Владимир Корнилов
Искра

ДЕТЯМ ВОЙНЫ ПОСВЯШАЕТСЯ

В надежде на духовное просветление людей, ещё не отвращенных от литературы, решился я на издание недавно законченной своей повести. В том нравственном беспределе, в который ввергнуто наше общество, прикосновение к чистым человеческим чувствам, проявленным даже в жестком оскале войны, быть может, пробудит стремление быть лучше времени, в котором не по нашей воле довелось нам жить.

Думаю, читатель поймет, что повесть эта далеко не только о мальчишках и девчонках той, уже ушедшей от нас войны.

В.Корнилов

ДЕТЯМ ВОЙНЫ ПОСВЯШАЕТСЯ

В надежде на духовное просветление людей, ещё не отвращенных от литературы, решился я на издание недавно законченной своей повести. В том нравственном беспределе, в который ввергнуто наше общество, прикосновение к чистым человеческим чувствам, проявленным даже в жестком оскале войны, быть может, пробудит стремление быть лучше времени, в котором не по нашей воле довелось нам жить.

Думаю, читатель поймет, что повесть эта далеко не только о мальчишках и девчонках той, уже ушедшей от нас войны.

В.Корнилов

БОЖЬЕ ЧУДО

Звали её Искра. Рыжие, как огонь, её волосы, откинутые, будто ветром, на сторону, светились даже в ночи.

В том уверял нас Серёга, внук Таисии Малышевой, суровой, молчаливой женщины, чьё слово для всех живущих в деревне с чистым, будто промытым, названием Речица, значило не меньше, чем слово, взятое из писаного закона.

То, что Серёга вырос под суровым приглядом бабки Таисии, каким-то самостийным образом возвышало его среди деревенского мира. И когда Серёга говорил, что видел, как жарко светились в ночном лесу волосы Искры, и вся она светилась, словно огонь, ему верили, потому что все мальчишки, как и сам Серёга, были влюблены в неё.

Такая вот, на удивление, не знакомая нам Искра вдруг появилась перед нами. Встала, сощурив свои зелёные, нам показалось почему-то, золотисто-зелёные глаза, смотрела вприщур на наши тяжело отвисшие над штанами рубахи – у каждого была за пазухой наворованная с чужих огородов морковка.

– Так, – сказала Искра, глаза её в гневе распахнулись, и вся зелень лесов, среди, которых мы жили, померкла перед зеленью ослепивших нас глаз.

– Так, – повторила тихо Искра. – Кто-то спину гнёт над грядками, а кто-то, как лесные тати, крадут чужое добро себе на забаву? Это что, такой у вас закон – брать не своё?!

С минуту мы стояли, окаменев от её дерзости. Самый маленький из нас, Колька-Горюн, заискивая перед Серёгой, пискнул:

– Видали мы таких!.. – и мы дружно повторили: "Таких мы видали!"

А вот сейчас, из многих прожитых лет возвращаясь мысленно к тому дню, часу, минуте, честно скажу: в душе каждый из нас ошеломленно подумал. – Нет, такой мы ещё не видали!..

Искру, как девчонку, мы знали, росла она в нашей деревне. И в классе с нами сидела – заморыш с конопушками на щеках, не пойми какого цвета волосами, заплетёнными в две куцые косички, да ещё с бантиками из пёстрых лоскутков. Была она в классе, и вроде бы не была, по крайней мере, для нашей боевой мальчишеской ватаги. Мы жили в одном мире, она – в другом. Больше на лавочке у дома с книжечкой сидела, да с сеструхой, что на учительницу в городе училась, по-за деревней в летнюю пору послушно гуляла, подлаживаясь под городскую. В общем, пока мы учились и вольничали, для нас её не было.

И вот, пожалуйста, когда мы стали обходиться своим умом, явилось перед нами божье чудо!

– Иди-ка ты… – сказал сквозь зубы Серёга, он был из мальчишек независимых, выше воли ничего для него не было. – А то…

– Что – а то? – Искра ещё больше прищурилась, глаза её снова вызывающе сверкнули. – Синяков навешаешь? Эх, ты, че-ло-век!..

В ту нашу первую встречу, состроив презрительные рожи, мы прошествовали мимо. Колька-Горюн в своем постоянном усердии даже толкнул Искру плечом.

Было у нас правило: всё добытое на чужих огородах – моркву или репу – никто не смел съесть просто так, достать из-за пазухи и схрупать. Всё добытое бросали в омут, где всегда купались. И, только занырнув и подцепив со дна добычу, каждый из нас мог распорядиться той же морковкой. Стараясь друг перед другом, мы с азартом ныряли, и минуты эти для нас были торжеством ловкости и силы.

В тот день, когда Искра встала на нашей дороге, всё пошло наперекосяк: как ни старались мы шуметь и держаться, как будто назло кому-то, – азарта не получалось. Будто защёлка какая-то соскочила, прикрыла наше веселье.

Серёга первым вышел из воды, уткнулся в траву, лежал молча. Притихли рядом и мы, ждали, что скажет Серёга. Он ничего не сказал. Поднялся, бросил угрюмо:

– Ладно, пошли…

И увёл нас от реки в луга, где мужики косили.

Во второй раз Искра перешла нам дорогу, когда мы только-только вошли в своё обычное, боевое, состояние. Из трубок дягиля наделали ружья и плотными, зелеными ещё плодами рябины палили так ловко, что пришибали мух на бревенчатых стенах изб. Как-то, собравшись у реки, мы устроили настоящую войну со стрекозами. Колька-Горюн крикнул:

– Ребя! Это же фашистские самолёты!..

И в четыре рта мы стали палить по летающим стрекозам. Здорово было чувствовать себя метким пушкарем, когда выплюнутая через трубку тугая ягода хлестала по пролетающей стрекозе, и стрекоза, подогнув хвост, беспомощно падала в траву. У Серёги было уже десять сбитых самолётов, у Леньки-Лёнички – семь, у меня – пять. Колька-Горюн гонялся за третьим, когда, словно из-под земли, выросла Искра.

Молча подошла к Серёге, взяла из его рук трубку, переломала и бросила с отвращением ему под ноги. Серёга мог одной рукой швырнуть эту пигалицу на землю. Но не сдвинулся с места, стоял, опустив руки, и смотрел не моргая.

– Стрекозы самые полезные для людей. Они комаров побивают! – с негодованием она оглядела каждого из нас. – Они же живые!.. – крикнула она – А вы! – с презрением произнесла она свое загадочное слово: «Че-ло-ве-ки!..»

До сих пор не могу понять, как это случилось, но случилось: Серёга уступил своё первенство Искре. И мы, не узнавая себя, подчинились рыжей девчонке.

Как-то Искра, когда уже верховодила, принесла из леса к нашему костру целую корзину черники. Поставила перед нами, сказала:

– Ешьте, каждый сколько хочет!

Мы не решались сразу наброситься на ягоды, переглядывались, Колька-Горюн крикнул:

– Сколько хошь?!

– Сколько хотите! – подтвердила Искра, но в глазах её что-то промелькнуло. Она явно ждала, хотела что-то вызнать.

Однако соблазн был велик, и мы облепили корзину, как воробьи подсунутый ломоть.

– Ешь, давай! – шептал Колька – Даровая…

И мы, тесня друг друга, хватали ягоду горстями, пихали в рот, стараясь не упустить своей доли. Только один Серёга, сглотнув слюну от вида нашего пиршества, остался в стороне, не протянул даже руки к корзине.

С измазанпымн лиловыми щеками, зубами, руками мы стали похожи на чертей, особенно, когда от сытого удовольствия гоготали, словно гуси у кормовой колоды. Запихивая в рот очередную горсть ягод, я вдруг увидел взгляд Искры. В её взгляде было не то чтобы брезгливость – была боль. Искре как будто больно было за нашу жадность.

Я ссыпал обратно в корзину прихваченные ягоды, стыдливо стал вытирать о траву синие ладони. Смекнул и Ленька-Лёничка, отвалился, пряча измазанное лицо в траве. Один Колька-Горюн, ничего не замечая, обеими руками запихивал чернику в рот.

Наконец и он оставил корзину, испуганно уставился на Искру.

Искра медленно нагнула голову, так, что рыжие её волосы попадали, почти закрыли глаза, тряхнула головой, откидывая волосы на сторону, сказала:

– Теперь хотите – не хотите, а я скажу. Ты, Колька, человек не разумный. Сдерживать себя не умеешь. Как же дружить с тобой?! Ты думаешь – лишь бы животу было туго. А не думаешь, что другому надо то же, что и тебе.

Ты, Лёничка, и ты, Саня, наполовину человеки. Себя вы не забываете, но о других всё-таки немножко помните.

Ну, а ты, Серёга, ты – настоящий. Вот тебе обе мои руки! – Искра протянула ему свои тонкие, загорелые, какие-то солнечные руки, и Серёга, стушевавшись, неуклюже переступил, подставил свои ладони под её нежные доверчивые пальчики.

Искра была нашей мечтой, знаменем, под которым собирались мы в своём пробуждающемся стремлении к добру. И не раз замирали от её откровений, когда на лугу, у реки, у вечернего таинственного костра Искра, освещённая огнём, вдруг начинала размеренно и складно говорить:

"Я выполнил свою простую задачу,

Если дал хотя бы час радости

Мальчику, который уже наполовину мужчина,

Или мужчине – ещё наполовину мальчику…"

Она говорила, глядя в огонь, и, улавливая наше удивление, какое-то время томила молчанием нас, верных своих мальчишек, потом не выдерживала, сама же и нарушала тишину.

– Эх, вы, Шерлоки Холмсы! – произносила она в радости приоткрыть ещё одну неведомую нам тайну. – Шерлоки, вы, Шерлоки, – повторяла она, не отводя от огня своих обычно зелёных, теперь, в свете живого пламени костра, золотистых глаз, – такую надпись на будущее надгробье сочинил сам себе тот, кто создал Шерлока Холмса!

Искра предоставляла нам возможность вобрать в свои тугодумные головы удивительную новость, переводила глаза вверх, на звёзды, говорила задумчиво:

– А какие слова могли бы придумать мы себе?

Никто из нас не знал таких слов. И тогда Искра, подняв голову к звёздам, размеренным голосом произносила: «Мы счастливы были тем, что своим пламенным стремлением к лучшему освещали дорогу вослед идущим!»

Она ждала, что ответим мы, а мы, покорённые её способностью считывать слова со звездных небес, молчали.

– Ну, как? – нетерпеливо спрашивала Искра, опаляя каждого взглядом. И мы дружно отвечали:

– Это же здорово, Искра! Мы согласны!..

Мы ещё не знали, что последует за этой нашей готовностью. А Искра обошла костер, встала так, чтобы дым не мешал ей видеть всех нас, сказала вдруг низким, не знакомым нам голосом:

– Тогда, мальчики, мои дорогие мальчишки, каждый из нас должен дать клятву. – И, завораживая нас таинственностью придуманного обряда, всё тем же низким, незнакомым голосом она размеренно произнесла:

– Я, друг и защитник всего живого, обещаю завтра быть лучше, чем был вчера. Мой девиз: «Через «не могу» – к победе!» В том клянусь этой звёздной ночью перед огнём костра, перед непрощающими глазами моих товарищей!

Наступило безмолвие. Потрескивали только горящие сучья. И все услышали, как далеко в урочище сдвоено ухнул, будто хохотнул, филин.

– Ты, колдунья! – прошептал маленький Колька-Горюн. Он испуганно оглянулся на лес, подтянул широкие на лямках штаны, переступил с ноги на ногу, как будто собрался удирать.

– А что? – вдруг встрепенулась Искра. – Хотите наколдую?..

Мне как-то не по себе стало от ее хвастовства. Тихо, с вызоврм, я сказал:

– Наколдуй!..

Тогда Искра широко раскрыла свои кошачьи, светящиеся во тьме глаза, отступила в ночь от высвеченного круга, позвала:

– Идите сюда…

Мы тесно встали на берегу Соженки, где на дне тихого плёса блестел звёздами кусочек ночного неба, с неверием, в то же время и с тайным страхом смотрели на белеющую платьем Искру.

– Значит, наколдовать? – шёпотом спросила Искра. – Тогда смотрите. Видите звезду за сосной? Хотите – передвину её вместе с небом?..

В оторопи мы дружно выдохнули:

– Хо-тим…

Искра поставила нас так, чтобы каждый видел одну и ту же яркую, осторожно мерцающую звезду под отходящей от ствола сосны сухой веткой, приказала закрыть глаза и недвигаться. И начала вкрадчивым, каким-то колдовским голосом говорить:

«Поэты не гибнут, а гаснут, как звёзды,

И свет их идет сквозь столетья и дали,

Порою ночною к нам свет их несётся,

Который при жизни они расплескали…»

Какое-то время она выдерживала нас в неподвижности, потом скомандовала:

– Теперь смотрите!..

Мы раскрыли глаза и в изумлении увидели: та звезда, про которую загадали, которая была ниже тёмной полосы ветки, теперь ярко, насмешливо сияла выше, над ней!

– Колдунья, колдунья! – закричал маленький Колька, придерживая штаны, он бросился бежать к деревне.

Мы было рванулись перехватить Горюна, но Искра остановила.

– Сам вернется. Он ничегошеньки не понял!.. А теперь, – приказала она, – распалите костер. И каждый пусть повторит клятву.

Такой вот выдумщицей была Искра. И выдумкам её покорялись и Серёга, и Ленька-Лёничка, и я.

В один из дней Искра устроила испытание.

– Хочу знать ваше мужество! – сказала Искра. Где-то она вычитала, что в Африке, в каком-то племени, юношей испытывают на стойкость к боли, прежде чем вручить им оружие. К спине прикладывают сплетенное из веток решето с черными кусачими муравьями, и каждый из будущих воинов должен сколько-то времени выстоять, давая муравьям изгрызать своё тело.

В жаркий полдень Искра привела нас к муравейнику. Крупные рыжие муравьи все были в работе. Огромный лесной дом, сложенный из сухих сосновых игл, угрожающе шевелился от великого множества рыжих спин и голов.

Притихнув, мы молча глядели на муравьиное царство, не смея поднять глаза на Искру.

Искра подошла к подсыхающей без макушки ёлке, сломила свисавшую к земле лапу, осторожно положила на муравейник. В мгновение весь лесной город грозно заклокотал снующим туда-сюда муравьиным воинством. Еловую лапу вмиг они облепили. Запах едкой муравьиной кислоты защекотал нос.

– Кто первый? – спросила Искра тихо.

Мы опустили головы, дрожь прошла по нашим спинам.

– Первый – кто? – снова спросила Искра, в голосе её звучала насмешка.

– Лёничка? – позвала Искра.

По-девчоночьи нежное лицо Леньки-Лёнички побледнело, в ямке между белыми бровями заблестел пот. Он судорожно вздохнул, покорно стал стягивать через голову рубаху.

– Возьми с муравейника ветку! – скомандовала Искра. – Теперь прикладывай!

Мы подняли глаза и увидели Искру. Она стояла к нам спиной, спустив до пояса свой цветастый сарафанчик. Впервые так близко я видел оголённую немальчишескую спину, и эта худенькая девичья спина с обозначенными, словно крылышки птенца, лопатками, с впадинкой позвонка, плавно изгибающейся и уходящей под рыжее пламя волос, эта обтянутая нежной загорелой, мне всё казалось, золотистой кожей спина не была предназначена для такого страшного испытания.

То, что перечувствовал за эту минуту я, пережил (я это видел) и Серёга. Он шагнул к муравейнику, сдёрнул с себя рубаху, встал между Искрой и Ленькой-Лёничкой.

– Ты не имеешь права принимать на себя нашу боль, Искра", – сказал он с твёрдостью вдруг повзрослевшего человека. – Это не для тебя. Это – для нас.

Леньке-Лёничке, растерянно державшему еловую лапу, он тихо приказал:

– Прикладывай!

Ознобно дернулись Серёгины плечи, когда лапа прижалась к его спине, но тут же он словно закаменел. Я видел только крепко стиснутые толстые его губы и черноту широко раскрытых зрачков.

Муравьи расползались, вгрызались в кожу, лезли под волосы, спина как будто сочилась кровью.

Серёге было тяжко, и всё-таки он медленно поднял вровень с плечом руку с сжатым кулаком. Это был жест Искры, мы все знали его. Поднятой правой рукой, сжатой в кулак, она утверждала свою непреклонную волю «Погибаю, но не сдаюсь!»

Искра накинула лямки сарафан пока на плечи, вырвала пук травы, отобрала у Леньки еловую лапу, которую он все ещё прижимал к Серёге. Травой смела муравьев с воспалённой его спины, и в глазах её, в заботливом движении рук было столько переживаний за причиненную Серёге боль, что я от зависти готов был лечь на муравейник. Серёга молча, в какой-то счастливой покорности принимал прикосновение оглаживающих рук Искры, и я уже не мог сдержаться. Подошёл, сдернул с себя любимую полосатую тенниску, в которой сам себе казался красивым, сказал угрюмо:

– Моя очередь. Пытай меня, Искра!

Я и сейчас помню долгий взгляд Искры, которым она словно коснулась дрогнувшего моего сердца.

Ещё не впился в меня ни один мураш, а взгляд её уже сострадал, она смотрела на меня, как только что смотрела на истерзанную спину Серёги. Но колебалась она мгновение. Глаза её сощурились в знакомой непреклонности, она положила страшную лапу на муравейник, с минуту выждала, подняла. Огонь опалил мою спину, кожа стала пухнуть, как будто её живую отрывали от моего тела.

Исступленно, до крови прикусил я губу и, помня, что за моей спиной Искра, поднял сжатую в кулак правую руку.

Леньку-Лёничку Искра пожалела, приставила к нему ветку уже с моей спины. Потом сунула орудие пытки в самую плотную рыжую кипень муравейника, сбросила лямки с плеч.

– Ну! – сказала она требовательно. Никто из нас не шевельнулся. – Ну, мальчики! – подбодрила Искра, нетерпеливо тряхнув головой.

И тогда снова выступил вперед Серёга. Оп подошёл к Искре, осторожно, стараясь не коснуться оголенной девчоночьей спины, натянул лямки сарафанчика на плечи, Искра резко обернулась, зелёные её глаза потемнели от гнева.

– Это что – предательство?! – крикнула она.

– Послушай, Искра, – тихо, но твёрдо сказал Серёга. – Мы испытывали себя на мужское достоинство. У тебя – достоинство другое, ну, не мужское! Мы знаем – ты можешь всё…

– Я прошу вас, мальчики… – голос Искры дрожал от обиды.

Серёга не уступал, будто и впрямь повзрослел в перенесённом испытании.

– Мы же договорились, Искра, когда трудно, решать большинством. Нас – трое. Ты ведь, Санька, согласен? – он посмотрел на меня. – А ты, Ленок? (Лёньку за его белые волосы он звал Ленком). Мы, разумеется, были согласны.

Искра с досадой, как своенравная лошадка, ударила по земле босой ногой. Постояла в раздумье, покусывая губы, вскинула голову.

– Хорошо. Я подчиняюсь, – сказала она. – Но испытание – за мной!..

В этот ясный, тихий летний день мы не знали, какие страшные испытания ждали Искру и всех нас, мальчишек, ждавших от жизни только радости и добра.

СТАРИК

Искру я увидел на верху горы, где начинались дома нашей деревни. Она сбегала, подпрыгивая, вниз по тропке, как белая игривая козочка, в свежести тихого утра далеко разносился её голосок:

"Очень многого хочу,

Очень мало знаю.

Я на небо полечу,

Что-то там спознаю…"

Последнее слово в своей песенке Искра выговаривала по-деревенски, ну, в точности, как говаривала её мать, и это протяжное её «спозна-аа-ю» почему-то особенно трогало меня. Я стоял на мосту в ожидании, готовый разделить с ней и землю, и небо.

Ничуть не смущаясь своей задорной песенкой, всё так же перепрыгивая с одной ноги на другую, Искра подбежала, встала рядом, прижав ко мне плечо, и как-то враз притихла. Оба мы в неловкости случившегося уединения с преувеличенным вниманием вглядывались в прозрачную текучую воду. В воде посверкивали боками быстрые верхоплавки, таинственно шевелили чёрно-зелёными волосами придонные водоросли.

Искра вдруг напряглась, перевесилась через перила, шепнула:

– Смотри!..

Я проследил за её взглядом, увидел движение тени по каменистому пёстрому дну, разглядел вытянутое, будто ссутулившееся тело щуки. Осторожно двигая хвостом, дрожа плавниками, медленно, с остановами кралась она вдоль шевелящихся водорослей к светлой быстрине переката. Какое-то время щука стояла, приглядываясь, тут же взбурлила на быстрине вода, спасая себя, брызнули россыпью сверкающие на солнце рыбки.

– Ухватила, зубастая! – с досадой выкрикнула Искра, зелёные её глаза накрыла тень.

– Почему так, – сказала она задумчиво. – У одних сила, острые зубы, у других – только страх за свою жизнь. Почему?

Ответить я не мог. Но Искра и не ждала ответа. Она глядела куда-то вдаль, поглаживая большим пальцем босой ноги бревно, на котором близко друг к другу мы стояли.

Вдруг тихо спросила:

– Сань, ты – любишь?..

Я перестал дышать. Я знал, что Искра уже третий день ходит мимо Серёги молча, с гордо поднятой головой, что и на мосту-то мы оказались с ней, вдвоем, из-за случившейся между ними размолвки. Но и ждать не ждал, что Искра – вот так, вдруг, спросит меня о моих чувствах.

Я растерялся настолько, что пролепетал срывающимся голосом:

– Люблю?.. Кого?..

Искра низко свесила голову, так что волосы закрыли ей лицо. Тут же каким-то зверушечьим гибким движением она отстранилась от перил, и в смеющихся её глазах я прочитал приговор своим надеждам. В ослепительно зелёных её глазах не было ни гнева, ни досады, ни обиды, но не было в них и того золотистого тепла, с которым подолгу смотрела она на Серёгу.

Искра засмеялась, откидывая движением головы волосы па плечи, сказала, будто первоклашке:

– Во-первых, не кого, а что. Во-вторых, я спрашиваю: ты любишь вот это всё – нашу речку. лес, мост, где мы стоим, облака в небе? Любишь?

Лукавые её глаза все ещё смеялись, взглядом она чуточку жалела меня, а я молчал и горбился от злости на самого себя.

Искра вдруг вгляделась в дорогу, идущую от леса к деревне – она всегда всё замечала первой. Увидел и я на дороге странника с посохом в руке. До моста он не дошёл, опираясь на руку, опустился на придорожный бугор, снял с плеч котомку, размотал матерчатый кушак, каким в прежние времена пользовались крестьянские возницы. Странник видать, упрел, распахнул на обе стороны что-то похожее на старинный армяк, огладил широкую бороду, пристально посмотрел в нашу сторону, поманил.

Всякий чужестранник меня настораживал, мне трудно было заговорить с человеком, которого я не знал. Но для Искры будто не было чужих людей. Она встрепенулась ответно, легонько стукнула меня по руке, что означало «за мной» и побежала к старику в радостном ожидании. Умостилась рядом, подогнув под себя ногу, заглянула в притомленное лицо с худыми запавшими щеками, спросила участливо:

– Издалека ли, дедушка?..

Старик ещё не отдышался, – от частых вздохов в горле у него посипывало, но ответил:

– Издалека, доченька. Из земли из сибирской. От головокруженья, что у нас туточки приключилось, подались всем семейством в даль далекую. Да вот, конец годов почуял, к землице родной потянуло… А ты что, молодец, чужаком выстаиваешь? Подсаживайся к разговору. Чай тоже из Речицы?.. – Старик располагал, в душе прощая Искру за её доверчивость, я сел с ней рядом.

– Скажите-ка мне, робятки, вот о чём: во здравии ли Малышева Таисья?..

– Тётка Тая? – живо откликнулась Искра. – Живёт, дедушка! Дочка из Смоленска с внучоночкой в доме у них гостят. И Серёга тут. Вы их знаете?

– Соседствовали, как не знать! А вот ещё Тимофей Чапыжный? Рыбачок такой развесёлый. Сельсоветчикам всё услуживал. Такой жив?..

– Тимка-Кривой?.. – Искра поначалу вроде обрадовалась, что нашёлся ещё кто-то из общих знакомых, хотя, я знал, она не любила Тимку, этого нахального мужика, за разбой, который творил он на реке рваными своими самоловами. Вспомнив, видно, о том, она уже без радости сказала:

– Живой! Колобродит! – добавила она слово, которое у нас в деревне всегда связывали с проделками Тимки Чапыжного. И тревожный, но зоркий глаз старика сразу подметил перемену в настроении Искры.

– По сей день колобродит? – спросил он с поспешностью, как будто знать это и было для него самым важным.

– Беспутный он, – со вздохом сказала Искра.

И странник задумался, затеребил свою бороду, вроде бы забыл про нас.

– Дедушка! А вы сами кто будете? – Искре не терпелось всё знать.

– Тебе, девонька, я неведом. Годочками ты ещё не вышла, когда я на землице этой проживал. Зови меня хоть «дедушка», хоть «седенький». Мне всё одно: голосок твой слушать радостно.

– Тогда вот что, Дедушка-Седенький, скажите, как надо быть, когда тебя очень, очень обидят?!

Старик зорко глянул на Искру, плохого видно не углядел, ответил:

– Смотря кто и как обидел: по случаю или по расчёту? Ежели по случаю, простить можно. А вот ежели с мыслью, по злу, значит, прощения такому не положено.

– Наверное, по случаю, – вздохнула Искра, и по радости, с какой она это сказала, я понял: она думала о Серёге.

– Спасибо, Дедушка-Седенький! – Искра с лёгкостью поднялась, тряхнула рыжими волосами. – Я прощу, дедушка!

– Прости, прости, девонька. Такое твоё дело – прощать. В твои годы всё прощают!..

– Проводить тебя до деревни? К кому тебя проводить, дедушка?! – Искра снова была готова к добру. Но старик уклонился от её заботы.

– Посижу я, доченька. Поразмыслю, – сказал он. – А вы птахи вольные – летите. Забот у вас своих, небось, с макушечкой?!

Для Искры такие встречи-разговоры были как ночной огонь для бабочки. К любому встречному летела она безоглядно и, как казалось мне, только чутьё на добрых людей давало ей до поры не обжечь своих крылышек.

Как ни мимолётна была встреча с таинственным странником, обернулась эта встреча для Искры, для всех нас предвестником той перевернутой жизни, что обрушилась на нашу деревню вместе с войной.

ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ

С того времени, как молча пробрели по Речице отступающие войска, и безвестный красноармеец, поставив пулемёт на взгорье, в траншейке, вырытой ещё в мирное время для школьной военной игры, полдня стрелял, не давал подняться вражеской колонне и погиб под немецким танком, после того, как заугрюмевшие немцы захоронили, на бугре у леса много убитых своих солдат и ушли дальше, по дороге к Смоленску, и пришли другие, тоже военные и тоже немцы, хмурые, строгие, и объявили жителям нашей Речицы о новом порядке жизни, мы почувствовали, как вроде бы надвинулась непогодь, такая непогодь, какая глухой осенью нависает над полями, над домами, над улицей и придавливает хуже, чем наказание. Вроде бы всё на месте: и лес, и речка, и тропки-дорожки, а всё не в радость, ждёшь в унылости, что солнце, наконец, проглянет сквозь нависшую хмарь, а света всё нет и нет, и сидишь, будто неживой.

Как прежде, мы собирались, купались, в омуте под черемухами, ковырялись в огороде, на картошке, помогая матерям и страшась бесхлебья – всё вроде бы то же. Но что-то изменилось в нашем отношении ко всему, что было вокруг: лес, дорога, небо с ненашими самолётами – всё будто зачужало, и сами мы сделались вроде бы другими, беспокойными, настороженными, какими-то даже злыми – тянуло нас всё ломать, крушить.

Серёга однажды не выдержал, вытащил два креста из немецких могил, утащил в лес, разломал, за что расстроенная Искра при всех нас долго его корила.

– Только беду накличешь, Серёжка ты, Серёжка! – переживала Искра. – Надо не так, так не надо…

Как надо, никто из нас не знал.

С упорством мы стали собирать окрест побросанные винтовки, патроны, гранаты, штыки – всё, что, как казалось нам, может пригодиться для какого-то еще неясного для нас случая.

Среди собранного оружия, укрытого в нашей штабной, как мы называли её, землянке, вырытой в крутом лесном берегу Соженки и тщательно замаскированной, был немецкий автомат и немецкий пулемёт на сошках, с прилепленной к нему круглой коробкой и торчащим концом пустой металлической ленты. Пулемёт мы нашли в коляске мотоцикла, Колька-Горюн набрёл на разбитый мотоциклет в перелеске, недалеко от дороги. В коляске упревал под солнцем немец, придавив головой с насунутой на лоб каской пулемёт. Прикасаться к мертвому никто не решился. С опаской, словно змею из норы, мы поочередно дергали за ребристый ствол, пока не высвободили пулемёт из-под страшной головы с вздувшимся синим лицом.

Пулемёт и три коробки с лентами с вставленными в них красивыми медными патронами мы с плохо скрываемой гордостью преподнесли Искре. Искра внимательно оглядела ненашенский пулемет, спросила озабоченно:

– Хоть кто-то стрелял из него?..

Мы пожали плечами: мы не знали, как подступиться к диковинному оружию.

Пулемёт перетащили к землянке, выставили в дозор Кольку-Горюна, с любопытством, азартом, страхом возились, разглядывая затвор, коробку, споря чуть не до крика, в то же время понимая, что случайный выстрел может опасно насторожить деревню.

Искра, возбужденная общим нетерпением, измазанная смазкой, плавящейся от жары, сама взялась оттянуть рукоять затвора. Серега осторожно отстранил её руку.

– Погоди, Искра. Кажется, я догадал, – сказал он, дольше, чем надо, удерживая в своей руке нетерпеливую руку Искры. – Тут рычаг есть…

Он опустил рычаг, коробка отпала вместе с пустым, отстрелянным концом ленты.

– Теперь верти и пробуй, как хочешь, – сказал он, удовлетворенный своей догадливостью.

В пулемёте в конце концов мы, разобрались. Дело было за тем, чтобы опробовать его в стрельбе.

Песчаный карьер, годный для нашей задумки, был, возле лесной дороги, выходящей на Смоленский тракт. Был он хотя и за высоким бугром километрах в двух от деревни, да выстрел, он и есть выстрел, да ещё пулемётная очередь. Уловит чьё ухо, заговорят об окруженцах. До немцев дойдёт, тут же пожалуют из Сходни. А от каждого их появления жуть от дома к дому перекидывалась, вся деревня замирала, будто не жила.

Искра, сдерживая себя и нас, сказала:

– Мальчики, научимся обязательно. Только всему свой срок.

Каждый день ждали грозы, ветра, грома, какой-нибудь оглушительной невероятности, чтобы своими руками заставить пулемёт заговорить.

Июль стоял душный. По ночам полохались за лесом зарницы. Но скучивающиеся к полудню облака вечером расходились в тягостном безветрии. Мы собирались на берегу, усохшей до мелкоты речки, с унынием смотрели на непонятно осторожную Искру.

Искра изменилась после того, как понаехавшие с райцентра немцы собрали сход и к великому изумлению всех собравшихся объявили старостой того Дедушку-Седенького, которого ещё в начале лета мы встретили на дороге за мостом и к которому Искра так безоглядно расположилась. Искра теперь часто задумывалась, в задумчивости щурилась, глядя куда-то мимо нас, как будто хотела и не могла понять, что случилось с людьми и с самой жизнью. Мне казалось, она переживает за былую свою доверчивость и мужественно молчал, оберегал Искру от ненужных теперь оправданий. Нo, как открылось потом, всё было много серьезнее, чем думалось мне в ту ещё неопределенную пору.

Искра понимала, что изнываем мы не столько от жары, сколько от бездействия, и в конце концов решилась.

– Всё, мальчики, – сказала она однажды. – Сегодня сбор. Как стемнеет – перетаскиваем пулемёт в карьер.

В ответ на наше удивление добавила:

– Пора начинать…

Она не сказала, что пора начинать, но под сердцем каждого из нас испуганно и сладостно ёкнуло.

В сумерках, скрываясь за придорожными кустами, путаясь ногами в некошеной траве, задыхаясь не столько от тяжести, сколько от страха попасться на глаза Тимке-Кривому, который был приставлен к Дедушке-Седенькому полицаем, мы перетащили в карьер пулемёт, завёрнутый в мешковину, и коробку с пулемётной лентой. Всё старательно упрятали в откосе под нависшей дерниной.

Искра на всем пути к карьеру казалась спокойной и деловитой, но голос её напряженно зазвенел, как-то даже сорвался, когда нам, возбужденным первым настоящим делом, она сказала:

– Теперь, мальчики, скоро!..

Искра и на этот раз оказалась вещуньей. Не прошло и двух дней – загрохотало над Речицей ясное небо. Всё окрест заполнил гул тяжелых немецких самолётов. Самолёты с широкими крыльями поднимались с нового аэродрома, со стороны Сходни, низко шли над лесом, не сразу одолевая тяжесть загруженных в них бомб.

Когда один за другим тяжело вползали они в небо, рёв стоял такой, что не только воздух, земля дрожала – из пушки пали, не услышишь.

Под самолётный гул мы и опробовали пулемёт. Первым стрелял Серёга. С какой-то даже снисходительностью, как мелкашку в тире, он придвинул к себе пулемёт, и пулемёт послушался – горсть пуль, сбивая наставленные колышки, вонзилась в откос так густо, что потревоженный песок заструился, как ручеек.

Очередь была за Ленькой-Лёничкой. Надо сказать, что, хотя Ленька-Лёничка и был всегда с нами и общий азарт вовлекал его во все наши проделки, мы чутко улавливали какую-то его особинку. Не потому, что был он по-девчоночьи застенчив и не по-мальчишески уступчив и выделялся среди нас совершенно белыми, будто от роду выгоревшими волосами, мягкой шапкой насунутыми ему на лоб и уши. Особинка была в другом – он был какой-то мечтательный. Бывало, вдруг он как бы забывал про нас, откидывался на спину и, подсунув руку под голову, нездешним взглядом залюбовывался облаками. Мы знали, он выглядывает в облаках только ему видимых птиц, зверушек, всадников, коварных похитителей красавиц. Порой, отзываясь на наше любопытство, он начинал показывать нам сражения всадников с крокодилами, горюющую среди белоснежного дворца принцессу, бородатого злодея, крадущегося к жар-птице. Мы прищуривались, смотрели, пожимали плечами: облака как облака, плывут себе за поля, за леса. Ленька-Лёничка замечал наши ухмылки, стеснительно замолкал, украдкой досматривал в небе неведомую нам жизнь.

Лепил он из глины всякое зверьё, из полен вырезал старичков-лесовичков. Однажды вылепил петуха, украсил перьями, посадил на крышу своего дома. Петух так был похож на живого, что мужики пришли с шестом сгонять петуха с крыши: что это, мол, за дурень – третий день сидит на дому, не клюет, не поет!..

Таким был Ленька-Лёничка, и казалось, уж что-ничто, а пулемёт совсем не для его рук. С любопытством, с каким-то даже сочувствием смотрел я, как Серёга уступал боевое место Лёничке. Но Ленька-Лёничка, на удивление, выказал и другую свою особенность. Поудобнее лёг на живот, переставил пошире сошки, неторопливо, как всё делал, прицелился и напрочь прострелил навешенную на кол каску.

– Ловко! – похвалила Искра.

Третьим стрелял я под пристальным взглядом Искры. Мне хотелось показать себя и оттого, что мне хотелось себя показать, получилось плохо: пули россыпью ушли в песок, даже не звякнув по каске. Искра промолчала, пощадила мое самолюбие. Передвинулась, сама легла за пулемёт, решительно приставила к плечу приклад.

Глаза она не прикрывала, напротив, глаза её расширились, зелень их как будто потемнела, брови от напряжения переломились. Она целилась в только ей видимую точку и прострочила, словно на швейной машинке – две доски, поставленные рядом, брызнули щепками. Искра молча поднялась, пошла, утопая босыми стопами в песке, к упавшим доскам, не трогая, долго глядела, как будто оценивала силу удара только что испробованной немецкой придумки.

Колька-Горюн отказался стрелять. Рукавом рубахи отёр постоянно сопливящий нос, сказал, поёживаясь:

– Я, ребята, лучше доглядывать буду! Без догляда – тоже нельзя.

Искра молча приняла Колькину отставку, перекрывая гул пролетающих над лесом самолётов, крикнула:

– Доски, колышки и каску закопай. И поглубже!..

Нам она показала на россыпь стреляных гильз. Мы поняли, всё быстро собрали, завалили песком.

С давящим землю рёвом проходил над нами очередной "Юнкерс", он летел так низко, что видны были заклепки на матово-зелёном его фюзеляже. Искра, сощурив глаза, проводила бомбовоз внимательным взглядом.

Мы с Серёгой переглянулись. То, что задумывала Искра, было уже серьезно.

ЧЁРНЫЕ ПТИЦЫ

– Здесь, – сказала Искра. Я почувствовал, как оторопело потекла по моей спине холодящая струйка пота: мы приготовились умереть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.