Евгений Мартынюк
Код негатива

Твори добро другим во благо

Шура

Каждая ситуация совершенна

Колин Типпинг

Быть плохим заебись, мне лично нравится

Кровосток

Раз

За столом сидели трое. Их капюшоны были так глубоко надвинуты на лица, что разглядеть можно было разве что бороду одного из них.

– История начинается с начала и длится, пока не закончится… – хриплым басом протянул обладатель бороды.

– Как глубоко. И философично! – донёсся саркастический женский голос из-под второго капюшона. – Может быть у Вас, господин Нижний, найдутся более конкретные мысли?

– Быть может, они найдутся у Вас, госпожа Верхняя? – даже не пытаясь прикрыть агрессию, ответил философичный.

– Ой, вы ещё подеритесь. – вскинул руки третий. – Как дети малые.

Повисла тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием посуды, тщательно натираемой трактирщиком.

– Так что делать-то будем? – не выдержала Верхняя. – У Вас есть предложения, господин Срединный?

– Как и всегда, – спокойно ответил оный. – Наблюдать. А вмешиваться лишь в крайнем случае.

– А сейчас разве не крайний? – пробасил бородач.

– О нет, уверяю вас. Далеко не крайний. – всё так же спокойно ответил Срединный.

Не произнеся больше ни слова, фигуры растворились в воздухе.

Трактирщик продолжал натирать посуду, словно ничего и не произошло.

Два

«Какой странный сон. – подумал Валера, продирая глаза. – Интересно, к чему бы это?»

Но на раздумья времени не было, т. к. будильник был переведён уже трижды, а значит на работу он снова опоздает.

Наспех умывшись и прожевав бутерброд, Валера выскочил на улицу. Бросил взгляд на догорающий автомобиль.

– Вот твари. – тихонько выругался он себе под нос. – Я ведь её любил. Что ж. Придётся на общественном. Михалыч меня точно прибьёт.

Три

Валера запрыгнул в автобус. Жил он всего в трёх остановках от начала маршрута, так что с наличием свободных мест проблем не было. Это-то и сыграло с ним злую шутку.

На Черкасской вошёл паренёк. Щуплый, молодой совсем – лет двадцати. Прыщавый, немытый и с мерзкой ухмылкой.

Вошёл хозяйски. На левом виске выбито пять чёрных волн – символ скользящих. Прощупав автобус липким взглядом, остановил его на милой девчушке – явно ещё несовершеннолетней. Подошел к ней и выпростал наружу своё богатство. Прошипел:

– Ссасссиии! – с наслаждением растягивая буквы и закатывая глаза. Раздался звук списания талона.

Пассажиры смотрели с интересом и неприкрытой завистью. Большинство тут же повытаскивали из карманов гаджеты и начали записывать процесс на видео.

Девочка подняла испуганные глаза на ухмылку. Помедлила несколько секунд. И принялась за дело. Из глаз хлынули слёзы – то ли от стыда, то ли от того, что он готов был влезть в неё чуть ли не с головой.

Внутри Валеры смешивались неконтролируемое возбуждение, отвращение, желание схватить этого упыря и долбить его головой о поручни, пока она не расколется на две ассиметричные части, и инстинкт самосохранения – денег не было.

Не дожидаясь окончания его внутренней борьбы, очень скоро шум двигателей и улюлюканье толпы заглушило тихое девичье:

– Спасибо.

– Обращайся. – будничным тоном произнёс скользящий, застегнул ширинку, втянул что-то носом с кулака, и вышел на «Лакокраске».

Вот тут-то и зашла она. Бабка. Много таких. С клюкой и катарактой. Но было в ней что-то непередаваемо мучительное. Что-то, помутившее Валерино сознание. От чего он вскочил с места с давно забытой запретной фразой:

– Садитесь, пожалуйста.

На секунду ему показалось, что в её глазах мелькнула благодарность. Что пронесёт. Но лишь на секунду. Бабка заверещала на весь автобус, а в Валериной голове вспыхнули два слова: «Ты попал».

– Што вы штоите рты ражинув?! Граждане, хватайте нарушителя щкааарей! – громогласно вещала беззубая бабулет.

Граждане не растерялись и быстро выкрутили его преступные руки, не упустив и возможности поддать по преступным же рёбрам.

На «Островского» его уже поджидал экипаж.

Наручники. Еще пара ударов по рёбрам. И вот он уже в участке.

«Уж лучше бы раскроил скользящего… – подумал Валера. – Тогда этот бред наконец бы закончился».

Четыре

«Он-то и является подлинной мишенью в плане Тайлера» – внезапное озарение настигло госпожу Верхнюю.

– Этот мир отныне принадлежит нам, нам и только нам, – говорит Тайлер. – Древние давно в могилах.

«Ну-ну, мой мальчик. Это мы ещё посмотрим» – ухмыльнулась она, после чего покинула тело скользящего. Освобождённый юнец растерянно покрутил головой. Пытаясь понять, как вообще оказался на собрании – ведь он даже не собирался на него идти.

Пять

– Ну что, паскуда, будешь ещё порядки нарушать?! – взревел молицейский прямо в лицо Валеры.

– Никак нет Ваше Сиятельство! – не задумываясь выпалил тот.

– Чо сказал?! Ты ещё умничать мне тут будешь?! – вслед за слюной в лицо Валере прилетел кулак. – Я тебе покажу, Сиятельство, добродел херов!

– Да я просто в званиях не разбираюсь… – ответил задержанный, вытирая пошедшую носом кровь.

– Тфу, ска. Ещё и не служил. Ну хотя оно и видно… – презрительно бросил сержант. – Повторяю вопрос: порядки нарушать будешь?!

– Никак нет! – не стал рисковать с продолжением Валера.

– И это прааавильно. Но обещать каждый может. Я вашего брата знаю. А ты докажи, что ты не из этих! Вот тебе талон – отработаешь его на одном человечке. Понял меня? – плотоядно улыбнулся молицейский, протягивая распределитель.

– Но… Но я… Я ведь… – лицо Валеры сделалось белым даже в тех местах, где только что образовывался кровоподтёк. – Я никого никогда не убивал…

– А то я сам не догадался! – рассмеялся сержант. – Всё бывает в первый раз.

Шесть

Никто точно не скажет, когда это началось. Видимо, где-то вскоре после распада СССР. Коллективное было послано подальше – началась эра индивидуальностей. С каждым годом «Я» всё больше доминировало над «мы». Люди чаще фотографировали самих себя, чем своих близких. Снимали на видео несчастные случаи, вместо того чтобы помочь пострадавшим.

Шли к личностному росту, успеху и всякое такое. Всё меньше ценилась забота о других. Обесценивались никчёмные понятия вроде «дружбы», «любви», «ответственности», а слова вроде «альтруизма» и вовсе стали архаизмами. Акценты смещались. Цвета смешивались. Пока, наконец, не вывернулись наизнанку. Получился эдакий «негатив».

Летом 2041 года новая общественная мораль была утверждена правительством РФ. Тогда же «Полицию» переименовали в «Молицию». Истинные причины ренейминга остались за кадром, но, созвучно названию, люди стали чаще молиться, при виде стражей закона.

Что же до самого закона. Всё, что не так давно было плохо – вдруг стало хорошо. И наоборот. Убийства, кражи и прочие «прелести» стали делом порядочным, а некогда добрые дела начали преследоваться законом.

Понравилась машина? Угони! Приглянулась девочка? Возьми силой! Хочешь продвинуться по службе? Убей руководителя! Только не забывай придерживаться Пирамиды Новой Морали. И оплачивать взносы, конечно же.

Как ни странно, с приходом «негатива», страну хотя и накрыла волна преступлений, но волна какая-то незначительная. Неуверенная. То ли настоящих злодеев оказалось не так уж много. То ли если можно, то и не очень хочется. Да и не так-то просто оказалось убить человека, даже если мораль одобряет. Латентно добрых людей тоже оказалось немало. Как и просто трусливых.

Хотя первоочередной причиной всё же оказались взносы. Убивать и грабить можно было лишь по заранее приобретённым талонам.

Если на момент деяния талона на счету не было – с него списывалась сумма по двойному тарифу.

Если же на счету не оказывалось оной – человек умерщвлялся на месте без выяснения причин.

Так что на грабёж, насилие и убийства шли лишь обеспеченные люди.

Умирающие с голода могли лишь рассчитывать на мгновенную смерть в момент кражи шоколада.

Что же касается латентных добряков и трусов – для них всяких курсов наоткрывали:

«Как научиться громко и уверенно посылать всех нахуй»

«Как убить остатки совести. И директора заодно»

«Групповое изнасилование – просто!»

И прочих заманчивых предложений по самосовершенствованию.

Валера посетил только «Лёгкий способ бросить быть добрым». Правда и его до конца не прошёл. С теорией всё было отлично, да и с играми вроде «бегай вокруг стула и усядься первым» справлялся. Но вот когда привели специальных женщин для битья – не смог.

Вроде и понимал, что они не против. Зарабатывают неплохо, да и провоцируют как надо.

Но не смог. Не тому его батя учил.

Пришлось под едкие оскорбления поднатаскавшихся одногруппников покинуть курс. Хорошо хоть административку не завели.

Семь

– Ну так что? – уже без смеха продолжил сержант. – Ты готов показать, на чьей ты стороне? А, Валь?

– Вообще-то Валя – это… – начал было Валера, но осёкся под стервенеющим взглядом. – Нет. Не готов. Что со мной будет?

– Что-что? В заповедник отправишься, что. – нарочито-безразлично произнёс молицейский, выделяя букву «ч». – Глядишь хоть там человеком станешь. Если выживешь, конечно.

При слове «заповедник» в нутре Валеры кто-то перекрестился и умер.

С приходом Новой Морали надобность в классических тюрьмах отпала. Преступников всех мастей теперь отправляли на огороженные многокилометровые территории, где они были предоставлены сами себе.

А единственной формой исправительной работы было только «выжить».

Сложностей было две:

Во-первых, в отличие от тюрем, там не было ни жилья, ни питания, ни прочих минимальных благ. Единственное внимание, которое оказывалось подопечным – это круглосуточное видеонаблюдение.

А во-вторых, туда регулярно приезжали охотники. Фактически, выбраться из заповедника можно было лишь убив одного из них. Таких оказывалось немного. Но до окончания срока и вовсе не дотягивал никто.

– К-ккак зз-заповедник? – заикаясь произнёс Валера. – За то, что место бабке уступил?!

– А ты как хотел? Обезьянником думал отделаться?

– Вообще – да. Может даже штрафом…

– Ну нет, дружок. Так дело не пойдёт. От тебя ж доброделом за километр несёт! Это ты сегодня место уступил. Завтра подпольный приют организовал. Что будет через год?

Не дождавшись ответа, сержант продолжил:

– Я Родиной рисковать не намерен. Ты либо сразу подтверждаешь, что персонаж не преступный. Либо в заповеднике исправляешься. Третьего не дано. Решай.

– Чем? – после мучительных размышлений спросил Валера.

– Что чем?

– Убивать чем? Голыми руками я точно не смогу. Вы же видите моё телосложение.

– А вот это правильный вопрос! – прямо-таки расцвёл сержант. – Вижу, конечно. И сегодня я добр. Поэтому дам тебе этого красавца.

Сержант выложил на стол легендарного «Макарова». Чем несказанно облегчил мучения Валеры. «Отлично. Лучше застрелюсь» – подумал он, а вслух ответил:

– По рукам.

Восемь

– И нахрена тебе этот придурок сдался? – спросил сержант, затягиваясь сигаретой.

– Ебать тебя не должно, Грищенко. – с крайне неприятной ухмылкой ответил собеседник. – Твоё дело какое было? Вручить парню ствол. Ты с ним справился? Справился. Бабки поймал? Поймал. Чо ещё?

– Да ничего-ничего. Просто любопытно, Сень. – замялся сержант.

– Нет, ты реально дебил? Может мне на твоё место кого поумнее направить? Я тебе сколько раз говорил так меня не называть?!

– Прости. Прости, Тайлер! Больше не повторится! – вскинул руки сержант и поспешил ретироваться из курилки.

– Дал же Босх братца… – прошипел Сеня, глядя на захлопывающуюся дверь.

Девять

Валера нежился в горячей ванне.

Не обращая внимания на раздающийся двадцать первый звонок от Михалыча.

На боль в переносице.

На то, что вода уже текла через край.

Всё его внимание было направлено на две вещи: стакан с виски и вишнёвым соком, и пистолет Макарова.

Впрочем, первый был ему нужен лишь для того, чтобы проще управиться со вторым.

Бутылка подошла к концу.

С трудом управляя движениями, Валера дотянулся до ствола.

– Ну… – выдохнул он. – Надеюсь там будет не хуже!

Сунул дуло в рот.

Нажал на спусковой крючок.

Мир погас.

Десять

Валера пришёл в себя с протяжным стоном. Лёжа в ванне с ледяной водой. Голова раскалывалась. В ногу что-то упиралось. С трудом наклонив голову, Валера увидел, что это ПМ. Последние кадры вчерашнего вечера ярко вспыхнули перед глазами.

«Но я же нажал на спуск!» – мысленно воскликнул он.

«А с предохранителя ты снял?» – ответил не менее мысленный, но чем-то отличающийся голос.

– Вот я мудааак… – уже вслух протянул Валера. – Что теперь делать-то? Опять нажираться?

«Может хотя бы посмотрим на того, кого вальнуть надо? Вдруг там человек-говно. Ты же периодически думал, что от таких мир надо чистить».

«Хммм… А почему бы и нет». – поставил точку в самологе Валерий.

Одиннадцать

«Ну чего ты мнёшься? Ну ты посмотри на него. Вживую он ещё отвратнее, чем в сети!»

Аргумент был весомым. Тип оказался действительно преотвратительнейшим. Но… Вот так взять и убить человека.

«Да за ним одних только изнасилований несколько десятков. И это лишь зафиксированных на видео! Да давай ты уже! Сделай мир чуть лучше!»

Трясущейся рукой Валера вытащил пистолет. Нагнал мужика лет сорока. Он следил за ним до самого дома. Тянуть больше было некуда. Поднял руку на уровень головы. Та затряслась сильнее. Опустил. В затылок выстрелить не смог.

– Эй, дядь Лёш. – окрикнул он.

«Нет, ты реально мудак. Ты правда думаешь, что в лицо будет выстрелить проще?!»

Дядя Лёша, как он сам требовал себя называть женщин, ставших невольными актрисами его киношедевров, обернулся. Бросил взгляд на пистолет, зажатый в Валериной руке. И, не теряя ни секунды, бросился на колени.

– Не убивай, прошу тебя, не убивай! Мне ещё так много нужно успеть! Я тебе денег дам. Много дам! Не убивай, прошу!

Валера вздрогнул. Но не от мольбы – в паре метров от них залаяла собака. А от мольбы Валере почему-то стало легче. Тирада насильника не вызывала жалости. Наоборот – отвращение приумножилось. Глаза остекленели. Зубы сжались. Валера вскинул руку. Не забыв, на этот раз, снять с предохранителя.

– Папа! – раздался внезапный детский крик.

Валера поднял глаза. Из окна второго этажа на него смотрели перепуганные глаза девочки лет пяти.

– Дядя, дяденька, пожалуйста, не убивайте папочку! Меня убейте лучше – его не трогайте! – без тени фальши, не раздумывая выпалила она.

– Чтобы завтра к вечеру. Тебя в городе не было. Иначе вернусь. И пристрелю и её. И тебя. И кто там ещё под руку подвернётся. Ты понял меня?! – выдвинул ультиматум Валера.

Прекрасно понимая, что никогда его не осуществит.

Двенадцать

– Старый гандон! – цедил сквозь зубы мужчина, выходя из «Челябинск-Сити». – И как ты только дожил до своих лет? И ведь всего-то седьмой уровень. Как тебя никто не завалил до сих пор?!

Мужчина осмотрелся по сторонам. Как на зло не было никого подходящего, чтобы выплеснуть свою злость. Тот слишком дохлый – даже бить не интересно. Этот из скользящих. А за того со счёта спишут слишком много.

– А может самому взять на него талон? Денег ведь хватает. Ещё и останется! Тьфу. Ещё не хватало. Я ведь так долго копил на «снафф»… Чо вылупился?! – последняя фраза была адресована сидящему на скамье парню, не отрывавшему от него глаз.

– Да так. Показалось. – холодно ответил тот, но глаз не отвёл.

Судя по всему, парень отлично подходил на роль объекта для вывода агрессии. Средней комплекции, без отличительных признаков, явно недорогой. Но что-то в его ответе, в его взгляде, настораживало. Не рискнув связываться, Алексей Борисович продолжил движение в сторону оперного театра.

В театре уже давно не было никаких опер, но на сцене проводились самые разные операции, поэтому название решили оставить в качестве хохмы.

– Тьфу, блять. И показов сегодня нет! Да как успокоиться-то?! – воскликнул Алексей Борисович, глядя на афишу.

Тринадцать

– Эй, дядь Лёш. – раздался мужской голос у него за спиной.

«Фанат что ли?» – подумал Алексей Борисович, оборачиваясь. Такое уже бывало – периодически у него просили не только автографы, но и совета. Он раздавал их с неприкрытым отвращением, которое являлось явным признаком «звёздной болезни». Но это был не фанат. Во всяком случае раньше фанаты не направляли оружие ему в лицо.

Тело словно само рухнуло на колени, а изо рта потекли слова:

– Не убивай, прошу тебя, не убивай! Мне ещё так много нужно успеть! Я тебе денег дам. Много дам! Не убивай, прошу!

Сколько раз он сам слышал эти фразы? Он помнил точное число: 69. И ведь он не убивал! Так может и его они спасут? Вот только он-то и изначально убивать никого не собирался.

Алексей Борисович перевёл наконец взгляд с чёрного смертоносного отверстия на лицо человека. Парень. Тот самый парень со скамьи! Сразу ведь почуял, что что-то неладно!

Парень медлил. Алексей Борисович сглотнул. Собрался было открыть рот для новой тирады. Посмотрел в глаза владельцу пистолета. И провалился.

Вот ему семь. Он идёт в первый класс и с первого взгляда влюбляется в девочку с ангельскими глазами. Признаётся ей в этом. Она смеётся и заставляет одноклассников каждый день над ним издеваться. А ведь мама с папой учили, чтобы он раз и навсегда забыл слово «Любовь».

Вот ему четырнадцать. Он больше не допускал той ошибки. Не открывался. До этого дня. Когда он увидел ЕЁ, слова вырвались сами собой. Смачный плевок в лицо – вот и весь ответ. Ладно хоть не били в этот раз.

Вот двадцать семь. Он настолько сросся с маской, что тот – наивный и любящий Лёшка – уже кажется вымыслом. Сном. Но где-то в глубине, очень хорошо запрятанный, в нём продолжает тлеть уголёк надежды.

Тридцать два. Он встречает её на курсах повышения квалификации. Осторожно прощупывая друг друга, они выясняют, что это всё им одинаково отвратительно. И что у них очень много общего. Очень. Он не повторяет ошибок молодости. Держит язык за зубами. Но уголёк разгорается сильнее.

Тридцать три. Он ждёт её в родильном отделении. Ту Самую. Которую ждал всю жизнь. А сейчас ждёт, когда она принесёт жизнь новую.

Тридцать три. Врач выходит к нему с улыбкой:

– У меня для Вас две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

– С хорошей.

– Ваша жена умерла.

Тридцать три. Что-то умерло в нём вместе с ней. От уголька, разгоревшегося было до пламени, не осталось и следа.

Тридцать три. Он бы повесился, если бы Любимая не оставила ему совершенно здоровую дочь.

Тридцать три. Он топит свою боль в алкоголе и наркотиках. Хотя бы на время становится легче.

Тридцать три. По дороге домой он слышит сладкое:

– Эй, красссавчик! Поразвлечься не хочешь?

Он подходит ближе. Присматривается. Возраст окликнувшей его проститутки определить нереально. Где-то между избитыми шестнадцатью и прогнившими шестидесяти шестью.

– Нравлюсь?) – раскрывает она почти беззубый рот и, увидев направление его взгляда, добавляет, – Зато не покарябаю!

– Почему ты? – тихо вопрошает он.

– Что почему я? Почему я готова тебе отсосать за полцены? Да просто нравишься ты мне, красссавчик!

– Почему ты… должна жить… а она нет?

– Ты вообще о чём?

Вместо ответа он бьёт её в лицо. Заваливает на землю. Начинает насиловать. Раздаётся звук списания.

– Урод! – возмущённо выкрикивает жрица любви. – По талону-то дороже будет! И не мне, а государству пойдёт!

– А. У. Меня. И. Нет. Талона. – вбивает он в неё каждое своё слово.

– Дык так ещё ж в два раза дороже!

Вернувшись домой, он плачет. Рыдает. Воет, уткнувшись лицом в подушку. Впервые, за всё время с дня смерти жены. С дня рождения дочери. Впервые он подходит к ней, чтобы взять на руки и крепко прижать к груди. Впервые чувствует, что уголёк всё ещё тлеет внутри.

Тридцать четыре. Нуждаясь в высвобождении боли, он делает ещё несколько походов к проституткам. На этот раз не спонтанных. Запланированных. Оплаченных. К счастью, найти желающих получить побольше – за небольшие побои и имитацию изнасилования – труда не составило.

Тридцать пять. Накопления заканчиваются. Нужно выходить на работу, но оплатить няню или ясли не чем. Он решает монетизировать хобби. Начинает снимать свои секс-терапевтические сессии на видео. Проститутки, прекрасно имитирующие оргазмы и удовольствие, не менее прекрасно имитируют страх.

– Дядя Лёша, не убивай, прошу тебя, не убивай! Мне ещё так много нужно успеть! Не убивай, прошу! – кричат они в камеру со слезами на глазах. А когда запись заканчивается, предлагают обращаться ещё. Но он каждый раз ищет новых. Чтобы зрители не заподозрили подвоха.

Тридцать шесть. Его влог приносит неплохой доход. Теперь он даёт ему не только самое необходимое, но и надежду, что удастся создать нормальное будущее для дочери.

Тридцать семь. Его накоплений почти хватает на то, чтобы свалить из страны вместе с дочерью и осесть в каком-нибудь тихом месте. Почти хватает. Но он устал. Проститутки больше не дают терапевтического эффекта. Скорее наоборот. В его голове рождается план действий.

Тридцать восемь. Он открывает сбор средств на «снафф». Желающих скинуться на талон, чтобы увидеть, как Дядя Лёша не только изобьёт и изнасилует, но и наконец-то дойдёт до апогея – да ещё не с какой-то там шмарой, а с самой Катей Кураж! – оказывается предостаточно. Никакого талона он, конечно же, покупать не собирается.

Тридцать восемь. Вместо этого он идёт на встречу в бизнес-центр «Челябинск-Сити». С человеком, который обещал помочь им с дочерью выбраться из страны. Но перевозчик в последний момент увеличивает цену вдвое. Это почти всё, что у него есть. Можно выехать. Но на что потом жить?

Тридцать восемь. «Правду что ли говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами? – думает Алексей Борисович, возвращаясь в здесь и сейчас. – Прости меня, доченька. Не уберёг я тебя».

– Папа! – раздаётся душераздирающий крик сверху.

Парень поднимает глаза на его окна.

– Дядя, дяденька, пожалуйста, не убивайте папочку! Меня убейте лучше – его не трогайте! – захлёбываясь слезами надрывается малышка.

Алексей напрягся, готовясь к прыжку. Даже если ему суждено сейчас умереть, он успеет утащить парня за собой. Голыми руками разорвёт. Собственной кровью захлебнёт. Перегрызёт горло. Лишь бы дочь осталась жива. Но.

Тот опускает пистолет.

– Чтобы завтра к вечеру. Тебя в городе не было. Иначе вернусь. И пристрелю и её. И тебя. И кто там ещё под руку подвернётся. Ты понял меня?! – говорит парень и уходит.

Алексею показалось, что слова эти были произнесены как-то странно и даже неубедительно. Но проверять их он не стал. На следующий день они с Алисой были уже за пределами Новой Российской Федерации.

Четырнадцать

Валеру нещадно трясло. Перепуганное лицо девочки всё стояло у него перед глазами.

«А что… что, если бы я выстрелил секундой раньше? Я бы убил его прямо на глазах у этой малютки… Это пиздец. Это просто какой-то Ад. Как ты в этом очутился, Валер?»

С трудом добравшись до остановки, запрыгнул в маршрутку. Единственное свободное место оказалось прямо за водителем. Валера начал прислушиваться к музыке, доносящейся из магнитолы, чтобы хоть как-то отвлечься. Звучал какой-то рэп.

Речь исполнителя была настолько невнятной, что Валера смог разобрать лишь припев:

«Ты ведь хочешь

меня, сука –

Так бери

скарей

на клык!

Чё ты морщи

шься, падруга?

Да – я мыться не

привык!

Как дела?

Как дела?

Я всю жизнь

ласкал вола!

Я же мачо,

Всех пиздаче,

Почему ж ты

Не дала?!»

«Ндааа… Хорошо, что не Нью Скул. – подумал он. – Хм. А если изменить мотив – это ж чистая частушка получится:

"Ты ведь хооочешь меня, сууука –

Так бериии скорей на клыыык!

Чё ты мооорщишься, подруууга?

Да – я мыыыться не привыыык!"

Да уж – воистину история ходит кругами. Блин, не хватало ещё чтоб эта чушь прилипла теперь! А ещё мне это что-то напоминает…

Ну точно! Мой первый привод!»

Валеру накрыло воспоминаниями.

В седьмом классе на уроке сверхновой литературы им дали домашнее задание: написать по «пирожку». Это малый поэтический жанр, сформировавшийся в начале столетия. В четверостишье не должно быть ни рифм, ни знаков препинания, и только заглавные буквы. Но при обманчиво-простой форме, содержать оно должно некую мысль автора, яркий образ, или даже целую историю, выходящую за рамки четырёх строк.

Начал, как всегда, Олег. Не потому, что рвался к доске, а потому что фамилия его Абьюзов. Задрав нос, зачитал:

– ИНАЧЕ НЕ ЗАСТЫВШИМ КРИКОМ

НЕ БУРОЙ КОРКОЙ НА РУКАХ

НЕ РАСФАСОВКОЙ ПО ПАКЕТАМ

А ВСЁ МОГЛО БЫ БЫТЬ СОВСЕМ

– Садись, три. – вынесла свой вердикт Тамара Павловна.

– Да почему три?! – возмущённо уставился на неё чтец.

– Ну а про что это вообще?

– Да как про что? Про то что, если бы мать мне купила «Плэйстейшн 13», не пришлось бы руки марать и по пакетам её фасовать! Ну и типа я такой сижу и по кругу всё это повторяю-повторяю, пока её расфасовываю.

– Ааааа… Расчленёёёнка. Это слааавно! – протянула учительница. – Нууу… тогда четыре.

– Да а четыре-то почему?!

– Потому что сразу непонятно. Ты заставляешь людей думать. А вот это уже плохо! Так что садись-ка с четвёркой. Пока до двойки не доторговался!

– Мразь ёбаная. – бросил сквозь зубы Олег.

– Ммм… Даже так? Ну ладно-ладно. Четыре с плюсом! А теперь съебался.

Поняв, что до пятёрки точно не добьёт, Олег вернулся на место. Следующей вышла читать Алёнка. Валера мог бы в неё даже влюбиться. Если бы под этой чарующей обложкой было хоть какое-то содержание.

– КОГДА ЕГО ВЕЛИ К ГОЛГОФЕ

ОН НИКОГО НЕ ОБВИНЯЛ

ЛЮБОВЬЮ НАПОЛНЯЛСЯ К ЛЮДЯМ

НУ ЭТО Ж НАДО ИДИОТ – с выражением прочитала она «пирожок», явно написанный гострайтером.

– А вот это пять! Но с минусом. С минусом. Ну что ты хлопаешь на меня своими зенками, как раненый ламантин? Хочешь знать, за что минус? А я тебе скажу. За то, что наука давно доказала, что никакой любовью он наполнен не был – всё это чушь и сказки. Даже видеодоказательства обнаружили, на которых чётко слышны проклятия, посылаемые на людей с креста. А ты своим творением науку под сомнение ставишь. Так что радуйся, что не кол!

Спустя ещё несколько человек, очередь наконец дошла до Валеры. Он вышел. Постоял несколько секунд в нерешительности: какой же из двух прочитать? И всё-таки выбрал первый:

– я продаю добро и счастье

по символической цене

висит листок на остановке

и не оборван телефон

– Гыыы, опять Валера бредит! – раздался с задней парты голос Олега.

– Как же ты меня заебал… – выдохнула Тамара Павловна.

Дальше всё по классической схеме: оплеуха, пинок, поход к директору.

– Опять он? – закатил глаза одутловатый мужчина средних лет. – Да как же ты меня заебааал…

– Так вот и я о том же, Десад Игоревич! – подхватила ТП. – Сил уже никаких нет!

– А знаешь что? Пусть с ним менты разбираются. – подытожил директор.

Так Валера впервые оказался в детской комнате молиции. После профилактической беседы, включавшей в себя по большей части побои средней тяжести, вызвали отца.

– Что этот ублюдок натворил? – во весь голос заорал отец, врываясь в отделение. – Да я его прям тут четвертую падлу!

Когда все формальности были улажены, а отделение осталось за углом, Валера впервые осмелился посмотреть на отца:

– Пап… ты прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя подставлять.

– Валер, ну ты правда не понимаешь? – с горечью посмотрел на него отец. – Ладно меня. Ты себя подставляешь. Сколько раз я тебе говорил: открытым бунтом ты систему не сломаешь. Она пережуёт тебя и выплюнет. И дай Бог, если живым. Тут тоньше подход нужен…

– Знаю, пап. И в этот раз я даже подготовил другой текст – как им надо. Но не смог его зачитать. Ну не могу я так, пап! Не могу.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем. Обязательно.

– Хорошо. Я люблю тебя, пап. – шёпотом добавил Валера.

– И я тебя, сынок. Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю. Поэтому и боюсь, что с тобой что-нибудь случится.

– Алё, блять! Ты выходить собираешься? – тёплую картину разорвал голос водителя маршрутки. – Конечная!

И правда. Валера даже не заметил, как проехал свою остановку. Но оно того, безусловно, стоило…

Пятнадцать

«И что теперь делать? – пытался понять Валера, по дороге домой. – Какие вообще есть варианты?

Ну застрелиться – это раз.

Отправиться в заповедник – два.

Податься в бега? Но куда? Страну я точно не покину. В любом другом городе всё равно по чипу найдут. На демонтаж денег нет.

Что ещё? Предложить убить кого-то другого?

Ну нееет. Это я точно пас. Хватило одного раза. Лучше уж самому сдохнуть, чем превратиться в очередную мразь.

Но и кончать себя я уже тоже не хочу.

Значит заповедник. Хотя по сути – это то же самоубийство. Но хоть не своими руками чо».

На том и порешил.

Сержант дал ему время до пятницы, значит ещё есть два дня, чтобы пожить напоследок.

Вернувшись домой, Валера прикинул, на что ему хватит денег.

«Эх, и почему я батю не слушал? Говорил ведь он мне: "Сынок, с каждого прихода денег откладывай по 10% в «подушку безопасности» – душа будет спокойна!"»

Безопасностью в Валериных накоплениях даже не пахло, но какая-никакая сумма на «чорный день» была. Что ж – этот день настал. Мышка бежала, хвостиком махнула, и разбила к чертям всю его жизнь, в которой он только-только начал находить хоть какой-то смысл.

Но что поделать?

Валера составил список и отправился в двухдневный прощальный трип.

Сначала позвонил Михалычу – сказал, что на работу не выйдет. А заодно и всё, что о нём думает.

Купил флакон дорогущей туалетной воды с запахом кожи, который давно хотел, но душила жаба.

Взял в аренду мотоцикл и поехал на нём в Калачево. Каким-то чудом добрался туда живым, ведь это был его первый мотоопыт.

Прыгнул с парашютом.

Вернулся в Челябинск.

Вышел на платный бой против гопников в «Юности». Выбрал не особо мощных, но зато двух одновременно. Бился как лев. Но быстро был повержен.

Похвалил себя за то, что решил не экономить, и выйти на арену, а не просто прыгнуть на аналогичных типов на улице. Тогда бы точно в землю втоптали, а так – сам решил, когда завершить бой.

Отправился в проститутошную, где выбрал трёх самых лучших девочек. Выплеснул на них всю свою нереализованную любовь и нежность.

Поругал себя за то, что отправился на бой до, а не после, любовных утех.

Впервые за долгие годы уснул в объятиях.

Проснувшись, решил заказать что-нибудь «эдакое» – ничего кроме «фуагры» в голову не шло. Заказал её. Не проникся.

Отправился в «Не вкусно? И похуй!» – взял самый дорогой бургер. Опять не зашло.

Зашёл в супермаркет. Взял овощей, фруктов и палку сырокопчёной колбасы. Колбасу сгрыз без хлеба. Успокоился.

Отправился в контактный зоопарк. Накормил избитых животных. Пока никто не видит. В обнимку с ламой поймал какое-то умиротворение.

Решил не оттягивать неизбежное, и отправиться к сержанту в этом состоянии.

Перешагнул порог кабинета. Сержант поднял на него глаза.

– А ты хорош! – с какой-то… гордостью? кинул он. – Я тебя прям сильно недооценил.

– Ээээ… – растерялся, и решил повременить с ответом Валера.

– Нет, это ж надо! Не только цель грохнул, но и дочь вместе с ним! Никогда бы о тебе не подумал.

Валеру бросило в жар.

– Да ладно-ладно, чо покраснел-то? Двух человек завалить ему норм, а от похвалы засмущался? Ты это брось! Вырабатывай хладнокровие. Кстати. Про хладнокровие. Ты что с телами-то сделал в итоге? В радиусе пяти километров от места угасания чипов их так и не нашли. Куда дел?

– Я… я сохраню это в тайне… – единственное, что смог выдавить из себя Валера.

– Не доверяешь? А вот это правильно! В нашем мире никому нельзя доверять. Ни. Ко. Му. Даже самому себе.

– Угу.

– Так. Ну смотри: за перевыполнение плана ствол можешь себе оставить, плюс я тебе ещё денег накину. Там же за девчонку с тебя списали? Ну вот – я своих не обижаю. Так что пока свободен. На связи!

Мир снова плыл вокруг Валериной головы. Вот уже в который раз за последние дни.

«Это как вообще?

Кто-то пришёл следом за мной и убил их обоих?

И тогда что получается – если бы я пристрелил его сам…

то хотя бы девочка осталась жива?»

«Нет, ну конечно! Давай себя в этом теперь обвини! Тебя ж хлебом не корми – дай себя виноватым в чём-нибудь сделать!»

«Но я ведь мог…»

– Ты всё ещё чувствуешь этот кайф? – отвлёк Валеру от внутреннего диалога мужчина со взъерошенными волосами, в красной кожаной куртке и красных же очках. – Меня после первого убийства две недели не отпускало. Это лучше секса. Лучше наркотиков. Лучше секса под наркотиками. Да это ж вообще лучшее изобретение человечества.

– Кто Вы?

Вместо ответа мужчина протянул визитку.

– Тайлер. Тайлер Дерден. Тот самый из фильма? – не удержался Валера.

– Лучше. – прищурился на него мужик.

Шестнадцать

– И как это понимать, госпожа Верхняя?

– Что именно? – ответ прозвучал со слегка преувеличенным удивлением. – Уточните, пожалуйста, вопрос, господин Срединный.

– Ну к чему эта игра? Вы ведь прекрасно понимаете, о чём я.

– Не имею ни малейшего представления! И меня уже начинают возмущать эти размытые претензии.

– Да что Вы, что Вы! Никаких претензий. Не моего уровня дело.

– Так в чём же тогда, собственно, дело Вашего уровня?

– Дело. А дело в том, госпожа Верхняя, что всё у Валерия как-то подозрительно гладко складывается. А мы ведь договаривались не вмешиваться.

– Вот как? И что же, на Ваш взгляд, господин Срединный, в истории этого бедного мальчика складывается столь гладко?

– Пистолет в попытке самоубийства не выстрелил. И Валерий тут же отключился, не успев осознать оплошность. Дочь Алексея подошла к кухонному окну в самый подходящий момент. Хотя до этого спокойно игралась в своей комнате. И ноги Алексея подкосились будто бы сами – лишь после этого его стало видно из окна. А перевозчик и вовсе зачем-то решил демонтировать их чипы. Хотя никаких намёков на слежку не было. Не требуя доплаты! И это я даже не говорю о том, что осталось за кадром истории.

– Пистолет мальчик не снял с предохранителя. Он был пьян. Да к тому же ни разу в жизни не держал в руках оружия. Что творится в голове у перевозчика – не имею ни малейшего понятия. Вы прекрасно знаете, что мы не можем читать чужие мысли! Без допуска, разумеется. А допуска к перевозчику у меня нет – можете проверить. Что же касается Алексея и его дочери – это в самом деле смешно! Вы что, полагаете, я пнула его под колено, а потом Алису за ухо к окну притащила?

– Именно так я и полагаю, госпожа Верхняя. Ну не пнули, конечно. Но произвели некое энергетическое воздействие. Да и с дочерью сыграли тоньше – во дворе залаяла собака, и девочка побежала на звук. А перевозчику…

– Я что теперь, ещё и за всех собак отвечать должна?! – перебила Верхняя, переходя на полтона выше. – И вообще. Почему только ко мне вопросы? Подозрительно, говорите? А то, что в автобусе он оказался лишь потому, что кто-то сжёг его машину именно в это утро – не подозрительно? Что за одну поездку его провоцировали дважды, чтобы он оказался в участке – тоже нет? Что человека в качестве жертвы подбросили двухслойного? Что перевозчик удвоил цену в последний момент? Что…

– Я понял, к чему Вы ведёте, можете не продолжать. – в свою очередь решил перебить собеседницу Срединный. – Это всё действительно манипуляции. Но. Ведь то дело рук Тайлера. К чему Вы мне перечисляете вмешательства человеческого фактора?

– А к тому, – голос Верхней стал жёстким, – Что не мог он сам до всего этого додуматься. Не мог. Да и с чего бы ему вообще понадобился Валера, не будь он в курсе?

– Хммм… Вы обвиняете господина Нижнего, полагаю?

– В том-то и дело, что нет.

– Кого же? Уж не меня часом? – в голосе Срединного прозвучала усмешка.

– Не Вас. А кого… Я не знаю. У меня есть ооочень сильное ощущение, что в игру вмешалась новая сила…

– Что ж. Это интересно. Разберу Вашу гипотезу на досуге.

– Уж будьте добры.

Семнадцать

– Так что Вам от меня нужно? Гель для душа хотите предложить? – устало спросил Валера.

– Ты это к чему? – поднял левую бровь собеседник.

– Ну как. Тот Тайлер варил мыло. Вы сказали, что Вы лучше. Гель для душа лучше мыла, как по мне.

– Смешно. – без тени улыбки ответил Тайлер. – Не, я правда смеюсь. Где-то глубоко внутри. Но знаешь что? Ты мне нравишься.

– Секс не предлагать!

– Нравишься. И я понимаю, что ты на кураже двойного убийства. Но. Всё же включи какой-нибудь фильтр базара. С терпением у меня проблемки имеются.

– Допустим. Так что Вы хотели?

– А ты угадай.

Тайлер повернул голову. Только теперь Валера увидел сочную татуировку: пять чёрных волн были вписаны в красный квадрат, вписанный в чёрный круг, который был вписан в треугольник, вершины которого были рассечены линиями.

 Совершенно неожиданно на помощь Валере впервые в жизни пришла геометрия: «Биссектриса – это крыса, которая делит угол пополам» – подумал он. На этом помощь геометрии закончилась.

– Ну ты, конечно, заморооочился. – сам того не замечая, перешёл на «ты» Валера. – Не боишься, что тебя кастрируют?

– А ты и правда забавный. Кто и за что, по-твоему, должен меня кастрировать?

– Скользящие, кто. За палёную татуху. Не, я, конечно, видел волны в квадрате. Слышал даже, что бывает внешний круг. Но тут ты явно переборщил. Никто тебе не предъявлял за неё? Ну хотя видно, что свежая – видать ещё не успели.

– А ты мастер подмечать факты! – с издёвкой ответил Тайлер. – Вот только складываешь их и интерпретируешь неверно. Ты таких не только не видел, но и не слышал, потому что я Первый После Бога. Только у меня такая. А яркая – потому что привык её регулярно обновлять. Ещё вопросы?

– Т.е. ты главный скользящий?

– Я же сказал – первый после.

– Допустим. Так и что от меня-то нужно?

– Хочу, чтобы ты вступил в наши ряды.

– Ты каждого скользящего сам приглашаешь?

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Угу. Так и с чего мне такая честь? Неужели я единственный, кто совершил двойное убийство в этом году?

– Нет, конечно. Я давно к тебе присматривался. И твоё действо оказалось лишь точкой входа. Но об этом позже. Давай-ка прокатимся – я тебе всё расскажу. – Тайлер указал рукой на открытую дверь пикапа с пулемётом на крыше.

– Я правильно понимаю, что это одно из тех предложений, от которых не отказываются?

– Правильно. – ухмыльнулся Тайлер.

Восемнадцать

– …любые шмотки и гаджеты. Тачки и сучки. Личный вертолёт. Пентхаус круче, чем у мэра. Яхты. Виллы. Ну о чём-ты там мечтал всю свою грёбаную жизнь? Вот, в общем, всё это сбудется! Сечёшь?!

– Секу. – спокойно ответил Валера. – Напомни только ещё раз – с чего мне вдруг такая радость?

– Да сколько тебе повторять?! Ты – Иной!

– Тайлер. Вот ты вроде серьёзный человек. Значимый. А ведёшь себя так, будто фантастики пересмотрел. Или может ты от трипа наркотического не отошёл? Ну какой, нахер, Иной?!

– Пффф… Валер. Я бы тебя уже давно пристрелил. Если бы ты мне не был так нужен.

– Ладно. Допустим. Я – Иной. Но где тогда мои суперспособности? Почему я не уворачиваюсь от пуль в слоу-мо? Не хожу в сумрак? Не стреляю по дуге? Воду в вино не превращаю – на худой-то конец!

– А ты хоть что-то из этого пробовал делать?

Валера прищурился, пытаясь понять, шутит ли Тайлер. По всему выходило, что нет.

– Не пробовал.

– Так о том и речь! Повторяю – я не знаю, что именно ты умеешь делать. Но. То, что что-то умеешь – это факт! Ну или должен уметь. Или непременно научишься. С этим нам и предстоит разобраться. Вместе!

– А знаешь что, Тайлер? – внезапно улыбнулся Валера. – А почему бы и нет?!

– Блять, ну наконец-то! – вскинул руки Тайлер. – Мой пёс! Это надо отметить, я считаю. Слышь, Боб, устрой-ка нам кутерьму на сегодня!

– Слушаюсь, Сэр! – ответил водитель, разворачивая пикап в сторону центра.

Девятнадцать

Валера отдался куражу полностью.

Следующая пара недель превратилась в непрекращающуюся чехарду пьянок, оргий, дегустации всех видов наркотиков, драк и прочих увеселений.

Тайлер не жалел на него ни времени, ни денег.

«Скоро ты будешь смотреть на меня, как на Бога. И поможешь мне им действительно стать» – в предвкушении думал он.

Два ноль один

– Меня зовут Виктор, и я добродел. – произнёс щуплый мужчина за сорок.

– Даров, Виктор! – хором ответили присутствующие.

– Я только на третьем шаге, но уже чувствую определённые перемены! Мне уже не так невыносимо жить в этом мире, и мысли о самоубийстве посещают всё реже. Мне даже просыпаться стало чуть легче! И всё меньше приходится бороться с собой, когда хочется сделать что-нибудь хорошее. Всё меньше возникает мыслей о помощи другим. Не только незнакомым, но и близким. И меня это радует!

Раньше я каждый раз испытывал двойное чувство вины: с одной стороны, за то, что хочу, но не могу помочь. С другой – что я в принципе испытываю эти неправильные мысли и чувства. Теперь же, как и рекомендовано сообществом, я каждый раз представляю нашего президента, и задаюсь вопросом: «Что бы сделал он?»

И теперь я смеюсь, если кому-то плохо. Сначала приходилось выдавливать смех силой. Но со временем он становится всё более естественным. Действительно, если начать с притворства, со временем это станет для тебя правдой.

А ещё теперь я могу плюнуть в лицо кому-нибудь, кто ниже меня уровнем, когда есть свободные деньги. Недавно даже ударил какого-то пацана! Обошлось в копеечку, конечно… Но знаете что? Оно того стоило! Я такого удовольствия в своей жизни припомнить не могу.

А ещё во мне становится всё меньше страха. Нет, конечно, остаётся страх, что попадусь под руку кому-то более высокоуровневому… Но другой – что я поддамся преступному импульсу, после которого окажусь в «Заповеднике» – отступает. А один страх – это уже гораздо лучше, чем два!

К тому же появляется надежда, что следом за внутренними переменами я смогу найти более высокооплачиваемую работу, а там можно будет и уровень прокачать, а значит и первый страх тоже уменьшится. В общем – как ни крути, я безумно рад, что оказался здесь!

И сегодня я вижу среди нас новые лица, поэтому хочу добавить: когда я попал на своё первое собрание «Анонимных Доброделов», у меня была куча сомнений. Правильно ли я поступаю? Не предаю ли себя? И прочее, прочее, прочее. Наверняка, что-то подобное творится сейчас и в ваших умах. Отбросьте сомнения! АД – это лучшее, что могло с вами произойти! Пожалуй, у меня всё на этом. Идите на хуй.

– Иди на хуй, Виктор! – отозвалась группа.

– Я Анатолий, и я добродел. – следующий участник взял слово сразу же, словно вовсе и не слушал предыдущего спикера, а лишь дожидался возможности сказать.

– Даров, Анатолий!

– А у меня на днях произошёл срыв. Маленькая девочка постучалась ко мне в дом и попросила покушать. И я пиздец как боялся, что она подставная, но… глядя в это измождённое лицо, не смог отказать. Оказалось, что мама у неё давно умерла, а папа периодически исчезает куда-то на несколько дней. Обычно ей хватало еды в холодильнике до его возвращения, но тут он отсутствовал дольше обычного, и вот уже три дня она ничего не ела. Пыталась найти хоть что-то съестное в мусорных баках, но оттуда её фриганы прогоняли. И вот, отчаявшись, она решила стучаться в дома. Конечно же, мой дом был не первым, так что натерпелась она всякого. К счастью, никто не захотел тратить деньги на побои или что-то похуже… Но на словесную агрессию люди не скупились.

Слушая, как она всё это рассказывает, меня разъебало окончательно. Все «шаги» программы из головы вылетели. Ну не могу я понять: за что ей это всё? Почему эта малышка должна была умереть с голода, если бы я не решился ей помочь? Ну объясните мне, товарищи спонсоры!

– Не знаю, как спонсоры. А я тебя лучше пристрелю! – произнёс один из новичков, доставая свой «Смит и Вессон 4506». – Что скажешь, Корнелиус?

– Круууууто! – расцвёл Виктор. – Так близко убийства я ещё не видел!

– Давай, Тай. – кивнул Валера.

Двадцать

Валера открыл глаза. Радость заполонила его с первых секунд: «Рыбалка! – мысленно воскликнул он. – Сегодня мы едем на рыбалку!»

Не то, чтобы ему прям нравилось часами сидеть, пялясь в одну точку в ожидании поклёвки. А потом снимать с крючка трепещущее скользкое создание. Но…

Батя целыми днями работал, чтобы обеспечить Валеру всем необходимым. Вылазки, которые они делали в город – в кинотеатры, парки и прочие увеселительные места – не приносили Валере полного удовлетворения. Потому что там всё время нужно было себя контролировать. А вот рыбалка…

На природе можно говорить и делать что угодно, не опасаясь, что тебя загребут – батя всегда выбирал уединённые места. А ещё отключал телефон, чтобы ничего их не отвлекало.

Такие дни выдавались нечасто. Поэтому Валера подскочил до будильника и побежал будить отца.

Двадцать один

– Пап, а расскажи, как вы с мамой познакомились! – попросил Валера, как только они разместились в рыбацких креслах.

– Валер, да я же тебе сто раз рассказывал! – посмотрел на него отец.

– Ну пааааап.

– Ладно-ладно. Слушай. Дело было так: в одном сказочном королевстве жил-был принц.

– Какой принц, пап? Я же тебя про вас с мамой попросил рассказать!

– Ну дай мне хоть немного разнообразить эту историю. Я расскажу как есть, просто немного в другой форме.

– Ого! – округлил глаза Валера. – А чо, так можно?!

– Сегодня можно всё! – улыбнулся отец. – Так вот…

В одном сказочном королевстве жил-был принц. И звали его… Хммм… Джонатан. С самого детства принц знал, что он пришёл в этот мир, чтобы любить. Вот только королевство было заколдованное – в нём почти не было места для Любви. Поэтому всё окружение внушало ему, что Любовь – это какая-то глупость и выдумка. Что думать надо совершенно о другом. Что мир состоит из одних лишь страданий. Историю Будды помнишь?

– Конечно! – серьёзно ответил Валера.

– Так вот. Здесь всё было ровно наоборот. Подданные прятали от глаз Джонатана всё, что было связано с Любовью, чтобы он не увидел ни малейшего её проявления в этом мире. Они делали всё, чтобы его сердечная чакра закрылась. И так продолжалось до тридцати одного года. Джонатан почти поверил им. Но было у него какое-то ощущение, что что-то здесь не так. Он находился в постоянном поиске. И в какой-то момент, совершив несколько волшебных действий и десятидневный ретрит, Джонатан вдруг почувствовал Любовь! Всеобъемлющую, безусловную – ко всему миру! Представляешь?

– Представляю! – Валера смотрел на отца с широко открытыми глазами.

– Это чувство было настолько непривычным и мощным, что с первой попытки Джонатан с ним даже не совладал. Крыша его немного поехала. А потом чакра и вовсе схлопнулась обратно. Джонатан вернулся в реальность, полную боли. А тот факт, что теперь он знал, КАК может быть иначе, лишь усугублял ситуацию. Вызывая невыносимое чувство тоски. Но он не сдавался. И продолжал искать ответы. И нашёл. Не то, чтобы это было легко и быстро. И получилось не с первого раза. Но он справился. Любовь снова наполнила его, и больше не уходила. Более того – Любовью от него фонило так сильно, что даже некоторые подданные нет-нет, да и начинали чувствовать что-то новое внутри себя. Какие-то новые краски обнаруживали в окружающем мире.

И постепенно таких людей становилось всё больше и больше. Вот такая история.

– Так а про маму-то где? Как вы познакомились?

– Как-как. В очереди за талонами стояли. – с каменным лицом ответил отец.

– Да пап, блин! Не так ведь всё было! Давай досказывай, чо начал?!

– Да всё-всё, сдаюсь! – рассмеялся батя. – Так вот…

Однажды принц отправился на охоту. Убивать зверей ему не нравилось, поэтому он просто ловил их, гладил, кормил, после чего отпускал обратно. Один раз правда случай был: медведь какой-то хмурый попался – вместо обнимашек накинулся на Джонатана. Пришлось с ним врукопашную бороться! И заборол его Джонатан. Представляешь?

– Пааа, ну что за сказки?

– Вот именно – сказка же. Ну дай отцу хоть немного приукрасить! Так вот.

Когда поверженный медведь стучал лапой по земле, показывая тем самым, что сдаётся, из леса выскочила разъярённая девушка.

– Идиот! – кричала она. – Ты зачем моего мишку обижаешь?! Ну-ка отвали от него!

– Он первый начал… Я всего лишь обнимашек хотел. – растерянно ответил Джонатан, не в силах отвести глаз от незнакомки.

«Как же она прекрасна! – думал принц. – Краше всех принцесс, что мне доводилось видеть, вместе взятых!»

– Ты правда идиот? – нахмурилась она. – Обнимашек. С диким медведем?

– Не, ну а чо? С лосями и кабанами я уже обнимался. С волками и лисами тоже. Даже с тигром один раз. Почему с медведем нельзя?

Лицо девушки выражало недоверие.

– И все дикие были?

– Ну да.

– Интерееесно. – ответила она и, уже обращаясь к медведю, добавила: – Идём, Харош.

И прежде, чем Джонатан успел что-либо сказать, девушка с медведем скрылись в лесу.

Принц не мог ни есть, ни спать – все его мысли были заняты таинственной незнакомкой. Он сделал десятки вылазок в лес, но так и не нашёл ни следа.

И вот однажды, сидя под деревом, и почти окончательно отчаявшись, Джонатан увидел, как к нему выходит медведь.

– Привет, Харош! – сказал Джонатан. – Ты опять подраться пришёл?

– Не, – с рыком ответил медведь. – Понравился ты мне. Хочу помочь вам обоим. Наконец-то я тебя нашёл. Чтобы показать, как найти Ханну.

– Хааанну… Её зовут Ханна… – с совершенно-идиотским выражением лица протянул принц.

– Клюёт! – внезапно воскликнул отец. – Валера, у тебя клюёт! Подсекай скорей! Ааай! Кааакооого красавца вытянул. Это ж на твой новый рекорд тянет! Да ты ж мой чемпион!

Валера от батиной похвалы увеличился в размерах вдвое.

Когда лещ оказался в садке, а крючок облачился в нового червя, батя продолжил:

– Так. На чём я остановился? Ах да. Ханна.

Медведь рассказал Джонатану, что Ханна зачарована злой колдуньей. Ведьма опутала сияющее сердце девушки плотной паутиной тьмы. И лишь настоящая Любовь способна эту паутину разорвать. Но с тех пор Ханна избегает людей – живёт в лесу среди животных. А чары снять может лишь Любовь человека. Мужчины, если быть точным. А единственным мужчиной, с которым она столкнулась за последние годы, оказался Джонатан.

И если бы Ханна не подумала, что Харошке угрожает опасность, то и этот контакт не состоялся бы.

– Веди меня к ней скорей! – воскликнул Джонатан. – Я Люблю её с первой минуты!

И медведь отвёл. Сначала Ханна испугалась. Ведь она отвыкла от людей. Да и совершенно не ожидала, что Харош может кого-то притащить в её укрытие. Но, оказавшись в радиусе поражения ауры Джонатана, почувствовала такое волнительное, давно забытое тепло, что доверилась ему.

Паутина в тот же миг лопнула, и улетела обратно к злодейке.

Свадьбу они сыграли в лесу, чтобы присутствовать на ней могли не только люди, но и звери. Вот такая история, сын.

– Крутяяяяяк! – восхищённо протянул Валера.

Двадцать два

Сварив уху из пойманной рыбы, они отправились спать. Это был ещё один момент, за который Валера так любил рыбалку. Он давно уже был слишком взрослым, чтобы спать в обнимку с отцом дома. А в палатке это было совершенно не зазорно даже в четырнадцать.

– Спокойной ночи, сынок. Я люблю тебя.

– И я люблю тебя, пап. Спокойной ночи.

Два ноль два

На следующий день батя завёл разговор, который вынашивал с момента посещения детской комнаты молиции:

– Валера, скажи мне, в каком мире мы живём?

– В отвратительном. – ответил сын не задумываясь.

– Предположим. А есть ли у него какие-то положительные стороны, на твой взгляд?

– Нет, конечно. Что тут может быть положительного? Ты же сам говорил, что мораль вывернулась наизнанку. Что получился эдакий негатив.

– Говорил. И это моя ошибка. Вообще, дихотомическое мышление в твоём возрасте – это нормально. Но чем раньше ты начнёшь избавляться от него, тем лучше.

– Дихотомическое – это как?

– Это когда человек видит только крайности. Такое мышление может по-разному проявляться: в строгом делении на хорошее и плохое; в ощущении себя либо жалким, либо потрясающим; в словах «всегда», «никогда» и т. д. Его ещё называют «чёрно-белым» мышлением. И чем раньше ты научишься различать оттенки серого, тем лучше.

– Я не понимаю, пап.

– Поэтому я и хочу обсудить это с тобой. Прочитай мне второй пирожок, который ты тогда подготовил, но не озвучил на уроке.

– Как-то не хочется, пап…

– Это нужно для прояснения ситуации, Валер.

– Ну ладно:

Я ОБОССУ И ОБЕЗГЛАВЛЮ

И ОБЯЗАТЕЛЬНО СОЖГУ

ЛЮБОЕ ГАДСКОЕ СОЗДАНЬЕ

ЧТО ПРОПОВЕДУЕТ ЛЮБОВЬ

– Ну да. Чего-то подобного я и ожидал. Видишь? Твои пирожки находятся на разных полюсах. И оба они прямолинейны. Сначала я хотел поговорить о другом, но сейчас мне вспомнился пример из молодости. Я тогда стих написал:

У меня аллергия на Бога,

Только тут не поможет «Цетрин»,

Ведь таблетка, вода и утроба -

Всё на свете пропитано Им.

Остаётся чесаться от Счастья,

Безусловной Любовью зудеть.

Под защитой невидимой власти

Излечиться уже не хотеть.

У меня аллергия на Бога,

Я здоровых совсем не сужу.

Вот и ты не суди меня строго,

Если вдруг и тебя заражу.

– Ого. Ты не читал его мне.

– Ну да, как-то повода не было. Так вот. Про что этот стих для тебя?

– Ну как, про что? Там же прямо сказано – про аллергию на Бога.

– Хорошо, спрошу иначе: он позитивный или негативный? Ну или: добродельный или скользящий?

– Ээээ… Сначала я подумал, что добродельный. Но теперь засомневался. Ты ведь не просто так уточняешь?

– Ага. Изначально у меня и мыслей не было, что его можно прочитать по-разному. Но моя мама, твоя бабушка, назвала его богохульным. Я сначала очень удивился: «В нём есть Бог, но где хула?»

«Ну как же. Ты говоришь, что у тебя аллергия на Бога» – ответила она.

«А что считается аллергией? Реакция меньшинства на то, на что у большинства реакции нет. Если бы у большинства была реакция на апельсины, а не на пчелиный укус, к примеру, это считалось бы нормой, а не аллергией. И если говорить о том, что Бог вездесущ, что он есть во всём без исключения, какая реакция на него у большинства? Какое состояние человека является своего рода нормой сейчас? Уныние, недовольство и прочее, прочее.

Тогда состояние меньшинства – Любовь и Счастье – и будет аллергией» – ответил я, ведь именно про нахождение в этих состояниях и писал.

Там как было? Сначала у меня родились в голове два слова: «Аллергия на Бога». Ну то есть три. И я задумался: «Что было бы с человеком в таком случае? Если Бог есть во всём, и он есть чистая концентрированная Любовь». Из этого и родился стих.

И только потом до меня дошло, что действительно можно его прочитать двояко. В слова «Остаётся чесаться от Счастья, Безусловной Любовью зудеть» я вкладывал, что Счастье исходит изнутри, что от Любви испытываешь такие вибрации, что аж зуд по всему телу. И именно от этого состояния Любви и Счастья не хочется излечиваться, и даже хочется заражать им других. А кто-то воспринял, что Счастье и Любовь снаружи, и я от этого чешусь и зужу, то есть испытываю неприятные ощущения. Кто-то и вовсе увидел в нём завуалированный бунт против церкви и что-то там ещё. В общем, многие прочитали совсем не то, что я вкладывал. Понимаешь?

– Ага.

– Отлично. И хотя это был совершенно незапланированный эффект, ты можешь воспользоваться этой особенностью осознанно: писать так, чтобы каждый мог увидеть своё. Кто-то обязательно прочитает в твоём послании изначальный смысл. А вот если этим «кем-то» окажется недоброжелатель – ты всегда сможешь выдать другую интерпретацию и отвести от себя удар. Как тебе такой вариант?

– Звучит круто! Хотя и пока не очень понятно, как именно это сделать. Но я обязательно попробую! Спасибо, пап.

– Пожалуйста, сынок. – с надеждой улыбнулся отец. – Но писать – это полдела. Нам ведь не только уроки русского и литературы важны? Нам нужно сделать так, чтобы тебе в целом жилось легче. Правильно?

– Хотелось бы…

– Тогда нам нужны неоднозначные действия. Такие, чтобы в моменте казались недобрыми или хотя бы нейтральными, но вели к положительным результатам.

– А это-то как?

– Ну тут есть разные варианты. Начну издалека. Вот смотри: легализация убийств по талонам – это хорошо или плохо?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.