Полина Измайлова
Горечь отверженных

ГОРЕЧЬ ОТВЕРЖЕННЫХ

Роман

Событийная канва романа построена на реальных событиях

семьи. Трёхлетняя девочка брошена в бурный водоворот житейских событий, год за годом пытается завоевать благосклонность приёмных родителей, но постоянно терпит

неудачи. Несмотря на все трудности, она делает всё, чтобы воплотить в жизнь свои мечты. Постоянно преодолевая всё новые и новые жизненные преграды, героиня двигается вперёд к заданной цели. Увлекательное сюжетное действие

не оставит равнодушным ни одного читателя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПЕРВОЕ ОСОЗНАНИЕ СВОЕГО Я

Интересно, как происходит первое осознание своего я? Наверное, у тех, кто счастлив, оно происходит гораздо позже, нежели у тех, кому приходится пережить в нежном возрасте горькие потрясения. Первое осознание своего я пришло вместе с тем, когда я впервые поняла, что мир окружающий меня совершенно чужд. Так произошло со мной летом 1958 года.

Однажды я проснулась в большой тёмной комнате. Из темноты в отсветах маленьких мерцающих огоньков со стен на меня смотрели незнакомые лики. Всё, что окружало, было совершенно чужим, и я ощущала невыносимый страх. Мне захотелось немедленно уйти из этого страшного места. Я попыталась встать, но моя кроватка вдруг закачалась, и я от страха зажмурилась. Немного погодя я открыла глаза, взялась руками за край кроватки и стала внимательно осматривать комнату. Первое, что я поняла, было осознание того, что моя кроватка не касается пола, и я не могу с неё слезть. Едва я начинала шевелиться, как кроватка начинала угрожающе раскачиваться, издавая при этом тонкий скрип. Не взирая на страх я всё-таки перегнулась осторожно через её край, чтобы посмотреть на сколько высоко от пола я нахожусь. Первое, что я увидела – это то, что прямо подомной на полу спит человек с большой бородой. Страх снова парализовал меня, и мне захотелось лечь и заснуть, а затем проснуться в другом месте, но любопытство было сильнее страха, и я всё же решила осматривать комнату. В дальнем её углу стояла большая кровать и на ней спали две пожилые женщины, которые были мне тоже не знакомы. Видимо, скрип, издаваемый кроваткой, при моих движениях их разбудил. Они обе проснулись, а затем встали с кровати и подошли ко мне. Женщина, которая была поменьше ростом и с совершенно белыми волосами проговорила тихим и ласковым голосом:

– Ну, давай знакомиться милая! Меня зовут Арина, для тебя я бабушка Арина, – затем она указала на стоявшую рядом женщину,– а это моя дочь Дарья и ты будешь её называть бабушка Даша, а тебя мы будем звать Полина.

Так в первый раз я осознала своё я, под именем Полина. Тихий и нежный голос маленькой бабушки вселял в меня уверенность, тогда, как бабушка Дарья, которая была почти на голову выше бабушки Арины, внушала мне некоторое опасение. После церемонии краткого знакомства большая бабушка Дарья взяла меня на руки, словно пушинку, и отнесла на большую кровать. Всё это она проделала так быстро, что мне показалось, что я просто пролетела через всю комнату, у меня буквально перехватило дух, и я зажмурилась. Маленькая бабушка заметила мой испуг, и она тут же пожурила большую бабушку:

– Дашенька, право же стоит быть деликатней, ведь малышка и так напугана, а тут ещё ты так бесцеремонно с ней управляешься.

– Простите маменька, я и не подумала. Я помню, как мои мальчишки любили, когда я их кружила почти под потолком, а они от радости заливались смехом.

– Полине нужно время, чтобы привыкнуть к нам и к новой обстановке, может тогда и ей понравится летать на твоих руках по воздуху.

Бабушка Арина нежно погладила меня по голове и сказала:

– Это теперь твой дом, здесь мы будем жить все вместе, и тебе здесь будет хорошо, потому что мы все тебя любим.

Я не понимала значения её слов, но её голос меня успокаивал, и я верила, что рядом с ней мне будет не так страшно в этом незнакомом месте. Я внимательно посмотрела на неё, и одарив улыбкой, придвинулась поближе, проявляя таким образом к ней своё доверие. В то время, когда я едва начала успокаиваться к кровати неожиданно для меня подошёл тот, кто спал на полу. Он был странно одет. На нём, как и на бабушках было надето, что-то напоминающее платье и тоже тёмного цвета. У него были длинные тёмные волосы, которые ниспадали длинными волнистыми прядями. Усы и борода почти полностью закрывали его лицо и потому, когда он начал говорить, страх снова завладел всем моим существом. Его голос был низким и раскатистым, как гром. Он протянул ко мне свои руки и произнёс:

– Я твой дедушка и зовут меня Трофим, но ты можешь мне говорить просто «дедушка».

После этого он погладил меня по щеке. Руки у него были мягкие и приятно пахли, эти ощущения меня немного успокоили. После короткого знакомства дедушка направился в другую комнату, и я невольно вздохнула.

Так началось моё осознанное проживание в семье священника Шакина Трофима Даниловича с его супругой-матушкой Дарьей Ивановной и тёщей Ариной Аристарховной. И протекала эта размеренная жизнь в городе Попасное, Донецкой области в Украине. Это самое начало моей осознанной жизни было весьма тревожным и совсем непонятным для меня. Мне приходилось вникать во все житейские мелочи этого незнакомого дома. Большая комната, в которой все спали, служила одновременно и гостиной, и столовой, и игровой. Самым важным объектом для меня был большой круглый стол, стоявший в центе комнаты. Он был застелен тяжёлой длинной скатертью.

Массивные ножки стола были скреплены между собою большими перекладинами, а место их перекрещивания было прикрыто большим деревянным кругом. Стол стал моим излюбленным убежищем. Я могла часами сидеть на круглом пятачке, не желая общаться ни с бабушками, ни с дедушкой. Они, видимо, понимая моё состояние понапрасну меня не и беспокоили. Иногда я приподнимала край скатерти и наблюдала, что делают бабушки. Большая бабушка часто садилась за швейную машинку и долго шила, почти не поднимая головы. Маленькая бабушка почти всегда возилась с пряжей, всё это происходило почти в полном молчании. Дедушка часто и надолго уходил, а по приходе обязательно протягивал мне под скатерть кулёчек с конфетами. По вечерам они все уходили в маленькую комнату, где было много огоньков и сильно пахло чем-то едким. Дедушка там что-то долго читал, а бабушки стояли на коленях и иногда пели и кланялись до пола. Это было совсем не понятно и повергало меня в непроизвольный трепет. Я тихонько подходила к дверям и с интересом наблюдала за происходящим. Мне нравилось смотреть, как в мерцании свечей светятся лики на иконах, и они будто оживают. Во всех комнатах этого дома почти всегда царил полумрак и прохлада. Маленькая бабушка иногда подолгу лежала на кровати с мокрым полотенцем на голове. Большая бабушка, часто смачивала его в холодной воде, и бережно прикладывая его ей на лоб, сокрушалась вслух:

– Ну, от чего эта скверная мигрень ни как не покинет вас матушка, а мучает неизменно всю жизнь. Вот ведь чисто наказание какое…

Бабушка Арина подолгу лежала, почти не шевелясь, и иногда тихонько постанывала. Мне её было так жаль, что иногда совершенно неожиданно на глаза наворачивались слёзы. Я их быстро смахивала рукой. Мне отчего-то казалось, что их никто не должен видеть, что это стыдно. Откуда было это ощущение непонятно, но сохранилось оно на всю жизнь. Ближе к ночи бабушки укладывали меня спать с собой на большой кровати, так – как ложиться в колыбель, подвешенную к потолку я боялась и протестовала по этому поводу. Большая бабушка, уложив меня, всегда мне пела одну и ту же песенку:

– Баю-баюшки-баю,

Жил мужик на краю.

Он не беден, ни богат,

У него десять ребят.

Все по лавочкам сидят,

Кашку с маслицем едят.

Баю-баю, баю-бай,

Поскорее засыпай.

Это была первая в моей жизни песенка, которую я услышала, и она отпечаталась в моей памяти навсегда. В то время, как бабушка пела, я всегда представляла дом с большой столовой, где стоит большой длинный стол, во главе которого сидит мужик, а рядом с ним стоит большая кастрюля с кашей. Все детки сидят вокруг стола и ждут, когда им подадут кашу. Я прикрывала глаза и так живо всё это представляла, будто стояла на пороге дома и наблюдала за этим семейным обедом. Вот так каждый вечер я засыпала, погружаясь в чужое семейное счастье…

Мне её больше никогда и никто не пел, но она жила в моей душе своей неугасимой жизнью, как символ вечного тепла и покоя…

Размеренно протекали дни. Я понемногу освоилась, стала выходить на веранду, где было очень светло. Сквозь множество маленьких стёклышек проникали тёплые лучи солнца. Немного погодя я стала выходить во двор и любоваться цветами в палисаднике. Мир постепенно становился разнообразнее. Но мне не хотелось говорить, я могла, но не хотела. Я только слушала и вбирала в себя всё происходившее вокруг меня, деля при этом на всё светлое и тёмное, таким было тогда осознание окружающего мира. Дом, он тёмный, мне в нём страшновато. Веранда светлая, там легко дышать. Дедушка – тёмный, я его немного боюсь, хотя он добрый. Большая бабушка тёмная – я замираю в её присутствии. Маленькая бабушка светлая – мне с ней так хорошо молчать…

Так и в тишине и славной размеренности проходили мои первые осознанные дни в доме радушных людей. Большим, и незабываемым событием для меня явилось разжигание печи. Однажды дедушка открыл скрипучую дверцу на печи, положил туда поленья, а затем при помощи газеты и спичек зажёг огонь. Языки пламени охватили поленья и они стали потрескивать. Это зрелище, так заворожило меня, что в тот момент, когда дедушка закрыл дверцу, я произнесла свою первую фразу:

– Дедушка, я хочу смотреть!

Дедушка, даже вздрогнул от неожиданности, а глаза его стали влажными. Он погладил меня по голове и проговорил:

– Ну, слава Богу, вот ты и заговорила. Ну, конечно же, смотри милая.

Он принёс мне маленький стульчик, и заботливо меня усадил, чуть поодаль.

– Ближе нельзя, Поленька, что бы искры тебя не достали, ведь они очень горячие, понимаешь?

В знак согласия я просто кивнула головой и сразу заметила, как дедушка огорчился, и тут я впервые ощутила чувство жалости, мне не хотелось его огорчать, и я сказала то, чего от меня ждали:

– Я всё поняла дедушка.

Дедушка так обрадовался, что тут же позвал бабушек и сообщил им, что внучка, наконец, заговорила. Следующим моим достижением было то, что однажды вечером, я стала подпевать бабушке колыбельную. И опять все взрослые так радовались и так хвалили меня, что я ощутила некую уверенность в себе. Страхов становилось всё меньше и меньше. Тёмные образы постепенно уходили, и вместе с ними уходила моя скованность. Я начала не только отвечать на вопросы, но и высказывать свои желания и предпочтения. Мир вокруг меня стал ярче, и я уже прониклась нежной привязанностью к бабушкам и дедушке. Каждое утро я просыпалась с приятным ощущением того, что меня уже ждут и к завтраку приготовили всё то, что я люблю. Мне обязательно скажут « Доброе утро, Поленька, а мы тебя ждём к завтраку!», и начнётся новый день, проведённый в полном согласии и радушии.

И именно в то время, когда в моей душе появилось ощущение тепла, мой, едва возродившийся мир, был в одночасье разрушен…

С утра всё начиналось как обычно. Бабушки приготовили на печи гречневую кашу, и поскольку была уже зима, и на веранде было холодно, мы сели завтракать за большим столом в комнате. Во время нашей размеренной и тихой трапезы, вдруг, с шумом открылась дверь, и в неё, один за одним, буквально ввалились с громкими возгласами два больших человека. Я моментально скрылась в своём убежище под столом. Я тогда подумала, что когда эти шумные незваные гости уйдут, я выйду и доем свою кашу, а потом мы с дедушкой пойдём в сарай за дровами…

Но этот день был началом следующего этапа моих бесконечных испытаний. Поначалу никто не обращал внимания на моё отсутствие, и я привычно примостившись на перекладинах, слегка приподняв тяжёлую скатерть, наблюдала за происходящим. Прибывшие гости, насколько я поняла, являлись дедушке Трофиму и бабушке Даше детьми, поскольку они их называли мамой и папой, это с трудом умещалось в моём сознании, поскольку эти « дети» были такими большими, шумными и вообще казалось, что они из другого мира. У большой толстой тёти были короткие кудрявые волосы. Платье на ней было очень яркое и короткое, с большим вырезом. На её шее были большие бусы, которые постоянно болтались и при этом издавали лязгающий звук. Большой дядя всё время улыбался и постоянно говорил тёте:

– Тише Галочка! Не надо так громко говорить, у нас так не принято.

Но видимо тётя плохо его понимала, она продолжала громко и быстро говорить, при этом постоянно размахивая руками. Дедушка и бабушки хмурились и в основном молчали. Но вдруг тётя, как будто, вспомнив что-то важное, спросила довольно громко, но медленно:

– Да! А кстати, где же наша девочка?

Я интуитивно поняла, что речь обо мне, и в тоже мгновение, все страхи возвратились, буквально парализовав меня.

Я увидела, как после этих слов на глазах моих бабушек появились слёзы, а дедушка тяжело вздохнул. А большая тётя, вдруг изменив голос засюсюкала:

– Ну, где же наша малышка прячется? Выходи поскорей, папа с мамой приехали, забрать свою малышку к себе.

После этой фразы у меня буквально случился провал в памяти. Не знаю, через какое время я пришла в себя. Сначала вернулись звуки. Я слышала тихие голоса, но я их не различала. Долго ещё не хотелось открывать глаза. Мне не хотелось снова увидеть эту громкую тётю.

Великая вещь любопытство. Я всё же приоткрыла глаза и увидела, что все теперь сидят за столом и уже при зажжённой люстре. Теперь больше всех говорил дедушка, а остальные только кивали головами. Меня это немного успокоило. Я верила, что дедушка – он главный и всё будет, как он скажет…

Но немного погодя большая тётя резко встала и громко заявила:

– Мы её родители и мы лучше знаем, что для неё будет лучше! В вашем доме она ещё долго будет дикаркой, у вас ведь и людей то не бывает, а её надо к нормальным людям. У нас сейчас не так много времени, мы хотим непременно встретить новый год с моим братом в Ставрополе. Там мы представим свою дочь моим родственникам. У них есть сын, чуть старше нашей девочки, вот она и пообщается с ним, пообвыкнет среди людей. Да, а кстати, каковы её успехи то за это время? Она хоть заговорила, а то ведь стыдно будет перед людьми, если она всё время будет молчать, люди то могут подумать, что она не в себе.

После этих слов, большой дядя взволнованно проговорил:

– Ну, что ты такое говоришь Галочка!? Ведь малышке столько пришлось пережить, ей нужно время, чтобы освоиться, а нам стоит запастись терпением.

– Не говори чепухи, что она понимает, чтобы переживать. Прошло уже полгода, она всё давно забыла, и её надо скорее переучивать, и я теперь этим займусь вплотную.

Дедушка с нескрываемым недовольством посмотрел на сына и с досадой в голосе произнёс:

– Мало тебе Галя Володи для твоей дрессировки, так тебе дитя подавай. Смотрите вы оба, это ведь душа невинная, её невзначай и загубить можно с таким необдуманным рвением. Девочка ведь едва отходить стала. Вы хотя бы написали, посоветовались с нами, а то вот явились, как снег наголову, да ещё к тому же спешите с отъездом. Ведь надо же было всё по-человечески сделать, размеренно. Пожили бы все вместе, дали бы ей время привыкнуть к вам, а там уж и попытаться объяснить, что к чему. Так нет, вы прямо с порога заявили, мама, мол, и папа прибыли! Просим любить и жаловать! А она и слов-то таких не знает сейчас, да и к тому ж вы её своим видом и шумом напугали до потери сознания, это вам о чём-нибудь говорит? Конечно же, нет, для вас это не имеет значения, ведь вы запланировали встречу в Ставрополе, и это выше интересов маленькой девочки.

Интуитивно понимая, что эти тётя с дядей не к добру, моё сознание опять дало сбой и видимо надолго. Оно вернулось позже, на следующее утро, со щемящей болью утраты. Боль и страх буквально парализовали меня, лишив способности говорить и двигаться. Моё сознание в момент неожиданного прощания будто раздвоилось, и я смогла вдруг наблюдать всё происходящее со мной со стороны. Я помню, как стояла на веранде одетая, как на прогулку. Бабушки не могли сдержать слёз и не прерывно вытирали их платочками, дедушка хмурился и что-то говорил дяде. Тётя, стояла вся красная от злости и, видимо, совсем потеряв терпение, вдруг истерически закричала:

– Хватит, хватит уже наставлений, на поезд опоздаем! Всё, Володя, бери Полину, и пошли!

И в это время девочка, наблюдавшая со стороны, закричала девочке стоявшей около дедушки: « Беги, беги, прячься скорей!», но девочка не могла бежать, ноги её не слушались, но не только ноги, ей хотелось обхватить дедушку за ногу и попросить его, чтобы он не отдавал её этим « детям», но она почему-то не могла этого сделать. Единственным признаком сознания были слёзы, которые покатились по щекам…

И вот большой дядя подхватил меня и широкими шагами направился прочь из дому. Как только я оторвалась от земли, внутри меня будто что-то щёлкнуло, и свет сразу померк…

Сознание вернулось уже в поезде. Я лежала на большой скамье, рядом сидела большая тётя, а на другой лавке напротив, большой дядя. Какая-то незнакомая тётя лежала прямо над нами и смотрела на нас.

– Ой, смотрите, ваша девочка проснулась! Девочка, а как тебя зовут?

– Полина её зовут! Ну, что вы к ребёнку пристали, видите ведь, что она ещё сонная. Да и боится, первый раз вот на поезде едет.

– Да, я что, я просто так. Я ведь всё понимаю – у самой дети.

После этих слов тётя отвернулась и больше с нами не заговаривала.

Большая тётя склонилась ко мне и зашептала:

– Ты называй меня мамой, а то все люди подумают, что ты невоспитанная плохая девочка, а дядю называй папа, так все хорошие детки делают, и им за это дарят подарки и дают конфеты. Хочешь конфетку?

В ответ я лишь покачала головой. Тёте это явно не понравилось, и она спросила у дяди:

– Володя, как ты думаешь, она меня поняла?

– Я думаю да, ведь она покачала головой.

– Но что это значит, да или нет?

– Галочка, ведь ты сначала сказала о нас, а затем о конфетах, я думаю, она отказалась от конфет. Ты не требуй от неё слишком многого и тебе будет легче её понять.

– Мне было бы легче её понимать, если бы она говорила.

– Галочка давай не будем это обсуждать в её присутствии, это ведь неловко.

– Скажите, пожалуйста, неловко! Да что она там понимает!

– Ну, этого мы наверняка не знаем, но если понимает, то нам трудно будет наладить с ней отношения, если она будет знать, как мы о ней недостойно судим.

– Ерунды не городи, тоже мне воспитатель новоявленный нашёлся.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОРОЖДЕНИЕ НОВЫХ СТРАХОВ

Обрывки памяти с трудом собираются воедино. Следующее яркое впечатление, изумившее меня, – это большая комната с очень ярким светом и поразительным запахом. Этот незнакомый и приятный запах исходил от большой ели, которая стояла посередине комнаты, вся переливаясь огнями гирлянд. Ель возвышалась до самого потолка, все её ветви были украшены замечательными сверкающими игрушками. Это было невиданное до этого дня великолепие, которое буквально ошеломило меня и осталось навсегда приятным ощущением радости при созерцании украшенной ели. Вывел меня из оцепенения мальчик, который поразил меня не меньше. Он был в костюме клоуна, но тогда я этого не знала и меня его одеяние удивило. Одна половина его костюма была из белой ткани, а другая половина из красной. На голове красовался высокий колпак с большими цветными шарами. Мальчик приветливо улыбался. В руках у него был большой цветной пакет. Он протянул его мне и проговорил звонким голосом:

– Меня зовут Саша, а это подарок для тебя от дедушки мороза.

Проговорив это, он указал рукой в сторону ёлки. Под елью стоял большой дед Мороз и Снегурочка. Это мне тоже Саша объяснил, ибо до этого в моей жизни всего этого или не было, или я этого совершенно не помнила.

После этого ко мне подошла красивая тётя с яркими губами и в красивом, цветастом, очень ярком платье.

– А кто это у нас такой маленький!? Ну, скажи, как тебя зовут, малышка?

Я не отвечала, я осматривалась по сторонам, всё, что я видела, так отличалось от того к чему я привыкла. Всё вокруг было яркое, светлое. Многие предметы мебели и то, что стояло на ней, мне было не знакомо. Меня одолевало любопытство, и поскольку меня никто больше не трогал, я с интересом принялась исследовать комнату, в которой находилось большое количество совершенно незнакомых мне вещей. Взрослые тем временем стали усаживаться за стол, они громко говорили, смеялись и всё это они делали во время еды. Они довольно долго ели и пили, но потом один незнакомый дядя

подошёл к какому-то ящику, покрутил его за ручку, и из ящика вдруг громко запела тётя. У меня от страха мурашки поползли по коже. Как только тётя в ящике запела, все сидящие за столом встали и начали кружиться парами вокруг стола. Я отошла к окну, где стоял маленький стульчик, и присела на него, пытаясь успокоится. Сердце моё сильно стучало, и было тяжело дышать. Мне было очень жарко и очень хотелось пить, но я не знала, где в этом доме ведро с водой…

Мои мысли перенесли меня тут же в маленький дом, где жили добрые бабушки, где всё было таким знакомым. На веранде, на большой лавке стояло ведро, а рядом стояла маленькая кружечка, и я всегда сама могла напиться, когда мне этого хотелось. А ещё на веранде стоял большой умывальник, и мне около него ставили стульчик, потому что мне нравилось пить из него, ловя маленькую струйку воды ртом, а на большом столе под салфетками всегда лежало что-то вкусненькое, и я всегда могла полакомиться, и меня никто за это не ругал. В комнате на печи всегда стояла кастрюлька с моей любимой гречневой кашей. От этих воспоминаний мне стало так хорошо, что я немного успокоилась.

В то время, когда я придавалась приятным воспоминаниям, ко мне подошёл Саша и предложил посмотреть, что находится в подарочном пакете, который я так и не открыла. Не долго думая, он перевернул пакет, и всё его содержимое высыпалось прямо на пол. Хорошо, что Саша стал мне объяснять, что передо мной находилось, потому что я раньше таких диковин не видела. Сначала указав на яркое яблоко, он сказал, что это апельсин и сразу стал руками снимать с него кожуру, а затем он легко разделил его на дольки и предложил мне их попробовать. Вкус был необычным и просто замечательным. Потом Саша протянул мне что-то коричневое, липкое и сказал, что это финики. Я попробовала, и мне показалось, что это слишком сладко, и ещё было очень неприятно от того, что пальцы остались липкими. Саша, видя мою растерянность, продолжал меня удивлять. Он поднял с пола очередное лакомство и сказал, что это грецкий орех. Взяв несколько штук в руку, он направился в сторону двери, жестом приглашая меня за собой. Я послушно последовала за ним. Всё, что происходило дальше, меня тоже очень удивило. Саша с хрустом разламывал орехи, зажимая их дверью. Я оглянулась, думая, что на шум прибегут тёти и станут ругаться, но тёти и дяди сами шумели так громко, что нашего шума они не слышали. Орехи мне тоже очень понравились, но теперь ещё больше хотелось пить. И я решилась заговорить с мальчиком.

– А где у вас ведро с водой? Мне очень пить хочется.

Мальчик поднял брови и сказал с удивлением:

– А у нас нет ведра, у нас вода в графине, пойдём, покажу.

Он взял меня за руку, и мы пошли, судя по всему на кухню.

На кухне возле стола стояла какая-то тётя. Саша попросил у неё воды. Тётя посмотрела на меня и спросила:

– А это, что за девочка с тобой?

– А это мне сестру знакомиться привезли, её зовут Полина, и она младше меня на три года.

– А может вам дать лимонаду?

– Ой, тётечка Сонечка, давайте нам лимонаду, конечно!

Тётенька стала наливать в стакан воду, которая была цветом, как чай, но она пузырилась и шипела.

Саша взял стакан и стал быстро пить. Я осторожно поднесла стакан ко рту и немного пригубила, было сладко, но пузырьки били в нос, и я морщилась. Саша, который уже выпил, с нетерпением мне говорил:

– Да пей же ты скорей, а то пузырьки все выйдут!

Но мне пузырьки мешали, и я пила медленно, а Саша с нетерпением меня подгонял:

– Ну, пей же ты быстрей, а то все пузырьки выйдут!

Мне пузырьки мешали, и я пила медленно, а Саша с нетерпением меня подгонял:

– Ну, скорей же! Скорей!

Лимонад – это было ещё одно большое открытие в моей маленькой жизни. Но после выпитого, я почти сразу как-то странно себя почувствовала. У меня всё поплыло перед глазами, рот наполнился сладкой слюной, и у меня началась мучительная рвота. Ноги мои ослабли, и я села на пол. В уходящем сознании я слышала причитания тёти Сони:

– Ой, мамочки родные, что ж это с дитём-то делается-то!? Санечка, беги скорей мамку свою кличь, видишь, как бедолага мучается! Страсти-то какие! Видать, девочка-то совсем-таки хворая.

Потом было ощущение, что я вознеслась на д землёй. Это дядя-папа, перенёс меня на кровать. Потом сознание то появлялось, то вновь погружало меня в пустоту. Я иногда слышала голоса. Потом, когда всё прояснилось, я услышала, как говорила Сашина мама:

– Галя ты так не переживай, это Саня накормил её всем сразу, да ещё газировки дал, она ведь к такой еде не привычная, вот и отторгает организм, а вот температура от чего, пока не пойму. Пусть поспит, зайдём позже, может, потом ясней станет.

И опять тишина, пустота… Потом вдруг чётко услышала нежный голос бабушки Арины:

– Поленька, милая, всё будет хорошо…

И вдруг я почувствовала, как по моим щекам потекли горячие слёзы, мне захотелось плакать в голос, но я боялась, мне не хотелось, чтоб снова приходили тёти и бесцеремонно трогали меня. Но через какое-то время они всё-таки пришли. Хозяйка дома мне просунула под мышку холодный градусник, тётя-мама гладила меня по голове и приговаривала:

– Ну, вот что нам теперь делать с тобой? Нам нужно ехать, а ты разболелась, и как нам теперь быть?

Я чувствовала её раздражение и ощущение вины очень мучало меня и пугало. Потом с тревогой в голосе заговорила красивая тётя:

– Галя, у девочки температура тридцать девять и сыпь по телу, это ветрянка.

– Ну, откуда она могла взяться?

– Возможно, инфекцию вы подхватили в поезде. Что ж, будем лечить, придётся нам всем на недельку задержаться. Наш Саша ветрянкой уже переболел, так что для нас это теперь не страшно.

Оказалось, что Сашина мама была врачом, и она сразу начала меня лечить. Сначала она принесла таблетки, растолкла их в порошок, затем смешала порошок с мёдом и заставила меня всё это съесть, запивая тёплым молоком. Потом она взяла пузырёк с тёмной жидкостью, куда стала макать спичку с ваткой, а затем начала смазывать красные точки на моём теле. После этой процедуры она укрыла меня одеялом и велела спать. Выходя из комнаты, она оставила зажжённой настольную лампу, которая стояла на тумбочке рядом с кроватью.

Праздник продолжался, играла музыка, слышался смех, и всё это теперь было без меня. На противоположной стороне от кровати, на стене, над небольшим столиком, уставленным всякими баночками, висело большое зеркало. Мне очень захотелось посмотреть на результаты лечения. Я тихонько встала и подошла к зеркалу. Даже при не полном освещении то, что я увидела, повергло меня в шок. Всё моё лицо, плечи, руки, живот, ноги были покрыты зелёными пятнами.

Я была такой страшной, что сама была напугана. От отчаяния по моим щекам опять заструились горячие слёзы, и зелёные струйки полились по щекам, от чего я испугалась ещё больше. У меня не было носового платка, и я не знала, чем мне вытереться, поэтому я боялась ложиться в постель, так как могла запачкать подушку, присев на краешек кровати, я стала ждать, когда высохнут мои слёзы. Мне было страшно одиноко и обидно от того, что я не могу, как Саша сидеть возле ёлки. Слёзы душили меня, но я боялась плакать из-за зелёных струек…

Меня манили звуки музыки, и я тихонько подошла к двери и приоткрыла её. Некоторые гости сидели за столом, некоторые танцевали, дяди курили у окна. Вдруг Сашина мама и тётя-мама подошли почти к двери и стали разговаривать. Сначала заговорила тётя-мама:

– Ну, как тебе наша девочка?

– Очень маленькая и напуганная, но это со временем пройдёт. Но я тебе удивляюсь, зачем такие жертвы, ведь не понятно, что лет через десять будет.

– У всех семейных дети, и люди пристают постоянно с расспросами, а теперь всё как у людей. Правда, наша девочка какая-то неказистая, но тут уж не приходилось выбирать, ты же знаешь, у нас в этом вопросе были сложности – репрессированным детей напрямую не дают, вот и пришлось прибегать к хитростям. Можно сказать, случай помог. У одних наших друзей в Инте знакомые оказались в Измаиле, которые решили от девочки избавиться, но не хотели отдавать в детский дом, а искали сами желающих взять ребёнка в семью. Вот нам и подсказали добрые люди. Мы списались с бабушкой девочки, а потом во время Володиного отпуска, прошлым летом и съездили. Все документы быстренько оформили и девочку к Володиным родителям отвезли, чтоб пообтесалась немного, а то она какая-то толи странная, толи дикая. Да только из этого ничего не вышло – девочка, как молчала, так и молчит. Да у них там в доме, как в старом храме, и порядки дикие, там поневоле замолчишь.

– Всё с ней будет нормально, просто время нужно. Такая маленькая, а столько стрессов. Забрали из родного дома, потом от Володиной родни. Для неё всё ново, всё непривычно. Вот даже непривычная еда вызвала такую бурную реакцию. Следите за её питанием, кормите пока всем для неё привычным и ни к чему не принуждайте, она сама включится в ваш ритм жизни, это я тебе как врач говорю. Коли взяли, так уж терпите.

– Да и не говори, куда уж теперь денешься. Но я вот переживаю, приедем домой, люди то с расспросами налетят. И ну ребёнка изводить, мол, как тебя зовут, кого больше любишь – маму или папу. А мне красней да объясняйся, почему она молчит.

– Ой, Галя! Нашла, о чём печалиться, говори, что она очень робкая и чужих людей смущается, а там, глядишь, девочка и начнёт потихоньку общаться.

– Да вот ещё и маленькая она очень, всем это в глаза бросается. За полгода и не выросла ни на сантиметр, и не поправилась. Мы с Володей крупные, вот и будут пенять – в кого она у вас такая кроха.

– Ну, скажи, что она в вашу бабушку пошла и лицом и ростом.

– А ведь и правда, у Володи бабка Арина Аристарховна такая сухая и маленькая, как мумия египетская.

– Вот видишь, будет в этом доля правды, а если ещё и карточку парочке любопытных покажешь, то и вовсе все скоро упокоятся.

Не многое мне было понятным из их разговора, но главным, что уловило моё сознание, было то, что я не нравлюсь тёте-маме. Меня охватил панический страх, а куда она теперь меня денет такую страшную…

С этими неутешительными мыслями я уснула, и мне снился домик с верандой, цветы в палисаднике, и я всё время слышала, как бабушки поют мне колыбельную…

После нескольких дней моей мучительной болезни, которая изматывала температурой, чесоткой, лекарствами и постоянным страхом не понравиться тёте-маме, наступил наконец и приятный день. Мне разрешили выйти из комнаты, и я со всеми вместе завтракала за столом. После завтрака, Сашина мама подарила мне красное плюшевое пальто с капюшоном и боты на меху. Всё это она тут же на меня примерила и подвела к большому зеркалу. Я видела себя в нём во весь рост. То, что я видела, мне очень понравилось, и я впервые подумала о себе, как о красивой девочке, это было очень смело. Тётя-мама рассыпалась в благодарностях к Сашиной маме.

– Бэллочка, дорогая, я так благодарна тебе! Теперь наша Полина на человека похожа. Прямо приятно теперь посмотреть на неё. Надо ей ещё платьица прикупить, чтоб перед людьми не было стыдно. Володины родители об этом не позаботились, да и нам как то было всё не до того. Но мы теперь это непременно исправим.

Про меня за разговорами все забыли, а мне было жарко, и я не знала, что мне делать. Выручил меня опять мой брат Саша. Он снял меня пальто и боты, затем взяв за руку, отвёл на кухню, где стряпала их домохозяйка Соня. Увидев меня, тётя Соня запричитала:

– Ой, ты ещё больше исхудала, ну прямо горе какое-то! Тебя ж теперь откармливать надо, а то прямо страх на тебя смотреть.

Вот теперь, когда я чуть успокоилась и решила, что я красивая, тётя Соня вдруг заявляет, что на меня страшно смотреть. И опять страх сжал всё моё существо в комок, который каким-то образом отозвался спазмом в желудке, и уже знакомое чувство тошноты овладело мной. Но я постаралась изо всех сил его подавить, судорожно сглатывая подступившую сладкую слюну. Поэтому, когда тётя соня предложила нам блинчики с вареньем я сразу же отказалась, чем очень огорчила тётю Соню.

– Дитятко ты моё родное, да как же ты поправляться будешь? Надо больше кушать и будешь ты тогда красивой девочкой.

Но я не поддавалась на её уговоры и выпила лишь стакан молока, в то время как Саша выпросил лимонаду и пил его с нескрываемым удовольствием.

Потом, видимо, шла череда неярких событий, которые не отпечатались в моей памяти, а затем снова яркая вспышка, которая отпечаталась в сознании на всю жизнь. Этой яркой вспышкой в детском сознании было посещение маминых родственников на Украине. Первым впечатлением от прибытия в город Миргород к родственникам тёти-мамы было то, что я, как мне показалось, разучилась понимать людей. Я испугалась и подумала, что я опять чем-то заболела.

Как только все приехавшие вошли в дом маминых родителей, а именно: мои мама и папа, Саша и его мама и папа, к нам на встречу, на большую веранд, вышло много не знакомых мне людей. Они все очень громко говорили. Особенно выделялась среди них, как потом выяснилось, мама моей мамы, а значит ещё одна новоявленная моя бабушка. Она буквально набросилась на меня с поцелуями и объятиями, и я в испуге спряталась за моего папу. А она продолжала громко говорить, указывая жестами на меня:

– Яка ж вона малэнька, да худэнька! Ну, нечёго, мы еи откормымо, и вона як уси диты будэ у нас справна.

Затем ко мне подошла тётя, очень похожая на мою маму и заговорила со мной, но я её поняла.

– Здравствуй малышка, меня зовут тётя Катя и я сестра твоей мамы. Я надеюсь, мы с тобой подружимся. А вот мои дети, – и она указала рукой на мальчика и девочку которые подошли вместе с ней, – их имена Коля и Тамара, они твои брат и сестра.

Для меня тогда это мало что значило, но большое количество незнакомых людей пугало. В довершении всего под конец ко мне подошёл самый старый из присутствующих мужчина, взял меня за руки и, притянув к себе проговорил:

– Ну, дайте ж и мени подывитыся на це малэ чудо! Так ось ты яка, Полинка! Ну, шоб ты знала, я твий дидусь и звуть мэнэ Охтыс. Як ты прыидешь до нас литом, то мы з тобою будэмо ходыть на пруд по рибу и козу пасты.

И опять я ни чего не поняла, и мне стало не по себе, но меня снова выручил брат Саша. Он подошёл ко мне и сказал:

– Ты их не бойся, они вполне нормальные, просто мы приехали на Украину и они говорят на украинском языке, он не сложный и ты скоро научишься их понимать. Дедушка и бабушка очень добрые и весёлые. Я к ним приезжал на лето, было здорово, они мне всё разрешали и ни за что не ругали.

Всё что происходило потом, не переставало поражать моё сознание. Вскоре все сели обедать за очень большой длинный стол. А вокруг стола стояли не стулья, а большие лавки со спинками. На стол ставили глиняные тарелки, глиняные стаканы, кувшины и каждому подали большие деревянные ложки.

Борщ новая бабушка Ульяна налила всего в три тарелки, и все, кто сидел к ближней, ели из неё, а чтобы не проливать борщ на стол, все подставляли под ложку большой кусок домашнего хлеба. Поскольку я, сидя на лавке, не дотягивалась даже до края стола, то меня посадили отдельно в сторонке. Столом мне служила большая табуретка, а сиденьем маленькая. Я была очень рада этому уединению. У меня была отдельная тарелка и маленькая, но тоже деревянная ложка.

За большим столом было шумно, говорили все сразу и каждый на своём языке. На меня никто не обращал внимания, и я была предоставлена сама себе. Борщ, который все с удовольствием ели, мне не нравился, и я его не стала есть. Меня интересовала комната, в которой мы обедали. Прямо напротив меня находилась огромная печь. Она занимала один из углов комнаты и была до самого потолка. У бабушек Даши и Арины, печь была маленькая и напоминала стол, на который ставили кастрюли. Здесь же для кастрюль и сковородок, в печи была большая дыра, куда спокойно может поместиться такая девочка как я. Сбоку у этой чудо печи я увидела ступеньки, по которым можно залезть на печь. У этой странной печки два этажа: один, чтобы готовить, другой, чтобы спать – так мне Саша сказал. В другом углу комнаты находился большой стол и вокруг него большие лавки, где сейчас обедала вся многочисленная семья главы семейства – Денисенко Феоктиста Васильевича, в далёком прошлом офицера царской армии и владельца кузни и мельницы в селе Керменщина. Такое название соло имело благодаря фамилии её владельца, который был полновластным хозяином огромных угодий в царские времена…

После обеда взрослые дяди и тёти стали играть за столом в карты, это тоже было для меня открытием. Все брали в руки цветные картинки, а потом бросали их с силой на стол, сопровождая это действие разными возгласами, не всегда понятными для меня, а Саша мне потом пояснил, что они матюкаются и чтоб я не вздумала, что-нибудь из услышанного повторить, а то мне за это уши надерут. Говорил он это всё шёпотом, подмигивая глазами. Я не всё поняла, из того, что он говорил, но не решилась переспрашивать. Большие дети – Тома и Коля предложили всем залезть на печь и там поиграть в семью. Мне было очень интересно, как играть в семью и я согласилась, не осознавая того, что главной игрушкой буду я. Девочка Тома всем распределила роли, и каждый должен был её слушать, потому что она старшая. Она играла роль мамы, папой был её брат Коля, а я и Саша были их детьми. Саша всё время лазал с печи и обратно, якобы ходя в школу. Коля проделывал то же самое, ходя на работу, а Тома тем временем завернула меня в одеяло, и качала на руках, напевая незнакомую песенку. Когда возвращался Саша из школы, а Коля с работы, вся семья садилась есть. Тома с важным видом раздавала мальчикам печенье, а мне совала в рот соску, надетую на бутылку, в которой находилось молоко. Мне было ужасно жарко, и пить молоко из бутылки совершенно не хотелось, но это никого не интересовало. Тома продолжала меня интенсивно трясти и совать в рот соску, при этом приговаривая:

– Ешь, моя маленькая, ешь, вырастешь большая и пойдёшь в школу, как Саша.

Все эти муки продолжались до тех пор, пока меня не стошнило.

Мои мучители не на шутку испугались, быстро меня развернули, вытерли какой- то тряпкой, и стали уговаривать, не жаловаться на них взрослым. Я и не собиралась этого делать, поскольку не знала как, да и кому.

Не знаю, сколько времени мы провели в Керменщине, но ничего интересного в доме более не происходило.

Затем опять последовало яркое и незабываемое событие, от которого я снова испытала всеобъемлющий страх. Случилось это в день нашего отъезда, на железнодорожном вокзале, когда мне вдруг пришлось созерцать грохочущий огромный чёрный паровоз, из трубы которого валили клубы гари. Это чудовище постоянно издавало фыркающие звуки, и из-под его колёс постоянно вырывались шипящие клубы пара. За ним тянулись, гремя огромными колёсами вагоны, в одном из которых мне предстояло отбыть в конечный пункт моего проживания с новыми родителями.

Все были заняты погрузкой многочисленной поклажи, а меня поручили Саше. Он сначала держал меня за руку, сидя со мной на скамейке, а потом, наказав мне не двигаться с места, побежал в здание вокзала за мороженым. Я буквально вжалась в скамейку, на которой я сидела, при появлении этого монстра. От неё до паровоза было так близко, что она вся сотрясалась в такт его грохота. И ни кому и в голову не пришло, что маленькой девочке может быть очень страшно находиться вблизи такого чудовища. Никто не сел со мной рядом, не ободрил, чтобы мне не было так страшно. Меня потом ещё долго после этого обуревали приступы страха при каждом приближении грохочущего и фыркающего паровоза. Именно тогда на вокзале в Миргороде, впервые чувство тоски и глубокого одиночества посетило меня. Все были настолько увлечены разговорами и суетой с вещами, что обо мне совсем забыли. Я находилась в каком-то липком оцепенении, из которого меня буквально вырвал громкий голос моей рассерженной мамы:

– Ну, посмотрите на неё, сидит себе и молчит, а я с ног сбилась её разыскивая!

Не знаю, что для меня было большим злом, шум паровоза или её истеричный крик.

Я интуитивно вся сжалась, и казалось, перестала дышать.

В это время подошёл мой папа и разрядил накаляющуюся обстановку:

– Галочка, ну что ты на неё кричишь, она-то в чём виновата? Это я её сюда посадил и поручил приглядывать Саше. Где я её оставил, там она и сидит, а вот Саша куда-то убежал.

– Нашёл, кому ребёнка доверить! Я тут бегаю, волнуюсь, а ты мочишь!

– Галочка, но ведь ты меня не спрашивала о том, где Полина находится.

– А сам ты не додумался мне сказать, где она сидит, да?

– Галочка, ну не кричи ты так, ведь люди смотрят.

– Да какое мне дело до людей, у меня ребёнок пропал!

– Ну почему же пропал, ведь она вовсе ни куда не пропадала.

– Это она по-твоему не пропадала, ты же знал, где она находится, а по-моему пропала, и это ты виноват, что я так нервничаю, прямо вся изошлась!

Они бы, наверное, ещё долго спорили, но их спор прервал оглушительный свист, который издал паровоз. Они как по команде замолчали и даже замерли на какое то время. Потом мама вдруг закричала истошным голосом:

– Володя, скорей! Мы отстанем от поезда!

Папа подхватил меня на руки и побежал к вагону. В это время мама, гремя каблуками, бежала за нами. За мамой бежали все родственники и что-то кричали нам вслед. Когда мы вошли в вагон, папа остановился со мной у окна и стал махать рукой провожающим. К нам присоединилась мама, она плакала и тут же вытирала слёзы платочком. Паровоз, издавая страшный лязг, судорожно тронулся. Все провожающие побежали вслед за вагоном, судорожно размахивая руками и что-то крича. Тёти плакали и махали платочками вслед удаляющемуся вагону…

После того, как провожающих не стало видно, мы все зашли в наше купе и дальнейших наших приключений я не помню. Видимо, для меня достаточно было новых потрясений, страхов, и мой мозг отключился, погрузив меня в спасительное небытие…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОТВРАЩЕНИЕ К ЕСТЕСТВУ

В начале февраля 1959 года, мы прибыли в город Инта, который находился почти у Полярного круга. Зимы там по обыкновению длинные, морозные, снежные, а лето знойное, короткое, с совершенно не заходящим солнцем. Но все эти прелести севера я познавала медленно по мере моего взросления.

А первое впечатление нового дома был вовсе не сам дом, а баня. Видимо сразу после долгой дороги, ввиду отсутствия в доме всяческих удобств, мы все отправились мыться в баню.

Перед дорогой меня основательно одели. Сначала меня облачили в меховую шубу, затем надели такую же шапку и варежки. На ноги надели странную обувь, называемую валенками. Потом поверх всего на меня накинули большую пуховую шаль, затем, перекрестив её концы спереди, провели под руки и завязали на спине. После всех этих манипуляций, я походила скорее на маленького пингвина, чем на девочку.

И более того, я почти совсем не могла двигаться. Но впоследствии оказалось, что двигаться мне вовсе не обязательно, поскольку всю дорогу, до места назначения, меня на руках нёс мой папа. Я высоко вознеслась над землёй, и мимо меня проплывали закованные в иней деревья, дома. Всё казалось не настоящим, кроме мороза. Его хоть и не было видно, но зато он хорошо ощущался на моих щеках. Щёки приятно пощипывало, и было немного щекотно. Вскоре мои ресницы покрылись инеем, и от моего дыхания платок вокруг лица стал белым, как снег.

Когда мы пришли в баню, папа пошёл мыться в мужское отделение, так мне мама пояснила, а мы с мамой направились в женское. Мы сначала вошли в большую комнату, обставленную сплошными шкафами. К одному из таких шкафов мы с мамой подошли, она его открыла и велела мне раздеваться, а вещи класть в него на полочку. Я разделась до трусиков и стала ждать, пока разденется мама. И тут начались мои новые испытания. К моему большому удивлению, мама сняла с себя всё бельё и осталась совершенно голая, что собственно и напугало меня не меньше паровоза. Кода со мной мылись бабушки Даша и Арина, они всегда были в белых сорочках, а я в трусиках. Но теперь передо мной стояла большая, толстая тётя с большим животом, большими отвисшими грудями и каким-то, волосатым чёрным островком под животом. Раздевшись, она посмотрела на меня с удивлением и сказала:

– Снимай живо трусы и пошли скорее мыться, а то мы все сажей обросли.

На её приказ я в знак отрицания покачала головой. Тогда она, недолго думая, сама быстро сдёрнула мои трусики, и грубо дёрнув за руку, поволокла в другую комнату.

То, что предстало моему взору за следующей дверью, повергло меня в шок. Впоследствии, много лет спустя, увиденное мной в бане напоминало мне картины Страшного суда. В заполненном клубами густого пара помещении, находилось множество деревянных скамей, где сидели, стояли, в разных позах, женщины разного возраста и телосложения. Совсем рядом со мной сидела древняя старушка, её кожа буквально свисала с её худых рук и ног. Грудь, похожая на листья лопуха, спокойно покоилась на её коленях. Она неторопливо расчёсывала свои белые длинные волосы. Сразу следом за ней стояла тётя, гораздо полнее моей мамы. Одна её нога, которая по толщине в два раза превосходила моё тельце, стояла на лавке, и она, держа целый кусок мыла в руке, с усилием натирала волосатый остров между ног. Третья тётя, желая уступить нам место на лавке, решила убрать свой тазик на пол, при этом, ничуть не смущаясь, она нагнулась к полу, повернувшись к нам задом, таких внушительных размеров, что всё остальное, что было вокруг, оказалось не доступным моему взору. Зато её необъятные телеса предстали во всём естестве и в довольно неприглядном и ужасающем виде. Вся её кожа будто бы состояла из сплошных бугров. Между ног виднелись огромные темные пятна, на ногах змеились фиолетовые ленты. Все эти мерзкие видения, вызвали во мне такое отвращение, что меня начало судорожно тошнить. Я согнулась пополам, и меня стошнило прямо на пол, по которому текла мыльная жижа со всех этих неприглядных тел, и осознание этого, только усиливало мои позывы к рвоте. Все вокруг запричитали на все лады, пытаясь хоть как-то помочь моей растерявшейся маме, и наконец, старая бабушка, которая первая предстала передо мной в этом аду, вразумила мою бездействующую мать:

– Да вынеси ты наконец дитя отсюда! Неужели не понятно, что от духоты ребёнку плохо стало!

И хотя она была не права, но я мысленно благодарила её за спасение. Когда мама наконец вынесла меня в предбанник и положила на скамейку, меня начало почему-то трясти и стало вдруг очень холодно. Рядом сидевшая тётя, наблюдавшая за нами, сказала моей маме:

– А у вашей девочки, пожалуй, шок.

Мама метнула на тётю взгляд полный негодования.

– Какой ещё шок? Сидите себе и не вмешивайтесь в наши дела, сами и без вас разберёмся!

– Ну, зачем же так грубить, милочка, я ведь помочь вам хочу, надо же дознаться, от чего ей так плохо.

– Тоже мне, дознавательница нашлась, дома у себя дознавайся.

– Какой кошмар, да вы, милочка, просто хамка!

– От такой же и слышу!

Покачав головой, тётенька ушла, а мама продолжала ругаться:

– Тоже мне, доброхоты выискались, с советами лезут. Сами мы и без них разберёмся. А ты, горе моё луковое, лежи здесь и жди, пока я помоюсь. Всё равно нам без папы домой не попасть. Ключи от дома у него, а он в мужском отделении моется, мне его никак не позвать.

После этих слов она быстро и надолго удалилась, а я измученная дурными видениями и плохим самочувствием, моментально уснула.

После этого события, меня ещё очень долго преследовали

видения из бани. Очень часто моё сознание, помимо моей воли, любого увиденного мной человека, являло мне голым, и я вся внутренне содрогалась. Это явление очень мучило меня, но я ни как не могла от него избавиться. Со временем видения стали более смутными, но остались во мне на всю жизнь. Если моё внимание, привлекала какая то личность, то моё воображение тут же услужливо являло мне его в истинном естестве…

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ОСОЗНАНИЕ СМЕРТИ

Вся дальнейшая моя жизнь состояла из того, что я пыталась понять, как понравиться маме и папе. Мама была женщиной, в которой смена настроений происходила почти ежечасно.

Если она читала книгу, то всё иное переставало для неё существовать. Я чётко усвоила, что в это время её нельзя ни о чём просить, иначе придётся выслушать целую лекцию о том, что ни кто не считается с её интересами. Хотя я чётко и довольно рано уяснила, что жизнь в нашем доме как раз вся состоит из того, чтобы блюсти только её интересы. Жизнь папы, была истинным служением своей драгоценной супруге, и служение это было мучительным и весьма унизительным. Он выполнял все её прихоти, какими бы нелепыми они не были.

Одной из таких нелепых прихотей было желание приобрести поросёнка. Её совершенно не смущало то, что мы жили в самом центре города, прямо у горисполкома. Она игнорировала и тот факт, что площадь рядом с нашим домом, является излюбленным местом для прогулок и потому появление поблизости свиньи будет не совсем уместным, учитывая её громкое хрюканье, визг и вдобавок к этому ещё и неприятные запахи. Но на маму эти доводы не производили никакого впечатления. Она требовала, чтобы папа обдумал, как следует разместить желаемого ею питомца в нашем боксе.

Дело в том, что рядом с каждым домом в нашем городе строились отдельные небольшие здания, где для каждой квартиры отводился бокс, для хранения второстепенных вещей. Заготовки на зиму, хранить там было невозможно, так как температура зимой опускалась почти до минус пятидесяти градусов.

В основном там хранились санки, лыжи, коньки. Многие мужчины увлекались охотой и рыбалкой, и в боксах находилось всё необходимое для их увлечений. Мой папа ни чем таким не занимался, ибо мама ему не разрешала. Мотивировала она это тем, что не последнюю корочку приходится доедать и потому нечего ему с мужиками по лесам шастать да водку пить. Было у местного населения ещё одно очень интересное увлечение, приятное и полезное во всех смыслах, и делать это можно было всей семьёй – это сбор ягод и грибов, которые в местных лесах были в несметном количестве. Но и на это у мамы был свой взгляд. Она неизменно повторяла папе, при его попытках увлечь маму собирательством, что, мол, нечего там в лесу ноги ломать, да мошкару кормить. Ну а если уж ему так хочется ягод, да грибов, то ничего нет проще, как сходить на базар, да всё это купить, сколько душе угодно. И на все уверения папы, что сама прогулка по хвойному лесу приносит большое удовольствие и пользу здоровью, она неустанно ему повторяла, что при её здоровье, это приносит только вред, и если он на этом постоянно настаивает, то он просто желает поскорее её угробить. По глубокому убеждению мамы она болела всеми болезнями, которые только могут случиться с такой чувствительной женщиной, как она. И поскольку все болезни проистекают исключительно он нервного напряжения, а тревожит её буквально всё, начиная от жужжания несносной мошкары, до раскатистого храпа папы, то она несчастная, постоянно находится буквально на грани жизни и смерти.

Вот так мы и жили, в окружении буйной природы, но совершенно лишённые возможностью любоваться её красотой, ибо чётко стояли на страже здоровья глубоко страдающей мамы. Видимо, ей уже и самой, помимо чтения всевозможных романов, просмотров всех фильмов в кинотеатре, который мы посещали через день, было маловато развлечений, и потому ей непременно захотелось завести поросёнка. На все уверения папы, что это совсем не возможно, по гигиеническим соображениям, ибо в соседних боксах будет ужасный запах, а перед папой встаёт проблема, куда девать продукты естественного отхода, она неизменно повторяла, что он просто не хочет сделать для неё такую малость, ибо совсем не заботится о её душевном комфорте. Папа не смог долго выносить упрёки в его чёрствости и нежелании всё как следует продумать, для того, что бы осуществить её мечту о поросёнке…

Мне помнится, что тогда ещё в пять лет, я подумала, разве может свинья быть мечтой. У меня были совершенно другие мечты, мне хотелось, чтобы у меня была собака…

Видимо всё же папа решил всё хорошо обдумать и приняться за подготовку бокса, которая предшествовала осуществлению маминой заветной мечты.

Первым делом, папа отгородил в нашем боксе место для сна, будущего обитателя. Он соорудил, что-то вроде большого домика и выстелил всё несколькими слоями толстого войлока, чтобы обитателю сего жилища было тепло. Потом он смастерил деревянное корытце для кормёжки и прибил его к стене. После этого он обшил железом пол и на полметра стены, чтобы никакая влага не просочилась к соседям, после чего пол выстелил толстыми досками и на них настелил сухую траву.

Когда все приготовления были исполнены, в один из воскресных дней мама с папой, оставив меня дома одну, отправились в ближайший посёлок за маминой мечтой.

Об их прибытии я услышала ещё задолго до того, как они открыли дверь, ибо визг поросёнка был слышен на всю округу.

Когда, наконец, мама, совершенно счастливая, переступила порог квартиры с драгоценной ношей на руках, я смогла впервые увидеть маленького розового и совершенно перепуганного поросёнка. Его прямо в прихожей опустили на пол, и первое, что он сделал, это оставил под собой лужу, а затем побежал на кухню и спрятался под столом. И я сразу поняла, что малыш ищет место, где бы он мог спрятаться, чтобы его никто не трогал.

Мама сразу принялась придумывать ему имя, папа был занят ликвидацией лужи, а я полезла под стол, желая успокоить поросёнка. Малыш судорожно подёргивал пятачком и тихонько похрюкивал. При моём появлении он как бы подпрыгнул на месте, и его белая шёрстка на спинке поднялась дыбом. Я буквально чувствовала, как ему страшно. Его забрали от мамы и принесли в чужой дом, и при этой мысли, какие-то смутные воспоминания подсказывали моему сознанию, что в нас есть нечто общее, и я всей душой привязалась к этой маминой мечте.

Назвать нашего питомца мама решила Кабуняра. Поначалу, малыш целый месяц жил в нашей кладовой, которая находилась рядом с кухней. Дверь кладовой теперь не закрывали, чтобы Кабунярке не было скучно, а чтобы он не бегал по всей квартире, папа поперёк дверного проёма прикрепил большую фанеру. Теперь в любое время я могла наслаждаться обществом хрюкающего друга. Он довольно быстро привык к моему обществу, и я подолгу играла с ним в кладовке. Мама как-то быстро потеряла интерес к предмету своей мечты. Вся её забота сводилась к тому, чтобы приготовить Кабуняре еду, но кормить и убирать за ним входило в обязанности папы. Удовольствие это было весьма сомнительное. Малыш обладал отменным аппетитом, и поэтому рос, как говорится в сказках, не по дням, а по часам.

Через месяц по решению мамы Кабунярчик был выдворен из квартиры и переселён в комфортабельный бокс. Но наш питомец не оценил своё новое жилище и кричал несколько дней к ряду, вводя людей, прогуливающихся по площади в недоумение. Оно и понятно, после того, как он весь день пребывал в приятном обществе, его вдруг обрекли на полное одиночество. Для того, чтобы ему не было так страшно и одиноко, папа провёл в бокс электричество, и этого, по мнению мамы, было вполне достаточно для полного комфорта. Но мне было жаль малыша, я часто думала о нем, особенно перед сном, лёжа в тёплой мягкой постельке. Как он там, в морозную ночь, один на соломе, и от жалости у меня выступали слёзы…

В основном теперь только мы с папой ходили к Кабунярчику, я – поиграть и утешить его, а папа – кормить и убирать. Но вскоре играть с ним стало совсем не просто. Дело в том, что он при моём появлении сначала громко визжал, приветствуя меня, а затем, стремглав подлетев ко мне, становился на задние ножки, а передними упирался мне в грудь, таким образом, он был вровень с моим лицом и принимался тереться о мой подбородок пятачком. Это был наш с ним обязательный ритуал, после этого я чесала ему между ушками, а он прикрывал глазки, и блаженно похрюкивал. Но мой любимец так вырос и прибавил в весе, что при каждом прыжке валил меня с ног и, ничуть не смущаясь, начинал меня обрабатывать пятачком и покусывать уже лежащую на полу. Всё это приводило к тому, что я была вся в грязи, и по возвращении домой в таком виде, мама жутко ругалась и грозилась запретить мне ходить к Кабунярчику. Внимая моим просьбам, папа соорудил загородку, благодаря которой мой любимец мог дотянуться до меня только сквозь решётку, а я могла просунуть руку и чесать его между ушек. Но и этой меры вскоре уже не хватало. Кабунярчик рос и всё больше привязывался ко мне. При моём появлении радость так его переполняла, что он с лёгкостью поднимался и ставил передние ножки на загородку. От радости и нетерпения, он сильно налегал на неё, и она начинала угрожающе клониться в мою сторону. Папе пришлось ставить основательное высокое ограждение из толстых дубовых досок, и теперь уже я, вставляя ноги в узкие щели между ними, перегибаясь, дотягивалась до его пятачка и мы долго обменивались нежностями.

Невзирая на его внушительные размеры, вёл он себя, как малыш, и я испытывала к нему самые нежные чувства. Лаская его, я всегда с ним разговаривала, а он в ответ нежно похрюкивал. Папа никогда меня не торопил, давая нам вдоволь наиграться. Но после нашего ухода, Кабунярчик всегда жалобно повизгивал, и этот полный тоски призыв, сопровождал меня до самого дома, и я с нетерпением ждала новой встречи, чтобы своей нежностью загладить перед ним нашу вину, за его одиночество. Все мои мысли в то время были заняты размышлениями о моём друге, и все они состояли из сплошных сожалений, поскольку, по моему мнению, Кабунярчику очень плохо жилось в полном одиночестве, в тесноте и холоде. В своих детских мечтах мне грезилось, чтобы мы жили за городом в большом доме и чтобы папа к нему пристроил маленький домик для Кабунярчика. Тогда бы я в любое время могла и без папы к нему ходить и оставаться с ним долго-долго, а летом мы бы вместе с моим другом гуляли бы в нашем садике, и эти светлые мысли делали меня счастливой. В то время Кабунярчик был для меня единственным источником всеобъемлющей любви и радости.

Но вот как-то незаметно прошла зима. Кабунярчик, если его не знать, с виду казался грозным и угрюмым. Места в боксе для него теперь было маловато, двигался он мало и неохотно, всё чаще просто лежал, положив свою большую голову на передние ножки. Папа всё реже меня брал с собой, боясь, что мой друг, в порыве нежности, снесёт загородку и раздавит меня. Но когда мне всё же удавалось его уговорить, и я войдя в сарай, тихонько выглядывала из за папиной спины, Кабунярчик быстро как только мог, поднимался и, виляя своим маленьким хвостиком, подходил ко мне, просовывал пятачок в пространство между досок, и я тут же начинала вытирать его платком, а затем целовать, невзирая на папины протесты. Кабунярчик в это время нежно похрюкивал с закрытыми глазками, и мы оба были бесконечно счастливы.

Весной мы на долго открывали двери бокса, и Кабунярчик с удовольствием шумно втягивал в себя свежий воздух. Перед приходом к моему другу, я старалась, как можно больше насобирать ему сочной травы, которой он любил лакомиться. Он ел её прямо из моих рук, при этом благодарственно похрюкивая, и мне казалось, что я понимаю, что он мне хочет сказать. Так некогда мамина мечта стала для меня главной составляющей моей жизни.

Но однажды, прекрасным летним днём, мама объявила папе за завтраком, что Кабунярчик давно набрал хороший вес и его пора заколоть, и нужно срочно подыскать для этого сведущего человека. Я сначала даже и не поняла, что она имеет в виду, но переспросить при маме побоялась, она очень не любила, когда требовалось давать разъяснения. У неё всегда был один ответ: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!»

После завтрака, когда папа собирался в прихожей на работу, я обратилась за разъяснением к нему:

– Папочка, а что будет с Кабунярчиком и зачем человека искать?

– Видишь ли, доченька, он уже вырос и его пора пустить на мясо, – сказал папа извиняющимся тоном.

По выражению моих округлившихся глаз и открытого рта, папа, видимо, понял, что его ответ поставил меня в очередной тупик. Мне было всего пять лет, и я не могла осознать, что значат слова « пустить на мясо». И папа принялся разъяснять суть этих слов, с трудом подбирая выражения:

– Видишь ли, в чём дело, наш Кабунячрчик – это свинья, а их выращивают для того, что бы потом из их мяса делать колбасу, котлеты, варить холодец. Вот и его пора пришла, и нам придётся нам с ним распрощаться…

– Но мама же говорила, что это её мечта! А для меня это дорогой и любимый друг! Как можно так поступить с Кабунярчиком, ведь он нас любит…

– Всё ты правильно говоришь, но не говори об этом маме, она очень рассердится, и не плачь при ней, ты знаешь, что она этого не любит…

Папа ушёл на работу, мама погрузилась в чтение романа, а я пошла в свою комнату и стоя у окна беззвучно плакала. Мне хотелось взять ключи, открыть сарай и отпустить Кабунярчика, но мне бы не удалось сломать загородку… Впервые в жизни я поняла, что близится большая беда, а я ничего не могу сделать. Мне было жаль, что я такая беспомощная и не могу спасти своего друга. В моей голове проносились разные варианты спасения Кабунярчика, если бы я была большая и сильная…

И с этого дня я стала мечтать о том, чтобы скорее вырасти, стать сильной, чтобы спасать из беды своих друзей.

Следующий день был похож на сплошной кошмар, который мучил меня долгие годы. Утром к нам пришёл незнакомый дядечка, весь какой-то хмурый и странно одетый. Мне он сразу не понравился. Папа и мама с ним о чём-то поговорили, после чего папа и дядечка ушли, а мама тут же включила на всю громкость проигрыватель. Я, чуя неладное, всё же решила немного погодя спросить маму, куда направился папа, но она сказала, чтобы я убиралась на улицу и не приставала с вопросами. Я с удовольствием выполнила её распоряжение и сразу направилась к боксам.

Но не успела я пройти и полпути, как услышала отчаянный крик Кабунярчика, а затем увидела, как он выбегает из бокса и несётся прямо на меня с огромным ножом в шее. Не знаю, увидел ли он меня и искал во мне спасения, или просто я была на его пути, но эта огромная масса с диким воплем отчаяния и страха неслась прямо на меня. Сразу за ним бежал мой перепуганный папа с большой палкой в руках, а за ним дядька с топором. Краем зрения я уловила, как все во дворе замерли, парализованные ужасом происходящего. Буквально в последнее мгновение перед неминуемым столкновением меня и Кабунярчика, папа метнул палку ему под ноги, он запнулся и, продолжая визжать завалился на бок, но тут же подскочил и изменив направление побежал в берёзовую аллею, которая начиналась в конце двора, но там он влетел между двух берёзок и уже не мог высвободиться… К нему в это время подбегал дядька с топором…

Я сорвалась с места и побежала изо всех сил подальше от двора, зажав ладонями уши. Я долго бежала по деревянным мостовым, которыми выстлан весь наш небольшой городок, пока они не закончились, и я поняла, что нахожусь на самой окраине, перед городским рынком, сюда я никогда бы не посмела пойти одна, но только не сегодня. Я была в нескольких кварталах от дома, но я по-прежнему слышала предсмертный крик моего друга. В этот день я ощутила, где у меня находится сердце, оно сильно стучало и болело. Ужас смерти парализовал меня. Я вдруг поняла, что ноги мои еле двигаются, да и всё тело будто обмякло, мне так захотелось прилечь… но мне совсем не хотелось идти домой, и я направилась к реке, куда мне строго- настрого запрещали и близко подходить, даже когда со мной были рядом взрослые. Но в тот день мне было всё равно, что будет со мной, если меня уличат в непослушании. Что могло быть страшнее того, что я видела… и что я чувствовала…

Я долго стояла у реки и мечтала уплыть далеко-далеко, чтобы никогда больше не идти домой. Но чем дольше я стояла, тем страшнее мне было возвращаться. Но мне пришла в голову мысль, что если меня начнут ругать, то я буду говорить, что они во всём сами виноваты, что не надо было убивать моего друга. Эта мысль придала мне такой решимости, что я быстро побежала домой, желая поскорее сказать свою первую пламенную и обличительную речь в ответ на мамины упрёки. Но дома все были так увлечены важным делом, что моего отсутствия даже и не заметили. На кухне слышались возбуждённые голоса, и я подгоняемая любопытством направилась сразу туда. Едва войдя домой, я сразу почувствовала какой-то не приятный, сладковатый и не знакомый запах, переступив же порог кухни, я поняла его происхождение…

То что открылось моим глазам, было, пожалуй ещё хуже того, что я видела утром. Первое, что сразу бросилось в глаза, это голова Кабунярчика, стоявшая на столе.

Глаза были полуоткрыты, пятачок был весь в крови…

Тут же рядом стояли миски с внутренностями и целая кастрюля с кровью. Мама с какой-то незнакомой тётей суетились вокруг стола, при этом у мамы был совершенно умиротворённый вид. Её руки были по локоть в крови, она ловко орудовала большим кухонным ножом, с большим удовольствием кромсая тело Кабунярчика…

От всего увиденного меня тут же затошнило, ноги стали подгибаться, и сознание покинуло меня…

Первое что я услышала, придя в себя в своей комнате, это как мама ругается с папой:

– Володя, я так больше не могу, постоянно она ставит меня в дурацкое положение. Моду взяла, чуть что – она в обмороке, или её тошнит, тоже мне барышня кисейная нашлась!

– Галочка, но ведь то, что сегодня ей пришлось пережить, может свалить с ног даже взрослого человека. Когда Кабунярчик нёсся прямо на Полину, я сам чуть чувств не лишился. Ведь если бы он сбил её, она вряд ли бы выжила, вот тогда бы мы были действительно в ужасном положении.

– Если б, да кабы! Всё же обошлось! Что теперь-то об этом говорить!

– Это для нас обошлось, а она долго будет жить под впечатлением этого ужасного события. Сначала картина во дворе, а потом она приходит домой и видит голову своего любимца на столе. Разве нельзя было накрыть её тряпкой.

– Мне нужно было управляться с мясом, а не думать о всякой там ерунде. Завтра купим ей самую большую куклу, и она через день забудет своего хрюкающего любимца.

– Ну это, Галочка, не так просто! Ведь девочка сознание потеряла, значит, боль потери слишком глубока, может ей собаку купить, как ты думаешь?

– Я думаю, что ты тут понапрасну огород городишь, нечего с ней так носиться и потворствовать её слабостям. Пусть привыкает к жизни простой, как есть, чай не барыня!

А мне услышанное незнакомое слово понравилось, и раз мама злится, я решила, что непременно буду барыней, ей назло. После этих событий мне хотелось буквально всё, делать назло маме, потому что я не могла ей простить жестокую смерть Кабунярчика. Я с отвращением смотрела, как она поедала с неизъяснимым удовольствием колбасу и сало, приготовленное из предмета её мечты… Когда она угощала своих подруг этими деликатесами, она всегда хвалилась, как ей славно удалось откормить такого кабанчика с таким вкусным мясом, а всё от того, что она за ним хорошо и правильно ухаживала… С того времени я начала постоянно перечить маме и никакие уговоры и подзатыльники не помогали ей изменить моё мнение по какому либо поводу. Я стала упрямой, и это всё больше сердило маму, но я, не смотря на уговоры папы, не хотела ей уступать, если она была не права. Так, например, было и в отношении питания. Мяса от Кабунярчика хватило надолго, и мама почти всё готовила из него, но я так и не притронулась ник одному кусочку, хотя приходилось подолгу стоять в углу и получать подзатыльники за столом. Не смотря на это, я упорно ела только гречневую кашу и куриные яйца.

Это была первая осознанная жертва, принесённая мною ради моего любимого друга.

ГЛАВА ПЯТАЯ

РУХНУВШЕЕ ДЕТСТВО

Осень на севере короткая, почти мимолётная, как и весна. Природа быстро переходит от зимы к лету, а от лета к осени – всё происходит в течение одного месяца. Вот так, пока ещё погожим сентябрьским днём 1961 года, я вышла поиграть во двор. Местная детвора играла в новой песочнице, увлечённо лепя из песка куличики. Мне от чего-то ничего лепить не хотелось. Я сидела на бортике песочницы и наблюдала за тем, как птички склёвывают ягоды на рябине, любовалась разнообразными красками осеннего убранства деревьев. Моё мирное созерцание прервали две девочки из соседнего дома. Они подошли ко мне вплотную, будто намереваясь меня толкнуть с бортика песочницы, немного постояв, с вызовом глядя на меня, одна из них мне буквально выкрикнула:

– А у тебя родители не родные, тебя из детского дома взяли из жалости, вот!

Видимо ещё не совсем осознав суть её речи, я машинально спросила:

– А ты откуда это знаешь?

– А мы слышали, как мои родители с её родителями говорили, как тебя добрые люди приютили из жалости.

Выслушав эти новости, я медленно поднялась, и, видимо, что-то нехорошее было в моём взгляде, потому что девочки буквально сорвались с места и побежали к своему дому.

Трудно передать, что происходило в моём сознании. Сначала мне казалось, что всё погрузилось в полную тишину. Исчезли буквально все звуки и всё, что окружало меня, как будто погрузилось в туман. Я прикрыла глаза и снова присела, ибо у меня кружилась голова. Сидя с закрытыми глазами, я прислушивалась к тому, что происходит внутри меня. Сердце, будто замедлило свой бег, но удары его были такими сильными, что во мне всё сотрясалось. В висках сильно пульсировало, отдавая болью в глаза. Через какое-то время, вся моя голова пылала жаром, из глаз непроизвольно потекли слёзы. Только тут я ожила и моментально вытерла не прошеную влагу, ибо первой мыслью было, «никто не должен видеть моих слёз». Я открыла глаза и увидела, что дети, игравшие в песочнице, были заняты своим делом и особого интереса ко мне не проявляли. Я немного успокоилась и направилась на задний двор, туда, где находился общественный туалет и большая мусорная куча. По какому-то неизъяснимому наитию я, отверженная родом своим, направилась туда, где находились отбросы…

На заднем дворе почти никогда не было детей, и я надеялась на то, что меня там никто не побеспокоит. Очень хотелось от всех скрыться, побыть одной со своей болью. В моём детском сознании непрестанно, как набат звучали вопросы «Почему? За что!?» Все мои страхи, которые всё время владели мной, приобрели оттенок некой отрешённости… Я шла и думала, мне теперь надо быстрее вырасти, и тогда, мне, наверное, будет легче жить, и эта мысль немного меня успокаивала. И ещё я поняла, что эта новость является моей тайной и я о ней не должна ни кому говорить. Интуитивно я поняла, что дома её тоже нельзя открыть, ведь наверняка только хуже будет… Надо делать вид, что ничего не произошло…

Когда я подошла к мусорной куче, заморосил мелкий холодный дождик, и я знала, что мне следует идти домой…

Но только не сегодня, решила я, и стала созерцать кучу с мусором. На самом верху этой большой кучи лежал большой пластмассовый пупс. Его голова, руки, ноги, беспомощно висели на растянутых резинках, отделённые от туловища.

Это зрелище так впечатлило меня, что сердце буквально сжалось от жалости к нему, и в следующее же мгновение к себе.

И мной сразу овладела мысль, что ведь и меня, как и этого пупса, за ненужностью выбросили и забыли…

И оказывается, что я совсем одна в этом огромном и злом мире, и не кому не нужна, совсем не кому…

И тут память услужливо стала воскрешать все прискорбные события, которые произошли в моей маленькой жизни, наполненной постоянной болью, порождённой словами и действиями тех, кто окружал меня.

В голове звучали слова, произнесённые в мой адрес «Ну, уж слишком она у вас мала! А в кого это глаза то у неё такие чёрные, прямо цыганка! Да надоела ты мне, больше горькой редьки! Тоже мне принцесса на горошине! У всех дети как дети, а у тебя одни болячки! Ешь несчастная, позор ты наш! И откуда ты такая свалилась на мою голову! Где же силы брать на тебя убогую! Горе, ты моё горе! Да что ж с тобой делать с невдалюкой такой! У всех дети, как дети, а ты сущее наказание!

Глаза б мои на тебя не смотрели, пакость ты такая!» И все эти голоса звенели на все лады и более всех голос мамы…

И сознание быстро подсказало, так вот почему всё так – и не целует, и на руки не берёт, и всегда всем не довольна, и всё это потому что я не родная… Тут же вспомнилась сказка про Золушку, которую читал папа. Но у золушки был папа…

А теперь выходит, что и дедушки и бабушки у меня тоже нет…

Мне было так тяжело, так невыносимо больно, мне так хотелось какого-то утешения, что я его тут же себе нашла. Я смело полезла вверх по мусорной куче, проваливаясь в житейский хлам и отбросы по колено, и когда добралась до самого верха, то бережно, как самое большое сокровище, взяла на руки и прижала к себе брошенного пупса. Он был олицетворением нашей с ним горькой отверженности…

Когда я шла домой его ножки и ручки болтались, издавая, как мне казалось жалобный стон, и я приговаривала, ещё крепче прижимая его к себе: «Ничего маленький, я всё тебе подлечу, и будешь ты как новенький, и теперь ты будешь любимый, ведь у тебя теперь есть мама».

Тайну своего познания, я решила нести в себе…

В тот день домой пришла совершенно другая девочка, она сразу повзрослела и навсегда простилась с наивностью беззаботного детства, хотя и до той поры моё детство нельзя было назвать безоблачным…

Впоследствии я многие годы не расставалась эти пупсом, всё чётче осознавая, что мы с ним родственные души. Он был моим утешением во всех моих горестях и печалях. Только он был свидетелем моих исповедей и слёз. Вот так в шесть лет во мне проснулся инстинкт материнства, вполне осознанного и такого болезненного, со страхом несоответствия…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОДРУГА ПО НЕСЧАСТЬЮ

Все мои совсем не детские печали наполняли мою теперешнюю жизнь до самого края. Каждое слово, сказанное в мой адрес, я пропускала сквозь призму желаемой любви и понимала, что её непомерно мало, для того, чтобы я могла себя чувствовать хоть немножечко счастливой. Я сразу поняла, что счастье надо завоёвывать, отстаивать, бороться за него изо всех сил. Всё началось с моего нового друга-пупса. Когда я принесла его домой, сразу по приходу меня никто не заметил, так как мама как всегда была вся погружена в чтение романа, а папа по обыкновению, так уж у нас повелось, был занят приготовлением обеда. Папа всегда был более внимателен ко мне и всегда справедлив, поэтому я направилась к нему с просьбой починить моего нового и совершенно необходимого для меня друга. Не скажу, что папа был в восторге от моего странного желания, но он не стал вступать со мной в долгие разговоры. Для починки пупса была совершенно необходима резинка, и папа вторгся в святая святых – в мамину машинку. Именно в тумбочке, где размещалась машинка, находилось множество интересных, на мой взгляд, вещей, но доступ туда, для меня был строго-настрого запрещён.

Когда папа отважно, по моему мнению, проник в мамин тайник, он был несколько неловок, и большая металлическая коробка с пуговицами упала на пол, издавая сильный шум. Ещё не известно, кто больше из нас напугался. От неожиданности мы оба вздрогнули и замерли на месте преступления, где нас буквально через мгновение и застала мама. Она стала нас обвинять во всех смертных грехах сразу, а когда папа объяснил, для чего ему понадобилось проникнуть в её машинку, то тут уже я попала под её критические характеристики.

– Нет, вы только посмотрите на неё! Где это видано, чтобы девочка из приличной семьи тащила домой игрушки с помойки. Свинья ты неблагодарная, мы что, тебе в чём-то отказываем? У тебя что, игрушек мало?! Володя, а ты что молчишь, будто язык проглотил? Я что одна должна заниматься этой малохольной?! Ты подумай только, что, если люди видели, как она по помойке лазила? Так что они говорить станут о нас? Вот ведь скажут, что мы плохо о дочери заботимся, а я ведь ради неё из кожи вон лезу, а она вон что удумала, мать позорить!

– Галочка, ну что ты так расстраиваешься, всё не так плохо, как ты думаешь. Просто Полине стало жаль этого несчастного пупса, и она решила его пожалеть, а это, по-моему, даже хорошо.

– А мать она свою не хочет пожалеть, со стыда ведь сгорю скоро от её выкрутасов!

– Галочка, ты как всегда склонна всё преувеличивать!

– Да идите вы оба куда подальше и оставьте меня в покое! Доканаете вы меня, не дадите пожить спокойно, чтоб вам пусто было! А ты, спасительница, что вылупилась на меня?! Ишь, глазами стреляет тут! Немедленно положи пупса в мусорное ведро, где ему самое место. Ты меня поняла?

Я ещё крепче прижала к себе своего нового друга и, посмотрев маме в глаза, чего она очень не любила, сказала с вызовом:

– Нет, не положу, папа его починит, и он будет всегда со мной, он больше не вернётся на помойку, потому что он теперь мой друг!

Это был первый жёсткий протест, спустя почти три месяца, после моего отказа от мяса Кабунярчика. После произнесённой фразы, я всё ещё смотрела маме в глаза, внутренне сжимаясь от страха. После моей непростительной выходки мама вся покраснела и гневно обрушилась на папу:

– Вот! Вот! Посмотри, к чему приводит твоё поддакивание, я для неё уже ничего не значу, вот и занимайся ей сам, я умываю руки! Как я посмотрю, вы оба тут придурковатые.

После произнесённой тирады она резко развернулась и ушла, громко стукнув дверью. Папа немного помолчал, а потом, тяжело вздохнув, молча принялся чинить моего пупса. Как я была ему благодарна, как тепло и хорошо у меня было на душе. Я знала, что папа понимает меня. И пусть он не родной, но он наверное меня хоть немножечко любит…

И действительно, после этого, казалось бы уж не столь ужасного события, мама действительно совсем не проводила со мной времени.

Я предоставлена была полностью себе, что отнюдь меня не угнетало. Мама полагала, что эта мера наказания возымеет на меня какое-то действие и я начну искать к ней подход, но она ошиблась, я прекрасно обходилась без её общества. Всё своё свободное время мне посвящал папа, и хоть его было совсем немного, но проводили мы его всегда весело. Он с большим удовольствием со мной гулял. Поскольку уже вскоре наступила зима, то он катал меня на санках, охотно лепил со мной снежную бабу, играл в снежки. Мне казалось, что в это время ему было действительно хорошо, без присутствия мамы. В ту зиму папа купил мне лыжи и коньки и мы по выходным ходили на большой городской каток, где всегда горели разноцветные огни, и играла музыка. Для меня это было настоящим счастьем, ибо стремительное движение всегда у меня сопрягалось с чувством полёта и безграничной свободы.

Наступили ноябрьские праздники, после демонстрации к нам пришли гости. Мама готовилась к приёму тщательно, и поэтому стол был уставлен всякими изысками. Я любила праздники, поскольку мама была занята гостями и при них со мной была очень мила и хвалила меня на все лады… Но я ещё не ведала, что этот праздник будет с горьким сюрпризом…

К нам пришли две семейные пары с детьми. Все эти люди для меня были незнакомыми, и мы все вначале вечера были заняты знакомством друг с другом, взрослые обменивались подарками, не забывая при этом про детей. Тётя и дядя по странной фамилии Штайнер пришли со своей дочерью Зоей, моей ровесницей. Другая пара привела своего сына Мишу, он был на год меня младше. Его мама была модисткой и впоследствии, моя мама часто со мной ходила к Мишиной маме, для пополнения своего гардероба. Родители же Зои были докторами и работали в городской поликлинике, которую мама посещала гораздо чаще, чем модистку, ибо бдительно стояла на страже своего изношенного сплошными нервами организма. Так что за праздничным столом сидели сплошь нужные люди. Детям накрыли маленький столик в моей комнате, и мы, познакомившись, вполне мирно развлекались в меру своих детских интересов. Взрослые, вдоволь испив горячительных напитков, пустились в пляс, мы же с нескрываемым любопытством наблюдали за танцами.

Пятилетний Миша, недолго думая тоже пустился в пляс, немало насмешив взрослых, поскольку стал подражать тётям и лихо отбивать такт ногами. Изрядно напившись лимонаду, который теперь не вызывал у меня негативных последствий, мне захотелось справить малую нужду. Дело это было весьма деликатное, по крайней мере для меня. Поскольку в доме не было удобств, то мы с мамой все свои нужды справляли на ведро, а папа затем всё выносил на улицу, в отведённый общественный туалет. Ведро для этих естественных нужд находилось в кладовой, а посему и нужно-то было всего войти туда, включить свет и всё…

Но это для людей без комплексов, но я же вся как раз из них и состояла. Для того, что бы естественный процесс происходил непринуждённо, было мало того, чтобы меня в этот момент было не слышно, мне надо было, чтобы никто и не догадался, по какой надобности я отлучилась. И вот, наконец, улучив момент, я стремглав понеслась в нужном направлении, достигнув кладовой, я решила не включать свет, так как в маленькое оконце, которое находилось под потолком кладовой, проникала полоска света из кухни, которой мне было вполне достаточно для несложных манипуляций. Но как только я управилась со своими деликатными делами и уже готова была выходить, в это время, совершенно рядом, раздались голоса, и я, не желая быть застигнутой при выходе из импровизированного туалета, я решила подождать, пока путь окажется вне досягаемости чужих глаз.

Воистину блажен тот, кто не ведает…

Но я, в силу своих комплексов стала свидетелем разговора, явно не предназначенного для посторонних ушей. Начала этот разговор мама моей новой знакомой девочки Зои, которая, кстати сказать, мне очень понравилась, поскольку была спокойна и миролюбива. Голос Зоиной мамы был взволнованным, и потому она говорила довольно громко:

– Ах, Галина, только с вами я могу поговорить на волнующую меня тему! Дело такое деликатное, но это всё так волнует меня, так изводит, я прямо совершенно потеряла покой и сон.

– Не волнуйтесь так, дорогая Софочка, вы же знаете, что я ни кому, ни-ни! Да как вас, дорогая, не понять, у меня у самой, я так думаю, такая же точно проблема.

– Да что вы, Галочка, совсем напротив! Смотрю я на вашу девочку и не нарадуюсь. Она такая миниатюрная, изящная, а наша, ну прямо до неприличия рыхлая, пухлая. Она своим аппетитом меня просто с ума сводит, что ни дай – всё съест и ещё непременно добавки просит. Сначала, после того, как мы её из детского дома взяли, я думала, что она наголодалась, но это само собой со временем пройдёт, но вот уже три года прошло с той поры, а её страсть к поеданию любых продуктов так и не прошла. Вы представляете, она ест самую жирную колбасу с салом. Все нормальные дети его выковыривают, тогда, как наша Зоя ест прямо с салом, и при этом с большим удовольствием!

– Софочка, да разве это беда?! Я бы, к примеру, только рада была, если бы наша Полина ела с аппетитом, и не перебирала, а то ведь она у нас моду взяла, что не подашь, то непременно для неё жирное. Ест одну кашу, да пюре из картофеля, ну яйца ещё, и всё! Вот уж тут поистине есть над чем переживать, на ней одна кожа да кости, прямо стыдно от людей.

– Ну разве это причина для переживаний, Галочка! Нам бы с вами поменяться детьми, в таком случае, вот бы славно было! Как жаль, что когда они малы, трудно понять, что с ними дальше будет. А теперь вот, что поделаешь, приходится жить и мучиться. Я уже и не рада, что поддалась некогда материнскому порыву, с тех пор ведь уже не раз пожалела!

– И не говорите Софочка, я и сама не раз думала, жила себе жила, и забот не знала, а теперь, что ни день, то новые расстройства, а ведь скоро школа начнётся, так тогда и вовсе покоя не будет.

– Да, Галочка, хотели мы с вами благородное дело сделать, а оно в сплошные переживания для нас обернулось…

Едва мама Зои договорила эту фразу, как их позвали к столу, и они направились в гостиную, продолжать праздновать светлый праздник трудящихся…

Мне же, напротив, идти в гостиную не хотелось, я направилась на кухню, где предалась грустным размышлениям. Атмосфера праздника сразу померкла, будто кто-то переключил выключатель и всё сразу погрузилось во тьму. Моя боль глубокого одиночества с новой силой всколыхнулась в моём сознании, но теперь к ней добавилась нестерпимая жалость к Зое. Она была такой весёлой и безмятежной, и мне казалось, что она ни чего не знает, о том, что её взяли из детского дома, и это так хорошо…

Но мне было так страшно за неё, потому что я теперь знала, что она, как и я, нелюбима своей мамой. Из гостиной слышался смех Миши и Зои они были веселы и безмятежны, как и должно быть, когда тебе всего лишь шестой и седьмой год…

Я пыталась справиться с тяжестью нового откровения, чтобы на моём лице не осталось и тени переживаний, а поскольку для меня это было повседневной практикой, прятать истинные чувства, то я вскоре присоединилась к своим новым друзьям и постаралась вновь погрузиться в атмосферу праздника. Невзирая на все мои усилия, как только я смотрела на Зою, на мои глаза невольно наворачивались слёзы. Я то и дело теперь внимательно всматривалась в Мишу и не могла отделаться от мысли: «Он родной или приёмный? А может здесь, сегодня собрались все те, кто решил сделать благородное дело, как им казалось…»

Не знаю от чего, но я тогда уже была полностью уверена, что это никакое не благородное дело. Я считала, что дети должны оставаться там, где они родились. Мне очень хотелось знать, откуда забрали меня и где я родилась. Я знала точно одно: как только я научусь читать, то я открою мамин ящик, где она прячет документы и найду там ответы на мои вопросы…

А потом, совсем вскоре наступил самый любимый всеми праздник – Новый год.

Встреча 1962 года врезалась в мою память острой болью, которая осталась неизгладимой всю жизнь… Начало было, как всегда, чудесным и не предвещало ни каких курьёзов. В новогодний вечер к нам пришли те же самые семейные пары с детьми. У нас в гостиной стояла большая нарядная ёлка, а рядом не менее нарядный стол с всевозможными яствами.

Мишин папа принёс фотоаппарат и всех нас фотографировал у нарядной ёлки. Это была первая и последняя фотография с моими маленькими друзьями… Вечер был чудесный. Сначала мы читали стихи и пели у ёлки, за что нас награждали сладостями и подарками, а после двенадцати часов, когда мы прослушали по радио бой курантов и поздравление от правительства, мы все вышли на улицу. Весь город переливался праздничными огнями, в небо то и дело взлетели салюты. Мы направились на стадион, где стояла очень высокая горка, в виде огромной головы деда Мороза, изо рта которого по длинной бороде скатывались с визгом и смехом дети и взрослые. Нам то же разрешили кататься, и нашей радости не было предела. Мы катились с большой скоростью, а в низу нас ловили папы, чтобы нас не придавили те, кто следовал за нами. Но всё равно часто внизу получалась «куча мала», и было очень весело…

В России уж так повелось, что после бурного празднования Нового года, следует не менее торжественная встреча старого Нового года, у той же ели и с не менее роскошным столом. Мама с утра готовилась к встрече гостей, а папа в это время искал подарки для детей. Когда папа появился в прихожей со свёртками, я побежала к нему, что бы помочь распаковать подарки. Но я сразу поняла, что папа сильно чем-то огорчён.

Когда в прихожую вошла мама, он сказал, что Зои и её родителей не будет, и после этих слов протянул маме нашу местную газету. Мама ушла с ней на кухню и принялась читать большую статью на первой странице, я с интересом наблюдала за ней, стоя в дверном проёме. Я чувствовала, что происходит что-то очень важное и печальное, и боялась своим присутствием тревожить и без того расстроенную маму. Мама читала и плакала, а положив газету на стол, и вовсе зарыдала в голос, периодически причитая:

– Володя, ну как можно, а ведь с виду порядочные люди…

А вот ведь ни какой жалости к ребёнку, ну откуда такое равнодушие и жестокость!

После причитаний, мама подозвала меня к себе, обняла, чего ни когда прежде не делала, и сказала:

– Полюшка, ты даже не знаешь какая ты счастливая!

После этого она велела мне пойти в свою комнату и закрыть дверь. До самого вечера я не находила себе места, маясь от неизвестности. Впервые в жизни я пожалела, что я не умею читать. В газете, было что-то очень важное, но мне этого не рассказали…

Но моё любопытство было удовлетворено вечером, когда пришёл Миша с родителями. Взрослые о чём-то пошептались, вручили нам с Мишей подарки, без всяких там чтений стихов у ёлки и отправили в мою комнату. Я видела, как мама прошла на кухню, взяла газету и направилась снова в гостиную. Выждав немного, я направилась к прикрытой двери и могла хорошо слышать, как мама вслух читала статью написанную корреспондентом нашей местной газеты.

«Я отправилась в командировку 8 декабря с надеждой быстро справиться с заданием и вернуть к семье в канун старого Нового года. Когда я вошла в купе, там уже размещалась семейная пара с ребёнком. Дело было к вечеру, и я намеревалась отдохнуть, поэтому разместив свои вещи, сразу поднялась на верхнюю полку с желанием заснуть. Через какое-то время я проснулась от приглушённых рыданий.

И стала невольным свидетелем жуткой драмы. Сначала говорила женщина:

Зоя прекрати рыдать, тётю разбудишь, а нам не к чему тут свидетели. Ты уже большая и должна понимать, что мы с тобой не можем мирно жить под одной крышей. Ты меня постоянно раздражаешь. Мои нервы постоянно напряжены, а у меня серьёзная работа, я уже не в силах совмещать две нагрузки. Ты потом и сама поймёшь, что тебе среди детей веселей будет.

Девочка, судорожно всхлипывая, взывала к матери:

Мамочка, миленькая, я больше никогда не буду есть колбасу с салом, хочешь, я её вообще не буду есть, только не отдавай меня никуда! Мамочка родненькая, отвези меня домой, ну пожалуйста!

Я не как не могла понять, что происходит и почему так безутешна девочка, но тут в разговор вмешался папа девочки:

Зоенька, там вас будет много, и у тебя будут новые друзья, да и воспитатели там очень добрые. Вот посмотришь, ты скоро привыкнешь к новому окружению. Хотя ты там уже была, только это было давно, и ты всё забыла. Ты так же точно плакала, когда мы тебя оттуда забирали. Не плачь, я тебя прошу, не рви мамочке сердце, пожалей её…

Я с трудом осознала, что эти люди не справившись с ролью родителей, возвращают девочку в детский дом и при этом требуют от крохи понимания и сочувствия. Хотелось спуститься вниз и излить на них весь поток негодования, но немного подумав, я решила посетить детский дом, что бы подготовить полный материал для жителей нашего города, ведь они вправе знать, какие чёрствые и безответственные люди живут рядом с ними.

Ранним утром чета с плачущей девочкой, взяла у вокзала такси… Я отправилась по делам редакции, а затем прибыла к детскому дому к четырём часам и направилась прямо к заведующей. Увидев моё удостоверение, мне были рады, ибо все были ошеломлены поступком четы Штайнеров, и всем хотелось справедливого суда общественности. Мне даже разрешили поговорить с Зоей. Девочка была в ужасном состоянии, вся опухшая от слёз. Зоя отказалась от еды и постоянно просила всех, кто к ней подходил, написать маме с папой письмо, убедить их взять её обратно, ведь она всё поняла и теперь будет совершенно другой… Меня она тоже просила об этом, и я ей обещала обратиться к ним через газету, ведь эту газету получали все, кто проживал в нашем городе.

Я уходила уже поздним вечером. В холле стояла большая ёлка, цветная гирлянда горела разноцветными огоньками, отражаясь в каждом шарике. На окнах белели снежинки сделанные детьми-сиротами… Но вся эта красота так резонировала с той болью, которая жила в сердцах маленьких обитателей детского дома…

Вероятно, каждому из них снятся сны, где к ним возвращается МАМА. Но как мы видим, даже после того как они её обрели, они могут быть ею снова отвергнуты!»

Так заканчивалась статья, которую жители Инты получили утром 13 декабря 1962 года.

Я ещё долго не могла сдвинуться с места, мои ноги будто приросли к полу. Я сразу представила как тяжело Зое и как ей больно. Мне самой было так больно, что трудно было дышать.

Я оторвалась от места только тогда, когда моя мама громко произнесла:

– Я больше ни когда не пойду к ним на приём! А ещё интеллигентные люди, оба врачи и надо же, куска колбасы для ребёнка пожалели, а ведь зарплата-то у них не малая…

Я вернулась в свою комнату, где Миша увлечённо играл с заводным клоуном. Я видела, какой он счастливый и у меня навернулись слёзы, мне было так жаль Зою, которую я не могу утешить и вероятно уже никогда не увижу…

Вот такой знаменательной и горькой была для меня встреча этого Нового года, и не только для меня…

Город буквально взорвала эта статья. Но и для родителей Зои это было подобно грому среди ясного неба, ибо их тайная миссия была с треском провалена. Они и не подозревали, что карающая рука судьбы настигла их на месте преступления. В городе проходило бурное обсуждение этого чудовищного поступка на всех уровнях. Чета Шнайдеров была буквально распята общественным порицанием и посему была вынуждена в спешке покинуть город.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ВОЛШЕБНЫЙ МИР ДЕРЕВНИ

К весне городские власти нашего города объявили о том, что к центральным улицам будет подведена канализация и в связи с этим в домах появятся все необходимые удобства. Но, как правило, перед тем как появиться удобствам, предшествует длительное время жутких неудобств, и это вызывало у моей мамы массу всевозможных переживаний. Она сразу объявила папе, что на неё и так ляжет непомерная тяжесть домашнего ремонта, под этим она подразумевала управление папиными действиями, поэтому моё присутствие в этот момент может её окончательно свести с ума. А учитывая тот факт, что осенью начнётся «Сущая Голгофа» – так она именовала школу, то ей просто необходимо отдохнуть от мучительного воспитательного процесса, который её буквально измотал, – это она о моём повседневном воспитании, которого, кстати, с её стороны совсем не наблюдалось, если, конечно, не считать бесконечные придирки и упрёки. Решение относительно меня у неё уже было принято, и она просто объявила папе, что отправляет меня на всё лето в Миргород к своим родителям, куда по счастливому случаю отправляется её землячка и, к большому счастью, соглашается взять на себя труды по моему провозу туда и обратно.

Смутно вспоминая моё первое посещение Миргорода, я не очень опасалась встречи с дедушкой и бабушкой, надеясь на то, что быстро научусь их понимать. А мысль о том, что всё лето я буду свободна от зоркого и придирчивого ока моей мамы, повергало меня в неописуемый восторг, который я тщательно скрывала. Скрывала я его потому, что если маме предмет моей радости, казался неуместным, то она обрушивалась на меня со словами: «Ну, что ты лыбишься, как дурочка, чему тут радоваться, тут плакать надо, а ты лыбишься малохольная!»

Это было так обидно, особенно если рядом были чужие, поэтому я всегда смотрела на маму, чтобы знать, как она реагирует, чтобы знать, как реагировать мне… Когда она читала или смотрела кино, и там случалась трагедия, мама всегда рыдала, и я наивно решила, что в случае беды смело можно предаться переживаниям…

Но не тут- то было…

Просчитать мамины реакции было не так- то просто.

Так, например, я совершенно просчиталась и позволила себе непростительную слабость, когда нам сообщили, что трагически погибла мамина подруга Нина Александровна.

Это была замечательная, во всех смыслах, на мой взгляд, женщина. Нина Александровна, всегда была красиво и со вкусом одета, аккуратно причёсана, с приятной искренней улыбкой на светившемся добротой лице. Ко мне она относилась с особой нежностью, как я считала, от того, что знала про мою тайну. Она работала в городском кинотеатре билетёром, и поэтому у нас всегда были лучшие места на все новые фильмы. Кино для нашей мамы было важнее всего на свете, она могла всё бросить, от всего отказаться, лишь бы отправиться на просмотр нового фильма, а если это ещё и индийский фильм, который длится три часа, мама просто млела от счастья. Только для нас с папой это было сущим наказанием. Для него это была потеря времени, а у меня из-за духоты такой поход всегда заканчивался головной болью, но наши интересы её не волновали, и идти в кино одна она отказывалась, неизменно повторяя: «Шалава я, что ли, одна шляться». Мы часто ходили к тёте Нине в гости по субботам, чтобы мыться, поскольку в её квартире была ванная комната. После принятия ванны все неизменно садились к столу и ужинали, к столу подавали вино для женщин и водку для мужчин. Муж тёти Нины всегда при этом напивался и начинал ругаться, мой папа всегда его успокаивал, а затем укладывал спать, и только после того, как балагур засыпал, мы направлялись домой. Мама всё время по дороге обсуждала с папой, какой у тёти Нины ревнивый муж и что он ревнует её даже к телеграфному столбу. Когда мы шли домой, я смотрела на столбы и думала, какой же этот дядя всё – таки глупый и причём тут телеграфный столб, но спросить об этом было бы большой дерзостью с моей стороны и поэтому я просто жалела бедную тётю Нину…

Трагедия произошла после очередного нашего посещения. После того, как папа уложил изрядно выпившего хозяина спать, и мы ушли домой, тот немного погодя проснулся и устроил жуткий скандал, во время которого ударил тётю Нину по голове стулом. Удар был таким сильным, что она потеряла сознание, а он спьяну решил, что она мертва, и сильно испугавшись за себя, не стал вызывать скорую помощь, а решил изобразить самоубийство. Взял её, ещё живую, как оказалось, и повесил на люстре, после чего уже вызвал скорую… Но врачи быстро во всём разобрались и вызвали милицию. Утром к нам пришли из милиции за показаниями, и когда я услышала страшную весть, то заплакала и ушла в свою комнату, переполненная печалью. Мне было очень жаль мамину подругу и одновременно было страшно от осознания того, что вот так просто можно погибнуть. Не на войне, не во время ограбления, а в своём доме, от руки собственного мужа…

После ухода милиционеров мама вошла в мою комнату и тут же начала мне выговаривать с бурным негодованием:

–Ну, что ты нюни-то распустила!? Мать она тебе родная что ли!? Ты посмотри, тонкослёзая какая, прямо ручьями заливается! Прекрати, сейчас же, и немедленно иди умойся, а то придёт кто, а ты тут за чужой тёткой прямо-таки убиваешься. Смотреть на тебя тошно!

Я никак не могла её понять, ведь подруга её убита, как же можно не плакать, а она не плакала, и это меня сильно пугало. Ведь они дружили, и она была к ней приветлива и называла её «Нинулечка, дорогая моя». А тут случилось такое горе и не слезинки…

Впрочем, на похоронах мама просто не отрывала платка от глаз и не отходила от гроба, всячески выказывая свою близость к покойной. Но я поняла, что это всё на показ, для людей, что бы ничего плохого о ней не сказали. Её всегда волновало, что люди скажут, мнение толпы было для неё самым главным в жизни. Этот случай был ещё одним подтверждением того, что она никого кроме себя по-настоящему не любила.

Поэтому я так радовалась предстоящей свободе, тая большие надежды на то, что там я смогу быть самой собой…

Я смогу смеяться или плакать, когда я пожелаю.

И вот, наконец, настал долгожданный день отъезда. В этот день моё сердце было готово выпрыгнуть из груди от переполнявшей меня радости. Когда мы прибыли на вокзал, я даже не очень испугалась фыркающего паровоза, но всё же держалась от путей поодаль, в ожидании пока паровоз отойдёт подальше о того места, где мы стояли в ожидании посадки.

От приятного волнения я почти не слышала непрерывных наставлений мамы, но делала вид полной сосредоточенности и непрестанно при этом кивала головой. Но вот объявили посадку, папа взял чемоданы и направился к вагону, я следовала за ним вприпрыжку от нетерпения, за нами следовала мама и её подруга Галя, с которой мне предстояло следовать до Миргорода и обратно.

Тётя Галя была на много моложе мамы и поэтому называла её по отчеству. Я её довольно хорошо знала и поэтому не испытывала никаких опасений от предстоящего путешествия, так как она была доброй и приветливой. После нашего устройства в купе, папа с мамой покинули вагон и вышли на перрон, а мы смотрели на них из окна. Раздался пронзительный гудок и состав тотчас судорожно дёрнулся, раздался лязг колёс, а затем перрон плавно стал удаляться от нас. Только теперь я облегчённо вздохнула, стряхивая с себя последнее напряжение…

Три дня, проведённые в дороге, были просто восхитительны. Я подолгу стояла у окна, любуясь сменой пейзажей. Поскольку в начале июня на севере природа только- только начинает просыпаться, то за окном постепенно прямо на глазах менялись краски вступающего в свои права лета. Листва на деревьях становилась всё крупней, всё больше было цветов. Тётя Галя предоставила мне полную свободу действий, поэтому я свободно гуляла по вагону, она не отказывалась со мной выходить на каждой остановке и, кроме того, всегда мне что-нибудь покупала. Я просто блаженствовала и часто думала, глядя на тётю Галю, как бы было славно, если бы она была моей мамой…

Когда мы прибыли в город Миргород, первое, что поразило меня – это большой бронзовый памятник. Выйдя из вагона, я подошла к памятнику и внимательно его рассмотрела со всех сторон. Это был памятник какому-то мужчине, и был он представлен скульптором, сидящим на скамье, в распахнутом пальто. Его голова покоилась на руке, которая опиралась на одно колено. Выражение лица было задумчивым и вместе с тем каким-то невероятно притягательным. Тетя Галя, видя мою заинтересованность, довольно подробно рассказала о жизни знаменитого писателя, Николая Васильевича Гоголя. Она так же сказала, что село бабушки Ульяны Керменщина находится совсем не далеко от того места, где была усадьба родителей писателя, и что я когда-нибудь гораздо позже пойму, в каких легендарных местах мне довелось побывать. Нашу увлекательную беседу прервали громкие возгласы моей бабушки:

– Ой, ридни мои, та я вас и нэ взнала! Дывлюсь и ни як не бачу, а воны ось дэ стоять! Ну, дайте ж я вас обийму, да поцёмаю!

Бабушка по-моему была искренне рада моему приезду, она подхватила меня на руки и начала кружить, приговаривая:

– А як дидусь будэ рад, шо ты прыихала, и шо ты будэж з им до пруда ходыть по рыбу!

После этого радушного приёма мы все направились на станционную площадь к транспорту, который нас с бабушкой должен доставить до деревни. Тетя Галя в транспорте не нуждалась, так как её родственники жили в Миргороде, и как раз неподалёку от вокзала. Выйдя на площадь, мы направились, как я думала, к автобусу, но нет, чудеса начались прямо здесь. Бабушка размашистым шагом подошла к подводе, забросила туда мой чемодан, затем усадила меня на солому, отвязала лошадь от телеграфного столба, взяла поводья и, усевшись на переднюю часть подводы, стала разговаривать с лошадью: « Ну-ка, Орлик, домчи нас в раз до дидуся!»

И лошадка фыркнув, и помотав головой, резво побежала по дороге. Тётя Галя махала нам в след рукой. Я была так удивлена всем происходящим, что буквально потеряла дар речи. Я никогда ещё не видела, чтобы люди так перемещались с места на место, я оглядывалась по сторонам, думая о том, что на нас с удивлением смотрят прохожие. Но никому до нас не было ни какого дела, и немного погодя я смогла удостовериться, что мы не одни пользуемся таким странным транспортом. Бабушка всю дорогу непрестанно говорила и понукала лошадку, я ничего не могла ответить, так как ничего практически не понимала, но бабушку это ничуть не смущало.

Когда мы проехали Миргород, а затем и город Кибенцы, перед нами открылась прекрасная картина; раскинувшегося в низине села Керменщина, которое простиралось до самого горизонта. Вот уж где поистине было настоящее буйство красок. Жёлтые крыши домов, крытых соломой, сочетались по цвету с полями, которые со всех сторон окружали деревню. Зелень деревьев имела такое множество оттенков и так переливалась в ярких лучах солнца, что мне казалось, будто кто-то рассыпал в низине огромное количество изумрудов, как в сказках…

Там, в низине, виднелся небольшой прудик, вода которого сверкала, как зеркало и я подумала, что именно туда я буду ходить с дедушкой за рыбой. Едва мы въехали во двор, как тут же нам на встречу вышел, колоритно одетый дедушка Охтыс. Невзирая на летнюю жару, на нём поверх украинской рубахи надетой на выпуск и подвязанной тоненьким ремешком, был надет непонятного цвета пиджак, явно не его размера, ибо он доходил ему до колен, а рукава были на много подвёрнуты. Его голова была покрыта, потерявшей всякую форму фуражкой, а на ногах красовались начищенные до блеска, огромные сапоги, которые, как мне казалось, он тащил по земле с большим трудом, ибо они были ему слишком велики. Бабушка, заметив деда, весело проговорила:

– Глянь Полинка, а дидусь то при усём параде идеэ на зустрич з тобою! Глянь и сапогы мои начепыв! Ну, йды швыдче, да поцёмай дидуся!

Я ничего не поняла и продолжала стоять и разглядывать деда. С трудом, но всё же я сообразила, что он так оделся по случаю моего приезда. Поскольку он, улыбаясь, распростёр свои объятия, а бабушка подтолкнула меня в спину, я поняла, что нужно поцеловать дедушку, и с радостью это исполнила. Вслед за этим мы проследовали в дом к накрытому столу, где находилось множество блюд, совсем не знакомых мне.

После обильного угощения, как дедушка сказал: «Чего Бог послал», бабушка, подмигнув глазом сказала:

– Ну, шо Полинка, у мамки небось нэма тоби воли? А у нас для тэбэ вона е, бигай, да дывысь як у нас люды живуть.

Я, в общем, поняла смысл её речи, но была несколько озадачена, куда бежать, если я здесь ничего, и никого не знаю.

Но тут во дворе раздались звонкие голоса, и я в окно веранды увидела местных ребят, которые в нерешительности остановились у крыльца. Одеяние детей было таковым, что трудно с первого взгляда было понять, девочка перед тобой или мальчик. Дело в том, что из одежды на них были только трусики и майки, и все они были босые. Бабушка тут же заметила:

– А ось до тоби и друзи прыйшлы, йды з имы, да гуляй соби.

Я поняла, что надо с этими детьми идти гулять, ну так было бы предложено…

В первый же день эта маленькая стайка детворы, а именно три человека, показали мне столько местных достопримечательностей, и столько смогли втолковать местных понятий, что выйдя из дому на следующее утро, я уже чувствовала себя гораздо увереннее. Сандалики я сразу оставила дома, сообразив, что гораздо легче вытереть об траву ноги, нежели сандалии, если вдруг вступишь в навоз, коего здесь было превеликое множество, поскольку в селе животных было гораздо больше, чем людей, и разгуливали они, где им только вздумается. Прогуливаться мне предстояло одной, поскольку бабушка с раннего утра уехала в поле кашеварить, ибо она работала поварихой при бригаде полеводов, это мне бабушка с вечера объяснила, как могла. Дидусь отправился в кузницу инвентарь домашний подправить, а детвора в деревнях по утрам помогает по хозяйству, а именно: собирают траву для кроликов, обрывают бурьян на грядках, наполняют поилки для птицы водой, дают корм поросятам, пропалывают грядки… Меня бабушка ничем таким пока не обременила, и я решила досконально изучить животный мир деревни. Поскольку раньше, всех представителей домашних животных, кроме свиньи, я видела только на картинках, то теперь мне предоставлялась замечательная возможность всё это увидеть воочию и более того, наверное,можно будет вдоволь поделиться с ними нерастраченной нежностью. Вот так, предвкушая радостные события нового дня, я направилась первым делом на свиноферму. Меня тянуло в первую очередь к тому, что я хоть немного знаю, как мне казалось…

Как только я стала подходить к ферме, приятные запахи буйного летнего цветения, сменились на весьма неприятные. Но меня это ничуть не смущало, ибо с этими запахами я уже была знакома. Около фермы меня приветливо встретили свинарки, они щебетали вокруг меня как наседки вокруг цыплят, но я пока мало что могла понять. Самое главное то, что когда я пошла в свинарник, меня ни кто не остановил, и я была этому несказанно рада. Я шла по центру длинного здания, поделенного на деревянные клети, в которых находились свиньи. В каждой загородке было по большой свинье, и рядом с ней находилось много маленьких, совершенно очаровательных поросят. Я сразу вспомнила, что таким же крошечным, когда-то был и наш Кабунярчик… Мне тут же захотелось опять ощутить в руках приятное тепло этого маленького комочка, пахнущего молоком. Недолго думая, я перелезла через борт клети и стала играть с поросятами. Их мама огромная нежно-розовая свинка, лежала на боку, непрестанно похрюкивая и заботливо подставляя своим деткам множество сосков, которые они не оставляли без внимания. Я взяла себе в руки одного малыша, который уже насытился, и отдалился от соска. Он отличался от остальных тем, что был очень маленьким, и на лбу у него было тёмное пятнышко. Он не сопротивлялся и не кричал, когда я его взяла на руки, сначала он спокойно лежал, а потом стал сосать мой палец. Спустя какое то время он заснул, а я сидела совсем неподвижно, боясь его разбудить. Но вдруг мама- свинья решила совсем не вовремя встать, и мне пришлось спешно ретироваться, поскольку я не знала, как она отнесётся к непрошенной гостье. Я осторожно положила малыша в уголок на солому и с сожалением покинула моего нового друга. После этого я решила следовать дальше. Почти в самом конце свинарника, в большом загоне стояли, как мне показалось, очень грустные три свинки. У всех других свинок, были малыши, а эти трое были совсем одинокими. Две свинки стояли совсем рядом друг к другу и тёрлись пятачками, а одна стояла в конце загона и тёрлась спиной о его доски. Я тут же вспомнила, как Кабунярчик любил, когда ему чесали спинку… Недолго думая, я подошла к свинке, протянула руку через загородку и начала чесать ей бок, свинка тут же судорожно задёргала задней ножкой, так же делал Кабунярчик, кода ему было приятно. Я решила усилить свои старания, для этого я взобралась вверх по деревянным перекладинам и теперь свободно могла почесать свинке между ушками. Свинка умиротворённо похрюкивала, а потом подняла голову, наверное, чтобы увидеть, кто её так ублажает, и тут я смогла заметить, что у свинки изо рта торчат большие клыки. Поскольку у других я таких не видела, то решила, что она родилась не вполне нормальной, и мне стало невыносимо жаль её. Я представляла, что они ей очень мешают кушать, и она от этого очень мучается. Невзирая на то, что свинка эта была в несколько раз больше меня, мне захотелось во что бы то не стало обнять её за шею, в знак моего сострадания и сочувствия. Я с лёгкостью спрыгнула в загон и попыталась объять необъятное. Прислонившись к свинке, я приговаривала:

– Миленькая моя, несчастненькая, и никто то тебя, наверное, не любит…

В то время, как я изливала свою нежность больной свинке, я вдруг услышала истошные женские вопли. Я посмотрела в ту сторону, откуда неслись эти звуки, и увидела, как одна из свинарок бежит в мою сторону, судорожно размахивая руками. Я ничего не могла понять, но через несколько мгновений она подбежала ко мне и моментально вытащила меня из загона. Тётя выглядела такой испуганной, что я невольно стала оглядываться по сторонам и искать причину её страха. А перепуганная тётя тем временем взволнованно заговорила, явно обращаясь ко мне:

– Дитятко мое ридне, да це ж хряки! Хиба ж можно до их лизты! Да воны б тэбе в раз клыкамы розидралы бы и зъилы! До их не можна лизты!

Я её с трудом, но всё же поняла. Она уверяла меня, что эти хряки могут разодрать человека клыками и запросто съесть, но мне от чего-то верить ей не хотелось, ведь мы так мирно с эти страшным зверем только что знакомились. Но, тем не менее, больше я к ним не приближалась, так, на всякий случай, скорей всего, чтобы бабушка не ругалась. Бабушке об этом казусе, конечно же, сразу доложили, но бабушка и не думала ругаться, невзирая на то, как утверждала свинарка, что я была на волосок от лютой смерти. Она, почему то смеялась до слёз и всё приговаривала:

– Ай да Полинка! Ты глянь, городська, а нэ чого не боиться!

Дедушка, выслушав эту новость, тоже вероятно остался доволен отважной внучкой, которая обнималась с хряком, которого все как огня боятся, потому что они очень свирепые.

Всё обошлось как нельзя лучше и мне даже не запретили ходить на свиноферму. Поэтому я вскоре туда и направилась, чтобы проведать знакомого мне малыша, которого я, конечно же, назвала Кабунярчиком. Совсем недавно прошёл сильный дождь, и я, отправляясь на ферму, надела резиновые сапоги, так как было очень грязно, как и положено в деревне. При подходе к ферме передо мной открылась потрясающая картина. Свиней выпустили из загонов погулять, и они с большим удовольствием валялись в жидкой грязи. Теперь все свиньи были не розовыми, а чёрными. Я пошла вдоль выгона, искать знакомую семью, но это почти не возможно было сделать, и в то время когда я уже собралась уходить, я услышала истошный вопль маленького поросёнка. Я сразу обратила внимание на свинью, которая решила принять грязевую ванну и с шумом рухнула в густую жижу. Я сразу понеслась к ней, подозревая, что она упала на поросёнка. Мои опасения подтвердились, под задней ногой нерадивой мамаши, отчаянно силясь выбраться, беспомощно барахтался Кабунярчик. Присмотрев неподалёку довольно большую палку, я смело ринулась на свинью. Я уже хотела стукнуть её по голове, но потом сообразила, что вставая, она может окончательно раздавить малыша, тогда я подсунула палку её под ногу и налегла на неё изо всех сил. Нога свиньи чуть сдвинулась, и малыш смог выскочить из-под своей мамы. Он немного отбежал в сторону, слегка покачиваясь, но затем почти сразу упал. Не раздумывая, я взяла малыша на руки и направилась с драгоценной ношей домой. По дороге я ощупывала его ножки, и мне казалось, что они не поломаны. Сердечко его буквально вырывалось из груди, вероятно, он просто был сильно напуган. Первым делом, придя домой, я вымыла моего малыша, он довольно спокойно перенёс эту процедуру, видимо понимая, что ему не причинят вреда, затем я его закутала в тёплый бабушкин платок, чтобы его согреть. Малыш пригрелся и вскоре уснул, а я, не желая его оставлять одного, прилегла вместе с ним на свою кровать и тоже уснула. Мне снился сон, будто Кабунярчик подрос и мы с ним гуляем по селу, оба невероятно счастливые, но вдруг, откуда-то появляется моя мама и кричит: «Пора его отправить на мясо! Нужно искать человека!», и я тут же проснулась вся в холодном поту. Малыш, к счастью, был со мной и спокойно спал. Но во дворе слышались возбуждённые голоса, которые видимо и разбудили меня, прервав мой ужасный сон. Поскольку мои познания действительно несложного языка довольно быстро обогащались, то я уже хорошо всё понимала.

Я прислушалась к голосам и сразу узнала, что говорит свинарка с фермы:

– Ульяна, спроси ты у своей Полинки, не она ли поросёнка с фермы унесла? Мне сказали, что она приходила сегодня, а я вот одного не досчиталась.

Я поняла, что с поросёнком придётся расстаться, но я не спешила это делать, и вышла только тогда, когда меня позвала бабушка.

Выйдя на крылечко, я сказала обрадованной свинарке, что они плохо следят за поросятами, и что если бы не я, этот бы малыш погиб. На что она спокойно ответила:

– Да то не беда, их свиньи бывае давят, так надо в таком случае трупик показать бригадиру, а иначе воровство выходит. Тебе конечно, Полинка, отдельное спасибо! Бедовая ты девка, хоть и городская, везде вот поспеваешь и ничего не боишься, но ты лучше остерегайся, мала ты ещё воевать со скотом!

Вот так, я поняла, что смерть одного малыша, не велика беда…

Люди так спокойно относятся к смерти, как к чему-то обыденному и не прилагают особых усилий, чтобы кого-то спасти. Оказывается и в этом прекрасном деревенском мире есть повод для грусти.

Некоторое время мне не хотелось заниматься исследованием новых животных, так как я начинала понимать, что участь их весьма печальна. Поскольку уже июнь был на исходе, то я вовсю наслаждалась дарами бабушкиного сада и огорода. Как житель дальнего севера, я фрукты ела весьма редко и видела их только на прилавке, а теперь я познавала их истинную природную прелесть. Чтобы добыть вишню, мне надо было влезть на дерево, а чтобы нарвать редиски, нужно было распознать её по листве, вот я и занималась ботаникой, методом проб и ошибок.

Но особое и неизгладимое впечатление на меня произвёл наш с бабушкой поход в гости к её сестре, и вот почему; сначала я была удивлена её именем, а звали её Приська! Потом меня удивили полы в её доме, так как они были земляными, то есть полов, выходит, и не было совсем. И дом её состоял всего из одной комнаты, половину которой занимала огромная белёная печь. Кода мы пришли, у бабушкиной сестры в гостях была её подруга, которую звали Харытына. Все они были одного возраста, поэтому просили называть их бабушками, это облегчало мою задачу, потому что мне не хотелось их так некрасиво называть.

Я наивно полагала, что бабушки будут пить чай и говорить о модах, как делала моя мама со своими подругами. Но эти странные бабушки поставили на стол тарелки с квашеной капустой, солёными помидорами, огурцами и большой чугунок с картошкой, а венчала всё это великолепие огромная бутыль с мутной жидкостью, которую они называли горилкой. Такой большой бутыли мне еще не приходилось видеть, к тому же вместо привычной пробки, из её горлышка торчала кочерыжка от кукурузы. Хозяйка с довольным видом водрузила её на стол, а затем, не долго размышляя налила жидкость в большие гранёные стаканы. Бабушки лихо, почти не морщась, выпили и стали закусывать домашними соленьями. Мы с бабушкой в подарок принесли большой кусок сала, бабушка его тут же нарезала, и все накладывали его на большой ломоть домашнего хлеба, а затем с наслаждением ели, нахваливая бабушку за удачный засол. После третьего подхода к стаканам с горилкой бабушки раскраснелись, стали громко говорить, а потом моя бабушка решила запеть. Она при этом положила голову на руки, поставленные на стол, прикрыла глаза и громко затянула какой-то грустный напев, что через минуту две другие бабушки стали вытирать слёзы. Бабушка продолжала петь, не открывая глаз, и тоже плакала. Пела она о горькой судьбе Катерины, которая загинула от несчастной любви… Как только песня закончилась, бабушки продолжили застолье, всё чаше наполняя стаканы. Через какое-то время они все встали и сказали, что пойдут до витру. Я уже знала, что это им уже надо в туалет, но здесь в деревне справляют иногда нужду там, где возникла нужда… Я вышла из дому с ними, чтобы подышать свежим воздухом, ибо уже вечерело и с пруда потянуло прохладой. Дальше происходило, на мой взгляд, совершенно невероятное – бабушки вместо того, чтобы пойти в конец огорода, где у всех находятся туалеты, зашли за угол дома и присели прямо там… Через некоторое время змеистые ручейки потекли во двор. Мне было очень неловко за бабушек, а они весело переговаривались и смеялись, справляя нужду…

Немного позже к нам зашли девочки подростки, они принесли хозяйке дома большие пучки из разных трав. Бабушка сказала, что сегодня большой праздник, поэтому девушки собирают траву для оберега дома и скота. Потом объяснила, что к вечеру вся молодёжь соберётся на берегу у пруда и будут справлять гулянья в честь Ивана Купалы, и если мне интересно, то она меня с девочками отпустит на гулянье, а те в свою очередь обещали за мной приглядывать и, когда будет совсем поздно, привести меня домой. Бабушка, бывшая изрядно навеселе, сразу меня передоверила девочкам, и мы отправились в палисадник бабушки Приськи, чтобы нарезать цветов для венков. Уже было совсем темно, когда я с Груней и Раисой, украсив голову венком, отправилась к пруду. На берегу пруда молодые хлопцы сооружали костры. Один костёр был очень высокий, и его венчало большое колесо от телеги, а другой небольшой с меня ростом. После этих приготовлений какой-то дядя, что-то долго говорил, а потом девушки стали водить хоровод, а парни пытались хоровод разбить. После хоровода стали играть в ручеёк и подбирать друг другу пары. Девочки, конечно же меня, бросили и забавлялись с хлопцами, но мне и одной было не плохо, я ходила, смотрела, слушала… Одна группа девочек с большим интересом слушала ряженую старушку, которая рассказывала всякие байки, я тоже решила её послушать, подошла поближе к компании и слышу:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.