Альберто Васкес-Фигероа
Последний Туарег

Последний Туарег. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод: Дмитрий Романенко

Хосе Мигелю Серрано и его семье.

С моей самой глубокой благодарностью.

1

Было холодно.

Очень холодно.

До рассвета оставалось ещё полчаса, термометр показывал одиннадцать градусов, но назойливый ветер с северо-запада заставлял дрожать тех, кто толпился наверху грузовика, а их руки сводило от напряжения, требуемого, чтобы крепко держаться за всё, что попадалось под руку, лишь бы избежать падения на землю с высоты четырёх метров при внезапном толчке.

Гасель Мугтар, получивший своё имя в честь дальнего родственника, который, по преданию, героически сражался против военной диктатуры, хорошо знал, что в такие моменты нужно быть предельно осторожным, чтобы избежать неприятных инцидентов. Те, кто забирался на коробки и мешки, делали это на свой страх и риск, но было неприятно, неуважительно и даже унизительно прибывать в пункт назначения, потеряв одного из пассажиров.

Много раз ему приходилось останавливать машину, чтобы поднять кого-то, кто не догадался привязаться, замечая, что засыпает. Но самый печальный случай произошёл ночью, когда юноша свалился вниз, и никто этого не заметил. Спасло его лишь то, что спустя четыре дня другой грузовик нашёл его лежащим на дороге с раздробленной ногой и почти ставшим жертвой гиен.

Иншаллах!

Воля Господа была такова, чтобы он выжил, усвоив суровый урок и оставшись хромым.

Несмотря на то, что перед началом пути Гасель настойчиво предупреждал пассажиров о необходимости соблюдать все меры предосторожности во время изнурительной поездки, он не мог не раздражаться, когда происходил несчастный случай. Большинство пассажиров едва обращали внимание на его слова, считая себя храбрыми воинами, способными справиться с бесчисленными опасностями пустыни, даже с вершины раскачивающегося транспорта.

Когда первые лучи света начали оповещать о рассвете, у некоторых путешественников всё ещё стучали зубы от холода, но уже через десять минут неоспоримый властелин пустыни – солнце – вновь занял свой трон, прогнал холод и начал устанавливать свои знойные и беспощадные законы.

Следующие два часа, с идеальной видимостью и максимальной температурой около двадцати градусов, были самыми благоприятными для поездки. Но, как это часто бывало, прошло лишь половина этого времени, когда взорвалась первая шина.

Иншаллах!

Она выдержала довольно долго, если честно, и даже стоило быть благодарным за то, что ей хватило «учтивости» не выйти из строя ночью, вынуждая пассажиров ремонтировать повреждение при свете фонаря.

Гасель заглушил мотор, поставил машину на ручной тормоз, вышел, убедился, что правая передняя шина больше не пригодна, и направился в тень акации, чтобы немного отдохнуть.

Его надёжный помощник Абдул взял на себя задачу попросить пассажиров спуститься и призвать самых сильных мужчин помочь заменить колесо. Это была часть их обязательств при покупке билета.

Этот транспорт не был регулярным автобусом, следующем по определённому маршруту и расписанию, а лишь неортодоксальным средством передвижения, подчиняющимся множеству случайностей в капризной природной среде.

Ветер, песок, разбойники на дорогах, а в последнее время ещё и кровожадные джихадисты, пытавшиеся насильно навязать свои фанатичные законы в земле, которая всегда ценила свободу вероисповедания, нередко превращали трёхдневное путешествие в шестидневное или даже в совсем несостоявшееся.

Иншаллах!

Так было, к сожалению, и традиции требовали, чтобы в таких случаях водитель отдыхал, а другие выполняли тяжёлую работу по замене повреждённой шины.

Это было изнурительно, так как мягкий грунт не позволял использовать гидравлический домкрат, который медленно уходил в песок. Единственным решением было подпереть шасси толстыми брёвнами и вырыть яму под колесом, чтобы его можно было снять и заменить. После этого яму нужно было засыпать, чтобы шина плотно села на место, а затем убрать брёвна. Этот момент обычно сопровождался радостными криками и прыжками – победа человека над природой.

Наконец, неутомимый Абдул чинил прокол, ставил запасное колесо на место и подходил к своему начальнику, предлагая чашку чая – знак того, что можно продолжать путь, когда тот сочтёт нужным.

Пассажиры терпеливо ждали, поскольку человек, способный вести такой огромный грузовик по столь сложной местности, доставляя их целыми и невредимыми, вызывал у них уважение и восхищение.

Как гласила старая бедуинская поговорка:

«Самые храбрые воины будут побеждены, если у них не будет проводника, который знает путь к полю битвы».

А Гасель Мугтар был хорошим проводником.

Всегда им был.

Много лет назад он шёл впереди длинного каравана, перевозившего соль. Теперь же он был опытным водителем сложной и шумной машины, которая сокращала время в пути, но не расстояния.

Оставшись наедине с чашкой чая, наблюдая, как Абдул и большинство пассажиров устраивались на вершине грузовика, терпеливо ожидая, когда он снова возьмётся за руль, Гасель Мугтар вновь вспомнил те времена, когда проходил этот маршрут на медлительном верблюде, которому не нужно было ни нажимать на педали, ни переключать передачи.

Он был имохагом из племени Кель Тальгимус, в жилах которого текла самая благородная и чистая кровь, какую только можно было найти среди туарегов. Для людей его рода руководство караванами через самый опасный из пустынь всегда считалось великим почетом.

Управлять же грузовиком таким почетом уже не считалось.

Тем не менее, в тот день, когда его сестра объявила, что хочет выйти замуж, он был вынужден залезть в долги, чтобы обеспечить её достойным приданым.

Он и представить не мог, что приданое для невесты может стоить так дорого. Это вынудило его сменить занятие и перейти от вожжей тихого дромадера к рулю шумного механического монстра.

В той отдаленной части пустыни, где ближайшее море находилось за тысячи километров, соль была весьма ценным товаром. Однако её перевозка не приносила прибыли, если её доставляли на грузовиках, которые часто ломались и потребляли слишком много топлива.

Соль не имела срока годности, но верблюды, хотя и были медлительны, размножались сами, питались травой с пути и могли долго обходиться без воды. Однако даже караван из двухсот животных приносил столь мизерные доходы, что невозможно было накопить достаточно денег на достойное приданое для сестры.

А вот владелец грузовиков платил хорошо.

И платил он хорошо, потому что осознавал риски. Всего три месяца назад два его грузовика, груженые иммигрантами, направлявшимися в Алжир, чтобы затем пересечь Средиземное море и попасть в Европу, одновременно сломались. Почти сто мужчин, женщин и детей – целые семьи! – погибли от жажды после десяти или двенадцати дней блуждания по пустыне, несмотря на то, что их искала целая армия.

Гасель знал одного из водителей и был уверен, что это хороший профессионал, но даже он не смог предотвратить эту ужасающую трагедию.

«Иншаллах!»

Ведь это Господь определяет пути, по которым должны идти люди.

Даже туареги.

Допив чай, Гасель решил продолжить путь. К счастью, до полудня, когда температура превысила сорок градусов, случилась всего одна новая поломка. Тогда он нашёл подходящее место, остановился и позволил Абдулу снять часть тента с грузовика, чтобы соорудить навес. Очень скоро солнце начало жестоко палить западную сторону машины, но с восточной стороны тень позволила пассажирам отдохнуть, пока не спадет невыносимая жара.

Ни люди, ни машины не могли выдерживать такую жару в течение следующих часов.

Убедившись, что всё в порядке и пассажирам сравнительно комфортно, Гасель скромно перекусил, взял старое ружьё, висевшее на задней стенке кабины, и отошёл от голосов, храпа и прочих звуков, так как после более чем шести часов за рулем ему было необходимо поспать.

Он совершил молитву, стоя на циновке, которая затем послужила ему для сооружения крошечной палатки. Свернувшись калачиком, он закрыл глаза, зная, что Абдул, внук рабов, потомков котоко с озера Чад, с его закалённой кожей спокойно останется наверху грузовика, наблюдая за возможными злоумышленниками, от которых им не раз приходилось отбиваться выстрелами.

В абсолютной тишине, без покрывала, скрывающего лицо перед чужими, Гасель достаточно отдохнул, чтобы без проблем вернуться к своей тяжёлой работе и достичь места назначения той же ночью.

К счастью, случилась лишь одна новая поломка, так что вскоре после двух часов ночи он сдал ключи от грузовика и направился к дому, где не был уже одиннадцать дней.

Ассалама, не проявляя ни малейшего уважения, открыла дверь человеку, который столь настойчиво и громко стучал.

– Что случилось? – спросила она, даже не удосужившись поприветствовать его. – Почему такой шум? Мой сын отдыхает.

– Мне нужно поговорить с ним.

– Приходите завтра. Он проделал долгий путь и очень устал.

– Мой путь был ещё длиннее, и я не могу ждать, – сухо ответил он на тамашеке. – Меня зовут Хассан, и я из племени Зебра.

Эти слова мгновенно изменили её поведение. Она пригласила гостя в дом и провела его во двор, где росло её самое ценное сокровище: одно из девяти деревьев долины, вероятно, самое раскидистое. Благодаря этому там находилось единственное место в деревне, где в полдень можно было комфортно разговаривать, не задыхаясь от жары.

Гасель Мугтар вскоре появился и уважительно поприветствовал неожиданного гостя по древней традиции туарегов:

– Метулем, метулем!

– Метулем, метулем! – ответил ему пришедший.

– Чем могу помочь?

Незнакомец дождался, пока Ассалама поставит перед ними поднос с неизменным чаем, стаканами, сладостями и финиками. Но когда она собралась уйти, он остановил её жестом.

– Останься! – попросил он. – То, что я должен сказать, касается и тебя.

Женщина заколебалась, посмотрела на сына, который едва заметно кивнул, и, наполнив стаканы, присела, скрестив руки на коленях.

Тот, кто назвался Хассаном и представился как Зебра, немного приподнял анагад, чтобы сделать глоток тёмного настоя, не показывая лица. Удовлетворённо кивнув, он сказал:

– Я здесь, потому что, как вы знаете, туареги – это народ, которого боятся, восхищаются и уважают уже тысячи лет. По преданию, наши предки, гараманты, завоевали эти огромные пустыни, где никто не смел оспаривать нашу гегемонию, – он сделал короткую паузу, снова отпил чай и, тяжело вздохнув, добавил: – Мы всегда были благородной и гордой расой, заслужившей свою репутацию, претерпевая многочисленные лишения. Но в последнее время жалкая группа людей с нашей кровью топчет в грязь наше доброе имя…

Хозяин дома лишь кивнул, понимая, что гость был прав, и тот продолжил:

–Более миллиона туарегов, осевших веками назад в десятке стран, не могут позволить, чтобы пара сотен отступников, будь то подлые наемники или фанатики, ослепленные экстремистскими идеологиями, разрушали их славное прошлое и лишали их детей будущего… – очередная пауза должна была придать вес его словам, и голос прозвучал уверенно, когда он уточнил: – Именно поэтому было принято логичное и оправданное решение: виновные, все виновные, должны быть уничтожены.

–Что ты имеешь в виду под «уничтожены»? – встревоженно спросил Гасель.

–То, что сказал: они должны быть ликвидированы, где бы они ни находились, даже если это наши собственные братья или дети.

–То есть убить их?

–Это означает «привести в исполнение правосудие», – последовало быстрое уточнение. – Не должен остаться ни один; ни из них, ни из тех, кто скрывает лицо под вуалью, притворяясь туарегами, чтобы продолжать совершать зверства.

Ассалама хотела что-то сказать, но передумала, однако Хасан побудил её высказаться.

–Говори откровенно; как я уже сказал, это тебя касается.

После короткого колебания, вызванного тем, что женщинам обычно не позволялось вмешиваться в «разговоры, где мужчины обсуждают вопросы войны», или, возможно, потому, что её слова могли показаться слишком резкими, мать Гацеля Муктар осмелилась уточнить:

–Приведение правосудия без суда означает опуститься до их уровня.

–С варварами можно бороться только ещё большей варварством, – последовал резкий ответ. – Эти выродки, дети одноглазой верблюдицы, не уважают ни женщин, ни детей, ни даже священные законы гостеприимства. Они извращают слова Пророка, интерпретируя их как хотят, и, если бы это не было ересью, я бы сказал, что они заслуживают быть похороненными в шкуре свиньи.

–Пожалуйста…

–Простите! Мне не следовало бы позволять гневу овладевать мной, но иногда я не могу удержаться, потому что мы узнали, что они даже насаждают среди своих дочерей этот варварский обряд обрезания.

–Это невозможно! – с возмущением возразила Ассалама.

–Возможно.

Гасель Муктар, который, казалось, предчувствовал, что этот разговор изменит его спокойную, хотя и монотонную жизнь самым жестоким и нежелательным образом, осторожно поставил стакан на поднос и задал вопрос с глубокой обеспокоенностью:

–Если ты, как утверждаешь, настоящий Зебра, а не просто посланник, я хочу знать, что от меня ожидают.

–Ожидают, что ты выполнишь свой долг как член Народа Вуали. Тебя выбрали, потому что считают хорошим знатоком пустыни, а ещё ты неженат, что означает, что если ты погибнешь, то не оставишь вдов и сирот.

–Но он оставит свою мать без поддержки… – заметила Ассалама.

–Он оставит мать, которая будет гордиться жертвой своего сына, – последовал суровый ответ. – Учти, что те, кто могли быть его женами, нашли других мужей, с которыми, без сомнения, родят новых туарегов, а ты уже не в том возрасте, чтобы это делать.

–Решение окончательное? – спросила она с глубокой тревогой в голосе.

–И обжалованию не подлежит.

–Я так и думала, – отметил Гасель с тоном человека, принимающего неизбежное. – Я всегда знал, что у меня не дрогнет рука, когда дело дойдет до убийства врага, но я не уверен, смогу ли убить его хладнокровно.

–Ты узнаешь это, когда придёт время, а память о предках даст тебе силы.

–Дело не в силах, ведь их нужно немного, чтобы нажать на спусковой крючок; нужно решение.

–Его тебе даст осознание того, что джихадисты начали кампанию безразборных убийств по всему миру против всех, кто не является мусульманином-экстремистом. Они уничтожают созидающих и превозносят разрушающих, оставляя нам два выбора: либо превозносить их, либо уничтожить.

–Похоже на справедливость.

–И это справедливость. Наш народ никогда не стремился к прогрессу, так как всегда умел довольствоваться тем, что предоставляет природа, но и не желает возвращаться в те времена, когда вера навязывалась силой. Тот, кто поклоняется Господу, потому что Господь этого хочет, войдёт в рай, но тот, кто делает это под принуждением, никогда не переступит его порог.

–Переступит ли мой сын этот порог с грузом убийств на плечах?

Зебра долго не отвечал, нахмурил брови, что было заметно, так как вуаль закрывала только часть лица, и, после глухого рычания, выражавшего его недовольство вопросом, пробормотал:

–Я начинаю сожалеть, что позволил тебе участвовать в нашем разговоре, женщина, но, поскольку я человек последовательный, у меня нет выбора, кроме как смириться. Пойми, что я приказываю твоему сыну уничтожить наших врагов, или, если он не повинуется, приготовиться умереть. Какое бы решение он ни принял, ответственность лежит на мне.

Ассалама хотела добавить что-то, но Гасель её остановил.

–Это неизбежная война, которую мы никогда не желали, мать, и когда она начинается, приказы не обсуждаются. Ты хочешь видеть, как какая-нибудь старая фанатичка калечит гениталии твоих внучек, превращая их в куски мяса для удовольствия других фанатиков?

–Конечно, нет.

–Тогда позволь мне бороться за их право быть женщинами, как ты была, потому что я до сих пор помню, как ты любила моего отца… – Гасель сделал паузу, а затем завершил: – К сожалению, на кону не наши жизни, а наш образ жизни, и это касается не только нас с тобой, но и миллионов людей, будь то туареги или нет.

–В этом ты, возможно, права, – признала она. – Насколько я могу судить по тому малому, что слышу и знаю, мир захватывает чрезмерная жадность или безумный фанатизм, и я понимаю, что мы должны помочь этому противостоять. Если Аллах решил, что ты станешь Зеброй, мне остаётся только смириться.

–Такова всегда была роль матерей… – заметил ей Хассан.

–И я принимаю её, хотя есть кое-что, что мне хотелось бы узнать… – её вопрос был адресован не сыну, а их гостю: – Что именно значит быть Зеброй? И почему выбрано имя такого пугливого животного, которое совсем не отражает того, каким должен быть храбрый туарег?

Спрашиваемый обдумал ответ, перекусив фиником, и наконец заговорил с лёгкой иронией:

–Ты думаешь, что лев или тигр лучше нас бы представляли? – увидев её молчаливое согласие, добавил: – В цирке львы и тигры прыгают сквозь огненное кольцо, как только дрессировщик щёлкнет кнутом. Даже самые горячие лошади и гигантские слоны в итоге выполняют трюки. Но зебры обычно не подчиняются приказам и редко позволяют себя оседлать, – с усмешкой заключил он. – А ещё у них есть полоски.

И Ассалама, и её сын выглядели удивлёнными.

–И какое значение имеют полоски? – спросила первая.

–Никто не знает, это животное белое с чёрными полосками или чёрное с белыми полосками. А ты как думаешь?

–Понятия не имею… – честно ответила она.

–До восьми месяцев беременности плод зебры чёрный, и только потом начинают появляться белые пятна. Это говорит о том, что изначально они были чёрными, но необходимость заставила их эволюционировать для маскировки.

–Маскировки! – воскликнула удивлённая женщина. – Это самое нелепо заметное животное, которое я видела.

–Может, для тебя оно заметное, но не для львов, их главных хищников, ведь, как кажется, львы видят только в чёрно-белом. Когда зебры замирают в кустах, их полоски выглядят как ветки, позволяя им оставаться незамеченными для львов.

–Никогда бы не подумала.

Её собеседник, похоже, наслаждался объяснениями. Бросив косточку финика в надежде, что однажды из неё вырастет пальма, чтобы оставить след своего пребывания, он продолжил:

–Знать слабости врага крайне важно в бою. Одно из наших главных преимуществ в том, что, снимая вуаль, никто не может узнать, что мы туареги. Благодаря тому, что нам разрешено носить вуаль, ты до сих пор не видела моего лица. То есть если завтра я пройду мимо, одетый по-другому, ты меня не узнаешь и будешь вести себя как лев, который не может различить свою добычу. Начинаешь понимать, почему мы выбрали зебру символом?

–Немного…

–Львов, тигров, лис, леопардов и пантер слишком много среди символов. Нам нужно быть хитрыми и незаметными, потому что вокруг миллионы хитрых, кровожадных и особенно коварных джихадистов.

–Мне это не кажется ни честным, ни достойным поведения для нашей расы, – посетовала добрая женщина. – Ты сам ведь начал с того, что…

–Мама, прости, что перебиваю, – снова вмешался Гасель. – Ты знаешь, как я тебя уважаю и ценю твоё мнение. Но я понимаю, что это особенно грязная война, в которой нет места ни чести, ни достоинству. Зебра или тигр… Какая разница? Их полоски служат одной цели – попытаться остаться незамеченными, чтобы убивать или быть убитыми.

2

Два мужчины стояли на страже, каждый с одной стороны от двери ветхого особняка. Пока более крупный из них оставался прямо, крепко сжимая винтовку, другой прислонил свое оружие к стене, на которую опирался, и воспользовался темнотой, чтобы снять вуаль и с комфортом закурить.

Изнутри дома доносились голоса, на которые они совершенно не обращали внимания, оставаясь невозмутимыми, пока в конце улицы не появился тощий ослик, нагруженный оборванным бедуином. Его сандалии почти касались земли, и он заставлял бедное животное двигаться вперед руганью и ударами плети.

При слабом свете, исходящем из одного из окон, сцена выглядела в некоторой степени комично, так как явно было видно, что это слишком слабое животное для того, чтобы выдерживать такие нагрузки. Казалось, что вот-вот его ноги подкосятся, и его безжалостный наездник перелетит через голову осла и разобьется.

Курящий часовой отрицательно покачал головой, слегка усмехнувшись, но его напарник даже не шелохнулся.

Бедный ослик продолжал свое шаткое движение, а его хозяин, сосредоточенный на удержании равновесия, даже не поднял головы, чтобы поздороваться. Однако, приблизившись на расстояние менее четырех метров, в его руке внезапно появился тяжелый револьвер.

Часовой покрупнее не успел даже отреагировать, как рухнул на спину с пулей между глаз.

Курящий повернулся, потянувшись к своему оружию, но новая пуля вошла ему в висок, прошла через мозг и застряла в стене.

Тот, кто столь хладнокровно и неожиданно их убил, ловко спрыгнул с изможденного осла, побежал, и через несколько мгновений исчез за углом.

Когда из дома выбежали несколько человек, готовых с яростью отбивать нападение, они обнаружили лишь ослабевшего ослика, обнюхивающего тела.

– Иншалла!

Газель Мугтар пробежал около пятисот метров, прежде чем исчез в темноте узкого переулка, по которому тут же покинул безмолвную деревню, где ни один житель не осмелился выглянуть наружу, чтобы узнать, что же случилось.

Он продолжил свой путь при слабом свете звезд и через десять минут лег, чтобы посмотреть на них.

Это были те же звезды, которые всегда указывали ему путь во время долгих путешествий через пустыню. Те же звезды, но теперь он изменился. Он больше не был благородным имохагом, который стрелял только в злодеев, осмелившихся напасть на его караван или грузовик. Теперь он стал убийцей, который предательски убил двух человек, не дав им ни единого шанса защититься.

Он тер руки песком, будто пытаясь стереть кровь, которой даже не было, и чувствовал почти непреодолимое желание вырвать, но не сделал этого, ограничившись лишь проклятиями судьбы, которая так резко изменила его жизнь.

Он знал, что с этой ночи пути назад нет, хотя на самом деле понимал это с того момента, как злополучный Хасан сообщил ему, что он выбран одним из "рук правосудия" народа, справедливо оскорбленного.

Возможно, если бы год назад он смог расплатиться с долгами и жениться на Алине, у него уже был бы сын, и он мог бы прожить жизнь, заботясь только о своей семье.

Но теперь нежная Алина будет вынуждена найти другого мужчину, чтобы родить детей, в то время как он будет продолжать убивать предателей или джихадистов, пока кто-то из них не сможет проломить ему череп.

В конце концов, это будет всего лишь борьба равных.

Он вспомнил слова своего деда: "Туарег никогда не должен сражаться со слабыми, потому что победа над ними – позор; он не должен сражаться с равными, потому что исход борьбы зависит лишь от удачи; он должен сражаться только с сильными, потому что только победа над ними приносит настоящую славу".

Эти слова всегда казались ему прекрасными, но в тот момент он не верил, что в убийстве двух ничего не подозревающих часовых есть какая-то слава.

Или, возможно, все же есть?

Если подумать, возможно, слава велика, ведь это были не просто ничего не подозревающие часовые, а настоящие наемники, которых заранее предупредили о том, что их ждет.

Весть начала распространяться месяц назад, с севера на юг и с востока на запад, от Алжира до Нигерии и от Судана до Мавритании: отступники-туареги, как и те, кто выдает себя за них, имели три недели, чтобы сложить оружие, иначе их убьют, где бы они ни находились.

Если эти двое идиотов были настолько некомпетентны, чтобы дать себя обмануть тощему ослику, то они заслужили оказаться там, где находятся сейчас.

– Это те, кто сопровождал полковника Каддафи, когда он пытался покинуть Ливию и сбежал через границу после его убийства, – отметил Хасан. – Похоже, сейчас они ждут, чтобы присоединиться к какой-то группе джихадистов. Но, насколько нам известно, они не настоящие фанатики, а те, кто продается тому, кто больше заплатит.

– Сколько их? – спросил он.

– Около пятнадцати. Приказ ясен: убей столько, сколько сможешь, но не рискуй. Нам не нужны герои, нам нужны исполнители.

Было утешением, что он использовал слово "исполнитель", а не "палач", которое, по его мнению, было бы более уместным. Но в любом случае это не имело значения, потому что он чувствовал бы одинаковое отвращение, называя себя тем или другим.

Что действительно имело значение, так это то, что двое из этих наемников уже были мертвы, и их сообщники должны были иметь достаточно причин понять, что угроза была реальной. С этого момента сотни туарегов, которые умели выдавать себя за мирных бедуинов, будут поджидать их за каждой дюной или на каждом повороте пути.

Хассан покинул дом, не показав своего лица, но до этого они разговаривали наедине почти час, поскольку инструкции, которые он должен был передать, не должны были быть известны Ассаламе.

Первая, и без сомнения самая болезненная, заключалась в том, что он должен был забыть о своих друзьях и семье, потому что с момента отправления его единственной семьей и единственными друзьями будут только те, кого укажет Хассан.

– Твоя мать должна будет говорить, что ты эмигрировал в Европу. Мы позаботимся о том, чтобы отправлять ей деньги, чтобы она могла достойно жить до конца своих дней.

– Какими бы долгими они ни были?

– Даже если она проживет сто лет.

– А что я скажу Алине? Она верила, что мы скоро поженимся.

– Ничего, потому что ты больше ее не увидишь.

Это был очень тяжелый удар; возможно, самый тяжелый, ведь «Ассалама всегда будет знать причины, по которым потеряла своего сына, в то время как бедная девушка проведет остаток своей жизни, считая себя отвергнутой тем, кого давно считала своим будущим мужем.

– Это несправедливо… – горько прошептал он. – Несправедливо для меня, но особенно несправедливо для нее, которая так долго ждала.

– Мы поручим близкому родственнику, я не могу сказать, кому именно, но это будет человек, которому мы полностью доверяем, объяснить ей, что произошло… – Хассан сделал короткую паузу, а затем добавил: – Хотя это будет не сразу.

– Почему столько секретности? – пожаловался Гасель. – Если туареги решили восстановить свою честь, логично было бы сделать это публично.

Казалось, его собеседник был утомлен или даже раздражен необходимостью давать одно и то же объяснение, но, осознавая, что требует многого, решил быть терпеливым.

– Если бы по какому-то невероятному чуду французы решили восстановить свою честь публично, это было бы их правом, так же как могли бы попытаться это сделать итальянцы, англичане, китайцы или американцы. Но с юридической точки зрения туареги, живущие в Алжире, не имеют права отстаивать честь туарегов из Нигера, как и туареги из Чада – честь туарегов из Мали… Понимаешь?

– Думаю, да.

– Есть страны, которые объединяют в своих границах несколько народов с разными обычаями и применяют к ним единые законы. Но мы, туареги, – народ, разделенный между многими странами, и каждая из них применяет к нам свои собственные законы. И хуже всего то, что здесь, в огромных пустынях, где границы редко бывают четко обозначены, мы никогда не можем знать, какие законы действуют в конкретном месте и какие начнут действовать через три километра.

– Поэтому в итоге получается действительно хаотичная ситуация… – вынужден был признать Гасель.

– Именно так. Мы, туареги, живем в непроходимых дебрях правил, которые к тому же меняются с каждым новым правительством в этих странах, а правительства здесь меняются слишком часто. В этой части мира перевороты случаются чаще, чем дожди, и те, кто вчера были демократами, завтра становятся фашистами или коммунистами.

Хассан сделал паузу, подняв обе руки ладонями вверх, как бы указывая на нерешаемость проблемы, и спросил:

– Что ты можешь сделать, когда перед тобой сто дорог, ведущих в сто разных мест? – Он подождал ответа, но, не дождавшись, заключил: – Выбрать единственную, которую знаешь: кодекс туарегов, который всегда был ясен: кто совершил проступок, тот должен за него ответить. После полувека осторожного молчания эббели снова загремели, и наши враги должны либо их услышать, либо умереть.

Гасель Мугтар хорошо знал, что когда-то, если благородные имажеган принимали трудное решение ударить по огромным барабанам, которые символизировали власть и позволяли созывать собрания, проводить суды и даже объявлять войны, каждый туарег, будь то мужчина, женщина или ребенок, имел лишь два выбора: немедленно откликнуться или спрятаться в самых отдаленных уголках ада.

Некоторые могли считать абсурдным обращаться к такой устаревшей системе в эпоху мобильных телефонов, но было очевидно, что даже жалкий уличный торговец мог получить доступ к такому телефону, и никто не обратил бы внимания на его слова. Только несколько имажеганов могли выносить смертные приговоры, ударяя по барабану.

Хотя одно дело – вынести приговор, и совсем другое – привести его в исполнение, особенно если осужденные скрываются в песках и камнях, территория которых вдвое превышает размеры Европы.

– Мы знаем, что это будет нелегкой задачей – наказать тех, кто нас не услышит, – добавил Хассан, будто читая его мысли. – Но выжить в самом засушливом месте планеты всегда было трудно, и только мы умеем видеть и слышать там, где никто другой этого не может. Там, куда не смогут добраться современные армии с их высокотехнологичным оружием, доберемся мы.

В этом он был прав, потому что в сердце Сахары ни одна машина не превзойдет инстинкты туарега, и ни один сверхсовременный спутник не обнаружит следов тихого бедуина на каменистой равнине.

Только у туарегов есть обширная сеть терпеливых пастухов, хитроумных охотников, отчаянных контрабандистов и неутомимых караванщиков, готовых подчиняться приказам, исходящим от эббеля.

– Они будут указывать, где скрываются виновные… – сказал ему Хассан перед уходом. – А ты просто уничтожай их.

Иншаллах!

Возразить было нечего, и никакие оправдания не имели силы, когда приказы поступали с такой высоты.

Гасель уже устранил двоих. Наблюдая, как метеоры вспыхивают из ниоткуда, завоевывают небо на несколько мгновений и снова исчезают во тьме, он в очередной раз попытался убедить себя, что ответственность за эти смерти лежит не на нём, а на тех, чьи приказы он был обязан выполнять.

Три ночи назад он прибыл в деревню и сразу направился к дому оружейника, который в мельчайших деталях рассказал ему, сколько врагов здесь находится, где они расположены, какие у них привычки и каким будет лучший путь отхода после выполнения задания.

– Их по-прежнему пятнадцать, во главе с неким Омаром эль-Кебиром. Ливийское правительство назначило награду за их головы, обвиняя их в десятках убийств и бесчисленных случаях насилия над женщинами и даже детьми. Как говорят, после битвы при Сирте, поняв, что всё потеряно, они оставили Каддафи, оставляя за собой настоящий кровавый след во время побега к границе. Однако с тех пор как они прибыли в деревню, а это было уже почти пять месяцев назад, они не совершили ни одного инцидента.

– Все они туареги?

– Большинство, хотя те, кто ими не является, выглядят так же.

Омар эль-Кебир участвовал в слишком многих битвах и видел слишком много смертей, чтобы испугаться, обнаружив два трупа у входа в особняк, служивший им убежищем. Однако его настроение резко изменилось, когда он заметил, что на спине тощего осла, который смотрел на него голодными глазами, была выведена одна-единственная надпись на языке тифинаг, которую могли понять только туареги, независимо от их происхождения или гражданства: «Эттебель».

Впервые за многие годы его пронзил холодок, ведь он понимал, что это сообщение, переданное с помощью почти неразборчивой письменности, лишённой гласных и требующей произношения вслух, чтобы звуки согласных дали подсказку к его истинному значению, представляло собой ясный и недвусмысленный смертный приговор.

Его разозлило, что никто из туарегов, живших в этой убогой деревне и щедро получавших от него деньги, не удосужился предупредить, что имажагены требуют его голову. После длинной череды проклятий он приказал своим людям перерезать им всем глотки.

Однако его заместитель, всегда рассудительный и невозмутимый Юсуф Кассар, убедил его, что, скорее всего, те уже сбежали, а если им всё же удастся кого-то найти, это лишь отнимет время и усложнит ситуацию.

– Уже ничего нельзя усложнить больше, чем это есть, – раздражённо ответил его начальник. – Что бы мы ни делали, они всё равно покончат с нами. Но признаю, ты прав: лучше всего выбраться из этой ловушки как можно скорее и дать бой там, где мы умеем это делать лучше всего – в пустыне.

Пустыня стала их единственным союзником, когда они решили оставить проклятого диктатора, который, находясь у власти, обращался с людьми как с собаками, а увидев смерть вблизи, оказался способен лизать ботинки тем, кто, как он полагал, мог его спасти. Омар вспоминал, как тот дрожал и стонал, неспособный смириться с тем, что всего за несколько месяцев превратился из самоуверенного тирана, которого боялись и позорно лебезили перед ним многие мировые лидеры, в отвратительную марионетку с отталкивающим лицом и глазами безумца. Когда он не скулил, то нервно грыз кость козы.

Он получил двойное удовольствие, предав его. Не только потому, что тот был ничтожеством, которого скоро поймают на крючок, но и потому, что, оставив его, он прихватил с собой часть денег, предназначенных для подкупа пограничных патрулей.

И платили они немало, это он мог подтвердить.

Карманы множества военных и политиков соседних стран значительно разбогатели благодаря тому, что легион родственников, друзей и сторонников Каддафи платили целые состояния за побег из ада, в который превратилась Ливия. Лишь немногие правительства предоставили убежище бесплатно, руководствуясь гуманностью, тем, кто на протяжении многих лет вели себя бесчеловечно.

Редко когда само выживание стоило так дорого. Те, кто не был готов заплатить назначенную цену, оставались по ту сторону границы, ожидая, пока у них взыщут кровью за ту кровь, которую они помогли пролить.

Понимая это, в тот день, когда Омар эль-Кебир заметил на горизонте патруль, который преградил ему путь, ему даже не пришло в голову дать отпор. Он просто сообщил своему грязному лейтенанту, что готов заплатить сто тысяч долларов, если им позволят продолжить путь.

Выбор был прост: если их заставят отступить, они найдут другой участок границы или другую страну, где военные окажутся более сговорчивыми. А если те решат напасть, он распоряжался порезать мешки с деньгами, чтобы сильный ветер, дувший в тот момент, разнёс купюры по всей пустыне, где они станут добычей для коз.

Грязный лейтенант не раздумывал и минуты, во многом потому, что решение уже было принято его начальством: восемьдесят процентов собранных на границах средств за "право убежища" шло в государственную казну, а оставшиеся распределялись среди тех, кто их охранял, в зависимости от их звания, ведь именно они жарились под палящим солнцем.

Впрочем, военным это нисколько не мешало, поскольку в беднейших странах планеты как солдаты, так и офицеры были невероятно счастливы. Ведь за несколько месяцев они зарабатывали больше, чем могли мечтать заработать за всю жизнь. Можно сказать, что гадафисты-беглецы стали новым манной небесной для пустыни.

Согласно международным законам, у «политических беженцев» конфисковывали оружие перед пересечением границы. Однако, едва они ее пересекли, хитроумный лейтенант предложил продать им самые плохие из изъятых стволов, прекрасно понимая, что путешествовать без защиты по враждебным землям, кишащим бандитами, крайне опасно.

Несмотря на то, что тот лишил Омара аль-Кебира его любимого «Ремингтона» и ночного бинокля, он вспоминал этого бесстыжего человека с некоторой благодарностью, ведь если бы лейтенант отказал им в проходе, повстанцы, которые шли по их пятам, расправились бы с ними так же, как расправились с их ненавистным диктатором.

Ночами они двигались на юг, избегая дорог, колодцев, оазисов и населенных пунктов. Несколько месяцев они скрывались в горах у скалистого ущелья с крошечным озером, выживая благодаря редким походам за припасами, которые совершали двое из их группы.

Им нужно было выждать время и дать миру забыть о наемниках Каддафи, так как большинство из тех, кого поймали, были линчеваны. Умереть на поле боя – это одно, но позволить «орде оборванцев, вооруженных палками, облить себя бензином, который тогда был единственным изобилием в Ливии, и сжечь заживо» – совсем другое.

Двое из его людей, не выдержав лишений, адской жары и, особенно, отсутствия женщин, дезертировали. Однако далеко они не ушли. Один застрелился, чтобы избежать плена, а второго Омар переломал ноги и оставил на открытой равнине, чтобы шакалы и стервятники преподали ему урок верности данному слову.

Тот, кто клялся служить Омару аль-Кебиру, должен был служить до последнего дыхания.

Иншаллах!

Но, видимо, воля Аллаха на этот раз была иной. Шакалы не появились, возможно, из-за удаленности местности, а стервятники не осмеливались приблизиться, пока их будущая добыча яростно размахивала палкой. Они лишь кружили в воздухе, ожидая удобного момента, не рискуя сломать крыло.

В Сахаре стервятник, который не может летать, сам быстро становится жертвой.

Аллах, чьи пути, как известно, неисповедимы, направил к месту событий грузовик контрабандистов, которые, как также известно, предпочитают малоизвестные маршруты. Они заметили медленное кружение птиц издалека и подошли в надежде, что это труп какого-нибудь каддафиста, у которого могут быть ценные вещи.

Они были сильно удивлены, обнаружив живого, но истощенного мужчину. Долгие споры о том, спасать его или оставить умирать, завершились в пользу спасения, благодаря сострадательному духу бедуинов.

Как оказалось, контрабандисты занимались перевозкой медикаментов – опасный, но прибыльный и уважаемый бизнес. Из-за обилия поддельных лекарств, поступающих из Китая и Индии, люди больше доверяли таким контрабандистам, чем обычным аптекам.

Раненому повезло: обезболивающие и антибиотики оказались настоящими. В благодарность он указал точное местоположение своих бывших товарищей, за которых ливийские власти назначили солидное вознаграждение.

Через несколько дней верный Юсуф вернулся с припасами и сообщил, что нашел останки дезертира, покончившего с собой, но ни следа второго. Омар понял, что пора менять место.

Через несколько месяцев, получив загадочное послание, написанное на спине осла, он осознал: теперь одного переезда недостаточно. Нужно искать сильных союзников, чтобы противостоять проклятым имаджеганам с их дьявольскими барабанами.

Первое, что пришло ему в голову, – джихадисты.

Омар презирал фанатиков, особенно тех, кто кричал «Аллах велик!» перед самоподрывом. Аллах действительно велик, но не нуждается в таких жертвах. Однако сейчас он был вынужден примкнуть к этим «буйволам», чтобы защититься от «одинокого льва».

Он понимал, что имаджеганы не хотят открытого конфликта с другими туарегскими фракциями. Они предпочитали анонимных исполнителей, устраняющих каждого противника поодиночке.

3

Гасель Мугтар пытался понять, почему ему отказали в предоставлении людей, необходимых для того, чтобы раз и навсегда покончить с Омаром эль-Кебиром и его наёмниками.

Ему казалось несправедливым, что его оставили одного, несмотря на то что знали, где скрывается враг, и обладали достаточными средствами, чтобы стереть их с лица земли. Однако в итоге он смирился с тем, что те, кто управлял сложной сетью интриг, знали больше, чем он мог бы когда-либо узнать.

Он ощущал себя пешкой на огромной шахматной доске, передвигаясь клетка за клеткой и сосредотачиваясь на том, чтобы устранить со своего пути всех, кто становился ему помехой. Когда он устал созерцать звёзды, то снова отправился в путь, чтобы найти лощину, где спрятал верблюда со всеми припасами.

Из сумки он достал современную винтовку с высокой мощностью, дальнобойностью и глушителем, которую ему дал Хасан. Он собрал её в темноте, как был обучен, лёг на песок на холме, упёр локти и настроил ночной прицел, прикреплённый к оптическому.

Всё выглядело нереальным в зеленоватых лучах, словно он жил в кошмарном сне. Ничего не двигалось ни в деревне, ни вокруг, но он вооружился терпением, зная, что это его лучший союзник. Если он когда-нибудь потеряет терпение, это обернётся против него.

«Охотник, поджидающий жертву, не имеет более опасного врага, чем тот, кто прячется внутри него самого». Эта фраза, часть заповедей тех, кто охотится на газелей и антилоп в пустыне, в равной степени применима к тому, кто стремится убить человека, хорошо знающего эту пустыню. Гасель знал, что его враги прекрасно знают местность.

Поэтому он не удивился, когда спустя почти два часа из деревни в юго-западном направлении двинулась длинная вереница верблюдов без всадников. Никто не тянул за поводья, чтобы не выделяться на горизонте и не становиться лёгкой мишенью. Люди шли пешком, держа седла и прижимаясь плечами к крупам животных, чтобы их ноги сливались с ногами верблюдов, а тела защищались их телами.

Следуя обычаям, половина мужчин шла с одной стороны каравана, другая – с другой. Такая предосторожность была эффективна в те времена, когда ещё не изобрели винтовки с глушителями, прицелами и ночными визорами. Но на этот раз это не помогло: человек, шедший рядом с пятым животным, почувствовал, как чёрная молния пронзила его правую руку, прошла через плечо и остановилась в левой ключице. Он пошатнулся и упал лицом вниз.

Он закричал, зовя на помощь, но никто из его спутников не пришёл. Все знали, что время, отпущенное ему Аллахом, истекает. Тренированные товарищи заставили верблюдов встать на колени, спрятавшись за их телами на противоположной от нападающего стороне.

Ночь наполнилась стонами, пока Омар эль-Кебир не прекратил их, хладнокровно добив несчастного выстрелом в упор. Затем он прислонился к верблюду, защищавшему его, и снова пожалел о потере бинокля с ночным видением, который у него конфисковал наглый офицер на границе.

Он спокойно оценил ситуацию, зная, что имеет численное превосходство, но уступает в позиции. Годы назад его люди могли бы бесшумно пробраться сквозь кусты и скалы, чтобы устранить снайпера. Но если стрелок, как казалось, видит их ночью, он уничтожит их одного за другим, как только они поднимут голову над горбом верблюда.

Его охватило раздражение, и он громко закричал:

– Кто тебя послал?

Лаконичный ответ оказался тем, чего он больше всего боялся услышать:

– Эттебель!

Поняв, что больше здесь делать нечего, Гасель разобрал винтовку, спрятал её в кожаную сумку, взял верблюда за поводья и отправился на восток. Через полчаса, когда его уже нельзя было ни увидеть, ни услышать, он направил верблюда на юг, заставив его идти рысью почти три часа, затем повернул на запад, чтобы остановиться в месте, которое, по его мнению, находилось на пересечении маршрутов беглецов.

Инфракрасные лучи снова оказались удивительно полезными. Они позволили ему увидеть, что перед ним простиралась широкая каменистая равнина, теряющаяся вдали, усеянная бесчисленными холмами из высоких скал, которые могли бы стать отличным укрытием.

Он сделал небольшой перерыв, прикинул, сколько времени осталось до первых проблесков рассвета на горизонте, мысленно повторил каждый шаг, который должен был сделать, и, наконец, принял болезненное решение: освободил верблюда от поводьев и седла, заставил его подняться и, извинившись перед ним вслух за то, что тот был благородным животным, не заслуживающим такого наказания, поднял ему хвост и ввел перец чили в анус.

Бедное животное подпрыгнуло, издало душераздирающий рев, ударило копытами в воздух и умчалось прочь, как будто за ним гнался сам дьявол, исчезнув в темноте. Вероятно, оно не остановилось, пока не нашло реку или лагуну, чтобы охладить свои задние части.

Туарег искренне сожалел, что ему пришлось прибегнуть «к такому ничтожному трюку, более подходящему для садистского бедуинского караванщика, чем для благородного имохага, члена народа Кель-Талгимус». Но он знал из опыта, что это был единственный способ заставить животное уйти подальше от места, где оно было выпущено на свободу.

«Такое высокое животное было слишком заметным в пустыне, указывая чужакам, что его хозяин должен находиться неподалеку. Если эти чужаки были наемниками, которые знали, что за ними охотятся, опасность становилась чрезмерной».

После того как он прочитал молитвы и попросил прощения за содеянное зло, Гасель с аппетитом поужинал, закопал седло вместе с большей частью своих вещей и отправился в путь пешком, неся с собой только оружие, три бурдюка с водой и мешок с финиками.

Он двигался, стараясь ступать только по камням, а когда это было невозможно, шел спиной вперед, подметая свои следы кустарником. Однажды он споткнулся и, упав, ушиб зад о камень. Некоторое время он сидел, потирая ушибленное место, не в силах сдержать смех, понимая, что это совсем неподобающая поза для исполнителя приговоров над ренегатами.

Первая заря предвещала, что солнце скоро сотрет звезды с небосклона, когда он наконец нашел хорошее укрытие на вершине группы скал. Он устроился внутри, закрыл глаза и уснул.

День выдался особенно душным, и он поблагодарил себя за то, что взял с собой много воды и мало еды, так как у него не было аппетита, но была опасность обезвоживания из-за того, что камни так нагрелись, что его убежище почти превратилось в печь.

Ветра не было ни капли. В полдень он заметил, что его одежда насквозь пропитана потом, и ему стало не хватать маленького вентилятора, который стоял на приборной панели его грузовика. Мать подарила ему портативный вентилятор, но батарейки имели привычку разряжаться в самый неподходящий момент. Он всегда считал, что пользоваться таким устройством на публике для представителя его расы неподобающе.

Сейчас он был совершенно один, и вентилятор бы ему пригодился, но жалеть об этом было бесполезно.

Он погрузился в глубокую дремоту и видел сон, в котором прогуливался по улицам фантастически освещенного города, чтобы затем искупаться в огромном фонтане, струи которого меняли цвет.

Проснувшись, он вспомнил, что видел этот фонтан в каком-то фильме, но не мог вспомнить в каком. Он любил кино, хотя никогда не бывал в настоящем кинотеатре с креслами, большим экраном и хорошей акустикой. Его опыт ограничивался уличными показами на стене дома на языке, которого он не понимал, с субтитрами на французском, которые редко успевал прочесть. Но ему все равно это нравилось.

Солнце уже клонилось к закату, когда он увидел их приближение и понял, что они настоящие профессионалы. Это была компактная группа, в которой каждый сосредоточенно смотрел в свою сторону, едва поворачивая голову.

Лидер смотрел только вперед; те, кто шел по флангам, – в соответствующую сторону, а замыкающий ехал задом наперед на седле, переделанном так, чтобы он мог опираться на высокую деревянную спинку, и следил глазами за каждой дюной или скалой, которую они оставляли позади.

У Гацеля не осталось сомнений, что этот человек был настоящим туарегом, хотя он напомнил ему одного из тех рыночных обезьян, которых заставляют ездить на козах, чтобы заработать несколько монет. Однако его умение удерживать равновесие, подстраиваясь под движения дромедара, заслуживало уважения: он был великолепным наездником.

Животные двигались вместе, быстрой походкой, но без рыси, следуя ритму лидера, и держали дистанцию без необходимости подгонять их кнутом.

Такая слаженность между людьми и животными делала их смертельно опасным противником в этом заброшенном каменистом уголке Сахары. Гасель понял, что, возможно, совершил серьезную ошибку, выбрав это место для столкновения с ними.

Если бы он атаковал, независимо от успеха, могло произойти два варианта: они могли попытаться сбежать, зная, что его снайперский прицел дает ему преимущество, или рискнуть, чтобы найти и устранить его до наступления темноты, когда его ночной прицел еще больше увеличил бы это преимущество.

Он попытался представить, как бы поступил на его месте Омар аль-Кебир, но ему это не удалось. Тот был опытным наемником, привыкшим к опасным ситуациям, а он всего лишь простой водитель грузовика, который до вчерашней ночи никогда не участвовал в боевых действиях.

Оценив положение солнца, он прикинул, что до наступления темноты, несмотря на краткость сумерек в этих широтах, оставалось около часа, а час может казаться бесконечным, когда профессиональные охотники на людей решают начать охоту.

Они продолжали приближаться.

Он наблюдал за ними через щель между камнями, не двигаясь и почти не дыша, понимая, что пара глаз внимательно изучает каждый участок в круговой зоне. Это показывало, что они полностью доверяли своему лидеру и знали, где их животные ставят ноги.

Они походили на автоматы.

Это было несправедливо; совершенно несправедливо. Он должен был находиться сейчас за рулем своего грузовика, дружелюбно беседуя с пассажирами, сидящими рядом с ним, обычно богатыми торговцами, которые могли позволить себе роскошь заплатить в двадцать раз больше за поездку в кабине. Они обычно приносили с собой корзины, полные аппетитных лакомств, которые не раздумывая делились с водителем, доставлявшим их целыми и невредимыми к месту назначения.

Это было несправедливо; он не должен был быть здесь сейчас, а где-то далеко, потому что уже убил троих ренегатов.

Сколько еще ему нужно было убить, чтобы Хасан остался доволен?

До тех пор, пока не останется ни одного, а их было много.

И будет еще больше, потому что вирус фанатичного экстремизма распространялся как пандемия, как «черная чума», которая не исчезнет, пока последний человек на планете не примет ислам и не признает, что нет другого бога, кроме Аллаха.

Газель Мугтар признавал это; он всегда принимал это без малейших сомнений в душе. Но то, чего он не мог принять, – это то, что те, кто продали себя тирану, убивая и пытая за деньги, достойны считаться «истинными мусульманами».

Однако, независимо от того, принимал он это или нет, они продолжали свой путь, невозмутимые.

По траектории их движения они должны были пройти примерно в двухстах метрах слева от его укрытия, что было значительным расстоянием, учитывая, что они постоянно двигались. Тем не менее, он рассчитал, что попасть в цель будет возможно, если использовать оптический прицел.

Он признал, что боится, и оправдал себя, рассуждая, что лучше позволить им продолжить путь и сохранить свою жизнь для выполнения других миссий. Как сам Хасан говорил: «Не рискуй слишком сильно, потому что нам не нужны романтические герои, а нужны эффективные исполнители».

Они прошли мимо, и он с облегчением вздохнул; если бы они все повернулись к нему спиной, он позволил бы им идти дальше. Но холодное высокомерие того, кто замыкал отряд и в этот момент, казалось, смотрел прямо на него, заставило его изменить решение.

Он позволил им удалиться еще на двести метров, поднял оружие, в последний момент открыл крышку, закрывавшую оптический прицел, прицелился в грудь того, кто, как ему показалось, наблюдал за ним, и выстрелил.

Сразу же он снова спрятался, дал пройти нескольким минутам, прежде чем осмелился снова выглянуть из-за камней, и был удивлен, увидев, что группа исчезает вдали.

Газель Мугтар так и не узнал, промахнулся ли он или те, кто уходил, просто еще не заметили, что последний из них уже мертв.

Когда путь был очень долгим и возникала опасность уснуть, некоторые всадники имели привычку привязываться к спинке седла, потому что, как гласила старая пословица: «Больше людей ломают шею, падая с верблюда, чем когда падает сам верблюд».

4

Разман Юха, также известный как Четыре Крови, получил свое звучное прозвище не из-за того, что был опасным преступником или жестоким садистом. Его имя происходило от гордости за свое происхождение: у него была одна бабушка сенегалка, другая – фульбе, один дедушка – француз, а другой – туарег.

По правде говоря, он был "арагейной" вдвойне, потому что именно так на языке тамашек называли людей, у которых отец был одной расы, а мать – другой.

Разман был одним из самых богатых и влиятельных членов уважаемого кочевого племени ирегейнатан, но уже почти тридцать лет как автомобильная авария оставила его с болезненными последствиями, из-за чего он редко покидал пределы своих обширных владений.

Его состояние было нажито на торговле солью, импорте консервов и пластиковых сандалий. Его огромный особняк, построенный на месте старинной крепости колониальной эпохи, был самым крепким и красивым строением на сотни километров вокруг. Дом стоял на берегу ручья с кристально чистой водой. Он не отличался роскошью, но в нем были предусмотрены все удобства, кроме телефона и телевидения, так как Разман считал, что телефон существует лишь для того, чтобы женщины слишком много болтали, а телевизор – чтобы мужчины слишком мало разговаривали.

«Семьи остаются семьями, пока они общаются друг с другом больше, чем с чужими», – любил повторять он. Разман действительно знал толк в семейных делах, ведь у него было три жены и одиннадцать детей.

Его главным удовольствием было собирать всех за ужином в большом саду вместе с друзьями, чтобы затем пить чай, петь, танцевать, курить кальян, рассказывать истории и декламировать стихи, как это делали его предки испокон веков.

Он принял Гацеля в комнате, которая раньше была кабинетом французского генерала, где стены были покрыты полками с книгами на разных языках. Поблагодарив гостя за помощь «в деле туарегов», Разман предложил ему оставаться почетным гостем до получения указаний от Хасана.

– Многие, как и ты, быстро устранили немало фанатиков, но именно поэтому оставшиеся теперь начеку. Мы считаем, что пришло время сделать паузу, чтобы дать им снова почувствовать себя в безопасности.

– А что мне делать пока? – задал логичный вопрос Гасель.

– Отдыхай и наслаждайся жизнью без забот, ведь моя племя контролирует этот регион, и я гарантирую, что фанатиков среди нас не осталось.

– Как ты этого добился?

– Своевременно лишая некоторых людей языка. Никто не научился проповедовать экстремизм или призывать к насилию жестами – это выглядело бы смешно, и аудитория покатилась бы со смеху.

– Учту это, – согласился гость. – Если кто-то не нанесет столько вреда, чтобы платить жизнью, я заставлю его заплатить языком.

– Но постарайся не отрезать его слишком коротко, иначе у него будут проблемы с едой.

– И это я учту.

– Отлично! – Разман сменил тон на более серьезный. – Теперь я обязан тебя предупредить. Скоро ты встретишь моих дочерей и несколько служанок акли, которых я подбирал за их неоспоримую красоту. Прошу тебя не проявлять интереса к последним. Они принадлежат к более низкому сословию и могут принять твои ухаживания, думая, что этим доставят мне удовольствие. Но это не так, ведь такой подход всегда вызывает проблемы, а мои жены называют меня сводником. Что касается моих дочерей, они совершеннолетние и сами распоряжаются своей жизнью до замужества. Тут уж тебе решать, но будь осторожен – они такие же очаровательные и коварные, как их матери.

В ту же ночь Гасель убедился в правоте Размана. Четыре служанки акли, подававшие ужин, могли бы участвовать в конкурсе красоты, а три его дочери, словно источая мед, смотрели на гостя с выражением кошки, играющей с мышью перед тем, как ее съесть.

За ужином почти не разговаривали – традиция предполагала наслаждаться едой, а не словами. Но после десерта подали чай, и хозяин дома поднял стакан. Все мгновенно замерли, чтобы в полной тишине насладиться моментом.

Старик с уставшими глазами, но мощным голосом начал рассказывать историю – так ясно и увлекательно, что трудно было упустить хоть слово.

– В далекой молодости, – начал старик, – Аллах пожелал благословить одно племя трудолюбивых, верующих и самоотверженных людей, сделав их колодцы полными воды. Благодаря этому они смогли расширить свои поля и пастбища, разводить крепкий скот, который давал потомство, много молока и сыра. Вскоре начали прибывать караваны, чтобы поить свой скот. Племя процветало, как никогда прежде, и нигде на этой стороне Адрара Ифорас не было видно столь радостных и счастливых бедуинов…

Старик поднял палец, едва наклонив голову, намекая, что вскоре этот идиллический образ изменится.

– Ах… – воскликнул он, сделав короткую паузу. – Всем известно, что никогда не бывает дождя ровно столько, сколько кому-то нужно. Такое счастье не устраивало ростовщика, привыкшего, что за каждые пять монет, которые он давал взаймы, ежегодно получал две в качестве процентов. Именно эти проценты обеспечивали ему комфортную жизнь.

Рассказчик покачал головой несколько раз, давая понять, что ситуация была неприятной и совсем неустойчивой, и продолжил:

– Поскольку никто больше не нуждался в его услугах, он начал придумывать способы вернуть прошлое. Он подкупал некоторых из нас, чтобы они разносили ложные слухи о том, что наш успех вызван не благословением Аллаха, а потому, что наш старейшина заключил договор с джиннами. Сначала никто не верил этим слухам, но, как говорится, повтори ложь тысячу раз, и она станет правдой. Постепенно страх и недоверие стали проникать в сердца людей…

Старик рассказывал дальше, его голос то усиливался, то ослабевал, очаровывая всех слушателей. Его история была не просто развлекательной, но и поучительной, заставляющей задуматься о коварстве, лжи и последствиях человеческой жадности.

Этим вечером, под звездным небом, вокруг тлеющего огня, слова рассказчика звучали как напоминание о том, как важно сохранять единство и доверие в самые благословенные и трудные времена и он продолжил: – Этот проклятый скупец понял, что, если он не будет возделывать землю, пасти скот, охотиться на антилоп или изготавливать циновки, и, следовательно, не будет получать ничего взамен своих денег, ему придется тратить их на выживание, что вызывало у него невыносимый дискомфорт. Именно поэтому он придумал хитроумный план, чтобы исказить священные замыслы Господа и вернуть всё к тем временам, когда он накапливал богатства за счет других.

Теперь наступила пауза длиной в несколько минут, чтобы присутствующие могли налить себе еще чаю, заправить кальян или, если нужно, сбегать облегчить мочевой пузырь. Но главное – чтобы слушатели могли обменяться мнениями или попытаться угадать, каким будет коварный план, с помощью которого столь презренный персонаж постарается вернуть процветающее племя в горькие времена нужды.

Когда дыхание восстановилось, желудки были согреты медовыми и миндальными сладостями, а интерес собравшихся поднялся до предела, опытный рассказчик обвел взглядом лица всех, кто сидел вокруг костра, улыбнулся одной из очаровательных дочерей своего хозяина и, наконец, решил продолжить.

– Этот гнусный паразит, который, как мы уже сказали, умел жить лишь за счет чужого труда, стал вызывать к себе соседей одного за другим и говорил им: «Ваши колодцы очень щедры и дают обильную воду, но я могу предоставить вам средства, чтобы нанять рабочих и расширить их, тем самым увеличив поля для посевов, а также количество и качество вашего скота. Примите мои деньги, чтобы обеспечить будущее ваших детей, и, если вы дадите мне в залог документы на свои земли, я буду взимать с вас всего одну монету в год в качестве процента».

Гасель Мугтар заметил, как среди присутствующих поднялся ропот, и, пока одни обменивались неодобрительными взглядами, другие внимательно слушали слова старца, который вскоре уточнил:

– Большинство бедуинов, люди добросердечные, решили, что с большими запасами воды, большим количеством земли и скота завтра они смогут передать больше богатств своим детям, поэтому они приняли это предложение. Они наняли рабочих и вспахали новые поля. Однако великое удивление постигло их, когда они обнаружили, что больше колодцев вовсе не означает больше воды, а лишь распределение той же воды на большее количество колодцев, ибо Господь, будучи щедрым, не бывает расточительным. Хитрый ростовщик это знал, и, как он и предвидел, через два года члены племени оказались в том же положении, что и вначале, но с двойным долгом, а через четыре года все поля и колодцы оказались в его собственности.

Новая тишина, новый ропот и выражение разочарования – никому не нравилось, когда истории у костра заканчивались трагедией. Поэтому рассказчику пришлось поднять руку, чтобы добавить эпилог, который заключал в себе суть и мораль рассказа, ибо, по его мнению, история, которая ничему не учит, бесполезна.

– Как я уже говорил, этот дьявольский ядовитый скорпион добился своего, но он не учел, что в глубине души члены племени оставались кочевниками. Уважая свои старинные обычаи, они согласились заложить всё, кроме своего скота. И вот однажды они собрались и двинулись в путь, погоняя своих коз, верблюдов, овец и ослов, оставив алчного ростовщика среди бесполезных богатств. Никто не мешал ветру покрывать песком поля. У него не осталось даже тех монет, которые пошли на оплату рабочих. И однажды ночью, в отчаянии, он побежал, споткнулся и упал в колодец, где вода доходила ему до пояса. Но выбраться он не мог, и никто его не слышал. Так он провел несколько дней, пока не умер от голода.

Раздались аплодисменты, звучали многочисленные похвалы, и даже самый придирчивый слушатель остался доволен справедливым концом столь презренного персонажа. А Шела, одна из младших дочерей Размана, почти подросток, с явным восторгом обратилась к сидевшему рядом Гаселю Мугтару:

– Великолепная история, которая снова учит нас, что эгоизм и жадность ни к чему не приводят, – добавила она с игривой улыбкой. – Но больше всего она учит нас, что лучше быть замужем.

– А это тут при чем? – удивился туарег.

– Много при чем, потому что, если бы у этого мерзкого ростовщика была жена, она бы его вытащила из колодца… А ты женат?

– Я слишком беден, чтобы позволить себе больше одной жены, а ведь известно, что одна жена доставляет бесконечные проблемы, – ответил он с явным юмором.

– Деньги – это не всё, важны достоинства. А по тому, что я слышала, мой отец считает тебя чуть ли не героем… Ты действительно герой?

– Я просто выполняю то, что мне приказывают.

– Скольких джихадистов ты убил?

– Ни одного.

– Лжешь… – дерзко выпалила девушка.

– Помни пословицу: «Человек, который лжет любопытной женщине, не заслуживает наказания, а награды, ибо чрезмерное любопытство не приветствуется в глазах Аллаха».

Бесстыдная девушка не смогла сдержать веселый смех и воскликнула:

– Я не знала эту поговорку и подозреваю, что ты только что её придумал. Это мне нравится, потому что доказывает, что ты остроумный человек. Знаешь ли ты какое-нибудь стихотворение?

Её собеседник насторожился, предчувствуя опасность, которую таила в себе кажущаяся невинной просьба. Туареги любили поэзию, и умение декламировать, а тем более импровизировать стихи, выделяло человека в обществе, высоко ценившем остроумие и дар слова.

Как только загорался костер, хорошие поэты и рассказчики становились главными героями ночи, в то время как самые храбрые воины или искусные охотники отходили на второй план.

Он нахмурил брови, скосил взгляд на дерзкую девицу, которая пыталась поставить его в крайне затруднительное положение, грозящее обернуться насмешкой, и, немного подумав, ответил:

– Я заметил, что большинство ваших гостей – люди образованные, поэтому предполагаю, что они бы оскорбились, если бы грубый шофёр осмелился прервать их, чтобы декламировать стихотворение, которое, как бы оно ни было красиво, сразу утратило бы всю свою прелесть, прозвучав из моих уст. – Он хитро улыбнулся, заканчивая фразу: – Разве этого ты хочешь? Чтобы я обидел друзей тех, кто принял меня с таким радушием?

– Нет, конечно же, нет, – ответила она, явно разочарованная тем, что её жертве удалось избежать ловушки. – Ничего подобного я не имела в виду. Но предупреждаю, теперь я буду очень внимательна, ведь ты доказал, что ты чертовски хитрый и ускользающий тип.

– Это не слишком подобающий способ выражаться для хорошо воспитанной молодой девушки.

– Я вовсе не такая уж молодая и, к тому же, не хорошо воспитанная. У меня шесть братьев, и каждый из них грубее другого.

– А каковы твои сестры?

– Среди них всякие есть, так что тебе будет из кого выбрать.

– Я вовсе не намерен никого выбирать.

– Это мы ещё посмотрим, потому что, как говорит мой отец: «Мы должны наслаждаться своими радостями, пока можем, ведь никогда не знаем, когда придёт время наших бедствий».

– Странное поведение…

– Не такое уж странное, если учесть, что мой прадед родился в Париже и дослужился до звания полковника Иностранного легиона. И можешь себе представить, каким был Иностранный легион в те времена…

Два часа спустя Гасель никак не мог понять, как получилось, что он лежит на широкой кровати с мягким матрасом и нежными простынями, тогда как всего неделю назад он был съёжился между камнями, боясь, что шайка убийц вернётся, чтобы прикончить его, даже ценой того, чтобы перевернуть каждую камень в пустыне.

Тогда он ждал наступления полной темноты, прежде чем осмелиться высунуть голову. И хотя вокруг царили тишина и покой, он долго присматривался к окружению с помощью ночного прицела, вновь полагаясь на свою проверенную временем терпеливость охотника из степей.

Когда справа что-то зашевелилось, сердце у него заколотилось, но он успокоился, поняв, что это всего лишь змея, которая скользила в поисках мышей. Час спустя он заметил вдалеке фенека, но этот юркий лис с огромными ушами и вытянутой мордой, вероятно, почувствовал его запах или опасность, потому что спустя мгновение развернулся и исчез из виду.

Он потратил почти два часа, чтобы покинуть убежище, облегчиться, тщательно закопать следы своего пребывания и вернуться туда, где была зарыта его осёдланная лошадь.

Только тогда он ел и пил до сыта, спал, пока холод не дал понять, что пора снова отправляться в путь, нашёл Полярную звезду, Козу, которая всегда указывала ему путь, и направился на северо-восток.

Днём он скрывался, а ночью шёл, и так продолжал, пока не добрался до места, где ему обещали встречу с проводником, отправленным неким Разманом Юхой, который, по словам Хассана, был членом имаджеганов и одним из немногих, кто имел право бить в барабан, вынудивший его убивать.

5

«Когда удача отворачивается от тебя, единственное, что ты можешь сделать, – это попытаться её отыметь».

Эта фраза была одной из любимых у Омара эль-Хебира, когда дела шли плохо. И в тот момент, когда Юсуф сообщил ему, что Мубаррак продолжал скакать, но теперь, вероятно, с самим Сатаной, сидящим на горбу его верблюда, он повторял её снова и снова, прежде чем приказать похоронить тело, засыпав могилу камнями, чтобы гиены не устроили пир из его останков.

Он сделал это не из сострадания или религиозных соображений, а потому, что понимал: за ним остается постыдный след из трупов, что могло заставить его людей чувствовать себя некомфортно, предполагая, что они будут следующими, кого бросят на съедение зверям.

Они неоднократно доказывали свою храбрость и, без сомнения, были готовы умереть в бою, но им не нравилась мысль о том, чтобы войти в вечность в виде окровавленных останков.

Омар эль-Хебир считал, что нет разницы, сожрут тебя черви или гиены, хотя признавал, что первые более сдержанные, ведь они не смеются во время трапезы.

Завершив «неприятную задачу прощания с другом», он взобрался на дюну и оглядел горизонт позади, задаваясь вопросом, как они могли пройти через этот безлюдный каменистый пустырь, не заметив врага. Кто бы это ни был, он использовал глушитель, так что даже шумное дыхание верблюдов заглушало звук выстрела. Однако он держался вдали от скал, и единственный выстрел должен был быть произведён с огромного расстояния.

Из этого можно было сделать два вывода: либо стрелок был исключительно искусен, либо ему невероятно везло. И, учитывая, что скоро стемнеет, а выяснять это было бы неразумно, Омар принял мудрое решение уйти оттуда как можно скорее.

Юсуф отказывался бежать, словно испуганная старуха, от человека, убившего четверых их товарищей, но его начальник был непреклонен.

– Когда мы вышли из Триполи, нас было сорок, а сейчас осталось только одиннадцать, – сказал он. – Нас приговорили к смерти, и это уже не изменить, но мы должны попытаться быть похороненными как можно дальше отсюда… – Он сделал жест, чтобы остальные изрядно потрёпанные члены отряда подошли ближе, и добавил: – Теперь наша «обязанность» – обратиться в радикальный ислам и найти группу джихадистов, которые нас примут.

– Думаешь, они согласятся? – заметил Юсуф. – Они обычно очень строгие.

– Согласятся, если мы убедим их в нашей искренней вере и готовности к жертвам. Хотя, возможно, нам отрежут головы, если узнают, что мы работали на Каддафи. Они обожают неумелых мучеников, но презирают профессионалов.

– А что мы скажем, когда они захотят узнать, кто мы, откуда пришли и куда направляемся?

– Ты что, думаешь, что они философы, ищущие ответы на вопросы, которые человечество задаёт себе с начала времён? – раздражённо спросил он. – Забудь об этом! Это всего лишь безмозглые фанатики, потому что, если бы у них был мозг, они бы не взрывали себя на куски, учитывая, как это должно быть больно. – Он загибал пальцы, говоря: – «Кто мы?» Смиренные последователи Господа. «Откуда пришли?» Каждый из своего дома. «Куда идём?» Туда, куда Господь пожелает нас призвать.

Его заместитель, знавший его слишком много лет, с презрением оглядел его сверху вниз, комментируя:

– Если кто-то поверит, что ты «смиренный последователь Господа», он должен быть настолько глуп, что его простое присутствие представляет опасность. Но, возможно, ты прав, и путь веры – единственный способ избежать смерти.

– Ладно тогда… – Омар эль-Хебир повернулся к одному из немногих не-туарегов в группе и спросил: – Ты ведь знаешь Коран наизусть?

– Почти весь.

– В таком случае ты будешь читать аяты, пока мы едем, а остальные будут повторять их вслух.

– Это проявление неуважения… – пожаловался тот. – Я всегда был искренним верующим.

– Мы все искренние верующие, поэтому чтение Корана не может быть проявлением неуважения, – был его озадачивающий ответ. – А нам это очень пригодится – как сейчас, чтобы спасти наши жизни, так и потом, чтобы спасти наши души.

Бедуин не выглядел удовлетворённым такими вычурными аргументами, но он знал своего начальника, понимал, что ему не стоит перечить, и просто подчинился. Так что спустя несколько минут группа снова двигалась короткой рысью, но теперь, громко распевая, так что кто бы их ни увидел, не сомневался бы, что это горстка фанатиков, последователей учений Старца с Горы.

Тот, кого впоследствии стали называть этим любопытным прозвищем, на самом деле звали Хасан-и-Саббах. Почти девятьсот лет назад он основал в Египте радикальную исмаилитскую секту. Однако, будучи вынужден скрываться от врагов, он построил крепость на вершине горы к югу от Каспийского моря. Оттуда его последователи захватили крепости в Палестине, Сирии и Иране, создав то, что можно считать настоящим «исмаилитским государством», занимавшимся активным распространением так называемого «нового учения».

Те из них, кто участвовал в вооружённых действиях, называли себя фидаинами – «готовыми отдать жизнь за дело». Они превратились в настоящую армию фанатиков, специализировавшихся на терроре ценой собственной жизни. Их преступления носили показательный характер, поэтому они совершались средь бела дня и чаще всего тогда, когда цель была окружена людьми. Так как нападавший обычно был казнён на месте, исмаилиты накачивали новичков своей секты гашишем, до тех пор, пока те не «просыпались» в великолепном саду, полном изысканных яств, источников, прекрасных дев и всего, о чём человек мог только мечтать. Это заставляло их верить, что они действительно побывали в раю.

Через несколько дней их возвращали к реальности и уверяли, что всё пережитое было лишь предвкушением того, что их ожидает, если они принесут себя в жертву. От арабского слова hashshashin («потребители гашиша») произошло слово «ассасин», которое со временем стало употребляться для обозначения любого убийцы. Однако изначально оно относилось именно к последователям Старца с Горы.

Им разрешалось лгать, притворяться, скрывать своё происхождение и даже публично отрекаться от своих убеждений, если это помогало завоевать доверие будущих жертв. Смерть и предательство были их единственными принципами, и именно это делало их такими опасными в прошлом, делает их опасными в настоящем и будет делать их опасными в будущем, поскольку бороться с теми, кто готов умереть, веря, что таким образом попадёт прямо в рай, практически невозможно.

Как однажды презрительно заявил Хасан-и Саббах: «Когда придёт время триумфа, с богатством обоих миров в спутниках, король с тысячью всадников будет устрашен одним пешим воином».

Омар аль-Кебир, который прекрасно знал кровавую историю федаинов, был убеждён, что лучший способ сохранить голову – это выдавать себя за одного из них, пока ему не прикажут надеть пояс со взрывчаткой и подорвать себя в толпе.

Когда этот день наступит, он посмотрит, как выкрутиться, но пока лучшее, что он мог сделать, – это заучить наизусть суры из Корана, ведь в конце концов это никак не могло ему навредить.

Шела уверяла, что «среди её сестёр были самые разные», и Зайр была тому лучшим доказательством.

Она была единственной, кто не любил участвовать в пении и танцах в бурные ночи у костра, и обычно носила большие очки в роговой оправе, которые заметно подчёркивали красоту её глаз, казавшихся постоянно изучающими душу того, кто находился перед ней.

Её чёрные как смоль волосы спадали до талии, она всегда носила длинные туники и ходила босиком, так что, переходя через комнату с книгой в руках, напоминала призрака, блуждающего в поисках персонажа.

На первый взгляд она могла показаться холодной и отстранённой, но вскоре становилось очевидно, что она излучает сексуальность, и каждый её жест напоминал движения хищной кошки.

Гасель быстро понял, что, если Шела, со своей дерзкой и провокационной манерой, казалась опасной, то Зайр могла быть смертельно опасной. Поэтому он пообещал держаться как можно дальше от обеих.

Однако это оказалось трудным, ведь они жили под одной крышей, и, как бы велика ни была усадьба, ему не удавалось избежать встреч с одной из них.

Однажды днём Зайр, которая часто часами читала под деревом у берега реки, почти приказным жестом предложила ему присесть рядом. Как только он это сделал, она с явным намерением сказала:

– Предупреждаю, я не собираюсь тебя съесть, ведь я никогда не пробую плоды, если не уверена, с какого дерева они сорваны. К какому племени ты принадлежишь?

– Если твой отец не сказал тебе, я тоже не могу сказать, – ответил он.

– Мой отец довольно сдержан, когда дело касается тебя, и если ты тоже хочешь быть таким, я не буду настаивать… – загадочная девушка указала на книгу, лежавшую на траве, и спросила: – Тебе нравится Толстой?

– Кто?

– Лев Толстой, – пояснила она, постучав пальцем по обложке. – Автор.

– А к какому племени он принадлежит? – насмешливо спросил он.

– Он был русским и умер давно.

Гасель взял книгу, изучил название и прокомментировал:

– Возможно, он был русским и умер, но писал о том же, о чём все: о войне и мире.

– Мне это захватывает.

– Война или мир?

– Книга.

Он вернул книгу на место и извинился за свою явную неосведомлённость.

– У меня нет времени читать, когда я работаю, и возвращаюсь домой совершенно измотанным. Но в юности мне нравились романы Жюля Верна, особенно тот, где корабль путешествовал под водой.

– «Двадцать тысяч лье под водой».

– Не помню название, но помню, что герои сражались с огромным чудовищем.

– Гигантским кальмаром…

– Ну вот, – недовольно протянул он с лёгким упрёком. – Вижу, ты знаешь это лучше меня, так что мне нечего тебе рассказывать.

Привлекательная женщина чуть спустила очки, чтобы взглянуть поверх них на своего собеседника, который выглядел почти обиженным, словно ребёнок.

– Я не хотела тебя задеть, – сказала она. – Верн, Стивенсон и Лондон всегда были моими любимыми авторами, и я часто читала их романы своим братьям вслух.

– Если ты им читала, то только вслух, иначе они ничего бы не поняли, – отозвался он саркастически.

Зайр нахмурилась, словно её резко одёрнули, но почти сразу улыбнулась и ответила:

– Моя сестра уже предупредила меня, что ты любишь остроумно отвечать. Но я хочу, чтобы ты понял: у меня нет ни мужа, ни детей, ни обязанностей, ведь мой отец богат и обеспечивает меня всем. А ты работаешь, и, подозреваю, сейчас даже рискуешь жизнью. Так что тебе не стоит стыдиться того, что я прочитала больше, чем ты, ведь у меня было гораздо больше свободного времени.

– Это я понимаю, – искренне признал он. – Каждый должен знать свои ограничения. И, наверное, ты много узнала, столько читая.

– Одного знания недостаточно; кто-то однажды сказал: «Знание ради знания ничего не стоит, если не знаешь, зачем оно нужно». Ты знаешь, зачем тебе нужно твое знание, а я порой – нет. Я понимаю концепции, но не могу применить их к чему-то полезному.

– Меня больше всего восхищает, что ты можешь вообще что-то понимать, читая босиком на горячем песке, – заметил он. – Я бы точно обжёгся.

Девушка просто показала подошву своей ноги, на которой была мозоль, сравнимая с подошвой ботинка.

– В этом я остаюсь настоящей сахарийкой, ведь могу ходить по стеклу и даже по горящим сигаретам.

– Это не слишком похоже на дочь аменокаля.

– Тот, кто делает только то, что от него ожидают, становится предсказуемым, а это ставит его в невыгодное положение.

Гасель хотел бы спросить, о каких именно недостатках шла речь, но в этот момент к нему подошла одна из служанок с сообщением, что «господин» просит его зайти в кабинет.

Он нашел его, сидящего в белом кресле, курящего огромный кальян. Увидев, как он вошел, Четырехкровный указал ему на место напротив и сделал жест в сторону радиопередатчика, стоящего позади него.

– Только что звонил Хасан и попросил меня задать тебе вопрос, на который ты должен ответить с абсолютной свободой: согласился бы ты выполнить любую задачу, связанную с устранением джихадистов, или предпочел бы продолжить преследовать Омара аль-Кабира?

Это, без сомнения, был крайне деликатный вопрос, требующий обдуманного ответа, который последовал лишь спустя пару минут.

– Если мне нужно убивать, я предпочитаю убивать того, кто убивает за деньги, чем того, кто убивает из-за своих убеждений, какими бы глупыми они мне ни казались. То есть я выбираю продолжать преследовать Омара.

– Согласен.

– Проблема в том, что к этому моменту он, должно быть, уже далеко, и я понятия не имею, как продолжить след.

– Он углубился в эрг, и следы верблюдов исчезают на камнях, – сказал Гасель.

– Знаю, но нас интересуют не сами верблюды, а то, что они несут. – Увидев замешательство своего собеседника, отец Заира продолжил: – В качестве гарантии хорошие кожевенники оставляют на своих седлах подписи. Тот, которого ты знаешь, один из лучших, продал Омару пять седел. Наши люди, контролирующие деревни, оазисы и колодцы оттуда до Мавритании, будут следить за их появлением.

– Но это почти три тысячи километров, – напомнил туарег.

– Тысяча в ширину, но у нас тысячи глаз, так что это лишь вопрос времени.

– У меня времени достаточно.

– Тебе удобно в моем доме?

– Очень.

– Мои дочери не доставляют тебе проблем?

– Совсем нет.

– Это тоже вопрос времени, – насмешливо добавил он. – Не теряй бдительности, потому что я заметил, что пара девушек из прислуги смотрит на тебя глазами умирающей газели. Если инициатива пойдет от них, мои женщины не смогут обвинить меня в пособничестве. Теперь тебе остается только молить Господа дать тебе силы, чтобы противостоять напору, который может исходить с разных сторон.

– Ты удивительный человек, даже в эти удивительные времена, – заметил его собеседник. – Иногда мне кажется, что ты играешь со мной.

– Ничего подобного, ведь твоя жизнь висит на волоске, и я знаю, что это значит. Трое моих сыновей тоже сражаются за наше дело, хотя им приходится делать это в городах.

– Почему?

– Они учились в Европе и не продержались бы в пустыне и пяти минут.

– Я не имел ни малейшего представления.

– Думаешь, я способен проливать чужую кровь, не будучи готовым пролить свою? – спросил он с тоном, который, казалось, выражал обиду от самого предположения. – Это война, в которую мы должны вовлечься все – от богатейшего до самого скромного, иначе мы обречены на поражение. Мы не такие, как англичане, которые отправляли на поле боя новозеландцев, австралийцев или индийцев, пока сами занимались политикой дома, что им действительно нравится.

– Я мало знаю об англичанах.

– Тогда тебе стоит прочитать книгу по истории.

– Все вокруг только и делают, что советуют мне читать… – пожаловался водитель, указывая подбородком на огромную библиотеку, полки которой тянулись от пола до потолка. – Сколько времени уйдет, чтобы прочитать всё это?

– Века, потому что большинство из них на английском.

– А Заир их понимает?

– Намного лучше, чем я.

– Черт побери, женщина! Как она может быть такой умной?

– Знание языков обычно зависит не от ума, а от возможности и определенной предрасположенности, которая у нее, безусловно, есть. Хотя это не значит, что она не умна, ведь она действительно очень умна.

Его гость хотел что-то сказать, но передумал и сменил тему, поскольку, казалось, был вопрос, который беспокоил его больше, чем Заир или ее сестры.

– Хотелось бы прояснить кое-что, если ты уполномочен это объяснить… – сказал он после недолгого колебания. – Сколько себя помню, в Африке происходили и продолжают происходить революции и гражданские войны, которые иногда выливаются в настоящие резни, не особенно заботящие остальной мир… Почему то, что происходит в Мали, настолько важно, что вынудило французов вмешаться?

Хозяин дома задумался над ответом; казалось, он не хотел отвечать, но в конце концов достал из ящика карту, охватывающую большую часть континента, от Гвинейского залива до Средиземного моря.

– Мали находится здесь. Как видишь, его северо-западный край, который считается самым пустынным из всех пустынь, можно также считать географическим центром Сахары. Если под предлогом превращения региона в туарегскую республику исламский джихад добьется создания признанного государства, они расширят свое влияние на соседние страны, уничтожая всех, кто будет сопротивляться, будь то туареги или нет… – Он презрительно фыркнул, казалось, готов был плюнуть на карту, и добавил: – Что касается меня, я отказываюсь позволить им вводить законы шариата, заставлять моих дочерей носить бурку или запрещать им любить тех, кого они выберут.

Гасель Мугтар внимательно посмотрел на карту и слегка кивнул.

– Действительно, это стратегическая точка, граничащая с четырьмя странами, – сказал он. – Понимаю, что французам невыгодно, чтобы через нее к ним был доступ.

– Единственные, кому это интересно, – это фундаменталисты, – настаивал его собеседник. – То, что они ищут под прикрытием этой якобы «туарегской нации», – не более чем маскировка, а туареги могут быть кем угодно, но только не прикрытием. Почти полмиллиона малийцев вынуждены были покинуть этот регион, семьдесят тысяч находятся в лагерях для беженцев, а остальные разбросаны где-то там, умирая от голода. А джихадисты, которые являются настоящими виновниками, внедрились среди населения, чтобы настроить его против наших людей. Они преследуют их, сажают в тюрьмы или избивают до смерти, как зверей… – хозяин дома несколько раз ткнул пальцем в карту, подводя итог: – Я всегда считал, что принадлежать к исламу значит принимать волю Аллаха, но народ, такой как туареги, не должен подчиняться интерпретации, которую какой-нибудь безумец пытается навязать в отношении заповедей Корана. Если бы существовал верховный авторитет, указывающий путь, как, например, папа у христиан, я бы принял его указания, нравится мне это или нет, но, к счастью или к сожалению, такого авторитета не существует.

– Но, насколько мне рассказывали, с этим папством дела обстоят не очень хорошо, и Ватикан превратился в гнездо коррупции, – с некоторой робостью заметил его гость. – Я даже слышал, что из-за этого сейчас существуют два папы.

– Это правда; многие из них были коррумпированы. Но нравится нам это или нет, они представляют собой единый авторитет, который задаёт нормы, которых нужно придерживаться, в то время как мы, мусульмане, вынуждены мириться с тем, как любой фанатичный имам интерпретирует священные тексты по своему усмотрению. Большинство аятов Корана весьма точны, но есть и такие, которые допускают двусмысленность, и сам Пророк предупреждал об этом в своё время: «Те, у кого в сердце сомнения, предпочитают следовать путём заблуждения, стремясь к разногласиям и жаждая навязать свою интерпретацию, но эту интерпретацию знает только Бог».

6

Омар аль-Кебир ненавидел бороров, которых он считал низшей расой из-за их нелепых ритуалов, а особенно из-за их экстравагантного макияжа: разрисованные глаза и огромные белоснежные зубы, которые они непрерывно чистили концом веточки.

Ему казались они нелепыми клоунами без достоинства, и его отталкивали их тесные глинобитные хижины. Но его люди были изнурены жаждой, а их лошади измотаны, поэтому, заметив одну из их убогих деревень, он решил послать вперед Юсуфа, чтобы предупредить местных жителей о том, что они приходят с миром и готовы щедро заплатить за воду.

Крохотный, хромающий старейшина согласился на сделку при условии, что они уйдут до захода солнца, так как большинство воинов увели стада слишком далеко из-за засухи. Он опасался, что могло бы произойти ночью в деревне, где остались только старики, женщины и дети.

Услышав это, Омар аль-Кебир строго пригрозил своим людям, сказав:

– Помните, что теперь мы – преданные слуги Аллаха, которые путешествуют во славу Его имени. Кто осмелится обидеть женщин или детей – а это предупреждение касается тебя, Альмалик, – будет собирать свои мозги с песка.

Его тон не оставлял сомнений в искренности его намерений, особенно учитывая, что внутри его раздирал гнев от осознания, что ему пришлось бежать, как перепуганный заяц.

Его подчиненные с ностальгией вспоминали те времена, когда они охраняли дворец Каддафи, а прохожие смотрели на них с трепетом. Но Триполи остался в двух тысячах километрах позади, и этот долгий бег, во время которого они потеряли большинство товарищей, стал для них суровым уроком.

Несмотря на череду столь удручающих несчастий, никто не ставил под сомнение авторитет Омара аль-Кебира, признавая, что их жизнь была спасена лишь благодаря ему.

Они понимали его ярость, зная, что неповиновение приведет к тому, что его гнев превратится в ярость, и он выполнит свое обещание разнести их мозги по песку.

Итак, они собрались в тени рощицы вокруг колодца, сначала напоив верблюдов, как того требовал обычай. Их не удивило, что единственным человеком, который к ним приблизился, был тот самый хромой старейшина. Он внимательно осмотрел животных и сказал:

– Они выглядят измученными, а у некоторых лапы в ранах, так как они слишком долго шли по эргу. Я готов обменять их на тринадцать своих верблюдов, если вы подарите мне одну из лишних винтовок.

– Лишних винтовок у нас не бывает… – заметил Омар аль-Кебир. – И тринадцать верблюдов за пятнадцать – это не слишком честная сделка.

– Это так, если учесть, что мне придется несколько дней лечить их раны, а двое из них рискуют остаться хромыми. Если они отдохнут, они выживут; если продолжат путь, станут добычей для стервятников.

– Ты проклятый болтун, плетущий интриги, – ответил тот.

– Поэтому я здесь главный, – усмехнулся старейшина. – Но в верблюдах я разбираюсь.

Омар аль-Кебир хотел бы поторговаться, хотя бы ради традиции, но был слишком устал и понимал, что у ворчливого бороро было слишком много правды, когда речь шла о животных.

– Ладно! – проворчал он нехотя.

– Тогда я дам тебе семь бурдюков воды в обмен на пятьдесят патронов, ведь винтовка без боеприпасов бесполезна.

– Двадцать патронов…

– Сорок…

– Двадцать…

– Тридцать восемь, потому что предупреждаю: ближайший колодец, Гельта-Сенауди, находится в трех днях пути отсюда.

– Двадцать, – настаивал Омар аль-Кебир, и, предвосхищая старейшину, который, казалось, собирался продолжить спор, добавил: – А теперь я предупреждаю тебя: можешь выбрать между двадцатью патронами в мешке или одним в голове. В этом случае мы возьмем всё и разграбим вашу деревню.

Старик, чьи зубы оставались такими же здоровыми и белыми, как у подростка, широко улыбнулся и с выражением покорного смирения сказал:

– Это предложение, от которого невозможно отказаться. Я прикажу привести верблюдов и наполнить бурдюки.

Он кивнул на седла:

– Кстати! Что ты собираешься делать с сёдлами, которые вам не нужны?

– А что, чёрт возьми, ты предлагаешь мне с ними делать? – проворчал тот. – Использовать их как зонтик? Забирай их, и пусть одно из них послужит тебе седлом, когда будешь скакать в ад.

– Надеюсь, оно будет удобным, ведь говорят, это долгий путь… – ответил старейшина, явно довольный тем, как удалось провести сделку. – Я зарежу козленка, чтобы вы могли вкусно поужинать, и через два часа вы сможете уйти.

Он удалился почти вприпрыжку, чем вызвал вздох Юсуфа, который, подняв глаза к небу, пробормотал:

– До чего мы докатились!

– Проблема не в том, до чего мы дошли, а в том, куда мы дойдём, – заметил его начальник. – После четырёх лет засухи в Гельта-Сенауди вряд ли осталось много воды. Нам придётся уповать на Аллаха.

– У меня такое ощущение, что Аллах не уповает на нас, несмотря на все наши песнопения и восхваления. А что касается меня, я больше не собираюсь громко читать Коран. У меня сушит горло.

Это был сон?

Нет, это был не сон.

Но это мог быть сон.

Или могло быть так, что он видел во сне, будто ему снится сон.

Редко он испытывал такое же удовольствие, как во сне, но рука, которая ласкала его так интимно, была куда более искусной, чем могло бы быть любое существо из его снов.

Открыл глаза, и это было всё равно, что не открывать их, поскольку темнота была абсолютной. Но лёгкое дыхание, запах и прикосновение дали ему понять, что это была женщина, и что она была крайне возбуждена.

Он не задал вопросов, зная, что не получит ответов.

Кем бы она ни была, она выбрала жаркую безлунную ночь, предполагая, что застанет его лежащим обнажённым на постели.

И так оно и было.

Её мягкие пальцы уступили место влажному языку, затем жадным губам и, наконец, бёдрам, которые прижались к его бёдрам. Она продолжала до тех пор, пока он не исчерпал свои силы.

Он уснул.

Отдохнул час, может быть, два…

И увидел сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть.

Или, возможно, он лишь видел во сне, что ему снится.

В некоторые моменты он испытывал такое же наслаждение, но рука, что нежно ласкала его, была куда искуснее, чем могла бы быть рука существа из сна.

Он открыл глаза, и это было всё равно, что не открывать их, поскольку темнота была абсолютной. Но лёгкое дыхание, запах и прикосновение дали ему понять, что это была женщина, и что она была крайне возбуждена.

Но её аромат был другим, как и гладкость её кожи и то, как в этот раз она снова увлекла его за собой, оставив его полностью опустошённым.

Он спал час, может быть, два…

И в третий раз ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть, поскольку в этот раз участвовала третья женщина, не имевшая ничего общего с двумя предыдущими.

Когда он проснулся в четвёртый раз, уже рассвело, и он был благодарен за то, что сны не превратились в кошмары, ведь визит трёх страстных незнакомок за столь короткий промежуток времени, несомненно, был приятным, но чрезвычайно утомительным опытом.

Он закрыл глаза и остался лежать неподвижно, словно охотничья собака, пытаясь уловить запахи, впитавшиеся в его кожу, и связать их с кем-нибудь из женщин в доме.

Это оказалось невозможно, так как вокруг царил сильный аромат пота и секса.

Ему бы хотелось долго предаваться воспоминаниям о ночных переживаниях, но от всех упражнений у него разыгрался аппетит, и он принял долгий душ, заметив, как с водой в сток уходят все доказательства того, что его безжалостно и бесцеремонно соблазнили.

Иншаллах!

Если такова была её воля, кто он такой, чтобы возражать?

Весь день он искоса наблюдал за всеми девушками, пересекавшимися с ним в гостиных, на террасах и в садах, пытаясь уловить на их лицах лукавые улыбки или взгляды, полные заговорщической искренности. Но эти взгляды казались обращёнными не к нему, а друг к другу. В какой-то момент он почувствовал себя неловко, вообразив, что они смеются у него за спиной.

Этим вечером дом был украшен в честь визита Али Бахала, одного из самых известных поэтов Сахеля, который также славился своим мастерством рассказчика.

Как обычно, ужин подавали вокруг маленького костра, символизирующего единение, а не служащего источником тепла, поскольку влажная жара была невыносимой.

Согласно правилам этикета, за столом говорили мало, негромко и только с ближайшими собеседниками.

Гасель воспользовался моментом, чтобы внимательно следить за реакциями дочерей хозяина или служанок, которые время от времени подходили, чтобы обслужить его. Однако сколько бы он ни напрягал зрение или обострял обоняние, он не смог определить, кто из этих пышных красавиц посетил его ночью.

Ничто не изменилось.

Никто, похоже, не знал о тройном и захватывающем нападении, совершённом под покровом темноты.

Это было разочаровывающе.

Наконец, Али Бахал встал и сначала прочёл несколько своих стихов. Они показались Гаселю запутанными, поскольку были полны отсылок к событиям и персонажам, о которых он никогда не слышал, но восхищали утончённую аудиторию, особенно хозяина дома, а это было главным.

Затем последовала длинная эпопея о великом каиде, победителе бесчисленных сражений двухсотлетней давности. После необходимого перерыва, чтобы пожилые гости могли облегчиться, Али Бахал начал свой рассказ, хотя его голос был не таким ясным и твёрдым, как у того, кто рассказывал на прошлой неделе.

– Аллах велик, хвала Ему! – начал он. – То, о чём я собираюсь вам рассказать, произошло далеко отсюда, за рекой Конго, к югу от огромных озёр, которые подобны морям пресной воды в центре континента. Там живут дикари с необычными верованиями, поклоняющиеся звёздам. У них есть странные идеи, среди которых особенно выделяется одна: они верят, что, когда лев пожирает человека, его душа, оставшаяся без тела, чтобы покоиться в нём всю вечность, переселяется в ближайшего воина. Эта душа становится вторым духом, который не покинет его, пока он, вооружённый только копьём, не вступит в бой с хищником и не убьёт его. Говорят, у воина нет другого выхода, кроме как сражаться, иначе он будет мучим захватившим его духом, пока не начнёт думать, говорить и вести себя, словно погибший.

Он сделал паузу, чтобы глотнуть воды и изучить эффект, который его слова произвели на аудиторию, а также понять, насколько он сумел пробудить интерес. Ведь тот, кто не знает, в какой момент следует остановиться, а в какой снова начать говорить, придавая повествованию нужный ритм, никогда не сможет стать хорошим рассказчиком.

– Признаю, что то, что я рассказываю, кажется маловероятным для нас, – сказал он. – Но утверждают, что в один злополучный день, а произошло это почти столетие назад, английский охотник, любитель крупных трофеев, отправился в джунгли на поиски огромного льва-людоеда, который сеял ужас среди местных жителей. Его сопровождал опытный местный следопыт, и, к сожалению, никто не стал свидетелем произошедшего. Однако через две недели англичанин вернулся голодным, изможденным и больным. Он рассказал, что хитрый зверь напал на него неожиданно, обезоружил его, а когда отважный следопыт пришел на помощь, лев набросился на него и убил на месте. Англичанин признался, что единственное, что он смог сделать, – это сбежать в панике. Он долго блуждал без цели, пил зараженную воду, и только «воля Аллаха помогла ему в последний момент найти дорогу обратно в поселение».

Во время новой, тщательно рассчитанной паузы Гасель занялся тем, что изучал лица всех женщин, и убедился, что ни одна из них, похоже, не замечает его присутствия. Все их внимание было сосредоточено на том, что говорил Али Бахал. Был ли он тем мужчиной, с которым они провели ночь, или нет – это сейчас не имело никакого значения.

Согласно древней пословице: «Мужчина может удерживать женщину своим членом лишь какое-то время; его язык способен удерживать ее часами».

И это было явным доказательством.

– Знахарь племени вылечил белого охотника… – продолжил рассказчик. – Но вскоре начали распространяться слухи о том, что дух следопыта завладел его телом. Это подкреплялось тем, что он стал вести себя все более странно, перестав соответствовать своему положению, расе и культуре. Постепенно его идеи начали совпадать с идеями местных жителей, и он переживал долгие периоды меланхоличной ясности, чередовавшиеся с мучительной безнадежностью. В эти моменты он кричал, что некий голос приказывает ему снова отправиться в джунгли и встретиться лицом к лицу с кровожадным львом.

Али Бахал снова сделал глоток, с почти невыносимой медлительностью поставил стакан на поднос, посмотрел прямо на Размана Юху, словно чтобы убедиться, что тот доволен, несмотря на значительные расходы на организацию столь великолепного праздника в его честь, и понял, что настал момент достигнуть кульминации своего тревожного повествования:

– Опасаясь мести европейских властей, если те заподозрят их в колдовстве, местные жители обратились за помощью к представителю короля Бельгии, который в то время правил ими. Тот быстро прибыл с намерением вернуть одержимого несчастного в его страну. Однако охотник отказался, утверждая, что не может увезти с собой второй дух. Бельгиец решил, что должен репатриировать его вопреки воле, но не смог этого сделать, так как накануне отъезда охотник исчез, прихватив копье. Все попытки найти его оказались безуспешны, и больше о нем никто никогда не слышал. Но так же верно и то, что жители больше никогда не подвергались нападениям ужасного льва-людоеда.

Искусный рассказчик доказал, что его слава заслужена. Он поднял руки ладонями вверх, как бы показывая, что у него в руках ничего нет, и добавил:

– Это история, которую мне рассказали и которую я рассказываю вам, но в которую я никогда не верил, потому что всегда знал, что нет другого бога, кроме Аллаха, и что он делает так, чтобы духи храбрых, кем бы они ни были и где бы ни погибли, отправлялись прямо в рай, где обретут вечный покой и счастье.

7

Мужчина с закрытым синим тюрбаном лицом появился на вершине дюны, поднимая руку в знак приветствия, в другой руке он держал ружьё.

– Метулем, метулем! – закричал он.

– Метулем, метулем! – ответили ему.

– Простите, но дальше вы не пройдёте.

– Почему?

– У нас недостаточно воды. Один из вас может сходить и наполнить два бурдюка, но это всё, что я могу вам дать.

– Кто это решил?

– Ясир, хозяин колодца. Сенауди выкопали его больше века назад и заботились о нём уже четыре поколения.

– Нашим животным нужно пить, и двух бурдюков не хватит, – возразил Омар аль-Кебир, повышая голос, так как незнакомец явно не собирался подходить ближе.

– Я знаю, но мне приходится выбирать между семьёй и вашими животными.

– Такова ли знаменитая бедуинская гостеприимность? – прозвучал упрёк, направленный в сердце гордости незнакомца.

– Если ты просишь моей гостеприимности, я её предоставлю, как обязан делать для любого, кто меня попросит, – немедленно ответил тот. – Но верблюды не умеют говорить, а значит, закон гостеприимства не обязывает меня их принимать.

– В таком случае мы просим твоей гостеприимности.

– Тогда идите пешком, оставив здесь оружие, потому что отныне вы под защитой сенауди, и оно вам не понадобится.

– Хитрец, мерзавец… – пробормотал раздражённый Омар, не поворачиваясь к Юсуфу, стоявшему рядом. – Что делать?

– Принять то малое, что предлагают, и уходить. Они нас видели и, вполне вероятно, устроили засаду, лишь бы найти повод убить нас и забрать верблюдов…

Его глава цокнул языком и кивнул, соглашаясь:

– Они скажут, что мы пытались украсть их воду, поэтому имели право нас убить… – Он сделал паузу и снова пробормотал: – И они наверняка знают, что туареги приговорили нас, так что без сомнений закопали бы нас по шею. Хорошо! – закричал он хозяину колодца. – Альмалик пойдёт за водой с тобой.

– Почему я? – возмутился выбранный, явно недовольный приказом.

– Потому что жизнь педераста наименьшая ценность в глазах Господа, – был презрительный ответ. – Никто не будет оплакивать, если ты не вернёшься.

– Никто не станет плакать ни по кому из нас, – заметил выбранный, заставляя своего верблюда опуститься на колени, чтобы сойти. – И при таком ходе дел момент этот настанет очень скоро.

Он перекинул через плечо два пустых бурдюка, которые ему бросили товарищи, жестом показал сенауди, что безоружен, и начал подниматься к нему.

– Это далеко? – спросил он.

Ответа не последовало. Они скрылись за дюнами и вернулись спустя час, ведя осла, нагруженного бурдюками, сочащимися водой, только что зарезанным козлёнком, с чьей шеи ещё капала кровь, и небольшим вязанкой дров для его жарки.

– Козлёнок и дрова – подарок, – пояснил он. – Но осла надо вернуть…

– Тогда разгружайте и уходим. Нас наблюдают.

Альмалик распределил груз среди спутников, пнул осла, заставив его идти обратно, и прокомментировал:

– У этих проклятых больше кур, чем я видел за всю жизнь. Я пытался уговорить их подарить нам двух вместо козлёнка, но они категорически отказались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.