Сергей Вихорев
Апрельские праздники

Глава 1

1.04.1992

Яркое, по-дневному белое солнце ослепительно отсвечивало на чистом, словно январском снегу. Для марта, вернее уже апреля, картина была довольно необычной. По крайней мере за свою десятилетнюю с небольшим жизнь Толик такого не видел. Давно уже стали привычными веселая капель, лужи, даже унылая серость в особо слякотные дни, а тут такое! Мало того, что нападавший за ночь снег был таким белым, так он еще и скрипел – было холоднее обычного.

Казалось бы, только радоваться такой красоте, особенно осознавая, что все равно впереди не долгая зима, а весна и лето, так нет же! Вчера ведь кончился март, а вместе с ним и каникулы.

Теперь предстояло снова из недели в неделю просиживать над унылыми книжками и тетрадями. Еще постоянно выслушивать за то, что в тетрадях грязно.

Автобус, привычно звеневший своими внутренностями, то и дело подпрыгивал. Толик, как это часто и бывало, встал в огороженный трубами-поручнями закуток, располагавшийся сразу за задней дверью. Когда автобус был набит битком, то поручни надежно защищали от давившей людской массы.

Еще у этих автобусов было такое свойство, что все подпрыгивания особо ощущались именно сзади, но это было хорошо, когда народу было мало. Тогда можно было здорово попрыгать, особенно если ехать с кем-то. В закутке, напротив стоило держаться покрепче чтобы не удариться. Тем не менее, это было очень хорошее место.

Вторым любимым местом было сидение, похожее на диван и развернутое вдоль салона – оно было спереди. Оттуда всегда было легче выходить, даже если автобус был переполнен. В этот раз там сидел жутковатый мужик, судя по всему наркоман. Ну по крайней мере, он был похож на наркомана – черная меховая шапка, выпученные глаза, здоровенный нос и небритая рожа. Бабушка, правда, скорее всего, сказала бы что это «чучмек», но что точно – она бы сказала, что держаться от таких надо подальше. А может это вообще был рэкетир, криминальный преступник. В общем, было очевидно, что такие любят все плохое, а на все хорошее смотрят как на… как на сюси-пуси, вот как смотрят.

За окном пронеслась небольшая площадка с рядом ларьков поодаль. Над одним из них высилась реклама – укрепленная на шесте здоровенная пластмассовая бутылка спирта «Ройал».

– Интересно, а может ли наркоман быть и алкашом одновременно? Или одно мешает другому?

От нечего делать он вдруг представил, как ученые проводят эксперимент – заставляют подопытного наркомана выпить стаканом, «как дядя Сережа». Что бы стало с наркоманом?

Толик любил науку. Любил по-настоящему, не как какой-нибудь толстый пионер-очкарик-отличник из прежних советских журналов и мультиков. Все началось с того, что пару лет назад он прибрал к рукам валявшиеся в кладовке книги по физике, химии и остальному. Они остались с тех времен, когда не то папа, не то дядя Сережа сами учились, кто в техникуме, кто в институте. Книжки хотели пустить на хозяйственные нужды – сковородки ставить или на растопку, а Толик их спас. Картинки изображали что-то умное и нередко понятное сразу – например нешуточные весы, которыми можно было взвесить вязанку бревен. Там же были и внутренности весов с шестернями – это понравилось сразу. Химия по большей части была непонятна и сейчас, но там были все эти обозначения, похожие на что-то магическое и это было просто красиво. Еще некоторые строки писанины все же были понятны, так что и с химией все было в порядке.

И при всем при этом была эта школа. Конечно, она научила читать и писать – с этим было не поспорить. Без этого книжки так бы и были подставками для сковородок, но потом школа пошла куда-то не туда…

На четвертый год они мало того что поменяли все порядки, заставив ходить из класса в класс к разным, нередко придурковатым учителям, так еще и добавили древнюю историю, про которую вполне можно было послушать по радио. Заставили умножать в столбик, хотя это уже было и самое главное – появился этот чертов английский. Раньше он был с какого-то там старшего класса, а тут решили это изменить.

Скатившаяся на четвертый год в беспросветную тупость некогда хорошо начавшая школа – это с одной стороны, жуткие рожи на улицах с другой. Как бы сказали взрослые – страна определенно идет куда-то не туда. Может и не идет, а катится. Хоть кричи, как в песне – Эй, начальник!

За окном тем временем пошли длиннющие одноэтажные дома-колбасы, там было по пять квартир и по пять дворов в каждом. Пора было выходить.

Оказавшись на улице, Толик глянул в сторону весело светившего солнышка, после чего развернулся и понурившись побрел в сторону высившегося среди голых тополей зданию школы. Вернее было сказать не совсем к нему – сейчас он просто брел по обочине, дожидаясь, когда уходящий автобус разгонится, а вместе с ним протянется вереница из машин. Вначала проехала характерно пахнувшая своим выхлопом «волга», потом пара «жигулей» и ЗиЛ, по обыкновению то и дело извергавший какой-то жужжащий пердеж.

– У тебя лицо в пасте от ручки испачкано, – поприветствовал Толик Андрюху, первого из одноклассников, которого встретил после каникул. Дело происходило еще в самом низу, вестибюле. Большая же часть класса, надо думать уже была там, на втором этаже.

Расстегнув до конца свое пальто, Андрюха принялся тереть ладонью и уже развернулся, чтобы направиться к висевшему поодаль зеркалу.

– С первым апреля! – довольным голосом объявил Толик.

– Очень смешно! – со взрослым пренебрежением ответил Андрюха, – Нашел время, – продолжил он, стряхивая пальто, – Ну правильно, день дурака. Поздравляю тебя!

– Тебе в глаз дать? – Беззлобно ответил Толик.

– Что у тебя думают-то? По поводу Америки? – с каким-то деловитым нетерпением, словно он с самого начала хотел это спросить, поинтересовался Андрюха.

– А что они должны про нее думать? И с чего ты сейчас это спрашиваешь?

– Да конечно ни с чего, – с традиционной издевкой, являвшейся реакцией на какое-то дремучие нахождение «не в курсе» ответил Дрон.

– Нормально скажи, – холодно ответил Толик, ступая на лестницу.

– Ты телевизор не смотрел с утра? Мы присоединяемся к США. Вся наша область.

– Ну с первым апреля тебя! Твой розыгрыш заумный, но прикольнее, чем лицо в пасте. Ты сам это выдумал?

– Какое там первое апреля. Такими вещами не шутят. Ты телевизор не смотрел что ли? – повторил свой вопрос Андрей.

– Нет. У нас света нет. Должны включить. Меняют что-то. Я сам видел мужиков на автовышке. Там, у нас.

– А-а. Тогда понятно. Были бы телевизоры на батарейках… За границей вообще-то уже есть. Японские скорее всего, но в Америке они тоже есть, – явно уходя в мечтательные рассуждения произнес Андрей.

– Тебе точно в лоб надо дать. Ты чего-то не то, не в тему болтаешь. Своим же розыгрышем восхищаешься. Это глупо.

– Сейчас тебе весь класс скажет. И в лоб даст, – ответил Андрей.

Тут Толик вспомнил, что в автобусе он слышал что-то. Несколько раз звучало само слово «Америка». Звучало оно из разных углов салона.

Зайдя в класс и устроившись на своем месте, на третьем ряду сзади у стенки, Толик оглядел почти заполнившийся класс. Соседа Коляна еще не было – это было нормально – того не напрягало являться после звонка, извиняться и выслушивать. Крепкие нервы у человека…

В гуле голосов, как ближних, так и с дальнего первого, девчачьего ряда то и дело отчетливо слышалось одно – «Америка». Вряд ли Андрей был таким мастером розыгрышей, что поднял на уши без малого тридцать человек.

Толик вежливо толкнул кулаком в спину впереди сидевшего, и, когда тот повернулся, спросил:

– Что за Америка? Мне Андрей сказал, но у меня света с утра нет. Я не смотрел телевизор.

– Ну ты и тетерев!

– Сам ты тетерев! Скажи нормально!

– С утра по программе «день за днем» сообщили, что наша область отделяется от Советского… от России и присоединяются к Соединенным Штатам Америки. Америка согласна. Им надо подписать документы, все такое, и мы становимся новым штатом. Знаешь каким? Знаешь сколько штатов? Было пятьдесят. Мы будем пятьдесят первым. Сначала мы будем федеральной территорией, а потом штатом. К лету или в следующем году. В общем скоро.

– Федеральная территория – это что? – среагировал на неестественно мудреное выражение Толик.

– Это федеральная территория, – последовал невозмутимый ответ.

– А ничего, что сегодня первое апреля, – ядовито поинтересовался Толик.

– Кто будет шутить такими вещами? – укоризненно ответил еще один, вступивший в разговор.

– Ну первое апреля… – уже без особой настойчивости и уверенности повторил Толик.

– В Америке, кстати, тоже есть первое апреля, так что без своего праздника, без дня дурака, ты не останешься, – насмешливо прозвучал голос сзади.

– Да у нас свет отключили, – уже если не со злобой, то с раздражением проговорил Толик.

– Эй, у меня тоже! – раздался почти что крик с самой последней парты.

То был Антоха. Жил он сравнительно неподалеку от улицы, на которой жил Толик, но довольно далеко, чтобы пересекаться с ним вне школы. На задней парте он сидел неспроста. Еще иногда от него пахло табаком, но он говорил, что просто стоял на остановке рядом.

Где он стоял было не особо понятно, потому что, скорее всего, ходил до школы он пешком – трамвайная линия шла не оттуда и не туда, а автобус, на котором ездил Толик, автобус, который проезжал под окнами школы, также проходил в стороне от тех краев.

– У нас тоже света не было, – продолжил Антоха, – Я тоже только тут узнал. Так даже прикольнее получилось. Скоро заживем!

Дальше он пошел матом. Радостным матом, совсем как взрослый, как Иван-шофер или как отец, когда разговаривал с друзьями. Серьезный пацан.

– Раз уж он в Америку поверил, то все серьезнее, чем розыгрыш на весь класс, – начал размышлять Толик, – Хотя какой там класс. По телевизору говорили. Буду считать, что говорили, что про телевизор не вранье. Но ведь и по телевизору могут пошутить. И шутили.

– Покажи ему, что тебе дали, – прозвучал Антохин голос.

К парте Толика подошел Васек и не без гордости продемонстрировал обертку от «сникерса».

– Это гуманитарная помощь. Прямо на улице раздавали.

– А они не побоялись, что толпа сбежится и все снесет? – привел первый довод, что пришел в голову Толик, вспомнивший сцену из «ералаша», где дети, вырвавшиеся из зала театра разнесли прилавок с мороженным. Жизнь показывала, что взрослые ведут себя точно так же.

– Они только детям раздавали. А всем остальным – талоны на гуманитарную помощь. Это потом, когда все остальное завезут.

– Тебе дали талон?

– Нет. Это взрослым только.

– Я бы попросил. Для своих. Мне бы дома спасибо сказали.

– Потом все равно всем дадут.

– И где раздавали талоны?

– Там, на проспекте. Палатку развернули с американским флагом. Это, скорее всего, не одно такое место. В городе несколько таких поставили. А ты не верил.

– Я бы тоже талон взял, – объявил Антоха, – И «сникерс» и талон. Попросил бы талон для родителей, и, если бы получил талон, то подождал бы. Потом, чуть попозже подошел бы и «сникерс» попросил бы. Нет, наоборот. Вначале взял бы «сникерс», а потом талон… Родителям надо помогать.

– Интересно, что училка про Америку скажет, – произнес Толик.

То, что это было интересно, никто спорить не стал.

Глава 2

1.04.1992

– И как это происходило – в который раз прозвучал один и тот же вопрос. Вопрос адресовался Горохову, ставшему своеобразной знаменитостью. Брагину, зашедшему к инженерам это было интересно не меньше остальных – предыдущий сеанс, то есть рассказ он слушал не с начала, а с момента распаковки коробки.

На этот раз запрос на рассказ исходил не только и не столько от Брагина, сколько от замначальника отдела механизации. Голос его звучал громче и размазаннее что ли. В общем он был нетрезв.

Горохов покосился на свою баночку кока-колы, выставленную на столе и сделал максимально равнодушный вид, хотя все указывало на то, что рассказывать эту историю он был готово снова и снова.

– В общем, было так, – Начал Горохов, глядя на заммеха – крепкого мужичка с вечно помятым и вечно слабовыбритым лицом из –за груды пачек бумаг.

– Спускаюсь я от моста, – продолжил он, – и вижу какой-то павильон посреди тротуара. Раскинули палатку так, что весь тротуар перегородили. Или дворами обходи или прямо по проспекту. Вверху американский флаг. А палатка такая – как армейская. Большая. Про присоединение я услышал с самого утра, по первой программе. Там «сто двадцать минут» шло. Музыка была, новости разные, как обычно. Еще шутки первоапрельские, вроде того что крысу гигантскую в метро наконец-то поймали или про инопланетян. Потом про нас и про Америку. Ну вроде бы шутка как шутка, ничем не хуже остальных. Потом перед выходом переключил на вторую, а там наша «день за днем», и там уже только одно: Америка, Америка. Одна Америка. Я подумал что… Ну что они сговорились с первой программой. А потом иду по улице и вижу что вижу.

Горохов снова глянул на стоявшую на столе красную с белой надписью банку, имевшую ту особенность, что открыть ее можно было без какого-либо консервного ножа.

– Вижу павильон, – продолжил он, – А вокруг него люди толпятся. Рядом машина ментовская. Еще ленточки натянули. Такие, как в фильмах, может кто обращал внимание. Американские ленты – они из какого-то полиэтилена, не то что у нас веревка с красными тряпочками. Подхожу, спрашиваю, а мне говорят: «Нас к себе Америка забирает. Вот они уже и гуманитарную помощь раздают». Я еще удивился – как так? Любому прохожему на улице что ли? Так у них быстро все уйдет. По два-три раза в одни руки… Это же наши люди, наши такое быстро сообразят.

– А что мы отделяемся и присоединяемся тебя, значит не удивило? – Усмехнулся заммех, желавший не усомниться, а, скорее, придать Горохову какой-то дополнительной энергии в его рассказе.

– Про это я вообще молчу, это само собой. – Оказалось, не так все просто. Детям, правда без всяких вопросов по шоколадке раздавали – эти «Баунти», «Марс».

– И «сникерс» – вставил заммех.

– Да помолчи ты, – послышался женский голос, – сам как «сникерс» уже.

Вообще заммех был сегодня такой не один. Всеобщее настроение было определенно нерабочим. Розыгрыш, то, что выглядело как розыгрыш, судя по всему, являл собой нечто несоразмерно большее, чем просто шутка, «прошученная» по ТВ.

– Ну так вот, продолжил Горохов, – подхожу я к этой палатке. Она как наша армейская, да я говорил… Подхожу, сквозь толпу просачиваюсь и вижу – у входа стоят полицейские… Не российские менты, а именно полицейские. Форма точь-в-точь как в фильмах. Фуражки уголками такие. Сами здоровые, аж страшно. В общем не то что российские.

– Для тебя российские – уже чужие, значит, – пробурчал Михалыч. Для него такой настрой был вполне естественен – старшее поколение, ничего тут не поделаешь. Он и по поводу развала Союза на митинг коммунистов ходил и ГКЧП поддерживал. Такой вот человек. Брагин же, как и многие, избавился от партбилета. Сделал он это еще в 1990-м году.

Выдержав короткую паузу, давая Михалычу возможность проворчаться, Горохов продолжил:

– Захожу в палатку, а там столы расставлены. Еще какие-то пластмассовые ящики для бумаг стоят. За столами по двое человек сидят. Мужики и женщины. Все по-русски говорят. Как я понял, и как потом говорили – это уехавшие в разное время. Кто пять лет назад, кто в семидесятые еще. Я даже заметил, что некоторые чуть-чуть с акцентом говорят. Удивительное дело – вот я бы хоть через десять, хоть через двадцать лет так же говорил бы… Этого я не представляю, как они…

– У них бы и спросил, – снова встрял Михалыч, – Сначала Родину продали, а потом приехали обратно, чтобы всех купить. Хрена им!

Михалыча стали пытаться утихомирить, мотивируя это тем, что заммеху, как и остальным до него, нужно было прослушать всю историю во всех необходимых подробностях.

– За одним столом меня записали в журнал, – продолжил Горохов, – Журнал не такой как у нас. У них все листы скреплены вертикально, так, что получается такой большой блокнот. Это за первым столом. За вторым мне выдали пригласительный на получение талона. Не сам талон, а именно пригласительный. Талоны там, на улице, то есть в палатках не раздавали. За третьим столом у меня спросили, есть ли у меня паспорт. Представьте, он у меня был – я хотел в обед заскочить в ГАИ. Сейчас так сделали, что можно на техосмотр заранее записаться. Вот я и хотел… В другой раз съезжу… Когда узнали, что у меня паспорт, то предложили зайти в другое отделение павильона – оно было за завесой. Все шли к выходу посередине, а у кого паспорт – те за завесу и там один стол и штабеля коробок кругом. За столом тетка и еще один полицейский. Такой же мордоворот, как и те, что у входа. Посмотрели паспорт, записали, и дали коробку. Сказали, чтобы вышел с противоположной стороны. С той, что к дому повернута. Она ленточками огорожена была. Сказали, чтобы вышел незаметно и прошел дальше двором. Это чтобы ажиотаж не создавать. Они знают что да как, это мы зря думаем, что они такие наивные.

– Неспроста там у них наши эмигранты – произнес заммех, – они-то хорошо все себе представляют. Знают что да как у нас. Пять лет назад по одним улицам ходили, а теперь смотри ты – иностранцы!

– Так ведь и мы тоже будем как они – жизнерадостно воскликнул Дима. Молодой специалист, как их называли, вчерашний выпускник. Будь жив Союз – самый раз было бы быть ему комсомольским вожаком. За глаза такое нет-нет, да проговаривали. Это была не лестная, хотя и беззлобная характеристика.

– Реакцией на слова Димы было то, что Михалыч выругался в пол-голоса.

– Ну вот, я отошел, прошел пару дворов, присел у подъезда на скамейку и уже там открыл коробку. Там была шоколадка. Обычная, плоская. Потом «сникерс», куда же без него. Еще пакет муки в пленке. Пленка такая, блестящая как фольга, только пленка. Цветы в похожую заворачивают, но не в такую. Еще подсолнечное масло в пластмассовой бутылке и кукурузные хлопья. Это не как наши палочки – это такие… как лепешечки маленькие. Тяжелые такие, не как палочки. Банка тушенки. Еще банка пива, ну и вот – кока-кола. Кока-колу я своему пацану отдам, а от пива банка одна осталась, – Горохов полез под стол, после чего с глухим металлическим звоном поставил алюминиевую банку на стол. – Все было переписано в списке – он там был, – продолжил горохов, – Тушенка сделана в штате Орегон. Так вот, – подытожил он.

– Ну и кто скажет, что это розыгрыш? – послышался голос Димы.

Обдумывавший все это время рассказ Горохова Брагнин согласился, высказав соображение, что для розыгрыша было бы дороговато.

Ладно, это все разговоры, – объявил заммех, – А на карту кто-нибудь смотрел? Как это так, что у нас будет кусок Америки, но со всех сторон Россия, а до Америки тысячи километров?      Это был самый очевидный довод, при этом на удивление так легко игнорировавшийся.

– А ты знаешь, что у России Калининградская область есть, и она тоже на расстоянии?

– Воздушный мост будет.

– Транзит никто не отменял. Все будет транзитом через Россию, чего тут непонятного, – посыпались со всех сторон ответы.

– А на что мы им вообще? Что мы будем делать, чем заниматься в этой вашей Америке?

– Если кому-то не понравится, то вон там вокзал, – прозвучал ответ кого-то из присутствовавших.

Брагин выглянул в окно. День сиял ослепительным светом – выпавший с утра чисто зимний белый снег не думал таять, но зимой такого как сейчас не было – свет от ставшего подниматься выше весеннего, уже апрельского солнца так отражался от белизны снега, что на улице отчетливо чувствовалась резь в глазах и приходилось прикрывать их рукой, глядя сквозь узкую щелку в пальцах. Такое вроде бы когда-то было, но очень давно, десятка полтора лет назад.

– Скорее бы дождаться завтрашнего дня, – подумал Брагин, – Если завтра все это не утихнет, если не выяснится то это розыгрыш… Безумие, но чего только в последние годы не было. По крайней мере, спустя сутки будет понятно, что происходит. Розыгрыши не длятся более одного дня.

Глава 3

05.04.1992

Бланкенберг, стоявший у окна, глянул на стоявший на журнальном столике «панасоник», крутивший все это время кассету с европейской поп-музыкой. Маленькая хитрость превратила песни в своеобразный таймер, по истечении времени снижавший скорость воспроизведения. Судя по этому своеобразному сигналу, установленный в магнитолу блок завершил передачу файла на спутник.

Апрельский снег, устроивший настоящую зимнюю сказку, давно пропитался талой водой и превратился в брызжущую из-под колес кашу. Бланкенбергу, даже в годы своей прежней жизни никогда не бывавшему за Уралом трудно было судить, насколько нетипичным были те по-настоящему зимние дни в апреле, но местные говорили, что такое было редкостью.

Нажатие кнопки на маленьком пульте дистанционного управления заставило магнитолу замолчать. Как же все упростилось все-таки! Пару десятилетий назад, когда он, тогда еще Москвин осваивался в новой стране, тогда в ФРГ, въезд кого-либо в страну Восточного Блока с чем-то серьезнее радиоприемника неизбежно бы вызвало интерес таможни а затем и спецслужб. Все эти передатчики, спрятанные в подошву и действовавшие на дальность портативной рации не были чисто киношной выдумкой.

Бланкенберг глянул на стоявший тут же, у магнитолы портативный «Атари-Портфолио». Компьютер был далеко не последним словом техники, имел монохромный дисплей на восемь строк текста, но в связке с «панасоником», точнее скрытно установленным блоком передачи данных он обеспечивал надежный канал спутниковой связи, практически полностью свободный от угрозы прослушивания и имевший глобальную дальность.

Еще через пару десятилетий устройства еще усовершенствуются и при этом станут доступными настолько, что кажущийся сейчас чем-то недостижимым гаджет можно будет найти в кармане любого оборванца хоть здесь, хоть на Западе, хоть в Азии. При этом вопрос передачи любой конфиденциальной информации будет уже упираться не в аппаратную часть, в какую-нибудь спутниковую аппаратуру, а в программное обеспечение и шифрование.

Чтобы знать, как оно будет, не нужно было обладать сверхъестественными способностями. Так, техника сегодняшнего дня, конечно гражданская, была довольно точно описана в ряде статей выпущенных технологическими флагманами вроде Массачусетского института. Обыватели, в отличие от специалистов крайне редко читали подобные публикации. Бланкенберг же интересовался, хотя его специализацией это не было.

Первые двадцать пять лет своей жизни Бланкенберг, точнее тогда еще Москвин провел в Советском Союзе, совсем недалеко от столицы. Поселок в Смоленской области. Отца помнил смутно – после того, как будущему Бланкенбергу исполнилось семь лет, больше он отца и не видел – тот сгинул, выражаясь на западный манер, в ГУЛАГЕ. Обычная история. Мать стала злоупотреблять алкоголем и к тому времени, как Москвину пришла пора идти в армию, довела себя до такого вида, что молодому человеку уже было совершенно очевидно, что никто уже тут ничего не исправит.

На счастье, пойти по кривой родительской дорожке вначале помешала родня – в поселке городского типа при так называемом совхозе все они жили рядом. Затем его «подхватила» армия, вернее сказать, не простая служба, а военное училище, связь. Та самая, с которой у Советов с самого начала и до самого конца было хуже, чем у запада.

Иногда случается, что поговорка яблоко от яблони недалеко падает не срабатывает и все выходит совсем наоборот. Например, насмотревшись на родителей-алкоголиков, дети могут придерживаться совершенно другой линии поведения. Так было у Бланкенберга. Получив по окончании училища безупречную характеристику, он был направлен в западную группу войск, в ГДР. Без всякого блата.

Два с небольшим года пребывания у самой границы с тем почти потусторонним западным миром, его куском, на многое открыли глаза, но в целом на мировоззрение, на какие-то устои этого самого мировоззрения не повлияли. По крайней мере, так ему казалось.

А потом случилось чудо, по-другому теперь, в девяносто втором году он бы и не сказал бы. Тогад это был какой-то поистине стихийный, не вполне осознанный порыв. Может быть, рассудок тжательно скрывал все недовольства куда-то в темный угол, под замок, а когда пришло время, когда, образно выражаясь, ударил яркий свет, то замок слетел, как то и задумывалось изначально. Бланкенберг потом часто это вспоминал и пришел именно к такой интерпретации. Группа из трех офицеров занималась якобы плановой проверкой коммуникаций в закрытой части туннелей. На деле выполняли какие-то измерения в рамках экспериментов с длинными линиями – насколько было известно исполнителям, ученые работали над какими-то методиками отслеживания работы коммуникаций противника. В этих разведывательных играх они не могли пройти мимо любой информации, в том числе и такой мелочи как дистанционное снятие графика энергопотребления противника.

В какой-то момент группа рассредоточилась. Бланкенбергу, то есть старшему лейтенанту Москвину было отдано распоряжение отойти на полторы сотни метров и обхватить один из кабелей прибором, напоминавшем клешню – такими мерили сильные токи. За первой точкой замера последовала вторая, еще дальше. Тут-то Бланкенберг и заприметил туннельчик с давно разбитой и проржавевшей решеткой. Географически туннельчик уходил на запад. Ко всему Бланкенберг неплохо ориентировался, даже несмотря на то, что имевшаяся карта-схема была умышленно примитивизированна и сведена к безмасштабному эскизу с буквенными ориентирами, нанесенными также и на стены. Решение внезапно созрело само собой. На схеме туннеля не было, хотя о наличии таких, все еще сохранившихся ходов было известно. Это была осень 1971-го года. В течение последующих десятилетий Восточный Блок неутомимо выявлял подобные лазейки.

Служба в рядах Советской Армии закончилась тем, что Бланкенберг аккуратно пристроил прибор на кабельной эстакаде и пролез сквозь решетку.

Туннель, выложенный старинными немецкими кирпичами имел примерно полтора метра в высоту. Был ли это туннель свободы или просто тупик, из которого придется как можно скорее, чтобы никто не заметил отлучки вернуться, на тот момент было неизвестно. Обнадеживало, что проход был сухим и не был ничем загроможден. Через пару минут стало понятно, что в случае чего объясняться будет легче – ход вышел в куда более широкий туннель. Теперь все можно было объяснить тем, что он якобы обнаружил подозрительную активность в первом туннеле. Объяснение так себе, но это было хоть что-то. К определенном облегчению, в этом достаточно широком туннеле не было рельсов, так что встречи с поездом можно было не опасаться.

Руководствуясь принципом идти навстречу едва уловимому току воздуха, Бланкенберг наконец-то добрался до путей. Первый же прогрохотавший мимо поезд обнаружил на себе в свете фонаря совсем другую, нежели привычная, расцветку. Это был западный Берлин. Оставалось лишь просчитать интервал между поездами и добраться до ближайшего технического помещения, даже не до станции. Однако нужно было знать где оно. По уму нужно было дождаться ночи и уж тогда пройти спокойным шагом, но тут уже подстегивала почти что параноидальная мысль, что за ним отправятся преследователи и, образно выражаясь, дверь в неизведанный но манящий мир захлопнется перед самым носом. Это потом стало понятно насколько это были глупые опасения, а вот беготня по путям с неизвестным результатом… От этой-то мысли становилось неприятно каждый раз на протяжении многих лет. Потом это отступило. Тогда на счастье все оказалось совсем по-другому. Едва ступивший на пути Бланкенберг, ступивший чтобы осмотреться сразу же обнаружил, что станция, от которой отправлялись поезда, находилась в пределах видимости. Это все меняло. Все же выждав, пока проедет пара поездов, он, наконец-то бросился туда, к свету.

Менее чем через час Бланкенберг, оставивший оружие там, в техническом туннеле, поднимался по эскалатору, сопровождаемый изумленными взглядами окружающих. Такое вот вторжение красных он тогда им продемонстрировал.

Так началась его новая жизнь. Первые пол-года он провел в ФРГ, затем перебрался в США, где через год с небольшим устроился в самую обычную полицию. Там же, в первый год пребывания в США появилось и его новое имя. Отчего-то он утвердился во мнении, что жить в Америке с такой «лапотно-берестяной» фамилией ему будет ни с руки, хотя большинство мигрантов не видели в этом проблем. Перебирая различные варианты, он пришел к простой ассоциативной цепочке – «Москвин – Белокаменная Москва – Бланкенберг».

С мигрантами он общался мало – разобраться в их разновидностяъх была та еще наука – самые первые, бежавшие от советской власти вовсе говорили на каком-тостранноватом языке, совершенно игнорируя современные слова и обзывали современные вещи так, словно они были пришельцами из девятнадцатого, ну начала двадцатого века. Так, впрочем оно и и было, а такие как Бланкенберг были для них всего лишь потомками тех взбунтовавшихся оборванцев, разрушивших их прекрасную Россию. Как же. С повальным туберкулезом, нищетой и другими такими штуками, про которые и советская пропаганда могла постесняться говорить, потому что выходила совершенная чернуха. Бланкенберг хоть и улепетнул от Советской власти, но сделал это вовсе не потому, что ему была мила Россия, образ которой был совершенно четко обрисован в той подаваемой в частности в школе литературе. Все эти письма на деревню дедушке и прочая тоска.

Еще были мигранты других волн, но туда Бланкенберг тоже не вписывался – все эти «тети Сони» и интеллигенты.

Так или иначе, легко отвязавшийся от корней родной культуры Бланкенберг довольно быстро и органично интегрировался в американскую жизнь. Потом появился и заработок в качестве консультанта для всех этих советологов, зачастую удивлявших своими познаниями, вернее их искаженностью.

В семьдесят шестом году, спустя пять лет после своего побега, Бланкенберг получил предложение сотрудничать с частным фондом, аффилированным с Управлением. Так, к тридцати годам вместо того, чтобы спиваться в своем «поселке задрищенске», успевший побывать офицером Советской Армии Бланкенберг начал свою карьеру ни где-нибудь а в ЦРУ.

Вряд ли родственники, дядьки, тетки, и дед с бабкой, в свое время не давшие скатиться по наклонной это одобрили бы, но с другой стороны он никого не убил и ничего не украл. Украл разве что самого себя у страны, у Родины, но это была лишь игра слов, хоть и способная вызвать у кого-то искреннее негодование. Так или иначе, никакой моральной дилеммы он не испытывал. А менее чем год назад его, Бланкенберга, история стала и вовсе едва ли не примером для подражания для большей части бывших соотечественников. Если разобраться, то она стала таковой даже до девяносто первого, но теперь правильность его действий вполне могла быть официально продекларирована в масс-медиа. Так вот оно повернулось.

Однако все же для России он был потомком эмиграции первой волны, гражданином США, родившимся в США и выросшим там. Это его посещение было не первым – он уже посещал страну в качестве переводчика при бизнес-делегациях. Еще вынашивал планы встречи с родственниками.

Союз, бывший Союз удивлял. Уже на протяжении ряда лет массовое сознание претерпевало, если так можно было сказать состояние подобное эмоциональному выгоранию. Общество на какое-то время зависло между прежним строем и западом. Люди не верили в прежние ценности, но и не были готовы их отвергать. Это продемонстрировал их референдум, состоявшийся прошлой весной. Тем не менее, не без легких инициирующих толчков появилась и готовность отвергать эти самые ценности и серые монолиты памятников полетели со своих гранитных постаментов.

Однако то, что устроили местные. Вернее то, к чему они оказались готовы, оставляло позади все прежние «достижения». К слову сказать, здесь памятник Ленину стоял как стоял, но это говорило скорее о том, что образ и все с ним связанное девальвировалось настолько, что люди просто-напросто посчитали излишним устраивать возню и убирать привычную, обозначавшую центр правильной прямоугольной площади тумбу. Именно так.

Несмотря на то, что Бланкенберг сам входил в состав первой «ядерной» команды, прибывшей за три дня до первого же “Боинга”, прилетевшего из Хельсинки, он со значительной долей уверенности мог утверждать, что Агентство не было заинтересовано в развернувшемся безумии. Могло конечно статься, что у руководства был какой-то свой план и свои же соображения. Бланкенберг был лишь техническим агентом и его задачей был лишь первичный сбор информации. Однако личное видение ситуации, как России последних месяцев так и общемировой говорило ему, что меньше всего руководство было заинтересовано вот в таком раскачивании и без того вдребезги пущенной вразнос страны, в которую намеревались свезти ядерное оружие с остальных республик и которой, очевидно, предназначалась роль некоего острова стабильности. Чего стоила одна история с планами по денуклеаризации Украины, перенасыщенной бывшими и действующими военными. Украины, имевшей все шансы стать очагом совершенно нежелательного неосоветского ренессанса, который мог бы опереться не только на широкие группы бывшего советского военного сословия, но и мощную высокотехнологичную военную промышленность. Видя, к чему демократический путь привел северного соседа, они вполне могли достать из чуланов прибранные до поры красные знамена, и это было чревато новой бедой.

Первый свой день в Сибири Бланкенберг провел в этой угрюмой советской гостинице, где разместился десант из трех таких же американцев, как и он. То есть это и вправду были граждане США, но так же как и Бланкенберг они эмигрировали из Союза по разным причинам. Правда, в отличие от Бланкенберга, имен они не меняли.

Самые недавние из уехавших покинули страну уже в начале перестройки, так что даже не приобрели ни малейшего акцента, хотя при желании могли что-то такое изобразить. Это было глупо, но на местных действовало.

Помимо их первой была и нулевая, вот уж действительно «ядерная» команда. Эта состояла исключительно из умевших специфическим образом общаться и никогда никуда не уезжавших россиян, перед которыми была поставлена задача обеспечить беспрепятственное проведение комплекса начальных мероприятий, на которые отводилось пять дней – с первого числа по пятое включительно.

Обеспечение состояло, как нетрудно было понять, в даче нужных сумм нужным людям. Подбором тех людей очевидно, занимались знающие свое дело, и никакого противодействия со стороны местных властей встречено не было.

Коненчно, даже такая сильно подвергшаяся разложенчеству администрация рано или поздно должна была спохватиться и в определенной мере уже спохватилась, но многое уже было сделано, и теперь задача официальных властей привести ситуацию к прежней нормальности усложнилась на порядки.

Так, в первый день, точнее вечером предыдущего по-военному организованное подразделение, состоявшее исключительно из гражданских, вошло в телецентр. Не смотря на то, что там имелась какая-никакая система безопасности, представленная агентом, работавшим под прикрытием технического специалиста все прошло как и планировалось – обеспеченный деньгами саботаж привел к затягиванию мер реагирования, и контратака, разделившаяся на несколько эскалировавших этапов бездарно увязла. Бланкенберг даже поймал себя на мысли, что ему впору было испытывать стыд за бывших соотечественников.

За пару часов были развернуты две десятифутовые параболические антенны – обычные гражданские, хотя и недешевые. От более практичных военных отказались из соображений не подкидывать лишних дров в обязательно грядущий международный инцидент. И хотя любому компетентному специалисту даже в России было очевидно, что списанные военные линки можно было приобрести даже дешевле, чем эти новые гражданские, следовало принять во внимание существование охотников за дешевыми сенсациями и, самое главное, их безмозглой аудитории. Хотя, с другой стороны, именно эта неисчерпаемая энергия человеческой глупости и легковерности и двигала вперед реализацию плана.

Бесчетные каналы, которые принимали антенны нарезались круглосуточно дежурившими сменявшими друг друга каждые восемь часов командами, в которые входило по переводчику-синхронисту. Последних нашли в России, вроде бы в столице.

Весь широченный поток телепрограмм был сведен всего лишь к трем новым для местных каналам – дабы не распылять внимание аудитории и проще контролировать материалы. Надо было сказать, для местных три новых канала – это уже было нечто прорывное. Когда Бланкенберг покидал Союз, такой прорыв, как любили выражаться погруженные в свою шизофрению настоящие марксисты, количественно-качественный прорыв ошеломил бы и Москву.

При всей успешности реализации плана Бланкенберг не мог испытывать того воодушевления, которое явно выказывали простые члены группы. Окажи власти противодействие в первые дни – Бланкенберг, как, надо думать, и руководство счел бы такой сценарий благоприятным. Максимум что угрожало бы ему – высылка из страны. А вот если план, то как его обрисовали на брифинге, отработает как и задумано, мало не покажется никому. Гражданской войны, конечно не будет, но очередной виток экономического провала, политический кризис, обострение и без того нездоровой социальной атмосферы – это вне всяких сомнений. И это лишь самое очевидное, краткосрочное. Если Бланкенберг и мог питать какие-то личные привязанности к этой стране, то руководство, разумеется, таких сантиментов испытывать не могло. Тем не менее, сумасбродные инициативы глобалистов и Рокуэлла в частности могли повлечь совершенно нежелательные последствия для Соединенных Штатов. Как для существовавших, так и тех, которым суждено было появиться. Пусть даже это была красивая легенда, запущенная с какими-то своими целями в профессиональное сообщество. Хорошо, для существующих США. Этого тоже было вполне достаточно. Однако за Рокуэллом стояла такая сила, с которой было вынуждено считаться даже разведывательное сообщество самого могучего государства. Правда, и эта сила также была частью этого государства. Такое вот уравнение, решение у которого хотя и было, но постоянно уходило в своего рода недосягаемость. На вечер было запланировано официальное декларирование по ТВ уже не первый день проговариваемых намерений о «экспорте» тотальной забастовки на остальную Россию. Местные, надо сказать, имели довольно низкий порог готовности к таким действиям, проще говоря, долго уговаривать их было не надо – экономическая ситуация была соответствующая.

Этому-то морально-психологическому состоянию и был посвящено отчет, который Бланкенберг набрал на клавиатуре своего «атари», после чего сбросил текстовый файл в «панасоник». Сама же социологическая информация была собрана десятком вполне органично выглядевших на местном фоне членов команды, которым отводилась такая роль в рамках Рокуэлловского плана. В первый день они, как и все остальные, раздавали консервы и кока-колу, на второй уже рассредоточились по всевозможным злачным местам и баням. Разумеется, они не шлялись по чужим улицам сами по себе – мелкие местные служащие, в том числе из числа милицейских охотно заводили приятельские отношения с иностранцами, воспринимавшимися в Советском Союзе, пусть теперь уже и бывшем, как люди высшего сорта. Это была такая удивительная дискриминация шиворот-навыворот. За двадцать с лишним лет Бланкенберг напрочь позабыл каково видеть в чужаке что-то наподобие свалившегося с неба богатого дядюшки, готового за просто так одарить каким-нибудь ценным артефактом, способным возвысить тебя над остальными. Пусть не всерьез, только в приятельской компании, но возвысить. Передовая страна, мать ее.

Вдруг послышался отчетливый гул авиадвигателей. Словно никогда не видевший вертолета, а это определенно был вертолет, Бланкенберг снова направился к окну. Гул нарастал и вскоре приобрел совершенно жуткий, угрожающий характер. А дальше случилось то, чего Бланкенберг ну ни как не ожидал. Прямо на улицу полетели красные огни. Поначалу промелькнула мысль, что это были сигнальные ракеты, но нет – на улицу, на дома и ветки деревьев летели тепловые ловушки.

Вскоре в поле зрения показался-таки один вертолет, судя по траектории, это был явно не тот, что обозначил себя огнями. Военный Ми-24 шел куда-то на юго-запад. Высота полета едва дотягивала до пятидесяти метров, – это Бланкенберг определил ориентируясь на многоэтажки.

– Вот дерьмо! Им все-таки это удалось! – пробормотал он по-английски, после чего бросился к компьютеру. О событии следовало немедленно доложить.

Глава 4

05.04.1992

Брагин в который раз подошел к остеклению. Грануляционная башня, одна из двух, открывала прекрасный вид на город. Веранда была что надо. Если бы не металлические ограждения площадки, разделявшие его и стену из сплошного, в три этажа остекления, он не решился бы подойти так близко – он был нетрезв.

За спиной гудели вентиляторы, гнавшие водяной пар в трубы и далее в атмосферу. Это было привычным, не вызывавшем дискомфорта, но сейчас это сильно мешало слушать новости.

Брагин глянул в сторону телецентра и потянулся за сигаретами. Раньше, до всех этих событий, позволить себе такое здесь было нельзя.

– Что там про забастовку говорят? – выкрикнул он назад, в сторону остальных, сидевших вокруг черно-белого телевизора, поставленного на стол из ящиков.

– Ничего нового, – сквозь гул прозвучал ответ.

Телевизор и приемник-транзистор были теперь основным, к чему было приковано внимание той части смены, что находилась здесь, в северной башне, по-прежнему, несмотря ни на что, выпаривавшей продукцию. Производство было непрерывным, и влиться во всеобщее дело, в тотальную забастовку было не так-то просто. Не правильно проведенная остановка была чревата такими авариями, что мало не показалось бы никому. Зато на прежнюю дисциплину и правила все положили.

Со вчерашнего дня начали ходить разговоры, что зарплату утроят и будут выплачивать в конце каждой недели. Очевидно, это была попытка хоть как-то утихомирить забастовочные настроения. Тем не менее, это все же были бы деревянные. В то же время многие уже успели раскатать губу на доллары, которыми будут расплачиваться после прихода американцев.

Телецентр теперь транслировал аж пять программ. До этого их было четыре, но не было бы ошибкой сказать, что две с половиной, потому что две из тех четырех появлялись в эфире лишь вечером на пару часов и показывали то, что шло по первой и второй днем. В это время все, как правило, смотрели мексиканскую «Марианну», так что недопрограммы были совершенно невостребованны. Судя по всему, так телевизионщики вводили в строй новое оборудование и эти недопрограммы были лишь своеобразным пробным шаром. Эта их работа по вводу в эксплуатацию длилась уже более года, но кого такое бы удивило?

Все изменилось в один день. «Марианну» определенно задвинули на задний план. Первая из полупрограмм-аутсайдеров, третья, как ее еще называли, стала называться Federal One. Она сменила канал и стала работать круглосуточно. Часть дневного эфира составляли те самые боевики, крутые боевики, за просмотром которых совсем недавно нужно было ходить в видеосалоны, местами оставшиеся до сих пор. Вторую часть дневного же эфира составляли неожиданно ставшие такими понятными американские ток-шоу. Перевод, правда, был точь-в-точь как в видеосалонах, но было не привыкать.

А вот после девяти вечера, пол-десятого, если точнее, начиналось что-то: после краткого выпуска новостей, «дейли-дайджеста», как это теперь правильно было называть, который вел кто-то из своих, местных, начиналась самая настоящая порнуха. Просто так, без всяких видеомагнитофонов и кассет. Включаешь в пол-десятого телевизор и смотришь. Порнуха, правда, тоже не шла всю ночь напролет, а прерывалась каким-то очередным ток-шоу. Это продолжалось до шести утра. Ну а потом опять дневной репертуар.

Второй новый телеканал, то есть четвертый назвали «World of Disney», то есть «мир Диснея». Можно было бы просто «Дисней», но отчего-то решили поизощряться. О содержании было нетрудно догадаться – сплошняком мультфильмы, от еще черно-белых до этого «чип-и-дейла». Детям приходилось как-то делить телевизор со взрослыми, ко всему по понятным причинам сильно опасавшимися ненароком включить Federal One вечером. Однако дележка телевизора облегчалась тем, что отдать ящик на откуп «диснею» можно было в дневные часы. Времени теперь было предостаточно. Еще до того, как учителя одними из первых присоединились к забастовке, многие родители, как и сам Брагин, рассудили, что детям в нараставшей уже от первого ко второму дню суматохе будет куда безопаснее посидеть дома.

Что касалось телеканалов, то самым серьезным, пожалуй, был пятый – «Liberation Inter». Появился он, как и остальные, на второй день и к вечеру того же дня объявил о забастовке. Из фильмов по нему шли в основном документальные, про то, как США помогали в войне, про историю США, про историю вообще. Фильмы были американские же, нередко еще черно-белые, но с прекрасным переводом, с отличными голосами, не то что у видеофильмов. В остальную часть времени, занимавшую чуть более половины, на экране была все одна и та же студия, куда приходили разные люди. Новые лица. Новые лидеры формирующегося не то сопротивления, не то стачки.

В какой-то момент Брагин, все так же стоявший перед стеклом и перебиравший в памяти недобрые заявления центральных властей, начавших реагировать лишь на третий день, вдруг заприметил две точки, двигавшиеся над горизонтом по северо-востоку. Через минуту, может чуть больше стало понятно, что это были два вертолета. Еще через минуту, когда машины уже шли над центральной частью города, стало понятно, что вертолеты эти не просто какие-то, а боевые «Двадцать-Четверки» с их характерными силуэтами и чуть поджатыми книзу крыльями.

Вообще вертолеты, как невзрачные Ми-4, так и вполне боевые Ми-8 появлялись в небе над городом довольно часто. Бывали дни, когда какой-нибудь вертолет нарезал круги с утра до вечера. Делали они это обычно где-то на головокружительной высоте, должно быть кто-то учился. При этом и низкие проходы редкостью не были, особенно еще пару лет назад, когда был Союз. Даже «Двадцать четверки» не были чем-то из ряда вон выходящим.

В общем, в обычных обстоятельствах Брагин и не обратил бы внимания. Ну, может быть, поднял бы голову, если стрекот лопастей был бы совсем уж где-то поблизости. Интересно все же.

Сейчас было не до праздного интереса – генерал Грачев уже успел заявить, что зачинщикам демарша, как он все это назвал, предстоит увлекательный тур на океанское побережье. Океан будет Северный Ледовитый, а добираться придется бегом и в чем мать родила, но будет интересно и полезно. Так он и сказал. Когда он предложил Грузии свои трусы в качестве флага было смешно ,а сейчас не очень.

Вертолеты! Военные Ми-24 над центром! – наконец-то прокричал спохватившийся Брагин остальным. Кто-то отозвался, дав понять, что все и так все видят.

В какой-то момент обе машины извергли со своих боков ровные ряды огней – то были обманные цели, предназначенные для увода вражеских ракет. Брагин, хоть и не служил, но это знал, а вот огромное количество непосвященных вполне могли принять это за какое-то оружие. На момент этого фейерверка вертолеты определенно ушли к востоку от центра города, возможно уже пересекли маленькую вонючую речушку, за которой начинались новые, построенные в брежневские времена кварталы.

– Чего творят-то! – проговорил Брагин вполголоса.

Отстрелявшись своими огнями, вертолеты свернули и пошли чуть севернее. Там они начали сбавлять скорость, после чего выполнили резкий вираж – до того вертолеты, летавшие над городом никогда таких резких маневров не выполняли, Ничего даже близко похожего. Вновь оказавшись над центром, вертолеты повторили свой резкий маневр, после чего описали пару кругов радиусом в несколько сот метров.

– Они над площадью кружат! – прокричал кто-то из-за спины, – Запугивают!

Покружив над центральными кварталами, вертолеты пошли по прямой и вскоре снова начали валить свои огни.

– Если они сейчас начнут стрелять, то нам только останется радоваться тому, что мы не там, не на баррикадах, – пронеслось в голове Брагина, тут же чуть смутившегося кощунственности собственной мысли.

Баррикады начали городить на утро четвертого дня. По замыслу инициаторов это должно было стать символом новой, теперь уже великой стачки, с помощью которой удастся продавить Москву, явно саботировавшую переход региона в статус Федеральной Территории США. Совсем недавно, в последние годы Союза здесь уже была одна забастовка, которая, если судить по тому, как ее сейчас подавали в прессе, подтолкнула СССР к развалу. Хотя если разобраться, то где забастовка, а где горячие точки, уже тогда во всю пылавшие на карте Союза. Так или иначе, сейчас инициативная группа, как они себя назвали, выбрала в качестве пробного инструмента именно забастовку, тотальную забастовку.

И вот, в конце пятого дня дело уже дошло до военных вертолетов, по-боевому носившихся над городскими улицами. Становилось страшно. Как в общем смысле, от осознания происходившего и перспектив этого самого происходившего, так страшно здесь и сейчас, стоя в башне у остекленной стены, открывавшей исчерпывающий вид на бесчинства вертолетов.

– Кто-то выразительно выругался.

– Чтоб вы грохнулись! – в свою очередь подумал Брагин.

Дальше все было как в ночном кошмаре. Словно почувствовав, услышав, что к ним так неуважительно обращаются, оба темных силуэта, несшихся на тот момент куда-то к югу, скорее всего над основной железнодорожной веткой, вдруг повернули и пошли по направлению к наблюдавшему. К Брагину. Расстояние было значительное, на машине по сравнительно прямым улицам минут двадцать, но для вертолетов это был пустяк – сейчас там, а сейчас и тут. Шли они не точно на башню, но в любом случае с их стороны это было преступным безрассудством – тут уж без всех этих страхов и сравнений с ночными кошмарами.

Не будучи посвященным в правила осуществления полетов, Брагин был убежден, что низколетящим, да еще выпендривающимся вертолетам было совершенно нечего делать над утыканными высотными конструкциями промышленными площадями. Вертолеты было не жаль, как и какую-нибудь стальную трубу, находившуюся внутри удерживавшего каркаса – мачту можно было убрать и заменить. Вертолет просто убрать, погрузив оставшееся в самосвал – за какое-то мгновение Брагин представил именно это. Проблема была в том, что аммиака, хлора и другого подобного сырья, на емкости и аппараты с которым могла грохнуться эта труба-мачта или сам вертолет, здесь было столько, что хватило бы, чтобы прославиться не хуже Чернобыля.

Два дегенерата, может и не два, если в каждом вертолете было не по одному пилоту, шли аккурат к промышленным площадям. Уже определенно не на башню, а к ТЭС, но даже и так по их курсу было много чего, над чем летать не следовало.

Когда вертолеты прошли примерно половину пути от того места, где они повернули, они к ужасу Брагина, да, надо думать, остальных наблюдавших словно замерли и пошли чуть вверх. Это говорило лишь об одном – теперь они шли точно на башню. Мысли мелькали в одурманенной ужасом голове как слайды в разогнанном на максимум автоматическом проекторе. Возможно, решение пилотов не было случайным – их привлекли две похожие на небоскребы конструкции, извергавшие самый длинный шлейф белого дыма. Если ты дурак и хочешь просто все разгромить и всем нагадить, то башни – это же то что надо. Такой была одна из тех мыслей пытавшегося представить мотивацию пилотов Брагина.

Продолжавшие увеличиваться и отдаляться друг от друга силуэты перестали снижаться.

– Километр, не больше, – в какое-то мгновение отметил про себя Брагин, прекрасно ориентировавшийся в расстояниях между многочисленными ориентирами, об которые вертолеты без труда могли бы обломать свои лопасти.

Наконец, звук этих самых лопастей стал прорываться сквозь стекло и гул вентиляторов. Бессильно стоявший Брагин на какое-то мгновение представил, как во внутреннее пространство влетает сине-зеленый корпус с уже обломанными лопастями. Как крушатся и ломаются металлические лесенки и перекрытия. Как летят и режут всех вокруг острые стекла.

Вертолеты шли рядом. Тот, что был по левую руку Брагина шел чуть позади, очевидно другой был главным. Уже стали различимы детали стеклянных кабин. Просматривались и безумные головы летчиков – белые шлемы и черные очки-светофильтры в пол-лица.

– Прямо как в «Рэмбо»! Эх, нет на вас этого Джона Рэмбо! – подумал уже обреченно ожидавший следующую сцену с проламывающим башню превращающимся в огрызок вертолетом Брагин.

Внезапно обе машины завалились каждая на свой бок и бросились прочь друг от друга. Тот, что шел чуть позади, пронесся так близко, что, казалось, должен был рубануть своим задним винтом по металлическим мостикам, опоясывавшим башню в самом верху снаружи. Хлопки от разрезавших воздух лопастей главных винтов отдавались по стеклу и рамам крупной дрожью. Шедший к правому берегу шлейф белого пара, судя по всему, разорвался и брызнул вихревыми ошметками, край которых показался в верхнем углу окна и тут же унесся, развеялся.

Пилоты пропали из видимости в самом начале маневра – давшие крен вертолеты прошли, повернувшись брюхом, но надо было думать, что те негодяи были довольны проделанным. А ведь опаснее для всего города было бы разве что если бы они забавлялись с полуразобранной, но готовой рвануть ядерной бомбой.

Брагин наконец разжал руки, неизвестно когда вцепившиеся в перила и повернулся к остальным. Те сидели неподвижно.

– Ты живой? – Прозвучал чей-то голос, Брагин даже и не заметил чей.

– А если они вернуться? – Пробормотал Брагин и шагнул к лестнице, ведшей вниз.

– Это обычное дело, – они же умеют летать, – прозвучал голос за спиной, – ну и куда ты пойдешь.

Брагин не собирался ничего объяснять и молча «заскользил» вниз. Тут же за спиной послышался другой гулкий тяжелый металлический топот – он такой оказался не один.

Глава 5

06.04.1992

Яркие солнечные дни с зимним снегом сменились серостью и слякотью. Тем не менее, это была весенняя серость и весенняя же слякоть. Все говорило о неуклонно приближавшейся теплой поре. Даже воздух был другой. Нужно было лишь подождать пару недель и можно будет радоваться первой зелени и по-настоящему теплому солнцу. Мир преобразится не в пример той яркой, но все же зимней картине.

Город жил своей новой и не вполне нормальной жизнью: поодаль над рыночными рядами виднелись американские флаги, где-то вдали рокотал очередной вертолет.

Вертолеты, в числе которых были те два, здорово пощекотавшие нервы, теперь базировались в старом аэропорту, представлявшем собой всего лишь грунтовое, ничем не покрытое поле и группу приземистых хозяйственных построек. Гарнизон, к которому принадлежала авиация, также поддался этой американско-забастовочной истерии и по сути пошел на откровенный мятеж.

А ведь пару лет назад праздновали Первомай. Про себя, на кухнях, смеялись конечно над ничего не значившим искусственно нагоняемым торжеством, но все же это было куда лучше, чем то, что стало потом. Да и домашняя часть, домашнее празднование было вполне искренним. Лишь бы повод был. В общем жить-то, не изменяя краснознаменным ритуалам было можно, пусть и не как заграницей. А теперь…

Раздумья Брагина прервал «УАЗ-таблетка», энергично выехавший откуда-то из пятиэтажечного двора. Брагин в это время как раз переходил дорогу-выезд. Из машины вышел человек и направился определенно к нему. Все выглядело так, словно вышедший из машины просто узнал своего давно не виданного знакомого, и теперь торопился подойти к нему, поприветствовать и переброситься парой фраз. Заговоривший, наконец, незнакомец назвал Брагина по имени-отчеству, после назвав его заново по фамилии и званию. Из-под куртки, вроде бы украдкой, показалось удостоверение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.