Нелли Воскобойник
Мелкий жемчуг

© Воскобойник Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 Издательство АЗБУКА®

* * *

Моим детям, Давиду и Еве

Сказки о вечности

Старые сказки

День рождения Снежной королевы

Снежная королева праздновала день рождения.

Дед Мороз поставил будильник на девятнадцатое августа и уже утром явился с визитом. Он был изысканно куртуазен, хотя и несколько заспан. Именины Снежной королевы приходятся как раз на середину его летней спячки. Так что она уже много сотен лет делилась на две части: ДО и ПОСЛЕ. И если весной он засыпал в своем доме в Лапландии, иногда даже не добравшись до кровати – в кресле или на стуле, снимая шерстяные чулки, то двадцатого августа, вернувшись домой после бала, долго ворочался в постели, пил снотворное и считал собственные выдохи. Однако каждый март, еще не умывшись перед сном, заворачивал в веленевую бумагу свой подарок и ставил будильник. Что поделаешь – дружба, как и все остальное, требует жертв…

Ее величество приняла Деда в малой голубой гостиной ледового дворца. У ног ее играл в ледяные кубики новый мальчик. Старый уже в прошлом году стал угреватым подростком и был отправлен назад в свою деревню. По традиции весь этот длинный день Дед проводил со своей племянницей, помогая ей нести бремя именинницы.

Еще до полудня начали приходить подарки. От французского Комитета леших – двадцать бутылок шампанского Louis Roederer Cristal, каждая – в своем серебряном ведерке с колотым льдом. От Морского царя прислали прелестную раковину, наполненную ограненными алмазами. Королева улыбнулась – мог бы прислать собственных жемчугов, но не пожалел расходов, проявив истинную галантность. Гномы принесли вазу, вырубленную из горного хрусталя, с профилем именинницы, выложенным синими яхонтами.

Борей прибыл лично и вручил в подарок шаровую молнию. Ее запустили в аквариум, и она там посверкивала, безнадежно пытаясь соперничать с полярным сиянием – повседневным освещением ледяного замка. Как осветительный прибор, конечно, слабовата, но как редкостная антикварная вещица – замечательный подарок.

От аравийских джинов прибыл бочонок джина, от легкокрылых зефиров – двести коробок зефира.

Снежная королева со всеми была любезна. Одаривала своим вниманием даже самых незначительных гостей. Когда прибыла Кицунэ, хозяйка сама вышла к дворцовым дверям. Ведь Кицунэ, японская лисица-оборотень, не может войти в дом, пока сам хозяин ее не пригласит…

Феям именинница рассказала, как ее матушка, предыдущая королева, подарила ей на десятый день рождения весь мир и серебряные коньки в придачу.

Для каждой снежинки нашлось ласковое слово. Даже гоблины улыбнулись каменными физиономиями в ответ на ее приветливость.

К вечеру начался Большой именинный бал, и гости то танцевали сами, то любовались кружением профессиональных метелиц, вьюг и поземок. Все были в восторге от праздника. Дед Мороз даже чуточку перебрал джина, так что запятнал свою алую бархатную шубу, а в бороде у него застряли крошки розового зефира…

Перед самым разъездом гостей прибыла еще одна визитерша – маленькая замерзшая девочка на усталом сером олене. Привратники ни за что не впустили бы такого странного посетителя, если бы не строгий приказ королевы приглашать на праздник всех без разбору. Девочка эта назвалась Гердой, пробормотала неразборчиво поздравление и, сделав неуклюжий книксен, побежала по залам, разглядывая гостей. Наконец она нашла мальчика, который в начале дня играл в кубики, а теперь весело танцевал польку с группой пингвинов, подходящих ему по росту. Встреча Герды с Каем была самого трогательного свойства.

– Теперь пойдем домой, – Герда взяла Кая за руку. – Бабушка заждалась.

– Видишь ли… – Он осторожно высвободил руку. – Нам придется еще задержаться. Я кое-что обязан сделать.

– Что? – ехидно спросила Герда. – Выложить из льдинок слово «вечность»?

– Нет, милая, не верь злым языкам. Совсем наоборот! У бабушки нашей еще семнадцать внуков. Она небось обо мне и не вспомнила, правда?

– Ну правда, – насупившись, ответила честная Герда.

– А королева во мне нуждается. Смотри, какая она стала добрая и веселая. Даже льды в Антарктиде подтаяли. Я научил ее смеяться и слушать забавные истории. Мне еще чуть-чуть осталось: она уже почти может говорить не только о себе. Почти умеет интересоваться другими людьми. Сегодня спрашивала Деда Мороза, есть ли у него снотворное. И одной русалке говорила, что она прехорошенькая и должна выйти замуж за Эола, чтобы и дети были прелестные. Обещала посватать.

– Ну ладно, – сказала Герда, – я, пожалуй, останусь с тобой на месяцок. Поиграем с ней в горелки и пятнашки, проведем групповой социально-психологический тренинг и вернемся домой. Больше никак нельзя – того и гляди наступит глобальное потепление…

Подарок принцу

В мае у короля и королевы родился долгожданный сын. Родители были счастливы, придворные растроганы до слез, народ ликовал.

По поводу рождения августейшего младенца состоялось невиданное празднество. Чертог сиял. Но как ни был он велик, места хватило для одних только герцогов и маркизов с их женами и детьми. Ведь две герцогини в платьях с кринолинами и шляпках с птичками-перьями не могут подойти так близко, чтобы пожать друг другу хотя бы кончики пальцев, не говоря уж о том, чтобы расцеловаться от избытка чувств. Так что в огромных залах принимали только аристократов, а для народа были открыты королевские сады, где подданные в своих лучших нарядах наслаждались вкусным жарким, молодым вином, пряниками и развеселыми танцами под музыку нескольких оркестров, расположенных в разных концах парка.

Подарки, которые принесли допущенные во дворец, заполнили множество расставленных в парадных залах корзин, сплетенных из живых роз. А те подарки, что принесли простые люди, веселящиеся на свежем воздухе, были навалены горой, за которой скрылись некоторые окна дворца.

Наконец наступил торжественный момент: под пушечные выстрелы и огни фейерверков в зал вступили приглашенные феи. Они были прелестны, их плащи струились за плечами, а остроконечные разноцветные шляпы были усыпаны живыми мерцающими звездами.

Самая младшая фея, впервые посетившая королевский дворец, подошла к колыбели и принесла первый дар:

– Принц вырастет высоким и статным! – пожелала она дрожащим голосом.

Все зааплодировали.

Следующая фея провозгласила:

– У принца будет красивое лицо, голубые глаза и волосы как золотистый шелк!

И гости снова захлопали в ладоши.

Дальше феи одна за другой наделили ребенка добротой и участливостью, способностями к учебе и любовью к чтению; прекрасной памятью и отменным художественным вкусом. Одна, не зная уже, чего пожелать, сказала, что все девушки будут влюбляться в королевича, и дамы засмеялись – в такого юношу, даже не будь он принцем, и так бы влюбилась любая…

Казалось, поздравление фей закончилось, но, прежде чем генерал дал знак для следующего всплеска фейерверков, в зал ворвалась старуха в черном плаще и черном колпаке без всяких украшений. Король и королева вскрикнули в испуге. Они узнали фею точности и вежливости. В свое время она бывала частой гостьей во дворце. Бабушка нынешнего короля брала у нее уроки хороших манер и оказалась самой воспитанной девицей во всем королевстве. Отчего тогдашний принц и женился на ней. Фею по заслугам высоко ценили и почитали. Однако с возрастом она становилась все более желчной и сварливой. Точность теперь казалась ей куда более важной, чем вежливость. Она не выносила ни малейших отступлений от правил. Ученики, не стерпев вечных нотаций, перешли к более любезным преподавателям. Ее больше не приглашали в особняки и постепенно совершенно забыли, что она еще прозябает в своем старом обветшалом замке. Однако она была жива и даже следила по газетам за главными событиями в королевстве. Поэтому и явилась на праздник, пылая гневом. Ею пренебрегли, невзирая на ее многочисленные заслуги, и она намеревалась отомстить.

Наклонившись над колыбелью, в которой лежал новорожденный, старая карга провозгласила на весь зал:

– Принц вырастет занудой!

Все ахнули, король схватился за голову, а королева, еще не окрепшая после родов, потеряла сознание.

Однако, как известно, самое сильное заклинание – последнее. И оно еще не было произнесено. В открытое весеннему ветерку дворцовое окно влетела вечно опаздывающая фея Мелюзина. Она приземлилась на подоконнике, легко спрыгнула, подбежала к детской кроватке, и ребенок, проснувшись, улыбнулся ей.

– Ах, я не могу отменить сказанного прежде, – воскликнула фея, – но вот мой дар: принц станет математиком! И почти все его занудство уйдет в науку. А если что-нибудь и останется сверх того, то такому красивому, доброму, просвещенному и талантливому юноше подданные простят это с легким сердцем.

Вся толпа принялась рукоплескать, а генерал дал отмашку, и пушки загрохотали, рассыпая праздничные салюты по ночному небу.

Золушка

Золушка присела на минутку у очага, но не убереглась, и на нее налетела мачеха.

– Уроки выучила? – спросила она.

– Да успею я, – отмахнулась сиротка.

– Учитель музыки сказал, что ты до клавесина неделю не дотрагивалась.

– Врет! Я дотрагивалась! Пыль с него вытирала.

– Да зачем же тебе в пыли пачкаться? – всполошилась мачеха. – У нас шесть горничных и дворецкий. Они же обидятся!

– Ну и черт с ними, пусть обижаются. Я ведь должна освоить домоводство? Или вы с отцом не собираетесь выдавать меня замуж? Думаете сохранить мое приданое для Мериэтты и Ангелины?

– Что ты такое говоришь, – запричитала мачеха. – Да как ты можешь?! Твой отец о твоем приданом думает больше, чем о своем здоровье. Ты весьма богатая невеста. Но ведь дело не только в деньгах. Надо ходить на балы, иметь хорошие манеры, изящно танцевать, изысканно петь и красиво одеваться. Ведь ты хочешь выйти замуж за красивого, воспитанного и изящного юношу, а не за какого-нибудь грубого, скупого старикана, которому наплевать на твою молодость и красоту. А учитель танцев жалуется, что ты невнимательна и грубишь ему.

– Он все время пристает: «Поднимите ручку, мадмуазель, отставьте ножку, мадмуазель! Да не эту, а другую!» Вечно все не так! То я не так подол приподнимаю, то не так реверанс делаю. Надоел! Не пойду больше на уроки. Пусть он со своими любимицами, Ангелиной и Мериэттой, танцует.

– Да как же ты жить будешь, если и менуэта станцевать не умеешь?! – всхлипнула мачеха.

– Девочки, девочки, не ссорьтесь! – В залу вбежал сияющий отец, за ним – лакей с подносом, на котором лежали свитки, затянутые голубыми ленточками, каждая из которых была скреплена сургучной печатью с королевским гербом. – Нам только что принесли приглашения! Нас всех зовут на Большой весенний бал в королевском дворце.

Ангелина и Мериэтта вбежали следом за лакеем. Обе были в восторге. Ангелина кружилась, раздувая юбки, а Мериэтта скандировала:

– Новые платья! Новые серьги! Новые башмачки на самых высоких каблучках!!!

– Ну уж нет! – возмутилась Золушка. – Чтобы я снова стояла часами, как манекен, завернутый в шелка и кружева?! А противные портнихи тыкали в меня булавками?! Ни за что! И туфель этих ваших бальных больше не заказывайте мне. Жмут, натирают и целый вечер ходишь на цыпочках.

Все примолкли. Настроение упало.

– Что же делать? – всплеснула руками Мериэтта.

– Я так мечтала об этом бале, – застонала Ангелина.

– Ничего, ничего, девочки, – бодро сказала их мать. – Нам заказываем новые платья, корсеты, ажурные чулки и драгоценные шпильки в прическу. А для Золушки, – графиня вздохнула, – мне придется вновь умолять мою крестную фею. Чтобы одним мановением палочки и платье, и башмачки точно по ноге и заодно на пару часов чтобы выглядела милой, умытой, кроткой и умела танцевать. Я стану перед крестной на колени. Авось не откажет…

Красная Шапочка

Хьюго был любимым сыном своих родителей. Соседи считали, что в семье его балуют. И действительно, сверстники уже сами охотились, имели множество обязанностей, а в свободное время собирались стайками и развлекались без контроля старших. А Хьюго был привязан к маме, редко оставался один и любил слушать сказки. В особенности – страшную сказку про Красную Шапочку. Закончив рассказывать эту историю, мама всегда говорила: «Никогда не разговаривай с незнакомыми девочками! Это очень опасно! И вообще – о чем приличному волку из хорошей семьи разговаривать с людьми? Держись своей бранжи, а то влипнешь в неприятности!» Хьюго верил, конечно, маме-волчице, но ведь запретный плод сладок.

Однажды, прогуливаясь в майском лесу, слушая пение птиц и наслаждаясь ароматом шиповника, он забыл про осторожность и наткнулся на девочку с корзинкой. Хьюго страшно испугался и отпрыгнул в кусты.

– Куда ты? – окликнула его девочка. – Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого!

– Мама не разрешает разговаривать с девочками, – буркнул Хьюго, – особенно с такими, как ты, у которых красная панамка.

– Ох уж эти взрослые! – сказала девочка с досадой. – Вечно у них разные опасения. А мне мама не разрешает с волками разговаривать. И почему? Разве ты можешь меня обидеть?

– Я? – поразился Хьюго. – Да никогда в жизни! Ты мне очень нравишься. И вообще я не такой. А куда ты идешь?

– К бабушке. У нее тут домик на опушке. Несу ей корзинку пирожков с мясом. На, угощайся, у меня много.

Пирожок был замечательный, мягкий, ароматный и даже еще теплый.

– Пойдем со мной? – спросила Красная Шапочка. – Бабушка тебя наверняка угостит пирожком.

– Это очень вкусно, – облизнулся волк, – но главное другое. Я буду тебя защищать по дороге. Все-таки у меня клыки. Мало ли кто привяжется. А так я буду спокоен.

Они шли по лесу, собирали цветы, следили за полетом бабочек, болтали о своих братьях и сестрах и слишком быстро (по мнению Хьюго) увидели небольшой, но красивый домик с красной крышей и зелеными ставнями. Дверь была не заперта. Красная Шапочка тихо отворила ее и вежливо впустила волка вперед. Потом зашла сама и заперла дверь на щеколду. Они прошли в горницу – у бабушки были гости: восемь человек охотников.

– Здравствуйте, – приветливо обратилась девочка. – Мама сказала, что у вас банкет общества охотников и рыболовов. Вот, угощение прислала. А я вам и добычу привела – волка. Напал в лесу – еле уговорила не есть меня, а отправиться за бабушкой.

– Во-первых, – начала свою речь бабушка, – я как председатель союза охотников напоминаю присутствующим, что охота на волков категорически запрещена. – Поправив сползшее на кончик носа пенсне, продолжила: – Во-вторых, ох и проблемный же ты ребенок, внученька! Знаю я Хьюго и всю его семью. Опять врешь, манипулируешь и злословишь. Ну скажи, Хьюго, нападал ты на нее?

Волк, понурившись, только башкой помотал.

– Вот тебе пирожок и ступай домой. – Бабушка встала из-за стола, отворила дверь и выпустила Хьюго на крыльцо. – На девчонку не обижайся, у нее переходный возраст, может, еще вырастет приличным человеком. А ты будь осторожен в другой раз, – и бабушка напутственно хлопнула его по заду. – Ну ладно, ладно, не бойся! Я маме не расскажу!

Колобок

Колобок полежал-полежал и покатился… Ну не валяться же на подоконнике весь день! Разумному существу нужны впечатления – однообразие противопоказано позитивному мировосприятию.

Вокруг шумел молодой лиственный лес, тропинка была утоптана и с маленьким уклоном. Прекрасная прогулка и дивная возможность поразмыслить об отвлеченных предметах. Однако в лесу покоя не жди.

– Колобок-колобок, я тебя съем!

– Ты что, Заяц, сдурел? Ты же веган – а я молочный, на сметане мешён. И вообще, мучное тебе вредно.

– Не твое дело! Сказано – съем! – разозлился Заяц.

– Та-а-к… – опечалился колобок, – девиантное пищевое поведение. Ну ладно… Рассказывай, что у тебя случилось!

– Не уважает никто, – насупился Заяц. – Вот и ты туда же. Я слово, а ты сразу: «сдурел». Остальные еще хуже. Если голову не откусят, то уж точно лапой поддадут так, что покатишься лучше колобка.

– А чего ты водишься с ними? Волки и медведи тебе плохая компания. Ты бы лучше со своими, с зайцами! Белки тоже дружелюбны и общительны. И мыши полевые где-то тут, и жуки бегают под деревьями… Смени круг общения – это во-первых. А во-вторых, гляди – весна, травка молоденькая зеленая, ласковая. Взял бы и стишок написал! Что-нибудь простенькое, вроде:

Травка зеленеет, солнышко блестит,
Ласточка с весною в сени к нам летит…

– Сможешь такое?

– Ну такое-то смогу!

– Вот они и утрутся. Поймут, кто они, а кто ты.

Заяц задумался и, свернув с тропы, не простившись поскакал куда-то вбок.

Колобок с трудом вернулся к прерванным размышлениям о природе разумности и потребностях эмоционального интеллекта, однако день для умозаключений был явно неудачный.

– Колобок-колобок! Я тебя съем! – из кустов вылез Волк.

– Вот новости! – разозлился Колобок. – Хотел бы съесть, сожрал бы молча, без предуведомлений.

– А что? – неприятно удивился Волк, – совсем не страшно?

– Тебе белковая пища нужна, – объяснил колобок. – Простые углеводы непривычны твоему организму и могут вызвать нарушения сахарного баланса. А вообще – не стыдно такому большому, свирепому, опасному слоняться без дела и пугать маленькую булочку, вместо того чтобы охотиться и кормить детей?

– Не вернусь я в логово, – понурился волк. – Волчица смотрит на сторону, волчата совсем на меня не похожи. Черта ли мне их кормить?

– Ты дурень стоеросовый! – разгневался Колобок. – Не знаешь, что ли, что волки моногамны? Ты бы на свою волчицу поменьше рычал, а приносил бы домой побольше вкусного. Посмотрим, куда бы она тогда смотрела и как бы к тебе волчата ластились.

– Думаешь? – засомневался Волк.

– Чо тут думать? – Знаю!

Волк повертел башкой, понурился еще больше и повернул назад.

Однако не успел Колобок сконцентрироваться на своих мыслях, как на дорожку выскочила Лиса.

– Ну что, рыжая? Хочешь сказать: «Колобок, я тебя съем»? – скептически осведомился он.

Лиса молча кивнула, сглатывая слезы.

– Ты не реви, – строго сказал он. – Дай мне часок поразмыслить в тишине. У меня тоже свои потребности. А к вечеру приходи на прием. Домик старика со старухой там повыше в горку знаешь? Как солнце зайдет – туда и приходи. Побеседуем о твоих проблемах. Только не тяни. Может, они утром меня съедят на завтрак… – колобок всхлипнул, – а может, оно и к лучшему. Кому я нужен такой, со своим биполярным расстройством?

Дюймовочка

Дюймовочка вышла замуж за короля эльфов и получила в подарок на свадьбу волшебную палочку и пару стрекозиных крылышек. Каждое утро она теперь летала с мужем и его придворными с цветка на цветок. Вот радости было! Днем они наслаждались солнышком, ласковыми ветерками и сладким цветочным соком, вечером собирались в своем тронном зале у горящего камина и слушали удивительные сказки, которые рассказывали бродячие эльфы-сказочники, а ночью спали в перламутровых кроватках под алым балдахином из маковых лепестков.

Прошло полгода. В сказочной южной стране погода не изменилась и цветы не увяли, но Дюймовочке стало скучновато. Королевский замок был выстроен как ласточкино гнездо в затейливой капители коринфской колонны, некогда поддерживавшей фронтон обветшавшего дворца, в котором столетия назад жил могучий герцог. Иногда Дюймовочка отделялась от радостной стайки эльфов, играющих среди тюльпанов и нарциссов. Ей хотелось тишины, и она отправлялась в старый дворец, полетать по его пустынным пыльным покоям, полюбоваться чудесными фресками на стенах и остатками витражей в стрельчатых окнах. Спала она неважно. Удивительным образом перламутровая колыбель стала мала – Дюймовочка немножко выросла. Король эльфов отнесся к этому очень серьезно и поручил министру финансов изыскать возможности и купить раковину побольше. Однако, несмотря на то что лежать в новой кроватке было очень удобно, спала Дюймовочка мало и плохо. Ее одолевали мысли. Она думала о той женщине, которая хотела иметь детей, а вместо них получила ячменное зернышко. Множество вопросов роилось в маленькой головке королевы эльфов. Теперь, летая по дворцу, она часто забиралась в библиотеку. Книги обветшали и отсырели, но волшебная палочка делала их новенькими, а кроме того, перемещала с полок на пюпитр и перелистывала страницы. Дюймовочка прочла все книги из герцогской библиотеки и записалась на межбиблиотечный абонемент. Иногда по вечерам она рассказывала королю и подданным прекрасные сказки, которых не знали бродячие сказочники. Днем она скрещивала цветы на любимой лужайке короля, так что скоро он смог наслаждаться невиданными соцветиями с удивительными новыми запахами, источающими сок намного более вкусный, чем просто сладкий. Однажды она слетала к той женщине, у которой не было детей, и после беглого осмотра назначила ей курс лечения, от которого бесплодие прошло, и женщина родила одного за другим семерых детей – частью от мужа, а частью от других жителей деревни.

Дюймовочка подросла и была уже ростом с колибри. Стрекозиные крылья ее не держали, и она соорудила себе другие, которые получились так хорошо, что она опубликовала расчеты и чертежи в престижном журнале Flight International.

Народ эльфов любил и почитал свою королеву. Она была очаровательна, приветлива и добра. Хотя иногда в задумчивости немножко заговаривалась. Однажды, играя с придворными в золотые воротца, она спросила своего кавалера доверительно:

– Вы согласны, что гомоморфный образ группы изоморфен факторгруппе по ядру гомоморфизма?

На что тот находчиво ответил:

– У Вашего Величества сегодня необыкновенно свежий цвет лица.

Другой раз, готовясь к забегу на кузнечиках и поправляя свою амазонку, она спросила у рефери, стоит ли проводить соревнование, раз мир возможен лишь как бытие, подчиненное категориям мысли? Рефери заверил ее, что соревнования эти проводятся ежегодно на протяжении семисот лет и категории мысли еще ни разу не возражали.

– Ничто не вечно, – задумчиво ответила Дюймовочка. – Даже перемены.

Она, однако, участвовала в дерби и даже заняла почетное третье место.

Несмотря на некоторые ее странности, король безмерно любил свою супругу и неизменно восхищался ее красотой и грацией. Поэтому, когда рост его королевы еще немножко увеличился, он счел уместным созвать весь народ на торжественную церемонию, на которой их возлюбленная государыня под торжественный звон колокольчиков была переименована в Трехдюймовочку.

Они жили долго и счастливо… Да что я говорю? Живут так же до сих пор!

Помощник

Абу Зарр аль-Гифари, как и его великий предок того же имени, провел жизнь в изучении мудрости пророка и воли Аллаха. Он знал наизусть святой Коран, читал и перечитывал Таурат со всеми толкованиями, Забур на языках егуд и альасбания, Инджиль впитывал, казалось, не одними глазами, а всей душой, а Сухуф толковал и преподавал в медресе в тех городах, куда забрасывала его трудная судьба бродячего мудреца-суфия.

Он родился в приморском городе Сус и от своего многоученого отца впитал любовь к знанию, веру в чудеса, угодные Аллаху, и презрение к мирским благам. С юношеских лет он искал новые свитки и новых учителей, странствуя по Магрибу, и слава его бежала впереди старой ослицы, нагруженной легкой ношей: важнейшие книги, кувшинчик для омовения, чистая чалма и смена одежды. И чалма, и галабия его были черными. Для долгих переходов между городами аль-Гифари прибавлял к вьюку запас воды и с десяток лепешек.

Так ходил он и искал тайное знание, которое научит достойного совершать чудеса во имя Аллаха, милостивого и милосердного. Ибо ясно и не знающему грамоты бедуину или даже вообще не ведающему Божьего присутствия чернокожему дикарю, что нет справедливости под небесами. А значит, Милосердный поджидает правоверного, который подчинит себе Иблиса и вынудит его отказаться от зла. Тогда роженицы будут улыбаться, производя на свет дитя, больные излечатся, бедные обретут достаток, неверующие обратятся к Творцу, а враждующие помирятся. И ради этой цели Аббу Зарр аль-Гифари штудировал Аристотеля, разбирал рукописи египетских жрецов и старался понять странные колышки, начертанные на древних глиняных табличках.

Однажды, копаясь в подвале полуразвалившейся мечети в Марракеше, он нашел свиток с оборванным началом. Суфий протянул руку, и между его средним пальцем и свитком загорелась нестерпимым светом маленькая молния, вызвавшая ужасную боль в ладони, вспышку надежды в душе и радость достижения цели в его старом сердце. Он выучил свиток наизусть и спрятал его в кожаный мешочек, носимый на шее. Восемь недель он работал в Марракеше – читал проповеди в мечетях, давал уроки письма и чтения детям, носил воду продавцам на рынке и лечил старых служанок в гареме Якуба-аль-Мансура. Наконец собралось довольно денег для путешествия в Багдад. Аббу Зарр аль-Гифари купил крепкого мула и двинулся на восток.

Ядовитые змеи, хищные звери и злые люди встречались на его пути, но ни они, ни собственная физическая немощь не сумели задержать благочестивого, стремящегося выполнить волю Аллаха. В Багдаде он остановился на постоялом дворе у южных ворот. Сам он мог бы обойтись без отдыха, но верный мул отощал от трехмесячного пути и скверного корма. Старик велел хозяину караван-сарая три дня кормить его животину свежим сеном и поить родниковой водой с добавлением меда, а сам углубился в текст. Для этого он даже не вынул свиток. Помнил, как слова святой молитвы: путь через восточные ворота до зарослей тамариска, что в сорока шагах от впадения реки Диала в великую реку Тигр. И там, в гуще кустарника, таится вход в подземную пещеру, где на глубине сорока локтей расположен клад. Надо найти сосуд – обиталище иблиса и произнести заклинание ему в лицо, когда он против своей воли появится на свет. И все. Счастье для всех. Чтобы никто не ушел обиженным.

Утром четвертого дня мудрец совершил намаз, вывел мула из конюшни и поехал на базар. Правоверные охотно показывали дорогу. На базаре он купил длинную прочную веревку и факел и спросил хозяина лавки, нет ли у него смышленого парнишки-поденщика.

– Да болтается здесь один, – ответил тот. – Позову.

Юноша, услышав, что за день работы ему предлагают целый дирхем, низко поклонился философу, назвал свое имя и цветисто благословил работодателя. Они двинулись к восточным воротам, вышли из города и направились к устью Диалы. В зарослях тамариска слуга и старик блуждали несколько часов, пока старый магрибинец не нашел дыру в земле, заросшую кустарником, в точности такую, какая была описана в свитке. Аббу Зарр аль-Гифари велел привести мула, привязал веревку к седлу, чтобы легче было удерживать, и приказал отроку цепляться за веревку и лезть в пещеру.

За пояс паренька был заткнут факел, за пазухой хранились трут, кремень и огниво. Он добрался до дна, зажег свой факел и закричал от изумления и восторга:

– Хозяин, спускай корзину, здесь горы золотых монет!

– Глупости, – ответил аль-Гифари. – К чему суфию золото?

– Тогда драгоценные камни…

– Там должен быть сосуд… Что-то вроде масляного светильника. С сурами из Корана. Найди его.

– Нашел! – закричал слуга. – Он здесь. А зачем тебе? Чем он лучше золота и драгоценностей?

– Ты не поймешь, – раздраженно ответил сгорающий от нетерпения магрибинец.

Внизу помолчали.

– Ну раз он так хорош, я, пожалуй, оставлю его себе и поищу другой выход из пещеры, – наконец крикнул мошенник.

– Постой! Мальчик! Постой! Возьми себе все драгоценности, любые сокровища! А мне отдай лампу! Эй! Мальчик! Как тебя там… А, вспомнил… Аладдин!!! Верни-и-и-ись…

О семейных узах

У козы было семеро козлят. Вероятно, она была вдова или разведенная. Во всяком случае, козел не принимал никакого участия в семейных проблемах. Возможно, он целыми днями пропадал на работе. Или лежал на диване и ни во что не вмешивался. Очень обычное гендерное поведение.

Более интересные и загадочные обстоятельства были у трех поросят. Мама, свинья, не появлялась ни в период житейских катаклизмов своих детишек, ни в пору их благоденствия. О папе тем более нет помину. Неужели эти упитанные розовые малыши сироты? Кто же одевает их, кормит и учит? Кто покупает им матроски и стройматериалы? И отчего вообще такие благополучные и ассертивные поросята живут в лесу? От кого и почему они сбежали из родного свинарника? Боюсь задумываться о мрачных тайнах их прошлого. Неблагополучная семья – самое мягкое, что можно сказать с определенностью.

Колобка воспитывают дедушка с бабушкой. Красную Шапочку – мать-одиночка. У Буратино только отец…

Карлсон живет один. Что вполне естественно для шведского мужчины в самом расцвете сил.

Только Журавль и Цапля – пара интровертов – пытаются пожениться. Давно и безуспешно ходят они друг за другом по болоту, а дело не слаживается. Что вы хотите?! Кризис семьи как социального института.

Свет мой, зеркальце

У одной пожилой леди было волшебное зеркальце. Она, конечно, могла смотреться в него, но у дамы был критический ум, и это зрелище не доставляло ей никакого удовольствия. Зато зеркальце охотно показывало знакомых ей особ и их мужей. Мадам имела довольно досуга, так что всегда могла удостовериться: если она и не самая прекрасная в мире, то уж точно и не самая безобразная.

Зеркальце у нее было более чем волшебное. Как горшочек с бубенчиками, оно демонстрировало, что стряпают на кухнях у знакомых и даже у незнакомых, а заодно сообщало, понравилась ли стряпня хозяевам и их гостям. Если леди хотелось поговорить со своими подругами, зеркальце немедленно показывало их, и они весело щебетали, хвастаясь друг перед другом новыми прическами и украшениями, подаренными преданными мужьями.

Но бывало, что все знакомые надоедали, и тогда хозяйка просила у зеркальца показать, что происходит за морем: кто стал премьер-министром в далеком королевстве, какие сплетни ходят о его жене и любовнице и какие проказы сошли с рук его великовозрастному сыну.

Иногда дама ездила в театр. Но если на улице было сыро или дул ветер, она оставалась в своей уютной теплой гостиной и приказывала зеркальцу показать весь спектакль. Упиваясь музыкой и танцами, она не рисковала подхватить простуду или прострел в пояснице.

Обладательница волшебной вещицы была весьма образованна и любила стихи. Зеркальце готово было разыскать авторов самых лучших поэм, сообщить им мнение утонченной читательницы и выслушать их благодарность.

Когда дама скучала, зеркальце показывало ей далекие страны – глубокие ущелья, старинные замки, высочайшие вершины, джунгли и саванны с высоты птичьего полета. Оно готово было проникнуть в пучины моря и даже на светила небосвода. И любознательная владелица зеркала часто разглядывала дикие места, наслаждаясь шумом водопадов, пением экзотических птиц и порханием прекрасных бабочек.

Иногда мадам посещала свою сестру. У той не было такого зеркальца, но она обладала яблочком на тарелочке, и оно тоже служило своей хозяйке верой и правдой.

Сестры любили сравнивать свои волшебные вещицы и иногда спорили, чья более совершенная. Яблочко показывало все на свете, но, на смех нашей дамы, было надкусано. А зеркальце фирмы «Самсунг» не имело абсолютно никаких недостатков.

Голем

Лев бен Бецалель был старик, но все делал сам. Он был ужасно занят. Читал лекции по математике в Пражском университете, был ректором школы Талмуда, комментировал Тору, писал книги и редактировал чужие сочинения, потому что глупости, которые попадались там, приводили его в ярость. У него, конечно, были слуги, имелись ученики, аспиранты, в его круг входили многие видные профессора. Но никто из них не мог помочь.

Ученики в школе Талмуда были хоть и не талантливы, но усердны и почтительны. Они задавали вопросы и тщательно записывали ответы. Не надеясь, что поймут сразу, уносили свои тетрадки домой, созывали других студентов и их отцов и долго-долго обсуждали каждое слово, сказанное рабби. Если понимали, то были счастливы и устраивали праздник, где пили вино и танцевали, взявшись за руки. А если понять не удавалось, то заучивали наизусть, надеясь, что поймут позже, когда будут знать больше.

А студенты, которым Лев бен Бецалель преподавал математику, были спесивые олухи с непомерными амбициями. Они нахально требовали, чтобы профессор объяснил им то, что они были неспособны понять, не выучив предыдущего материала и не решив положенного количества задач. Он потратил массу драгоценного времени, создав для них задачник. Но они предпочитали трактиры и беспутных служанок.

Короче говоря, лекции в университете приносили ему одни огорчения и неудовольствия.

Но рабби Лев бен Бецалель был великим мудрецом и каббалистом. Магия каббалы была подвластна ему, хотя и требовала большого напряжения. И он сотворил из глины идеального студента. Вдохнул в него жизнь, дал ему имя Гóлем, купил подобающую одежду, заплатил положенную сумму и записал его на первый курс математического факультета.

Голем не сводил глаз со своего творца, был кроток и благоговел перед профессором. Он принял поручение хорошо учиться и подавать пример другим студентам, поклонился в землю, поцеловал пыль у ног знаменитого математика и прямиком отправился в библиотеку.

Прошел год. Рабби за этот период написал главный труд своей жизни и был погружен в переговоры с издательством и дискуссии с рецензентами. Посему лекции в университете читал механически и на аудиторию почти не смотрел. Оттого слегка удивился, когда на экзамене один из студентов показался ему знакомым. «Как тебя зовут?» – спросил он. И тот ответил: «Голем».

Из трех вопросов билета Голем с грехом пополам ответил на один. Задачу решил с ошибками. Да еще нагло заявил: «Вы нам этого не объясняли!» От него пахло пивом, рубашка его была застегнута криво, а на неумытой щеке остался след помады.

В гневе рабби поднял правую руку, и не оправдавший надежд наглец застыл, как глиняный истукан. Профессор еще раз просмотрел листок с его ответами, кивнул своим мыслям и начертал указательным пальцем на глиняном лбу магические буквы:

Глина рассыпалась в пыль. Профессор позвонил в колокольчик и велел ассистенту тщательно вымести пол.

До пенсии оставалось два года – четыре семестра.

«Тора учит нас стойкости», – вздохнул ученый и вызвал следующего экзаменующегося.

Новые сказки

Кремонские превращения

Когда Господь создавал Планету, он излил на нее много красоты и вдохновения. Но с необыкновенной, исключительной любовью и нежностью сотворил Всевышний красавицу Италию.

А что особенно прекрасно в этой земле? Найдутся, конечно, простаки, которые закричат: «Тоскана, Тоскана!» Ну что же, Тоскана очень хороша. Простим им этот возглас. Но чистую правду скажу вам сейчас я: «Особенно Ломбардия!»

А там, в Ломбардии, лучший город, конечно же, – Кремона. И воздух в Кремоне так чист, небо такое синее, и река По такая плавная, что каждый, кто родился и вырос там, с детства безошибочно отличает истинно прекрасное от подделки.

В Кремоне всякий лодочник сочиняет стихи, любой бондарь разбирается в архитектуре и без размышлений отличает ионическую капитель от коринфской. А уж музыка там разлита повсюду и собирается в лужицы, как дождевая вода после ливня. Множество музыкантов сочиняют симфонии и концерты и исполняют их одинаково охотно как для кремонского герцога, так и для детишек из соседнего двора.

И инструменты, на которых они играют, сделаны, конечно, в Кремоне. Солнце и Луна, день и ночь, рассматривающие с любопытством, что происходит на Земле, не видели скрипичных мастеров лучше, чем те, что родились и жили в этом лучшем из городов. Скрипки, сотворенные их руками, – из редчайших пород дерева, струны – из жил самых красивых семимесячных ягнят, выращенных в Южной Италии. Лак – из смол самых прекрасных пиний. Инструменты у кремонцев получались такие певучие и красивые, каких никому не удавалось создать с тех пор уже как триста лет.

Однажды мастер Амати отпер дверь в мастерскую и не увидел на рабочем столе свою последнюю, самую любимую скрипку, которую он окончил только накануне. Он встал рано утром и почти бежал, чтобы дотронуться дрожащими пальцами до этого совершенства, но скрипка исчезла.

Вместо нее на столе сидела прекрасная девушка. Она была голенькая, и, прежде чем накинуть на ее смуглое безупречное тело свой плащ, мастер разглядел тонкую талию, совершенные бедра, нежные округлые плечи и стройную шею. Он, конечно, узнал ее: его скрипка ожила.

– Как зовут тебя? – спросил мастер.

Голос ее был так певуч и гармоничен, что, не поняв ответа, он упал в обморок.

Девушка вышла замуж за лучшего ученика старого мастера и осталась в мастерской.

С тех пор это стало случаться довольно часто: лучшие скрипки превращались в женщин.

Скрипка-четвертушка, совершеннейшая из всех, что доводилось делать земным мастерам, наутро после того, как была признана окончательно готовой, превратилась в нежную прелестную семилетнюю девочку, которую удочерили бездетные музыканты. Она пела на их концертах, и любители музыки приезжали на них со всех краев земли и даже приплывали из-за океана. Потом она, конечно, вышла замуж за молодого скрипичного мастера, и они были очень счастливы.

Все уже привыкли к кремонским превращениям, и мастера не жалели своих лучших творений, за которые можно было выручить столько денег, что достало бы купить небольшое палаццо. Напротив, они ждали, какая из скрипок будет наделена женской душой, и женились на красавицах с неземными голосами.

А закончилось это печально. Однажды ожила виолончель. Она превратилась в сорокалетнюю женщину с глубокой властной колоратурой. Пропорции ее тела были, конечно, безупречны. А все же сорокалетняя матрона совсем не то же самое, что чарующая девушка с нежным сопрано. Женщина-виолончель пожелала выйти замуж за мастера, сотворившего ее, и семнадцатилетний юноша не посмел уклониться. Тут уж она стала хозяйкой…

И с тех пор никакие струнные не были настолько божественны, чтобы в них могла поселиться женская душа. Так и закончились кремонские превращения.

Сказка о времени

Дорого вовремя время…

С. Я. Маршак

Хронос, несомненно, величайший из богов. Это он обнаружил, что огромнейшее количество разных событий происходит одновременно. Черт ногу сломит. И, чтобы внимательно разглядеть подробности, любопытный старик нанизал их все на ниточку времени. Так что теперь легко отличить то, что было вчера, от того, что будет завтра. Непростой затеей оказалось решить, что битва при Гавгамелах будет раньше, а вторая иракская война – позже. Или твердо обещать, что, после того как 15 марта убили Цезаря, с 16-го галльские войны прекратились навсегда и галлы могут спать спокойно. Или гарантировать, что возникновение Солнечной системы предшествовало сожжению Джордано Бруно на площади Цветов. Для надежности Хронос превратил ниточку в крепчайшую, несокрушимую тонкую ось. Такую, что, как бы событие ни извивалось, как бы ни выпендривалось, ни одному не удалось сорваться и занять неподходящее место на этой оси.

Однако работа была адова. И великий бог Хронос придумал подручное средство – причинно-следственную связь между происшествиями. Теперь некоторые из них были связаны пружинками и нанизывались на ось времени вместе, причем сами выстраивались в правильном направлении, как диполи в статическом поле. Одни из этих пружинок вызывают у беспристрастного наблюдателя больше уважения, а другие – куда меньше. Например, причинно-следственная связь между жертвоприношением Ифигении в Микенах и тем, что лопухи-троянцы добровольно втащили в город огромную, никому не нужную деревянную лошадь, кажется довольно сомнительной. Такая же связь между насморком Наполеона и поражением французов под Ватерлоо выглядит более достоверной. А уж корреляция между тем, что бутерброд неловко выпускают из рук, и тем, что он непременно падает на пол маслом вниз, очевидна для любого непредвзятого человека.

События на ось нанизаны. Во множестве они повторяются или рифмуются между собой. Повторение рождения и смерти – рутинная работа времени. А рифмы – игры великого бога. Это он резвится, много столетий подряд сталкивая и разводя мусульман с Европой или чередуя ледниковые периоды с глобальными потеплениями.

Так что не хлопочите о своих дедлайнах. Будущее существует так же надежно и непоколебимо, как прошлое. Можно расслабиться и почитать книжку.

Два карпа

Карпов звали Мо и Тао Юнь. Они родились в низовьях реки Ланьцанцзян. Мамы у них не было – рыбам этого не положено. Но старый сом в заводи, где они вылупились из икринок, изложил им основные правила и установления карпового племени.

Их дело – плыть на север, вверх, против течения. Старый сом не знал, как далеко до истоков. И был довольно равнодушен. Как все сомы. От этого они живут по сто лет. Никому особенно не сочувствуют, но поучить уму-разуму любят.

Мо и Тао Юнь были еще совсем маленькими юркими рыбками, а сом – огромным, медлительным и важным. Так что у них не хватило терпения долго его слушать. Они сделали ему вежливый книксен, выплыли из заводи на стремнину и поплыли, изо всех сил работая маленькими плавничками и помогая себе хвостиком. Увы, не спросили сома, зачем нужно плыть вверх. Но не будьте слишком строги к рыбкам – ведь и мы не спрашивали старших «зачем?».

Течение реки было плавным, еды вдоволь, и малыши старались вовсю. Над рекой склонялись деревья, на них пели птицы. Хотелось послушать их пение, но карпы плыли вверх на север. Листья иногда падали на водную гладь, хотелось рассмотреть их, попробовать на вкус, но братья знали: дорога длинная, нужно торопиться.

В реке водилось множество рыб. Они собирались стайками, резвились между водорослями, сплетничали и играли. Тао Юнь хотел подружиться с ними, но Мо напомнил о предназначении, и они поплыли против течения.

В дороге они росли, становились сильнее, но и река теперь текла быстрее и требовала больше и больше усилий. По берегам уже теснились горы. Их склоны то зеленели, то желтели, а иногда становились белыми, и вся река затягивалась тонкой прозрачной корочкой. Мо хотел уйти поглубже, где вода была теплее, но Тао Юнь напомнил, что их дело не греться, а плыть вверх против течения, и они заработали плавниками сильнее.

Годы провели они в дороге – река растянулась на тысячи километров. Иногда с берегов люди видели, как настойчиво плывут карпы вверх против течения, и тогда кричали друг другу: «Смотрите! Смотрите! Какие огромные карпы! Бегите скорей сюда, полюбуйтесь!» Мо и Тао Юню хотелось чуточку задержаться, чтобы жители прибрежной деревни успели сбежаться на крик и восхититься невиданным зрелищем, но необходимо было спешить.

И вот они доплыли до водопада, низвергающегося с горы. Любая рыба поняла бы, что с водопадом не поспоришь. Но наши карпы ничего не знали о здравом смысле – ведь они не получили никакого образования. Мо и Тао Юнь напряглись изо всех сил и прыгнули вверх, преодолевая силу водопада, помогая прыжку плавниками, и хвостом, и усами, и каждой чешуйкой своих извивающихся тел. Еще не долетев до озерца, из которого вытекал водопад, они стали превращаться во что-то другое. Их тела вытянулись, у них отросли лапы со сверкающими когтями. Глупые рыбьи мордочки стали огромными клыкастыми головами, изрыгающими огонь.

Люди кричали, показывая пальцами:

– Смотрите! Смотрите! Карпы, преодолевшие водопад, превратились в драконов! Сбылась великая легенда!

Мо и Тао Юнь полетали над озером, аккуратно изрыгая пламя, чтобы ничего не подпалить. Мо сказал:

– И ведь никто не предупредил!

Тао Юнь ответил:

– А мы никого и не спрашивали. Драконовские законы!

И они, не сговариваясь, развернулись и полетели над рекой на юг. Разыскивать маленькую заводь, где не успели поиграть с другими рыбешками и расспросить поподробнее ленивого старого сома.

Драконы любят сыр

Дракон жил в разрушенном замке на вершине горы, расположенной в непроходимом лесу. Он свил гнездо на самой высокой башне и снес яйцо. Яйцо это наводило на дракона грусть. Будучи гадиной хладнокровной, согреть его своим теплом, как это делают птицы, он не мог. А дохнуть пламенем боялся. Как бы не спеклось. Кроме того, огнедышание требовало больших энергетических затрат. Выдохнешь пару языков пламени – и для восстановления здоровья надо немедленно сожрать чуть не целое стадо. Причем одну корову Дракон уносил без всяких угрызений совести, но стадо у деревни брать стеснялся. Чтобы ощутить насыщение, требовались длительные полеты над всей Европой. А они, в свою очередь, опять-таки порождали аппетит. Поэтому Дракон рычал, иногда испускал несколько клубов дыма, но от огненных забав воздерживался.

Время от времени – из репутационных соображений – он похищал принцесс. Однако быстро убеждался, что в силу худосочности и ветрености они были бесполезны в высиживании яйца, а только действовали на нервы болтовней и вечными жалобами. Так что, дорожа своим покоем, он возвращал принцесс на их постоянное место жительства.

Однажды, пообедав в Голландии, он решил прихватить что-нибудь домой на ужин. Пролетая над Бельгией, заметил красивую корову, которая понравилась ему окрасом, комплекцией и задумчивым выражением морды. По глупой своей романтичности корова не испугалась Дракона, а была очень довольна возможностью оторваться от обыденности и полетать над прекрасными ландшафтами. Дракон опустил ее в гнездо, и она немедленно улеглась на яйцо и стала согревать его своим большим жарким телом. Дракон призадумался, почесал когтистой лапой затылок и слетел со своей скалы, не сообщив, куда направляется. Впрочем, он скоро вернулся, неся в каждой лапе по стогу свежескошенного сена. Корова заметила, что сено самое вкусное – с альпийских лугов, и удовлетворенно кивнула.

– А на водопой мы с тобой будем летать вместе, – сказал Дракон. – Я назову тебя Адельгейдой.

– Куда лучше, чем Буренкой, – одобрительно заметила корова.

Зажили они прекрасно. Дважды в день летали попить воды из чистых речек. Вечерами беседовали о жизни. А днем, когда Дракон охотился, Адельгейда старательно высиживала яйцо. Так что через пару лет из него вылупился очаровательный дракончик, которого она вскормила своим молоком. Теперь они летали втроем. В присутствии Адельгейды Дракон из деликатности никогда не демонстрировал своей хищности. Но, зная, что младший падок на молочные продукты, однажды они унесли целую сыроварню и обнаружили в ней чудесные сыры, которые пришлись по вкусу и старшему Дракону. Так что крестьяне стали охотно делать для драконов огромные сыры, а излишки продавать местным гурманам. В качестве ответной любезности Дракон больше не брал ни коров, ни принцесс, а ограничивался козами и дичью.

Со временем Адельгейда состарилась и попросила, чтобы младший Дракончик еще при ее жизни свил себе гнездо на соседней башне и принес симпатичную телочку. Но найти подходящую спутницу жизни оказалось нелегко. Так что Адельгейда умерла и удостоилась огненного погребения, а драконы после этого встали на крыло и улетели в Китай, где и теперь работают праздничными драконами на полную ставку.

Про Грудла и Нидлу

Известно, что гномы очень консервативны. По шестнадцать часов в день без праздников и выходных работают они в своих шахтах, добывая сокровища, чтобы наполнить ими семейные сундуки. Ничто не может отвлечь их.

Разве что забота о переходящей из поколения в поколение кирке вынуждает иной раз прекратить врубаться в скалу, присесть на камень, любовно протереть волшебное лезвие замшевой тряпочкой, полить его из флакончика, хранящегося у каждого в кармане фартука. Дождаться, пока магическая жидкость впитается в голубую сталь, снова протереть насухо, покрепче взяться за ручку и приступить к рубке.

Только раз в четыреста лет гномы прекращают работу и отправляются на слет, где обсуждают накопившиеся за последнее четырехсотлетие проблемы, избирают новый исполнительный комитет и обучают молодежь, давая мастер-классы безбородым юнцам, иные из которых не достигли даже восьмисотлетнего рубежа совершеннолетия.

Грудл справедливо считался одним из лучших работников своей эпохи. Кирка его, по имени Нидла, передававшаяся от отца к сыну несметное количество поколений, сама находила незаметные в полумраке трещинки скалы и, вгрызаясь в них, отыскивала драгоценные камни невиданного размера. Но и руки, держащие волшебную кирку, были могучими и умелыми. Иногда Грудл даже спорил со своей киркой. Бывало, что и оказывался прав.

Они очень любили друг друга. Грудл заботился о кирке, как о родной дочери. И она всегда оказывалась под рукой, так что, несмотря на мрак пещеры и груды камней и песка, Грудлу никогда не приходилось искать ее. Довольно было опустить руку на землю, и он сразу нашаривал рукоять Нидлы.

Неудивительно, что на последних десяти слетах честь показать собратьям высокий класс горной работы доставалась Грудлу.

Гномы – довольно апатичные существа, и мало что способно привести их в волнение, помимо подземных богатств. А все же накануне показательного выступления Грудл чувствовал тревогу и возбуждение. Репетируя свое вступительное слово, он вонзил Нидлу в скалу, и тут случилась катастрофа: неведомая неодолимая сила с размаху швырнула его носом в стенку. Едва очухавшись от удара и стерев выступившие на глазах слезы, Грудл понял, что это не обвал и не землетрясение. Произошло что-то гораздо худшее: рукоять Нидлы сломалась, и от нее остался жалкий обломок.

Опытный гном знает: иногда рукояти приходится менять. Последний раз такое случилось с прадедом Грудла. Дома у него даже хранилась припасенная тысячу лет назад новая рукоять. Он купил ее у маркитанта, промышлявшего в гномьих пещерах. Была она выточена из железного дерева и, как положено, скромно украшена резьбой и немногими драгоценными камнями. Но Грудлу до дома – восемнадцать дней пути, а урок назначен на ближайшее утро.

Он пришел в отчаянье. Никакой выход не казался приемлемым. Уже подумывал о том, чтобы украсть кирку у кого-нибудь из маститых гномов, да ведь каждую стоящую кирку знают в лицо! Может, взять одну из простых, всегда валяющихся возле вырубки? Ученики небрежны и не берегут свои орудия… Грудл ужаснулся, представив, как на глазах у всего народа будет орудовать безликой, слабой и вялой железякой. Добудет ли он с ней бриллиант? Неизвестно. Такого позора его семейство не переживет. Да и Нидла, раненая, но живая, не простит предательства.

Оставалось одно: найти выход из пещеры, добраться до леса, срубить подходящее деревце и смастерить из него рукоять, которой хватит на один час работы. А уж вернувшись домой, он заменит деревяшку на настоящую ручку, достойную его Нидлы.

До начала урока было еще несколько часов. Упорство гномов не знает себе равных. Грудл взял поломанную кирку и заспешил вон из пещеры.

Он еще никогда не бывал снаружи горы. Выход из пещеры оказался у лесной опушки. Снаружи была теплынь. Яркая луна светила лучше всех факелов подземелья, вместе взятых. Запах стоял такой, что у гнома не нашлось слов, чтобы описать его. Ведь он раньше не чувствовал других запахов, кроме пота, пыли и чадящих факелов.

А снаружи ликовала весна. Цвели сирень и черемуха. Птички щебетали, перекликаясь между собой. Одна из них вдруг принялась петь так восхитительно, что остальные замолкли, не решаясь прервать солистку. Они понимали толк в пении, как Грудл – в драгоценных камнях.

Он вышел на полянку и увидел, что сверху сияют россыпи драгоценностей.

Грудл не вернулся в пещеру. Он починил Нидлу, построил себе домик на опушке и нанялся каменщиком к здешнему герцогу.

Герцог иногда приглашает гостей, чтобы показать им, вместо плясунов и фокусников, как работает его Главный строитель. А Грудл вечером возвращается домой с заработанной золотой монеткой. Кладет ее в сундук, выточенный им в свободное время из большого камня, усаживается в кресло-качалку возле крыльца и слушает соловьев.

Эльфы на лужайке

Каждый месяц в полнолуние эльфы танцуют на лужайке ночь напролет. В теплые месяцы при хорошей погоде дело это нехитрое – всего-то и нужно, что заманить накануне стадо ланей на полянку, чтобы они аккуратно вытоптали траву. Площадка для танцев должна быть гладкая – эльфы ростом всего-то с травинку. Лани любят эльфов и делают свою работу с удовольствием. А если какой-нибудь глупый олененок, увлекшись, оставляет на земле лепешку, ему не избежать родительского выговора. Но и это не страшно – вокруг уже собрались жуки-навозники: десять минут, и бальная зала чиста и благоухает.

В дождливую погоду или зимой организовать бал полнолуния куда сложнее: в облаках открывается полоса, через которую полная луна будет видна на всем своем пути, а над площадкой раскидывается невидимый шатер. Так что капли воды и снежинки соскальзывают с него в лес. Поэтому в снежные ночи вокруг лесной прогалины лежат сугробы.

Как раз такую круглую гладкую площадку, вокруг которой кольцом возвышались ровненькие сугробы, увидел мастер-зеркальщик Ганс Бауэр, который забрел глубоко в лес в поисках идеальной рождественской елки для своей молодой жены и двух ребятишек. Ганс был человеком основательным и всегда добивался совершенства. Оттого и искал елку в лесу много часов подряд. Он приметил поляну и сразу понял, кто и для чего ее расчистил. Задумавшись об эльфах и феях, Ганс срубил наконец елочку, которая была не так хороша, как в его воображении, но наверняка лучше, чем у любого другого жителя города Марбурга. Возвращаясь домой, он делал по дороге зарубки и думал, что весной перед полнолунием разыщет эту полянку, спрячется с вечера и увидит танцующих эльфов.

Вернувшись домой и насладившись восторгами своих детей, герр Бауэр попытался стать безупречным мужем и отцом. Он нашел для елки крестовину, установил рождественское дерево в углу столовой. Сделал вид, что не замечает капель пота, вызванных жаром печи, на лице жены и ее немного измятого белого крахмального фартука, слишком громкого голоса Фрицци и развязавшегося шнурка на камзоле у Вилли. Мысль о безупречных эльфах поддерживала его до самой весны, позволяя мириться с несовершенством супруги, детей, соседей, поставщиков, заказчиков и гессенского ландграфа.

В мае накануне полнолуния Ганс Бауэр предупредил жену, что отправляется на два дня по делам в Веймар, а сам двинулся в лес разыскивать полянку эльфов. И что же? Все было как в сказке. Одни эльфы играли на маленьких скрипочках, а другие танцевали и смеялись при лунном свете. Они были совершенны от кончиков башмаков до маленьких корон в золотых кудрях. Гансу не удалось долго прятаться – они быстро обнаружили его. Но были дружелюбны и приветливы. Просили только никому не рассказывать об их встрече и не описывать ее в мемуарах. Под утро каждый подлетел к его лицу попрощаться. «Ты милый человек, – сказали эльфы на прощание. – У вас, людей, громоздкое тело и грубая кожа, волоски растут не только в бровях и ресницах, но даже на руках и в носу. Вы одеваетесь в жесткие одежды, носите тяжелые башмаки и совсем не умеете летать. А все же вы снисходительны друг к другу. У тебя на пальце кольцо, значит, ты женат и любишь свою жену. А мы умеем любить только изящное и нежное. Прощай, Ганс! Мы больше не увидимся – к следующему полнолунию мы найдем себе другую полянку».

Они упорхнули, а Ганс вернулся домой. Внимательно рассмотрел себя в зеркалах, не нашел никаких дефектов и сделал строгий выговор жене за ее плохо отглаженный чепец.

Золотой гребешок

Фрау Берта была самой рассудительной курочкой во всем Мангейме, а может быть, и во всем королевстве Вюртемберг. Даже владетельный герр Питер – красавец и ловелас, обладатель золотого гребешка, владыка курятника и повелитель всего птичьего двора – ценил мнение своей мудрой супруги. Утки, гусыни и индюшки ходили к ней советоваться о воспитании детей, семейных проблемах и тонкостях отношений с соседками. Поэтому она знала все новости как в птичьем, так и в человеческом мире – что поделаешь, гуси болтливы и частенько судачат о том, что их вовсе не касается. И перелетные птицы охотно залетали на Рейн, чтобы расспросить фрау Берту и поделиться с нею заморскими новостями.

Однажды вечером, когда Берта уже пожелала всем спокойной ночи и собиралась взлететь на насест, в курятник вошел паж, разряженный в атлас и бархат, ловко поймал Берту, посадил ее в плетеную корзину и, прикрыв лукошко расшитой шелками салфеткой, куда-то заспешил. «Не на суп ли» – слегка обеспокоилась сонная Берта. Впрочем, пажи не бегают по поручению повара. «Вероятно, на консультацию… И в такое неудобное время!..»

Паж поставил корзинку с курицей на стол и снял накидку. Фрау Берта осмотрелась и увидела, что находится в изящной гостиной богатого замка. На стенах висели оленьи рога и мечи, может быть, только самую чуточку тронутые ржавчиной. На полу раскинулась медвежья шкура. В камине пылала огромная коряга. У стен стояло с десяток дубовых табуретов, и два из них даже были снабжены резной спинкой. В углу высился полный рыцарский доспех, увенчанный шлемом. Все дышало богатством и роскошью. Ясно, что в таком месте гости едят не из глиняных мисок, а из настоящих оловянных.

У стола сидела прекрасная дочь маркграфа Лорелея. Обнаружив себя в зале замка перед лицом его хозяйки, фрау Берта вежливо присела, низко склонив голову, так что совсем скрылась в своем лукошке. Графиня дождалась, чтобы куриная голова показалась из корзинки, и сразу же перешла к делу.

– Видишь ли, Берта, – сказала она. – Отец решил дать мне блестящее образование. Меня научили петь и рисовать, писать готическим шрифтом и исчислять количество сукна, потребного на несколько камзолов, когда портной говорит, сколько ему нужно на один камзол. Кроме того, отец обучил меня основам этики и метафизики. – Лорелея довольно улыбнулась и продолжила: – А теперь я учусь английскому языку. И мой учитель сказал, что отличным подспорьем в овладении языком будет переписка с какой-нибудь английской леди, равной мне по положению и воспитанию. Поэтому я переписываюсь с леди Годивой из Ковентри. Каждый месяц, – графиня провела рукой по ковровой скатерти, – мой гонец с письмом пересекает всю Европу, всходит на корабль, переплывает Ла-Манш и в любую погоду добирается до Ковентри. Там он отдает письмо моей подруге, она исправляет в нем ошибки и пишет мне ответ. Прошел год, и мой английский стал намного лучше. Теперь мои письма возвращаются без помарок. Я хочу отблагодарить свою дорогую подругу, с которой так сблизилась за это время. Скажи мне, мудрая Берта, какой подарок могу я послать высокородной леди Годиве, супруге графа Ковентри, чтобы презент был достоин ее и меня.

Берта задумалась. Она прикрыла глаза и размышляла, иногда слабо вскудахтывая. Лорелея терпеливо ждала. Наконец курица выпорхнула из лукошка, сделала глубокий реверанс и сказала:

– Все знают, ваше сиятельство, что, упражняясь в пении, вы имеете обыкновение располагаться на утесе над Рейном и при этом расчесывать золотым гребнем ваши прекрасные золотые волосы. Привычка эта привела к нескольким несчастным случаям со смертельным исходом для рыбаков, проплывавших мимо. – Фрау Берта потупила очи. – Если вы отправите леди Годиве свой бесценный золотой гребень, этого больше не случится… – Курочка подняла головку, хитро взглянула на графиню и заметила: – С другой стороны, семейные обстоятельства леди Годивы таковы, что она иногда вынуждена проезжать по улицам Ковентри без каких-либо покровов, кроме собственных волос[1]. Расчесав их вашим золотым гребнем, она будет укрыта от чужих взглядов лучше, чем это позволит простая деревянная гребенка. Гребень ваш невелик и не обременит посыльного. Это хороший подарок, как на него ни посмотри.

Восхищенная Лорелея горячо поблагодарила фрау Берту и в знак признательности собственноручно высыпала в ее корзинку целый мешочек конопляного семени.

Устраиваясь спать на своем насесте, Берта с удовольствием думала, как рад будет герр Питер, что теперь остался единственным обладателем золотого гребешка во всем Вюртембергском королевстве.

Замок

Домовой попал во Францию по собственному недомыслию. Когда Дунюшку отдали замуж за французского хлыща, он с горя почти потерял рассудок. Потом выпил меду, сколько душа запросила, добавил бражки и понял, что не покинет любимое дитя, которое качал в колыбели. Припомнил, как приглядывал, чтобы на речном бережку песок не попал ей в глазки. Как следил, чтобы каша варилась без комочков, а в молоке чтобы было много жирной пенки. Как выхватывал камушки из-под ее быстрых ножек, чтобы не упала. Как не допускал к детской кровати Лихоманку.

Забросил он, по правде говоря, из-за Дунюшки все свои дела. Усадьба осталась не присмотрена, кони не приласканы, хлеб всходил по одному только умению кухонных девок. Хорошо, если ключница присмотрит. Да и другие дела всякие… Варенье плесневело от его недогляда. Моль в шубах обнаглела. Балясины на крыльце рассохлись, будто и нет за домом никакого надзора…

А коли так, семь бед – один ответ. Пристроил он знакомого домовенка в родной терем, настращал его не лениться и справлять службу по совести, а сам примостился в сундуке с Дуниной периной из лебяжьего пуха, какую она в приданое получила, и поехал с обозом за тридевять земель.

А там за́мок! С башенками и подвалами, с балюстрадами да коридорами, с залами и люстрами по сто свечей для парадных случаев. И вот ведь непонятно: баньки простой во всем замке нет, а потайных ходов аж три; нормальной печи на кухне не построено, а в подвалах бочек с питиями, будто уж нового урожая никогда не будет. Дуня разодета не пойми во что: ребрышки стиснуты прутьями, не вздохнуть ей, бедной…

Обвыкал с трудом. Пока суть да дело, пока по-французски наблатыкался, Дуня состарилась и померла.

Со следующими хозяевами замка Домовой почти и не знался. Жил больше на конюшне. Общался только с замковыми привидениями. Характеры у них были склочные, поганые. Один только трехлетний мальчик, которого злая мачеха утопила в реке, болтал с ним запросто. Остальные спесивились и цедили слова.

На конюшне лошадей было то больше, то меньше. Однажды совсем не стало. Призраки взволновались. Забыв о гордости, рассказали Домовому, что четырнадцатому потомку Дунюшки отрубили голову на площади Свободы. Тут и кладовые опустели до последнего окорока, и в подвалах бочки пересохли.

Домовой совсем заскучал и продремал пару сотен лет, только изредка поглядывая на новых хозяев и новых лошадок.

Да вдруг проснулся – незнакомый барин стоял в дверях конюшни и говорил по-русски грозно:

– Ты гляди у меня! Чтобы кони лоснились! А то и высечь тебя недолго! – Тут он из грозного стал деловитым и спросил: – Или уволишься?

– Да что вы, барин, – замахал руками конюх, – с такойто зарплаты! У меня дочка в Гарварде третью степень делает по математике. Куды ж я уволюсь? А и посеките, коли на то ваша барская воля!

Домовой протер глаза. Он вышел из конюшни – кругом кипело строительство. На кухне сооружали русскую печь. Во дворе ладили баню. В детской няньки тетешкали маленькую девочку. Звали Дуняшей, делали ей «козу рогатую» и между собой говорили, что за́мок новому русскому продавать ни за что не хотели, да уж он купил и рощи, и луга, и кусок Луары, и всех чиновников департамента земельных владений.

Домовой покачал кроватку, поправил лампадку у образов и подумал: когда малышку поведут гулять, надо проследить, чтобы песок у реки не попал ей в глазки.

Флейта и кларнет

Флейта и кларнет познакомились на первой репетиции нового оркестра. И сразу сделались неразлучны. Оба – деревянные инструменты из простых семей. Не саксофоны какие… Оба держались поближе к арфе и подальше от контрабасов. Рояль уважали. Дирижера побаивались. С ударными дружбы не водили. Понимали друг друга с полутакта. Да только флейта хотя и деревянный инструмент, а сделана из серебра. И голосок у нее серебряный, и сверкает она позолотой. И как пойдет у них дуэт, так от нее глаз никто не отводит, а теплого, душевного голоса кларнета, почитай, и не слышат. Ему же обидно. Но он вида не подает. Сам тает от ее нежного звука и все заглядывает ей в ноты. В нотах – «до», а флейта играет «ми». И так чудесно получается! Загадочная женская душа…

В антрактах они часто обсуждали одну проблему, которая волновала до слез: оба были натурами музыкальными, творческими, одаренными и даже уникальными, но, пока божественное дыхание не касалось мундштука, мелодия не получалась. Ни единого звука! Ах, как понять, что берется из своей души, а что приходит извне, нашептывается божеством? У каждого из них оно было свое: духа флейты звали Эммой, а духа кларнета – Соломоном.

Несколько месяцев счастье музыкальных инструментов было безмерным. Они достигали в своих дуэтах полного единения, и зал вздыхал легко и глубоко после финального тремоло. А потом у флейты появились подозрения. Кларнет изменился. Не то чтобы он фальшивил, но стал сух и обходился без своих лучших обертонов. Его голос не был больше теплым и искренним. Флейта заставила его объясниться. Случилось ужасное: у него появилась другая.

Теперь он был влюблен в электрическую бритву Соломона. Бритва не была так стройна, не сверкала позолотой, голос у нее был попроще и несколько однообразен. Она была незамысловатая и свойская и не зависела от губ Соломона. Наоборот, она, если была не в духе, пощипывала его, так что он морщился и ойкал. Зато кларнет был единственным инструментом, который она знала. Самым прекрасным, умным и певучим на всем белом свете. Не чета миксеру и пылесосу, с которыми она дружила прежде. «Мне с ней хорошо», – твердо признался кларнет.

Флейта больше не доверяет духовым. Она отдалась своему пюпитру и уверена, что он ей никогда не изменит. Вот кто по-настоящему умеет ценить музыку!

Сказка о золотой рыбке

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, ученик элитной московской гимназии, сидел в Куршевеле на берегу озера Ла-Розьер с удочкой Shimano Beastmaster DX Feeder и ловил рыбу. Инструктор сидел рядом и показывал, как насаживать червяка на крючок и как забрасывать леску в озеро.

И что вы думаете? Он поймал золотую рыбку!

Рыбке маленький веснушчатый Ванька очень понравился. Отпустить ее он согласился сразу. Но рыбка любила игру по правилам, и Ванька задумался, чего бы ему попросить. Вроде у него и так все есть…

Наконец он заговорил. Робко и с запинками.

– Нельзя ли, – спросил он, – что-нибудь сделать с английским? Я его жутко не люблю. А папа хочет, чтобы у меня были одни пятерки. Английский, говорит, самое важное.

– Не вопрос! – ответила рыбка. – Пятерки по английскому у тебя будут. Но этого тебе мало. Я так сделаю – будешь говорить, как ученик Итона.

– Ну ладно, – вздохнул Ванька. – Спасибо. А нельзя, чтобы вообще без английского? Чтобы по-русски?

– Ты вот что, – сказала рыбка, – сунь меня пока в банку с водой. Я подумаю, что тут можно сделать.

Минут двадцать Ванька ловил окуньков, а рыбка размышляла. Потом она высунулась из банки и сказала, что все обдумала. Такому хорошему мальчику отказа ни в чем не будет.

– Ты, Ванька, мало что понимаешь, а инструктор твой, Петр Алексеич, я вижу, доктор исторических наук. Так я расскажу, что делать буду. А то жалко – никто ведь не узнает! Все будут думать, что так от века было. Слушайте внимательно, Петр Алексеич. Клянусь, вам будет интересно! – И рыбка, сложив плавничок в кулачок, подперла им свою щечку. – Мы сейчас вернемся назад, в девятнадцатый век. И цесаревич Николай Александрович у нас влюбится в Марию Текскую. Он парень видный, воспитанный, нежной души – так что она за него выйдет с охотой. Станет императрицей российской Марией Алексеевной. На ком женится Георг Пятый – не знаю и думать не собираюсь. Мы ее уведем, а он как-нибудь устроится… Виктория Мария Августа Луиза Ольга Паулина Клаудина Агнесса не растеряется… – Рыбка улыбнулась и подмигнула: – И никакой истерички Алисы! Волевая, умная, английского воспитания образованная женщина. Стало быть, никакого Распутина. И Первую мировую войну она не поддержит. В пятнадцатом году огромными усилиями, путем переговоров, приведет Европу к миру. А значит, ни в России, ни в Германии – никакой революции, голода, разрухи. – Золотая рыбка окинула строгим взглядом Ваньку и Петра Алексеича. – В 1936 году, после смерти Николая, новый император Алексей Николаевич соберет Учредительное собрание, и они превратят Россию в конституционную монархию. Закон и право! А в Думе – бурные дискуссии между кадетами, эсерами и социал-демократами. Сам государь, конечно, утверждает своей монаршей властью новоизбранного главу правительства. На нем – право помилования, всякие церемониальные обязанности. Императорский театр, Императорский Московский университет, Императорская академия искусств и Романовская гвардейская летная дивизия… – Рыбка мечтательно воздела глаза к небу, немного помолчала и продолжила: – Войны мировой больше не случится – не довели Германию до нищеты и унижения. Однако в пятидесятые мировые колониальные империи распадутся. И Россия из империи станет содружеством. Балтийские, закавказские и среднеазиатские страны останутся в сфере влияния. Будут пользоваться поддержкой Москвы, посылать детей в российские университеты, учить русский язык и вешать портрет русского царя в государственных учреждениях. А Украина и Белоруссия по родству душ и языков составят с Россией конфедерацию. Наука российская – математика всякая там, физика – будет привлекать ученых из всех стран. Талантливым выпускникам Гарварда будет лестно стажироваться в Ярославском университете. Аспиранты из Кембриджа будут мечтать защитить диссертацию в Новгородском институте теоретической физики. Поработать на адронном коллайдере. Ну вот они-то и будут со школьных лет учить русский. – Золотая рыбка весело посмотрела на мальчика. – А Ванька для лоску пусть учится грузинскому и итальянскому. Ну как? Годится?

Ванька кивнул, очень довольный. А Петр Алексеич ахнул, схватился за сердце и тихо опустился на песок – в обморок.

– Ладно, коли так, – сказала рыбка, – ты меня теперь выпускай в озеро, а потом щелкни пальцами. И больше по-английски тебе не придется выучить ни слова. Прощай, Ванька, ариведерчи!

Сказка о сказках

На золотом крыльце сидели

царь, царевич, король, королевич,

сапожник, портной…

В некотором царстве, нектаром текущем государстве, в лето не то в то, не то в это жил был царь. Царь сидел на троне и выговаривал царевичу, а царевич стоял в углу и ревел в три ручья.

В соседнем государстве король скакал на игреневом коне и трубил в охотничий рог, а королевич его в это время пировал в захваченном замке и знать не знал, что в его кубок подлито приворотное зелье и принужден он влюбиться в немолодую толстенькую хозяйку замка, одетую по прошлогодней моде и дурно причесанную неопытной камеристкой.

А сапожник с портным день-деньской тачали сапоги да шили кафтаны для царских приближенных, сидя в душной мастерской. И только иногда, когда постельничий уезжал по какой-нибудь государственной надобности, они выходили посидеть на золотом крыльце, подышать свежим воздухом и, не выпуская своих иголок, поболтать и посплетничать.

Царевич был законченным двоечником. Так и не выучил названия столиц сопредельных стран и в какую сторону закручивается буравчик. И было бы его дело плохо, если бы умная баба Бабариха не объяснила царю, что у царевича дислексия и синдром дефицита внимания. И обучать его надо предметно. То есть возить по разным европейским столицам, где он запомнит названия важных городов по именам дворцов, в которых им окажут торжественные приемы. А правило буравчика заучит, глядя, как откупоривают старинные вина.

И дело после этого пошло на лад. Свиту с собой взяли огромную. Ездили целый год и оказались наконец в Бургундии. Там они подзадержались, потому что правило буравчика в тех местах изучалось особенно наглядно. Свита вся перезнакомилась с королевским двором. И всем понравилась печальная толстушка – жена принца-наследника. К этому времени приворотное зелье повыветрилось, и принц жену совершенно разлюбил и откровенно ею пренебрегал.

Тогда ткачиха соткала ей самых модных и нежных тканей, повариха наготовила диетических блюд, от которых принцесса приятно исхудала, сапожник и портной нашили изящных нарядов и туфелек, и вдовый царь влюбился в нее, как юнец.

Вначале король возражал против сыновнего развода, но когда царь сообщил, что замка принцессиного ему даром не надо, – на что ему замок в такой дали, у него и самого теремов не счесть! – то дело сладилось. Царь женился на разведенной королевишне, а царевич выучился охоте, военному делу и разведению винограда. И оказался юношей путным и самостоятельным. Так что царь с царицей на него и нарадоваться не могли.

Тут они отправились в обратный путь и за три месяца вернулись к себе домой. Днем каждый занимался своими важными делами, а вечером все выходили поболтать, сидя на золотом крыльце. Король с королевичем, правда, остались в Бургундии, но часто писали письма, обещали наведаться в гости и посидеть с остальными. Так что золотое крыльцо пришлось на всякий случай расширить и укрепить.

Послесловие для филологов

Романы строят писатели. Работают годами, возводят стены, ставят колонны, полируют ниши, режут фризы и лепят капители. Купола, кровли, балюстрады, черепица – все в одиночку, до последнего флюгера. Очень устают…

Стихи расцветают сами в подходящую погоду при полной луне под трели соловья. В маленьком палисадничке поэта. А он только поливает и наблюдает, как распускается бутон. И гадает, что из него получится – хризантема, лилия или анемон. Всего только и делов – срезать аккуратно вовремя и в сборник.

А сказки разбросаны повсюду. Их можно собирать, как светлячков. Кто оказался на правильной полянке – того и сказка. Главное – не зевать и чтобы лукошко было под рукой.

Подарок на свадьбу

У царя Берендея родилась в добрый час маленькая дочь-царевна. Пока была младенцем – все бы ничего. А чуть у нее молочные зубки выпали – все в тереме забеспокоились. Мамки вообще сон потеряли. А и простые псари да рынды – и те в затылке почесывали. Уж такая девочка росла – на диво! Собой красавица, поет как иволга. Буквицы рисует золотом да киноварью. В горелки – первая. И нравом – что твой ангел небесный.

За кого же ее такую замуж отдавать? Это где же такие королевичи водятся, чтобы ей пришлись ровней? Искать начали, когда царевне было восемь.

И что вы думаете? Нашли! И красавец, и витязь хоть куда. Поет славно, на лире себе тихонько подыгрывает. И семья приличная. Папа – аглицкий король Артур. Мама – королева Гвиневра. Обо всем сговорились. Начали ладить свадьбу.

Тут все Берендеево царство встрепенулось. Это какие же подарки нужно дарить молодым да по такому торжественному случаю? Бояре стали разыскивать резчиков и заказывать ларцы, чтобы наполнить их лалами да яхонтами. Купцы наняли наилучших охотников – набить такого пушного зверя, чтобы шубы жениху и невесте стачать невиданные. Поверху крытые китайскими шелками, а внутри – куницами да соболями бесценными. Из Индии, слышно, слонов отправили в подарок пешим ходом. А у англичан Мерлин, знаменитый волшебник, небось готовит неслыханный подарок – как бы нашим лицом в грязь не ударить…

Для такого обсуждения и собрались тайно главный леший берендеевых лесов, двое водяных, знатные домовые из царских палат, несколько кикимор запечных и болотных, ну и, само собой, Баба-яга. У нее-то для конфиденциальности и собрались. В избушке на курьих ножках. Сама избушка тоже имела право голоса: нет-нет, а чего умного и скажет – не гляди, что без головы.

Для начала придумали вышить скатерть. Поручили Марье-искуснице. Велели, чтобы она все царство Берендеево отразила в соразмерной пропорции. Марья начала было кочевряжиться: мол, откуда ей знать те пропорции, она, мол, сроду из своей деревни не выходила. Где какие горы, где какие моря – слыхом не слыхивала. Тут налетели гуси-лебеди, стали ей рассказывать, где чего. Но Марья с чужих слов не согласилась. Пришлось сажать ее в ступу и устраивать обзорную экскурсию над всем государством. Она и тут привередничала – требовала, чтобы ступа летела пониже: ей, мол, нужно и ручейки досмотреть в подробностях, и флору с фауной зарисовать угольком, и общее представление о климатических условиях впитать накрепко. Насилу управились. Отправилась Марья ткать скатерть да вышивать на ней карту всей страны. Обещалась к утру закончить.

Тут-то самое главное и осталось напридумывать. Ну не подаришь же молодым простую скатерть. Каким бы волшебством ее наделить? Поначалу думали сделать скатерть, чтобы она вовек не пачкалась и в стирке не нуждалась. Да ведь дарят-то всегда чистое и новое. Так что этим никого не удивишь. Была еще мысль, чтобы скатерть появлялась по требованию. Вот был просто дубовый стол, хозяйка пальцами щелк – а на столе уже скатерть невиданной красы. Но и этого показалось мало. Тогда решили, что со второго щелка пусть бы на скатерти появлялись всякие яства да напитки. Тут дело пошло куда веселее. Только и осталось что утвердить меню да название. Назвали, конечно, скатертью-самобранкой. Кушанья стали придумывать наперебой.

Перво-наперво запечная кикимора замесила теста дрожжевого на скорую руку и изжарила на бабьей плите кругленький, толстенький, духовитый, весь в дырочках – как же его, блин, назвать-то? «А вот так, блином, и назовем», – порешило собрание. Леший тут же к блинам меду из колоды выставил, домовые – сметанки свежей, водяной – икорки осетровой, севрюжьей да белужьей. Получилось и ярко, и вкусно, и аппетитно.

Ну дичи, конечно, нажарили: тетеревов там, фазанов с перепелками. Стерлядь, само собой. Ну и пирогов с зайчатиной. Капустки квашеной с брусникой – без этого никак нельзя! Лебедей было поставили, да они жестки оказались и рыбой подванивали, так что лебедей похерили. Зато расстегаев с вязигой придумали ловко. Сами же и умяли. Так что для макета пришлось еще пару десятков сотворить и горяченькими на стол выставить.

Вроде с едой получилось неплохо. Чего бы еще? Тут избушка изощрилась и сотворила кулебяку, да завернутую на четыре угла: с мясом, капустой, грибами да лососинкой. Ну вот! Теперь ни перед каким Мерлином не оплошаем!

С посудой расстаралась Яга – ендовы лаковы, блюда все серебряны, а которые под дичь и стерлядь – так даже и золотые!

Только и осталось придумать, чем запивать. Настоек и водок всяких и придумывать нечего, знай выставляй на стол. А вот легкого питья, чтобы невесте было чего отхлебнуть – тут и запнулись. Не водой же поить красавицу и умницу…

Спасибо, одна русалочка, которую и не звали, а просто позволили примоститься на сундуке, голос подала. Придумала для радостного случая квас делать из ржаной муки и солода. Сей же час и остальные налетели – каких только квасов не наделали: и с пахучими травами, и на меду, и с березовым соком, и с ягодами.

Расставили кувшины да братины – наглядеться не могут. Меню скатерти-самобранки утвердили единогласно.

А Мерлин что ж? Подарил меч-кладенец. Всего и делов-то!

Судьба

У этой золотой рыбки был сварливый характер. Когда-то она жила в аквариуме, но вечно затевала там всякие склоки. Она запугала гуппи, вуалехвостки демонстративно поворачивались к ней спиной и прикрывались вуалями хвостов, а неонки вообще превратились в группку трепещущих неврастеников.

В конце концов матрос, менявший воду в аквариуме в кают-компании пассажирского лайнера, как бы по рассеянности не посадил ее обратно в вычищенный сверкающий эллипсоид с заманчивыми водорослями, улитками и замками, где ее обреченно ждали другие обитатели, а выплеснул вместе с водой из банки в иллюминатор. На корабле воцарилось умиротворение, а океанские воды обогатились еще одной вздорной персоной.

В море рыбке не понравилось. Тут она была самая маленькая. Акулы и скаты проплывали мимо, не замечая. Спруты ссорились между собой в ее присутствии, а ей не удавалось подлить в огонь их ссоры ни капли масла. Даже старик, который ловил неводом рыбу, достал из сетей несколько сардин и кефалей, а ее небрежно выбросил обратно вместе с тремя барабульками и парой неизвестных мальков.

Однажды ей удалось пристроиться в свиту к одной нереиде, которая носила шлейф из маленьких ярких рыбок, постоянно следовавших за ней в кильватере. Но там золотая рыбка не прижилась: хозяйка дорожила умением своей команды делать поворот «все вдруг», а характер золотоносной особы – не для участия в массовках: она уклонялась от ежедневных тренировок и была уволена сразу по окончании испытательного срока.

На детской площадке маленькие русалочки относились к ней неплохо, но иногда использовали в качестве соски-пустышки, что было одновременно противно, унизительно и даже опасно. Так что она уплыла оттуда, надменно вильнув хвостиком.

Иногда она поднималась вверх по течению рек и однажды случайно познакомилась с добродушной щукой, которая готова была научить ее делать мелкие чудеса по щучьему велению. Но по сравнению с морскими аристократами щука была абсолютной деревенщиной и эстетическим запросам золотой рыбки никак не соответствовала. Так что капризуля покинула старушку, даже не простившись, и вернулась к бесприютности маленькой рыбки, живущей в океане своим умом.

Предприимчивость не оставляла ее, и она то примыкала к какой-нибудь стайке, то, разочаровавшись в ней, следовала прилипалой за большой рыбой, то укрывалась от бурной погоды в китовьей пасти, пробираясь между пластинками китового уса, как между веточками коралловых зарослей. Но занять достойное положение на социальной лестнице не получалось никак.

Тогда золотая рыбка решила присмотреться к морскому дну. Мелькать среди тысяч ярких – бесперспективное занятие. А оказаться изящной, блестящей безделушкой среди песка, камней, ракушек, моллюсков и ржавых якорей – совсем другое дело.

Рыбка с легкостью соблазнила рака-отшельника. Он никогда прежде не вылезал из своей раковины и представления не имел о разнообразии окружающего мира. Она пару раз сверкнула перед ним золотым тельцем, и отшельник погубил свою бессмертную душу. Рак оставил схиму, женился на рыбке и безоговорочно подчинился любым ее капризам и прихотям.

Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

О сотворении мира

Сказка о вечности

Вначале целую вечность Бог не делал ничего. И даже не предполагал, что можно что-нибудь сделать. Потом он соскучился и сотворил небо и землю. И разукрасил их всячески. И рассматривал свою работу с радостью и удовольствием. Ему нравились коралловые рифы и сверкающие россыпи Млечного пути. Он развлекался, разглядывая порхающих колибри в тропических лесах и многоцветье песков в Махтеш Рамон, закаты в Ионическом море, светлячков на лугах Валдайской возвышенности, снежные ущелья Гималаев и одиноких жирафов, отражающихся в водах озера Чад.

Потом Богу захотелось с кем-нибудь перемолвиться, и он создал человека.

– Посмотри, – сказал Он Адаму, – какая красота! Нет, не туда, левее. Солнце встает. Видишь, розовая заря!

– С ума сойти! – ответил Адам. – В жизни не видел ничего подобного!

Они болтали несколько дней, пока Творец не заметил, что Адам глуповат и как собеседник мало чего стоит. Из симпатии к первому товарищу Он создал ему жену и углубился в Свои мысли. Но эти двое стрекотали дни напролет, да и ночью… гм… не спали…

Тогда Господь позвал их, дал в дорожку по яблочку и велел идти куда-нибудь подальше, так чтобы он мог их видеть, но не слышать.

Теперь Всевышний поглядывал на людей, и они частенько Его забавляли. Но не слушал их никогда.

Ему нравились игры в мяч на праздниках у ацтеков. Жертвоприношения Ваалу казались величественными. Новенькие египетские пирамиды были прелестны. На распятого Христа Он только поглядел мельком – людей, подобных ему, было много вокруг. Но оказалось, что зря не обратил должного внимания. История завернулась интереснейшая. В ватиканские дворцы Вездесущий прямо влюбился. И вообще, понастроили люди, понарисовали и понаваяли много такого, что залюбуешься. Некоторые из деток Адама были намного умнее предка.

Господь очень ценил тех, у кого был философский склад ума, и ученых признавал родственными душами. Когда Левенгук закончил свой первый микроскоп, Он наградил его, создав микробов и всяких инфузорий. Приятно было видеть, как взвизгивает от восторга старый голландец, разглядывая их в окуляр. Уильям Гарвей придумал такую изящную теорию, что Вседержитель не устоял и снабдил всех теплокровных большим и малым кругом кровообращения. Математика Господа осчастливила. Глядя на ловкость вычислений Леверье, Он не удержался и сотворил планету Нептун. Ему было не трудно, а Урбену Жану-Жозефу Леверье так приятно. Надо признать, что Он увлекся и стал все больше усложнять мироздание, приводя его в соответствие с новейшими изысканиями физиков. Так что, когда в адронный коллайдер вбухали такую уйму усилий, Всемогущий не раздумывал ни секунды и создал-таки бозон Хиггса.

Не будьте занудами! Творите что-нибудь! Не заставляйте Господа скучать. Мало ли чем это может для нас закончиться?!

Жизнь Адама

У него не было детства. Он родился вполне зрелым и даже бородатым.

Господь вдохнул в него душу, оглядел критически и сказал:

– Вынь палец изо рта! Нехорошо. Ты совсем уже взрослый.

Адам поднял на Создателя блестящие глупые глаза и спросил:

– А что хорошо?

– Не твоего ума дело рассуждать о добре и зле, – отрезал Господь. – Делай, что я говорю, не ошибешься!

И Адам зажил в раю, голый и босый, но на всем готовом.

Через неделю Господу наскучило отвечать Адаму на вопросы, и Он сотворил ему жену. Она тоже была голая и босая, но знала ответы на любой вопрос. Она тараторила еще быстрее и громче, чем Адам. В общем, из них получилась отличная пара. Они завели знакомство со всеми обезьянами и выпросили у Господа право быть повелителями животного мира. Тем более что они одни только и умели разговаривать.

А все же в раю было скучновато. Никто не умирал, но никто и не рождался. Еве хотелось бы поиграть с котятами, повязать им на шейку голубую ленточку, покормить из блюдечка, но не было ни котят, ни ленточек, ни посуды.

Питались они одними фруктами и орехами – ведь не станешь есть сырые баклажаны, а мяса и рыбы для еды еще не было, потому что смерть еще не заглядывала в их новенький мир. И спали Адам и Ева на траве, а хотелось бы на мягкой кровати, под пушистым пледом.

– Знаешь что, – сказала Ева, – пошли отсюда! Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее – наша задача!

Господь ужасно обиделся.

– Я дал вам все! – кричал он. – Вы капризные и балованные! Вы не знаете трудностей жизни! Живете как у Христа за пазухой, да еще нос воротите! Вы не ведаете добра и зла, неблагодарные твари!

– Не хотим за пазухой, – холодно отвечала Ева. – Не знаем мы твоего добра и зла, да не больно и нужно. Обойдемся! Зато мы себе дом построим, курочек заведем, рыбки наловим, огонь раздуем, руды накопаем, сковородку отольем. Я себе платьев нашью – еще не знаю из чего, но придумаю, будь спокоен! И детишек нарожаю. Пока не знаю как, но мы уже начали экспериментировать. Ты тут не скучай!

И Адам ушел вслед за женой обживать вселенную. Они сумели сделать все, что наметили: и дома построить, и дороги проложить, и сады развести, и машины создать, и платьев нашить, и даже научились шелковые ленточки повязывать котятам на шейки.

Вот только Добро и Зло так и остались им неведомы. Но по-прежнему – не больно-то и надо!

Пасхальная сказка для маленьких впечатлительных детей

Однажды давным-давно мы, евреи, все вместе были в гостях в Египте. Нам там было весело. Прошло много времени, а мы так и не сумели вернуться домой. Так и остались в этой стране. Мы жили у чужих людей. Мамы и папы много работали и возвращались поздно. Египетские дети не соглашались с нами играть и дразнили нас «рабами».

Мы хотели вернуться к себе, построить удобные жилища, посадить сады для взрослых и украсить картинками детские сады. И по субботам играть с мамой и папой, братьями и сестрами у своих домов в тени своих деревьев.

Но фараон, так назывался египетский царь, привык, что наши папы работают для него, и не хотел отпускать нас. Тогда наш учитель Моше Рабейну пошел к фараону и сказал, что все мы, большие и маленькие, хотим вернуться к себе на родину. Царь рассердился, приказал евреям оставаться в Египте и строить пирамиды, так что папы теперь возвращались с работы, когда дети уже спали, и не могли с ними ни играть, ни читать им книжки.

Моше Рабейну обиделся и снова пошел к фараону. Он ударил посохом в пол и строго сказал: «Отпусти народ мой!» Его волшебный посох превратился в змею, которая очень напугала царя и его слуг. Они было решили отпустить евреев по домам. Но у фараона был скверный характер: змею поймали и посадили в кувшин, а евреям велели вновь идти на работу. Она стала еще труднее и тяжелее.

Тогда Моше предупредил всех евреев, чтобы собирали вещи и пекли лепешки на дорогу, а сам опять пошел во дворец. Он сказал, что если фараон не отпустит нас, то с ним и с его народом случатся страшные вещи: вода покраснеет – ее будет противно пить, затмится солнце – трудно будет найти дорогу, повсюду (и даже в кухонных шкафах) будут прыгать скользкие зеленые лягушки, прыщи покроют красивые лица египтян, мошки будут жалить их без конца, а на улицах будут греметь громы и сверкать молнии и падать огненный град. Фараон не поверил и только засмеялся. Тогда Моше стукнул об пол своим посохом – и все стало так, как он обещал.

Пока египтяне отмахивались от комаров и мучились с лягушками, мы, евреи, быстро собрали вещи и побежали домой. Люди наши несли на руках младенцев и поддерживали стариков. Дети постарше вели на поводках своих собак и несли в ранцах своих кошек. Мужчины тащили тяжелые мешки с домашними вещами, а женщины – клетки с любимыми птичками и аквариумы с рыбками. Перед собой гнали овец, а быки везли повозки с припасами на длинную дорогу.

Так мы дошли до моря и остановились в растерянности. Солдаты, которых послал фараон, уже гнались за нами на колесницах, а у нас не было ни лодок, ни кораблей, чтобы переплыть море. Тогда Моше ударил в берег посохом – и, о чудо, море перед нами расступилось!

Мы перешли его по сухому дну, а солдаты фараона чуть не захлебнулись, потому что за нами оно снова сомкнулось. Так мы вернулись домой, жуя по дороге сухие лепешки, приготовленные перед уходом, которые сегодня называют мацой.

Пасхальная история для взрослых

Фараон сидел под кипарисом и ел индейку с рисом.

Пришел Моисей и сказал:

– Отпусти народ мой!

– Что вдруг? – удивился фараон. – Чем вам плохо?

– Ну, не то что плохо, – сказал Моисей, – а просто надоело. Триста лет на одном месте. Мы этого не любим.

– А куда собрались? – поинтересовался фараон.

– Не знаю… так, на север.

– Что ты, что ты! – сказал фараон. – Там холодно. Вода каменеет, и Нила нет, урожая не дождешься. И потом, у вас здесь дома, хозяйство… По-моему, вы это зря.

– Я теперь и сам думаю, что зря. Но обещал своим. Что уж теперь делать?!

– А ты им скажи, фараон, мол, не отпускает. И живите себе.

– Да, – сказал Моисей, – для нас это выход, но как же ты? У нас ведь все грамотные. Каждый второй – писатель. О тебе такого понапишут – страшно подумать. Через сто лет обрастешь историями, так что нельзя будет и догадаться, что было на самом деле. И непременно каких-нибудь убитых младенцев приплетут. Ты уж мне поверь! Я, вообще-то, и сам писатель.

– Наплевать, – сказал фараон. – Через сто лет я буду лежать вон в той пирамиде, и мне все равно, что здесь обо мне подумают. А без убитых младенцев ни одной красивой легенды не сочинишь. Кстати, о младенцах – сынок мой, кажется, вырастет в большую сволочь. Как только станет фараоном, вам действительно лучше отсюда сваливать. Вы подготовьтесь толком. Чтобы потом не бродить по пустыне сорок лет. Пошли кого-нибудь в Ашкелон, Беэр-Шеву… Хорошие места и недалеко. Пусть они вам оттуда вызов пришлют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Английская легенда гласит, что леди Годива, целомудренная красавица-жена графа Леофрика, согласилась обнаженной проехать верхом по улицам Ковентри, чтобы ее супруг снизил непомерные налоги для своих подданных.

Вернуться