Журнал «Традиции & Авангард» № 4 (23) 2024

Ежеквартальный журнал художественной литературы

Издаётся с 2018 года

№ 4 (23) 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

© Галина Березина, 2024

© Даниэль Орлов, 2024

© Арсений Ли, дизайн, 2024

© Дизайн-бюро «Револьверарт», 2024

От редактора

Идеология или, если хотите, национальные идеи не берутся с потолка. Они годами, иногда десятилетиями вызревают в обществе. В любой момент времени они уже там находятся. Важно разглядеть на стадии, когда коллективное бессознательное ещё не придало идее слишком округлую форму. Основание для общественного развития должно иметь грани и углы, иметь скрытое и явное. Однако также важно правильно сформулировать существующее, как опасно пытаться индоктринировать в сознание народа чужое, чем не только враги балуются, но и всякая интеллектуальная шпана из модных телеграм-каналов. Это, кстати, возможно, но для народа, который становится носителем такой идеи, непродуктивно. Подобный механизм схож с механизмом работы вируса. И да, этот идейный вирус будет мутировать, а общество, если сразу не помрёт, растеряв все атрибуты государства, рано или поздно к нему приспособится, возникнет толерантность. Идея или доктрина станут вызывать смех. Так уже было. Потому надо очень внимательно присматриваться к тому, что народ считает справедливым, а что – нет. Это те тропиночки, которые прямиком ведут туда, где эта национальная идея произрастает, в самую глубину.

Отчего-то появилась масса людей, мечтающих контролировать русскую литературу. Эти бесы – посланцы разных демонов, но сходны не столько уверенностью в собственной правоте, показным рвением и страстностью обличения современной культуры во всех пороках, сколь внутренним равнодушием. Они винтики и шестерни огромного бездушного катка, стремящегося закатать в тонкую полиэтиленовую плёнку не только любое проявление таланта, но и любое проявление человеческого в текстах. Они водружают поверх клеймо 18+ и отчитываются куда-то, как им кажется, «наверх», о проделанной работе по подъёму нравственности. Теперь, видимо, дети не прочтут о том, о чём детям читать нельзя, и не сделают ничего предосудительного. Дудки! Во-первых, дети и так ничего не читают, во-вторых, покажите мне детей, которые ищут нечто витальное в «Яме» Куприна или в «Тропике Рака» Миллера, а не в Интернете на соответствующих сайтах. Там закрывай не закрывай – лазейка найдётся. И покажут там не душевные терзания персонажей, не нравственные перипетии, не отражение социально-исторических процессов, не влияние среды на индивида, не следствия одиночества и утраты веры, а «голую, мать его, правду», рассортированную по категориям размеров и цветов кожи.

Прятать книги в полиэтилен – ханжество. Ханжеское общество порождает внутреннее сопротивление, которое рано или поздно это общество взрывает изнутри. Таким был конец Советского Союза. Нельзя перекрывать выход энергии целой нации. Эта чугунная крышка общей публичной неправды, тотального ханжества стала причиной внутреннего перегрева. И достаточно было кому-то постороннему чуть-чуть сдвинуть крышку, как попёрла вонючая, пахнущая щучьей требухой пена, забрызгала всё вокруг и практически затушила огонь национального духа. Мы ещё не оттёрли пакость со стен, а над нами уже нависла очередная чугунная крышка.

Дайте культуре жить спокойно! Достаточно поставить её деятелей в равные условия и следить за равновесием. Достаточно развивать инфраструктуру: для литературы это система распространения, библиотечная система, в конечном итоге тиражность; для кино – система проката; для театра – система бюджетных и самодеятельных театров. И так далее. Задача государства всегда и во все времена – создание инфраструктуры.

Смешно бороться за нравственность народа, закрашивая плашками свастику в художественных и документальных фильмах. Это же абсурд: привозят пленного советского разведчика в гестапо, а по зданию слоняются франтоватые мужики в чёрной форме, и на рукавах их повязки с неразличимым за спецэффектом знаком. Что за знак-то? Против кого сражаемся? Может быть, там логотип «Зенита» или «Локомотива»? А может быть, там логотип «Фейсбука»[1]? Кстати, нас заставили закрасить логотипы запрещённых компаний на обложке. Эти логотипы, вписанные в композицию к Джоконде, весьма красноречиво символизировали упадок западного консьюмеристского общества, а теперь обложка манифестирует наше сермяжное ханжество. Добро пожаловать домой в СССР. Там, кстати, до заштриховывания свастик и логотипов «Адидаса» не доходили. Там ещё умные люди в чиновных званиях были, многие с теми фашистами сами воевали.

Добро можно показать, лишь показав зло. Такова природа человеческого существа. Метафора этого – изгнание из рая после познания добра и зла. Не показывая неприятное, не называя зло, боль, злосчастье, беду, мы не сможем выйти к свету, мы останемся в тумане и сумраке, где всяк, кто ведает правду, в каком направлении берег, сможет повести нас куда угодно. Зло должно быть названо и показано в явном виде, это как осветить цель для стрелка. Вот он, обыкновенный фашизм, стреляй туда. А это – обыкновенное ханжество, сюда надо не стрелять, это надо просто вымыть тряпкой с мылом.

Практически всегда ваш

Даниэль Орлов,

главный редактор журнала «Традиции & Авангард»

Проза, поэзия

Дмитрий Филиппов

В Уманском больше нет жилых домов
Стихи

Родился в 1982 году в городе Кириши Ленинградской области. Окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. Работал педагогом-организатором, грузчиком, продавцом, подсобным рабочим, монтажником вентиляции. Служил в армии на территории Чеченской Республики. Старший сапёр. Публиковался в литературных журналах «Знамя», «Нева», «Волга», «Север», «Огни Кузбасса», «Наш Современник» и др., в еженедельниках «Литературная газета», «Литературная Россия», «Свободная пресса», «Русская планета». Автор книг «Три времени одиночества», «Я – русский», «На этом свете», «Битва за Ленинград». Лауреат премий «Альтернативная литература», «Радуга», премии им. В. Г. Короленко, премии им. Л. Н. Леонова. Член Союза писателей Санкт-Петербурга и Союза писателей России. Работает в администрации Пушкинского района. В настоящий момент служит сапёром в зоне СВО. Награждён медалью «За отвагу».

Русская женщина

На мужчину в форме смотрит тепло и ласково.
Не сестра, не жена, не невеста и не любовница —
Она ищет на карте Нетайлово и Уманское
И молится, каждую ночь истово молится:

«Золотые мои, мы укрыты за вашими спинами!
Наши братья, отцы, мужья и родные дети…
Господи, сохрани их всех, всех до единого!..»
А утром опять уходит плести масксети.

Понимает, что всех до единого не получится,
Покупает на рынке малину или смородину.
Не жена, не сестра, не невеста и не разлучница.
Просто женщина. Просто русская. Просто Родина.

И, вернувшись домой живым (так судьбой завещано),
Буду твёрдо знать, что досталась мне эта милость
Потому, что в далёком селе русская женщина
Очень искренне за меня молилась.

25.05.2024

«И вот уже не слышно канонады…»

И вот уже не слышно канонады.
В Авдеевке маршрутное такси
Трясётся на ухабах, объезжая
Воронки, гильзы, души пацанов,
Что бродят здесь, что ищут свою роту, —
Им некого, им некого спросить:
Живые их не слышат и не видят.
Таков удел. Быть воином. Жить вечно.

Под Карловкой мы взяли П…дор-лес
И закрепились. И стремимся дальше
Дойти и обмануть старуху смерть.
Вчера двоих бойцов на мотоцикле
Догнал случайный-неслучайный дрон.
Один на руль упал и свесил руки.
Второй боец запутался в коляске.
Так и сидит. И будет так сидеть

Сто тысяч лет. Уже войдём мы в Киев,
Уже Одесса снова станет мамой,
А тот боец останется сидеть,
Прикованный навек к своей коляске.
Устанет лето, пожелтеют краски,
Я сделаю последний-крайний выстрел,
Но пуля, как всегда, летит не прямо —
Ей прямо не положено лететь.

Сто тысяч лет пройдёт на белом свете,
И то, что было Карловкой, Авдосом,
Под толщей вод окажется на дне.
И только два бойца на мотоцикле
Останутся, как прежде, на посту.
И снова будет дрон жужжать на небе,
Закольцевав собою ход времён.
И ничего уже не изменить.

29.08.2024

Дети рабочих окраин

Каждый третий уже был ранен,
Каждый первый терял друзей.
Это дети рабочих окраин,
Соль усталой земли моей.

В шалом взгляде – упрямство волка,
Обманувшего цвет флажков.
Вновь уходят на штурм посёлка
Дети серых и злых дворов.

Доставая из-под подушки
Письма с ворохом тёплых слов,
Улыбаются добродушно,
Не стесняясь беззубых ртов.

Не садились за руль «бугатти»,
Не сидели в кафешках Ницц.
Только, знаете, не испугать их
Ни свинцом, ни жужжаньем «птиц».

Не из стали, не из титана
Появлялись они на свет.
Если рана – то, значит, рана.
Если смерть… Ну так, значит, смерть.

Надевая броню на плечи
Перед выходом к огневой,
Вспоминают любимых женщин,
Самых верных на свете женщин,
Что живыми их ждут домой.

Каждый третий давно контужен,
Каждый первый войною бит.
Но пока эти парни служат,
Мир шатается, но стоит.

03.09.2024

«В Уманском больше нет жилых домов…»

В Уманском больше нет жилых домов,
Как нет в России кладбища без флага.
Я награждён медалью «За отвагу» —
В ней поселились души пацанов,

Однажды не вернувшихся с задачи.
Вы знали, что медали тоже плачут?
Я слышу по ночам их тонкий плач.
Ещё они не терпят пошлых песен
И постепенно прибавляют в весе
По мере выполнения задач.

Ещё не виден у войны конец,
Граница не обведена пунктиром.
Вчера на «мавик» наскребли всем миром,
А значит, завтра путь лежит в Донецк.

На «Маяке» часов примерно в восемь
Мы купим «птицу» (тушку) и не спросим,
Откуда продавец её достал.
«Купил в Москве», – поверим этой сказке.
И только его масляные глазки
Нам скажут то, чего он не сказал.

Стучится осень. В лесополосе
Рыжеют вязы, головой поникли…
Опять сегодня выживут не все,
Но к этому мы, в общем-то, привыкли.

И будет враг унижен и разбит,
Но отчего же так душа болит,
Вся в шрамах, и порезах, и заплатах?
Нагретые стволы фонят теплом —
Вот так душа орёт с закрытым ртом.
Она ни в чём, ни в чём не виновата.

Мы третий год штурмуем небеса,
И где растёт та лесополоса,
Которая окажется последней, —
Никто не знает. И не в этом суть.
Стихами смерть, увы, не обмануть,
Не убаюкать, песню не пропеть ей.

Но снова надо двигаться вперёд,
Месить ногами ледяную глину,
Надеяться, что РЭБ не подведёт,
В патроннике патрон не встанет клином.

Пусть будет так, как повелит Господь…
Опять разрыв. Осколок ищет плоть
И почему-то пролетает мимо.
Враг человеческий опять стреляет в нас,
Но он ещё не знает в этот час,
Что с нами Бог. Что мы непобедимы.

Елена Антипова

Наследство
Рассказ

Родилась в 1991 году в Нижнем Новгороде. Окончила филологический факультет ИНГУ им. Н. И. Лобачевского. В прошлом – журналист, редактор региональных печатных изданий. Работает в сфере рекламы и маркетинга. Участник литературных конкурсов и мастерских для молодых писателей. Публиковалась в журналах: «Звезда», «Сибирские огни», «Нижний Новгород», «Дружба народов», на порталах «Huterramypa» и «Литературная Россия».

Сидя на табурете в центре самой большой комнаты дедова дома, я ощущал себя внутри пустой головы погибшего гиганта. Два окна передо мной были его глазницами. Я смотрел через них наружу, на супружескую пару облепих, заслонявшую собою глухой забор из зелёного сайдинга с самодельной калиткой. Между её прутьями можно ещё было в сумерках разглядеть дорогу, покинутую в этот час даже собаками, и на противоположной стороне – столетний пень, укрытый рябым половиком из тряпичных лоскутов.

Я встал и повернулся к окнам спиной: вот оно, моё наследство. Под одной крышей – три комнаты, кухня-коридор, тёплый туалет и длинный пристрой – двор, где давно уже простыл дух скотины и сена, так что теперь это просто шлюз из внешнего мира внутрь дома или сразу, минуя поворот на лестницу, в сад, в мой сад.

В этой части деревни, уцелевшей после строительства Горьковской ГЭС, не ушедшей на дно водохранилища, было ещё до сотни жилых и с десяток выморочных домов, похожих на мой, но чужих, неизвестных, а потому непременно уступавших моему дому и уютом, и крепостью сруба, и тем эфемерным понятием «атмосфера», под которым понимают обычно собственное ощущение пространства.

Атмосфера в моём доме прекрасная.

Никогда прежде я не оставался здесь на ночь один, хотя столько раз представлял себе, как однажды, заперев калитку и на всякий случай заднюю дверь, я приму душ и займу лучшее спальное место на кровати под балдахином. И вот я раздвинул атласные занавески, точно такие, как те, что заполоняли прилавки рынков в девяностые: на глянцевом фоне бархатный узор из вензелей, слагающихся в формы цветов и листьев. Алюминиевые кольца, держащие гардины, под рукой моей проползли по трубкам, издавая металлический скрежет. На полпути одно из колечек застряло, зацепившись за невидимое препятствие, я дёрнул с усилием, и ткань, казавшаяся до того крепкой, с хрустом надорвалась. Плевать. Я продолжал тянуть, пока за пологом не обнажилась кровать, заправленная, но неряшливо, совершенно не так, как в детстве моём застилала её бабушка. В конце она обязательно вминала одно из ушей подушки и ставила получившуюся пирамиду в изголовье, увенчивая кружевной салфеткой. На этой кровати бабушка умерла. Долго ещё не поднималась рука убрать с тумбочки напротив лекарства её и молитвослов.

Дедушка тогда стал ещё злее. Поначалу мне так казалось. Но потом я, навещая дежурившую при нём мать, стал отмечать в нём всё больше детского, и даже сердитость его теперь напоминала обиду младенца на тумбочку, о которую он ушиб пальчик. Тогда я перестал бояться деда, хотя всю свою жизнь, слыша топот его по пустой, как барабан, лестнице, я, чем бы ни был занят, всё бросал и прятался в дальней комнате. И когда уже сам он лежал в гробу, я даже сунул тайком кончик мизинца в раковину его воскового уха, словно мне нужно было ещё одно, последнее, доказательство того, что я больше не боюсь.

Конечно, дом не всегда был таким. Сам я застал немногие из произошедших с ним перемен и не прикладывал к ним руки; вот даже теперь, наблюдая местами обветшание своего дома, я не знаю, как его остановить или замедлить.

Но я знаю его историю. Примерно знаю.

Смутно застряли в памяти моей картинки того, как отец помогал расширить жилую часть за счёт бывшей летней веранды, вечно заваленной тряпьём и пустыми майонезными банками для рассады. Ещё в детстве от матери я слышал, что дом, мой дом, изначально был обыкновенной бревенчатой избой с единственной горницей. На месте второй маленькой комнатушки тогда ютилась кухня с печью, поэтому дед с бабушкой, мама и её младший брат Ваня размещались вот здесь, в этой комнате, которая теперь хоть и называется большой, вовсе не такая. Я промаршировал от окна до входа в соседнюю комнату: насчитал кое-как пять шагов – даже при моём среднем росте – и в длину столько же. Конечно, им было тесно, и вскоре кирпичное тело печи разобрали, вместо неё установили в горнице круглую печку-бочку, а освободившуюся комнату отвели под детскую.

С рождением третьей сестры, моей тётки, к дому привезли гору дерева, из которой прямо возле дороги собрали нечто наподобие положенной на бок коробки. Мать помнила, как на круглых брёвнах её подкатили к крыльцу и вскоре превратили в ту кухню, которую я знаю с детства: узкую, тесную, с огромной печью и раковиной, куда с железным стуком и теперь падают тяжёлые капли. В редкие мои визиты в деревню ходить по нужде мне было велено именно на эту кухню, в ведро с помоями: картофельными очистками, попками огурцов, вишнёвыми косточками и прочими растительными отходами, – которые копились в нём сутки, а потом исчезали в канаве с прелой ботвой.

В первые годы дед с бабушкой скотину держали в отдельном сарае, но после одной особенно холодной зимы, когда за одну ночь вымерзло сразу восемь кроликов, не считая двухнедельного приплода, решено было продать бычка и пристроить двор. Мать с братом в ту осень целую неделю не ходили в школу – таскали доски для пола, подавали гвозди или ползали, как мыши, в яме под домом, когда требовалось проверить конструкцию снизу.

Я представил, как дом растёт, словно на видео с длинной выдержкой. Как мельтешат вокруг него человечки, как на «макро» видно жирную плёнку свежей краски, высыхающую всё больше, идущую трещинками, а потом и вовсе облетающую чешуйками, под которыми становится виден отличный по цвету слой. Дом сбрасывает кожу, но его снова окружают суетливые фигурки, носятся вокруг, опять покрывают краской, замещают размокшие доски крыльца на прямые и крепкие; поднимают стены над землёй, меняя нижний венец, будто из-под лежачего больного выдёргивают простыни.

Первым погиб Ваня. Ванечка, Ванюша, вечная мамина боль. Фотографию его с присяги, восемнадцатилетнего, она хранила завёрнутой в чёрный пакет наверху двухметрового шифоньера. Я видел фото всего раз, но часто, разбираемый любопытством, составлял в пирамиду расписанный хохломой столик и взрослую табуретку, взбирался на них и на цыпочках, сколько хватало сил, разглядывал в клубах пыли загадочный свёрток, скрывавший портрет мальчика, влетевшего на мопеде в столб на второй день после возвращения из армии.

Много лет прошло с тех пор, как вслед за Ванечкой последовали его мать и отец. Сёстры остались одни и хоть не особенно часто, но возвращались сюда, не давали дому умереть. Чинили водопровод, промёрзший и разорванный изнутри льдом, давали работу земле, непривычной к праздности, сажали огурцы, помидоры, голубику – и даже добились от неё первых ягод. Но одряхлевшая тётка уехала к сыну в Москву, отписав дом полностью моей матери; который уже год, как никого не осталось рядом из тех, кто любил этот дом и звал его своим прежде меня.

Интересно, тот, изначальный, дом узнал бы себя теперешнего? Вместо печки – пояс труб центрального отопления, водопровод и душ с унитазом напротив; пластиковые стеклопакеты, а вдобавок к ним газ для плиты и котла, угнездившегося по соседству с люком в погреб, опустевший от долгого бессилия хозяев. Я бы не узнал. Даже с лица-фасада пропали наличники, долго хранимые, но уставшие наконец без долгой замены в современной деревне, где не отыщешь больше исправного плотника.

Я устал, хотя мало что пережил за сегодня, кроме дороги сюда, не такой уж и трудной, но утомительной. Ложась на кровать, на которой никогда прежде – даже в детстве – не лежал, опасаясь дедова гнева, я ощутил непривычное упругое сопротивление матраса, тяжесть ватного одеяла и холод давно оставленного ложа. Беспокойный сон мой прерывался то каплями воды на кухне, то навязчивым ходом стрелок настенных часов, которых я у себя никогда не имел и забыл уже, насколько громкими становятся ночью обыденные дневные звуки. Колышась на поверхности сна, я ощущал постоянное присутствие рядом чего-то живого, мыслящего; почёсывался от прикосновений неведомого взгляда снаружи, прячась в пыльную наволочку от навязчивого запаха, чужого, заглушавшего напрочь запах собственного тела, моего привычного мира. И когда я в последний раз за эту бесконечную ночь перевернулся на левый бок и увидел в узкой щели между занавесками балдахина утренний свет, я не стал медлить с окончательным пробуждением.

По старой, с детства ещё заведённой привычке я умылся на кухне, без зеркала, на ощупь и, только не найдя полотенца, вспомнил об отдельном туалете. Протирая глаза от повисших на ресницах капель, прошёл через горницу, а за ней и через вторую комнату; остановился у двери, современной, не хуже, чем вела в мою комнату в городской квартире; повернул круглую ручку и разглядел в темноте оранжевый огонёк выключателя. Я нажал на клавишу и увидел змеящуюся по стене трубу и на ней ряд полотенец разного размера и цвета.

Ещё через водную пелену я почувствовал непорядок. Закрыл глаза и высушил веки махровой тканью, пропахшей банной копотью. Я растирал глаза долго, до мельтешения красных точек и бензиновых кругов, а когда закончил и оглядел ванную комнату, понял, отчего же так долго откладывал этот момент прозрения. Ни душевой, ни фаянсового унитаза с крышкой, оснащённой доводчиком, не было на своих местах, хотя я мог поклясться, что ещё вчера вечером, застряв в новостной ленте, я сидел на пластмассовом ободке неприлично долго. Теперь же угол, отведённый под удобства, был пуст, и даже следа не осталось от труб и прочих инженерных узлов, необходимых для исправной работы сантехники. Квадратная форточка под потолком была заперта и разукрашена патлами паутины, так что едва ли через неё мог пробраться вор – мастер на все руки. Я удивился нелепому своему предположению, присел на корточки и провёл ладонью по полу в том месте, к которому ещё вчера прирастала чаша унитаза: пыль.

Я шарахнул дверью в санузел и пролетел через весь дом на кухню, оценивая по пути, не пропало ли ещё что-нибудь, но и котёл, и раковина, и холодильник стояли на местах, сумка моя с документами и скудной наличностью валялась на застеленном дорожкой кресле. Всё на месте. Из стеклянного, покрытого жировой кожицей кувшина я налил воды в кружку с надписью «Любимой бабуле» и опрокинул залпом, а за ней – ещё одну и только тогда понял, что успокоился и готов вернуться в ванную. Медленно, поскрипывая под линолеумом досками, я подобрался к двери, приоткрыл её, уставился в знакомое уже отсутствие унитаза и душевой кабины, и мысли мои прекратились.

Нечаянный стук помог мне. Я повернулся к окну и увидел перечёркнутую прутьями калитки фигуру незнакомого мне человека. Он заметил меня и дружелюбно замахал рукой, призывая выйти ему навстречу. Я метнулся в прихожую, повернул щеколду и приготовился нырнуть в темноту двора, но уже в щели едва отворившейся двери приметил неожиданный свет. Следуя за движением моей руки, луч расширялся и занимал теперь целиком узкий коридор. И никакого двора, только сочная, как под покос, осока и кое-где редкие бельма цветов-хлопушек. Двор исчез. Я сделал шаг вперёд, ожидая, что упаду, провалюсь сквозь эту зелень, как сквозь текстуру в компьютерной игре, но земля держала меня.

В калитку стучали всё громче, казалось, что помедли я ещё – и она пропадёт вслед за дворовым пристроем. Я повернулся в направлении звука и вышел на лужайку перед парадным крыльцом.

– Сейчас! – прокричал я и закашлялся, отвыкнув даже от коротких бесед за последние сутки.

Гость перестал стучать и навытяжку замер за калиткой. Я не видел его глаз из-за заслонявшей лицо верхней перекладины, но чувствовал, что не могу не открыть:

– Заходите!

Мужик лет пятидесяти вразвалку вошёл на двор, и я понял, что рад этому нечаянному избавлению от одиночества.

– Сергей. – Я протянул ему руку, он сжал её обеими ладонями, потряс несколько дольше, чем можно было стерпеть, и я вырвал кисть, будто она нужна была мне для того, чтобы завязать шнурок, и только теперь обнаружил, что не успел, выходя, обуться.

– Что ж ты, Серёга, босой выперся? – мужик потешался, вытряхивая сигарету из пачки «Дуката».

Я с детства не видел таких и спросил:

– А это откуда у вас? – спохватился и добавил: – Вы вообще кто?

– До девяносто третьего служил я, значит, надзирателем под Работками. Знаешь, там исправительная? Ну вот. И была там Машка в окошке, передачи, значит, принимала. Ну я к ней ходил. А она с каждого ящика мне – где пачку, где две. Собирала, собирала и столько за двенадцать без малого лет набрала, что я, если даже убьюсь, до смерти не выкурю. Будешь?

Он протянул мне пачку, я отмахнулся:

– Не курю. Вы зачем пришли?

– А, ну да. Я вон там живу, – мужик провёл пальцем над забором направо. – Крыша ржавая, видишь? В прошлом годе крыл, а она уже порыжела, собака.

Я кивнул, не переставая думать о том, как под промокшими от росы носками исходит соком трава:

– Соседи, что ли?

Мужик закурил:

– Вроде. Я как увидел, что у тебя двор того, пошёл проведать.

Тут уже я внимательно на него посмотрел: джинсы драные по низам, колени чуть не прозрачные, ни ремня, ни даже пуговицы над расходящейся молнией, а сверху майка, когда-то белая, лапшой.

– Так говорите, будто это обычное дело. – Расслабленный вид гостя злил меня, а он ещё и хихикнул, чуть не выплюнув сигарету:

– Никак нет, Серёга, где ж обычное-то? Но в последнее время бывает, да.

– Бывает? Типа как базарный день в воскресенье?

– Чего ты жужжишь, а? Как ещё сказать? Бывает, что пропадают. Где двор, где сарайка. Я как вышел на пенсию, значит, стал приглядывать.

– И до чего догляделись? Почему они пропадают?

– Грубый ты мужик, Серёга, и негостеприимный. Вот, допустим, есть у меня на этот счёт мысли. Но я ж тебе не ветряк, без топлива крутиться, а? – Гость подмигнул, и на его шее выступили жилы.

И я вдруг увидел себя у калитки, а напротив, в проёме её, – мужика, которого я так и не выгнал, но и внутрь не пустил. Я почувствовал, как по-детски краснею, будто бы в спину мне из окна горницы наставлен дедов пристальный взгляд.

– Ну заходите. Но там вряд ли осталось что-нибудь, кроме чая.

Мужик выплюнул бычок под облепиховый куст и первый двинулся в сторону моего дома:

– Валяй чаю! Чего с тебя взять.

С крыльца мы сразу оказались прямо в горнице, хотя я больше ожидал войти в обездворенный дом с кухни, но не столько удивился, сколько всё больше и больше начинал наполняться отчаянной злобой на бессилие и непонимание своё.

– И кухонка тю-тю, значит. Вон чё, – присвистнул мужик.

– Почему?! – выкрикнул я и выругался так, что гость перекрестился на красный угол и обошёл меня сбоку, словно заслоняя от сурового взгляда икон.

– Э! Не надо ругаться.

– А как?! – кричал я, более уже не сдерживаясь. – Это же мой дом, мой! И он всё исчезает, и уменьшается, и пропадает вообще. Это же дед мой строил! Мать моя!

– Ну да, – мужик повеселел и с размаху плюхнулся в кресло, – раз дед строил, то, ясно дело, твоё.

– А чьё?

– Да ты охолони маленько, сядь. Пока есть куда. – Мужик указал мне на стул напротив.

Я сел рассеянно и послушно. Гость с видом терпеливого доктора продолжил:

– Ну, без чаю – так без чаю. О чём, бишь, мы с тобой?

Я дышал глубоко, но удерживать себя на месте было нелегко. Казалось, нужно немедленно предпринять что-то, но что? Собрав кое-как разбежавшиеся мысли, я повторил свой вопрос:

– Почему пропадают части моего дома?

Мужик закатил глаза к потолку и подпёр ладонью подбородок.

– Ты вот всё спрашиваешь «почему», Серёжа, но разве это правильный вопрос, а?

– Да… – я снова выругался. – Как правильно, ну?

– Какие у нас основные вопросы, значит? «Что делать?» Да? И ещё какой? Ну чего ты молчишь, как задница? «Кто виноват?»! А? Кто виноват, Серёжа?

– Ну и кто, вашу мать, виноват?

– Ну, Серёжа! Сам головой-то подумай.

– Да не знаю я!

Я встал, понимая, что собеседник мой не в себе, двинулся к двери и открыл уже рот, но мужик вскочил, схватил меня чуть выше запястья липкой пятернёй и сам поволок к выходу.

– Да я ж не просто так пришёл. Пойдём! К Ероме тебя сведу. – В зубах у него уже белела незажжённая сигарета.

Я упёрся в дверной косяк, но мужик обхватил меня рукой за шею, открыл входную дверь и уже тащил за порог, как поросёнка на убой.

– Да ты башней поехал, мужик! Вали отсюда. – Я едва держался, чувствуя, как больно под флангами пальцев скользят рёбра досок, слагающих дверной добор.

– Чего ломаешься? Я ж помочь!

– Да тебе самому помощь, походу, нужна. И с чего тебе мне помогать?

– Что я, не русский, что ли?

Мужик тянул, и видно было, как раздражает его моё сопротивление, которого он не ожидал.

– Да пойдём, ты! – Он дёрнул меня так, что я ощутил предельное натяжение связок предплечья и побоялся лишиться руки. Вслед за мужиком я вывалился наружу, где не было ни забора, ни калитки. Я замер, оценивая новый внезапный ущерб:

– Тоже пропали.

– Скоро, однако.

– Ты куда меня тащишь? Там что, могут остановить это?

Гость, обрадованный моим согласием слушать, дождался, когда я наконец обуюсь, и прикурил:

– Шут знает. Но Ерома – он много чего смыслит. Может, скажет тебе, и кто виноват, и что делать. Пойдёшь?

Я, справившись-таки со шнурками, разогнулся и кивнул.

– Вот и славно. Там он, значит, в старой церквё на берегу.

– Так она же не работает. Деда хоронили, служба-то была в новом храме, возле кладбища.

– Ну так да, там-то Скоропослушницы церковь, а старый храм – Иоанна. А раньше ещё три было: Спаса, Вознесения и Покровский. Они теперь тама, значит, под водой, рыбы им прихожане.

Мужик смеялся, обнажая дыру между верхних зубов, словно специально отведённую под сигарету.

– Затопили, когда водохранилище строили?

– Так да! И до шута ещё чего вместе с ними потопло. Я нырял: натурально – Китеж.

Мы прошли до конца улицы, перебежали идущую под гору трассу и по обочине двинулись к берегу водохранилища. Я понял, что беседа ушла в сторону от важного для меня вопроса, и попробовал повторить его:

– Что этот ваш Ефим забыл в старой церкви?

– Не Ефим, а Ерома. – Мужик, шедший на шаг впереди, обиженно сплюнул на асфальт.

– Ерома, Ерома. Что он там делает?

– Лежит. Он же по сотне на второй десяток пошёл или на третий уж. Не в салки же ему играть с пацанами.

Я в который раз оглядел лесополосу слева, дорогу справа, а за ней дома и не только людей не увидел. Ни курицы, ни привязанной к столбу ЛЭП козы, ни приблудной кошки не нашлось, хотя время было уже ближе к обеденному. Но особенно жутко стало мне от понимания, что на всём протяжении неба не могу я разглядеть ни единой струйки печного дыма. В современной, живой, давно газифицированной деревне на неделе топили печи не так часто, но по выходным непременно готовили бани, а в домах пекли пироги и хлеб. И сегодня было воскресенье.

Я замешкался, пытаясь разобрать вдалеке нечто, принятое мной сначала за старуху на корточках, но оказавшееся накрытой куском рубероида бочкой, и мой спутник, заметив эту неуверенность, ухватил меня за плечо:

– Чего застыл? Вон уж церква.

Дорога побежала резко под гору, до самого засыпанного галькой и выглаженным кирпичом побережья, поэтому бывшая церковь, обезглавленная большевиками, да так и не получившая назад своих куполов, сперва показала нам чёрную макушку крыши. Только затем стали видны выгоревшие стены, бывшие ещё на моей памяти травянисто-зелёными, а потом и невысокий дощатый забор, заросший малинником вперемежку с американским клёном. За забором, поддерживаемое ветром с водохранилища, развевалось бельё: вывешенные как на просушку брюки и блузы, куртки и платья, детские ползунки, цветастые юбки, шапки старомодные и вполне современные – в таком количестве, что легко можно было поверить, что подходим мы не к давно опустевшему храму, а к общежитию на окраине города.

Ноги не слушались сердца, не велевшего спешить, и несли меня прямо к рассохшимся воротам, перед которыми я силой заставил себя остановиться. Мужик через мгновенье был тут же, со своей сигаретой. Он чиркнул было перед ней «крикетом», но, одумавшись, убрал обратно в пачку, мазнул пятернёй по грязным волосам, словно уверяясь в отсутствии шапки, и мелко перекрестился на Спаса, прибитого на месте слухового окна. Икона печатная, хоть и была перекрыта стеклом, от влаги пошла пузырями, начала оплывать вниз. Я тоже перекрестился для этикета и проследовал за мужиком, который справился с болтающейся на проржавевших петлях створкой и стучал теперь в самодельную дверь.

Он молотил кулаком по дереву, и мне казалось, что я слышу, как звук этих ударов отдаётся эхом в пустоте внутренних помещений. Там же наверняка никого нет. И если даже эта дверь откроется, что ожидаю я увидеть внутри? Стало ужасно стыдно за свою легковерность и неловко перед возможными свидетелями происходящего. Я пятился к воротам, стараясь не выпускать из виду кулаков мужика, и нащупал уже отведённой назад рукою доски забора, когда стук прервался скрипом дерева по дереву. Дверь в храм стала приотворяться; изнутри вместе с потоком влажного, наполненного духом ветоши воздуха показалась тётка в платке, и я наконец-то узнал имя своего сегодняшнего спутника:

– Игорь! Чего притащился? Мне тоже до пенсии три дня, самой бы у кого перезаняться…

– Да не шелести ты! Я – вон, значит.

Игорь кивнул на меня, и дверь в храм открылась шире. Теперь я мог лучше разглядеть невысокую полную женщину, длинную юбку её, чёрную, подбитую по нижнему краю кружевом наподобие того, каким часто оформляют скатерти из магазина «Тысяча мелочей»; ниже – плотной вязки носки, упиханные кое-как вместе со ступнями в крошечные мокасины, будто бы кожаные. Выше пояса у тётки была не особенно опрятно связанная крючком накидка поверх трикотажной блузы, а над нею – голова в чёрном платке, повязанном косынкой. Голова сказала, обращаясь ко мне:

– Двор али чё?

Игорь опередил:

– И двор, и много ещё чего. Пусти, мать!

– Ну проходи, раз такое дело.

Я едва удержался от вопроса «Какое дело?», но сдержанность моя тут же была вознаграждена. Игорь улыбнулся, хлопнул меня по плечу и, подавая пример, прошёл вслед за тёткой в темноту, где, кроме редких свечей, не было иного света, где всё ещё, как ни удивительно, оставались некоторые из знакомых мне с детства икон и деревянных статуй, изображавших Христа, Богородицу и Николая Чудотворца. От этой странной наполненности пустого храма в первые мгновения мне показалось, что здесь идёт служба, на которую я, нерадивый прихожанин, опоздал, и если бы спутники мои не говорили в полный голос, я бы уверился в том окончательно.

– Лежит?

– Лежит, родимый, куда он денется.

Тётка вела нас к самим Царским вратам, по-хозяйски распахнула створки, потянула за бордовый канат с замусоленной кистью на конце, подняла занавес:

– Ну, дальше сами. И не безобразьте там.

Игорь кивнул и решительно шагнул туда, где, как я чувствовал, мне находиться не следовало, но на мои сомнения он ответил нетерпеливым и чужим для такого места окриком:

– Ей, Серёг, ты чё? Сюда иди!

И я повиновался. Там, где я ожидал увидеть алтарь со всеми необходимыми для проскомидии атрибутами, стояла деревянная рака без откидной крышки и стекла, отделявшего мощи от прямого прикосновения, украшенная резьбой, когда-то золочёной, а теперь просто будто бы натёртой растительным маслом. В изголовье и изножье было установлено по ладному подсвечнику с лампадами и сросшимися воедино огарками свечей, дававших довольно света, отчего я понял, что если подойду ещё на шаг, то сумею без труда разглядеть содержимое раки. Мысль эта испугала меня, но Игорь поднажал сзади, и я едва удержался от порыва схватиться за ствол подсвечника. Сзади на ухо мне он прошептал хрипло:

– Подойди, поздоровайся.

Я приближался, упорно глядя в пол, а когда невозможно более было отводить глаза, выдохнул и уставился туда, в пространство между резными деревянными стенками, где на пропылённом бархате, похожем на тот, которым предстоятель мне, ребёнку ещё, отирал после причастия подбородок, лежало высохшее тело человека с длинной, веером выложенной поверх савана бородой. Ко лбу старика прилип венчик, из-под сложенных на груди ладоней торчал уголок миниатюрной иконы, и ничто в нём, восковом, обескровленном, обряженном по-покойницки, не выдавало жизни, кроме неподвижных, но блестящих влагой белёсых глаз. Я обернулся, но фигура Игоря осталась где-то далеко сзади, среди деревянных статуй, и взгляд этот, внимательный, но спокойный, мне было не с кем разделить, некому было за меня начать разговор или поприветствовать старика. Борясь с осевшей на связках холодной сыростью, я выдавил «здравствуйте», и лежащие в раке живые мощи откликнулись тихим сухим кашлем, напомнившим звук холодильного компрессора. За спиной послышался скорый топот, слева от меня вынырнула тётка в платке, но тут же исчезла. Вернулась она с тряпкой, напоминающей старую футболку, пропитанную неясным раствором. Ею она очистила лицо, нос и губы старика, приговаривая: «Вота, вота». Закончив, она перекрестилась и выбежала за врата, и, когда шлепки её обуви стихли, мощи подали голос:

– Здравствуй, Серёженька!

Сердце молотило в висках.

– Жесть какая, – выдал я и осёкся, испугавшись, что обидел старика, но он только прикрыл глаза и зевнул, искривив по-младенчески рот.

Я сделал над собой усилие, хотя от духоты и пропитавшей воздух лампадной гари пол подо мной уже колыхался, как пододеяльник, растянутый между мамой и папой, на котором они, потешая, легонько подбрасывали меня, трёхлетнего. Я спросил:

– Вы – живой?

Старик расхохотался, и в глубине храма снова послышались шаги тётки, видимо, принявшей смех за кашель, но она разобралась раньше, чем успела снова войти в узкую, ограниченную Царскими вратами комнату. Я не знал, как продолжить, и снова задал маловажный вопрос:

– Это вы – Ерома?

– А? Я, я! – Старик откликнулся эхом, и губы его, сухие, покрытые глубокими, алыми на дне трещинами, вытянулись в светлую не к месту улыбку. Наблюдая этот неоспоримый признак жизни, я едва справился с тем, чтобы не поднять его на руки и не вынести отсюда на свет, к другим живым, где ему самое место, но только вскрикнул:

– Почему же вы в гробу?

– Так они решили, что я – того, почил, и слышать ничего не хотят. Мощи, говорят, нетленные.

– И давно вы?.. – Я оглядывал комнату, пытаясь понять, какими силами держится дух в этом теле, и правда напоминавшем скорее оживший труп, но, кроме воды в пятилитровке со срезанным горлышком, чаши с вином для причастия и раскрошенной копием просфоры на подносе в углу, ничего не приметил.

– Да вот лет тридцать, как здесь, в этом храме, а до того лежал в подвале у одной старухи, а пред тем – у ещё одной, в куче соломы, и на чердаке, бывало, а когда и на полатях в брошенной бане, и в поле в земляной яме, и лодке в рогозе, и, дай бог памяти…

Старик говорил гнусавым голоском ленивого псаломщика, частил, спотыкался, сбивался на кашель. Я думал о том, что, кажется, в детстве моём знал уже и это его странное имя, и историю о скрываемых по деревне мощах, но забыл её, приняв за услышанную от бабки сказку, неважную, такую же невероятную, как другие сюжеты, роившиеся вокруг до среднего школьного возраста, и, наверное, ощущение это заставило меня прервать старика и сказать:

– Понятно.

– Что тебе понятно, Серёженька?

Я замотал головой и бросился оправдываться, но Ерома не слушал и смеялся уже звонче и громче:

– Ну так, если непонятно, ты спроси, чего ж ты мнёшься-то, как девка на выданье?

Я вдохнул и принялся собирать разбежавшиеся слова и мысли:

– Дом мой. Что с ним? Почему он пропадает? Не весь пока. Но мы уходили, уже ни забора не стало, ни крыльца. Что делать мне?

– Твой, говоришь, дом?

– Ну да, он по наследству достался мне. По закону это мой дом.

– А по праву?

– По какому праву? Право и есть закон, разве нет?

– Кому есть, а кому нет.

Я устал стоять над гробом и принялся вышагивать, скрипя рассохшимися досками. Голос мой звучал теперь громче и жёстче, потому что, отдаляясь от старика, я всё ещё хотел быть услышанным и потому что всё труднее мне удавалось сохранять спокойствие.

– Закон для всех один, и по этому закону дом – мой.

Ерома отвечал так же тихо, и мне пришлось остановиться и прислушаться, ловя фразу за хвост:

– …если не знаешь?

Я попросил повторить и подошёл ближе.

– Говорю, как ты можешь что-то называть своим, если не знаешь его?

– Да в смысле, не знаю? Я полдетства в этом доме провёл, я по этому полу ползал, в бане прятался от бабки, под каждым деревом в саду присаживался!

– Всё у тебя, Серёженька, как в театре. Глядишь-глядишь и думаешь, что довольно того…

От нелепости слов этих и бесполезности беседы, на которую, как оказалось, я страшно надеялся до этих самых пор, я свирепел:

– Чего вы лепите? Вы сами велели спрашивать, а теперь юлите. Отвечайте, что делать мне, чтобы прекратить это всё?!

Старик, словно поддразнивая, хихикнул:

– Смирения наберись и кротости. Тогда, может, хоть земля тебе достанется. Наследник.

– Земля тоже по закону моя!

Ерома не ответил. Молчал он и потом, когда я, вовсе потеряв власть над лицом своим, кричал во весь голос, нагнувшись над гробом, кричал в как будто давно уже, не один десяток лет, закрытые глаза, и потом, когда всполошённый Игорь волок меня за плечи прочь от живых мощей, и даже когда я в последний раз в притворе выкрикнул имя старика, он не отозвался ни голосом, ни смехом, ни кашлем.

За порогом храма я обнаружил себя в компании Игоря и тётки, у которой между пальцев зажата была та же мокрая футболка. Они спорили, и видно было, что обо мне, но меня самого к разговору не привлекали, будто я был ребёнком или козой. Кажется, Игорь просил у неё помощи и заступничества, а она, недовольная нарушенным спокойствием, раз за разом отказывала ему, то шёпотом, то переходя на отвратительный слуху визг. Только когда тётка исчезла за дверью, Игорь предложил:

– Ну и шут с ней. Тебе бы, Серёг, поостыть. Поплаваем?

Не дождавшись ответа, он повлёк меня за руку ещё ниже, к старой пристани, не единожды покрытой синей краской поверх ржавчины и налипшего на неловкие сварные швы песка. Игорь снял с себя майку и джинсы, выложив их, как на продажу, на скелете лавки, деревянные перекладины которой давно унесло штормами. Вращая руками в плечевых суставах и водя головой из стороны в сторону, он велел мне раздеться. Было душно, и вид воды обещал облегчение, поэтому я послушно стянул с себя всё, кроме боксеров. Надув грудь, Игорь прыгнул с края понтона и скрылся под водой так, что на секунду я почувствовал жгучее одиночество, но вот уже он снова появился и принялся, загребая руками по-сочински, звать меня:

– Давай, Серёж, занырни-ка! Хороша водичка!

Я присел на послеполуденный, но всё ещё горячий металл пристани, свесил ноги и, аккуратно приподнявшись на прямых руках, стёк в воду. В августе водохранилище наполняет мелкая ряска, и у самой поверхности вода, похожая теперь больше на наваристый бульон, нагревается настолько, что от соприкосновения с этим теплом и от приторного запаха побережья, застеленного погибшей на отмели рыбой, подкатывает тошнота и хочется скорее бежать прочь, принять душ, залить тело парфюмом и до первого льда не возвращаться сюда, как бы велика ни была необходимость. Вот и теперь, цепляя кончиками пальцев ног толстый слой ила на дне, глядя на разбегающееся под руками зелёное конфетти водорослей, я сразу пожалел о том, что решил искупаться. Игорь же по-детски резвился, переворачивался с живота на спину, набирал полный рот воды и пускал фонтанчики:

– Серёг, валяй ко мне, здесь этих нету!

Он кричал почти из-под самого бакена, обозначавшего фарватер, и я, подумав, что на глубине и правда вода должна быть чище и холоднее, рванул кролем к нему. Опуская лицо в воду в промежутках между вдохами, я не закрывал глаз и под собою различал очертания старых фундаментов, груды поросших водорослями камней и застрявших в подводных оврагах брёвен. Я уже был достаточно близко, чтобы заметить, как изменилось выражение лица Игоря, будто бы от удара или приступа мигрени. Смотрел он не на меня, а туда, на пристань, и, прежде чем он закричал, я понимал уже, что увиденное не нравится ему.

– Дура! Оставь! Мразь болотная!

Я услышал, как громыхают металлические листы понтона, перевернулся на спину и успел разглядеть убегающую к храму фигуру тётки в платке и пустоту на том месте, где прежде синели джинсы Игоря. Своей одежды я тоже увидеть не смог.

– Спёрла, с…ка!

Игорь стиснул зубы и погрёб к берегу. Солнце с концами пропало в облаках, и я уже чувствовал ветер, несущий если не ураган, то приличную грозу, и тоже поторопился. На берегу мы не нашли даже обуви и метнулись к воротам храма, которые на этот раз оказались заперты и будто бы заставлены изнутри неведомой тяжестью. Игорь стучал и бранился, пока последние капли высыхали на его коже, и хлопья ряски начинали облетать, как рыбья чешуя под ножом. Он опустился на корточки, зашарил по тем местам, где обыкновенно находились карманы, и, не найдя сигарет, крепко выругался.

Хотелось утешить его или отвлечь, и я спросил:

– Зачем она?

– Тварь потому что. Решила, что всё ей дозволено, что она тут – власть.

Я кивнул, но чем дольше мы сидели, опёршись на запертые ворота храма, чем ближе подходила гроза, тем нелепее становилось объединявшее нас молчание. Прервал его Игорь:

– Ладно, Серёг, я домой.

– Ая?

– И ты ступай. К себе. Да не ссы ты. Всё одно – больше некуда.

Он протянул мне руку, я ответил рукопожатием, а потом долго стоял, наблюдая, как под веснушчатой кожей движутся, удаляясь, лопатки Игоря. Он поднимался в гору, громко дыша, глядя под ноги, чтобы не наступить ненароком на острое или жидкое. Я повернулся к храму, в последний раз робко постучал в ворота, но мне не ответили.

Ветер стал острым, хлестал порывами, и пахло уже близко идущим ливнем. Я почти бежал, прихрамывая по засыпанной колючим шлаком обочине, трусы остыли и противно прилипли. Повернув на свою улицу, я огляделся, но дворы были пусты, и нагота моя не привлекла любопытных взглядов. Долго боялся я открыть глаза, застыв напротив того места, где ещё утром стоял мой дом с двором, кухней-коридором, котлом, тремя комнатами и тёплой ванной, где высился пристроенный к дому гараж, а за ним – баня. И когда наконец я решился и посмотрел перед собой, то ничего не увидел, кроме ямы в земле – бывшего подпола, повторявшего очертаниями форму первоначальной малой избы с горницей и крохотной кухней. Я приблизился и посмотрел вниз, на тонкие спутанные корни, прошивающие яму по краям, на слои дёрна и плодородной земли, а под ними – чередование глины и песка.

Дождь, в пути подгонявший меня редкими каплями, расходился, больно бил по остывшей коже, и вот уже я ничего, даже собственного сердца, не слышу за шумом струй. Губы мои посинели, с волос течёт, я растерянно озираюсь, но не нахожу ничего, что могло бы помочь мне теперь. И тогда я, поддерживаемый приступом дикого хохота, приседаю на край ямы и спрыгиваю вниз. Земля рыхлая, будто её потревожили только сегодня. Пальцами, онемевшими от холода, я сгребаю чёрные комья на дно, где уже начинает копиться скользкая жижа – смешанная с дождём глина. Я опускаюсь, сажусь, вытянув ноги, продолжаю загребать грунт, покрываю им ступни и голени. Я сыплю землю себе на грудь, мне смешно. Работа идёт быстро, дождь помогает мне. Яма становится уже и мельче. Надо мной зелёным навесом смыкаются покрытые травою её края. Я больше не слышу дождя. Со всех сторон холодная земля сжимает моё тело. Моя земля.

Валерий Королюк

Мойры
Повесть в рассказах

Дальневосточный писатель и поэт, родился 20 марта 1956 года в городе Вологда, и лет прослужил врачом на подводных лодках КТОФ, потом четверть века работал корреспондентом и редактором целого ряда приморских газет и журналов. Написал и издал два десятка художественных, научных и публицистических книг, брошюр и альбомов, защитил кандидатскую диссертацию по истории морского образования в Восточной России. Первое стихотворение было опубликовано газетой «Камчатская правда» в 1984 году, первый рассказ (фантастический) – журналом «Уральский следопыт» в 1987-м. Участник Дальневосточного семинара писателей-маринистов (Камчатка, 1988 год) и VIII Всероссийского семинара литераторов армии и флота (Белоруссия, 1989 год).

– Егуда, Егуда… похоже, ты единственный, кто меня ещё слушает и пытается понять то, о чём я тут всем постоянно твержу. Остальные – не в счёт, они ещё спят и будут спать долго… Спасибо тебе. О большем, конечно, не стоило и мечтать.

Часть I
Отставной майор

1. Нулевой уровень

– Каждый люди мало-мало шаман…

Александр Фадеев,

«Последний из удэге»

В стандартную кобуру для пистолета помещаются ровно три огурца нижесредней упитанности. Не верите? Вот и я не поверил сразу, думал – ну, может, полтора, не больше. Нет, ровно три, доказано опытным путём. Мы-то ведь раньше никогда такой фигнёй не занимались, не совали туда ничего, кроме оружия.

Когда при входе Виталия Серотина заставили сдать его наплечную кобуру вместе со всем содержимым, этот старший офицер полиции хотел было что-то возразить, но… Положено сдать, и точка!

Виталя совсем недавно стал ходить в этот новый брейн-клуб, чтобы подразмять свои выдающиеся мозги в интеллектуальных турнирах. Считалось, что ему такое и по службе полезно (он уже почти полгода в каком-то там их аналитическом центре подвизался, потому и табельное в кобуре не любил носить, огурцами заменял). Вот и меня с собой туда теперь заманил, случайно – просто на улице встретились, он после трудового дня на очередную игру торопился-опаздывал. То да сё, давно не виделись и редко встречаемся, а поговорить бы надо.

Я как раз из продмага вышел, без особых каких-то покупок – почему бы и не составить компанию умному человеку? Да и куда мне, старому холостяку-пенсионеру, особо торопиться? К тому ж давно любопытны мне эти их мозговые штурмы в узком кругу – все тамошние брейн-до и брейн-после со что-где-когдаками. Это ведь сейчас очень модная тема. Может, и сам потом тоже как-нибудь подключусь, дабы от неминуемой деменции отодвинуть себя подальше.

Мы с Виталиком знакомы давно, ещё со школы, но он об этом хорошо помнит, а вот я – не очень. Я её как раз оканчивал, когда он туда только поступил, причём сразу во второй класс – за исключительные свои способности и качества ума. И Виталик мне часто, как выпьем, пересказывает этот наш совместный с ним год пребывания в школе, но я всё равно ничего такого не припоминаю. У меня, в отличие от него, с памятью-то не очень, я больше по наитию привык функционировать, да и не всё подряд из богатого прошлого стоит и хочется вспоминать.

А теперь он меня уже и в чинах превзошёл: я-то всего лишь отставной армейский майор, а он вполне себе ещё действующий «полуполковник» и долго ещё будет приближаться к давно имеющейся у меня пенсионерской привилегии делать что хочется, а не то, что начальство велит.

Ну, сдали мы на входе, что не положено в зал проносить: он – кобуру с огурцами (еда, нельзя!), я – фляжку с коньяком, только что в магазе закупленную (со своей выпивкой тоже нельзя), – и по полутёмному и довольно узкому коридору быстренько прошли в основной зал. Для него там всё известное, конечно, – немного тесноватое пространство с двумя десятками накрытых едой и вином столиков и неширокой сценой-подиумом, белый экран за ней, целая куча радостных от предвкушения предстоящей интеллектуальной схватки людей, праздничный антураж, все эти воздушные шарики с гирляндами, – а я-то в первый раз на подобное сборище попал, мне всё интересно.

Пока Виталий со своей брейн-командой (две симпатичные девчоночки да три мужика, все разных возрастов, комплекций и навыков) здоровался да обнимался, пока они там рассаживались группами за отдельные столы, я к барной стойке по соседству решил прилепиться и заказал себе для лучшей адаптации к общей атмосфере «стописят» коньячку в пузатом таком бокале (между прочим, аж по цене моей поллитровки, на входе оставленной, вышло, считай, втридорога). Минут через двадцать и игра началась, но сначала ведущий представил участвующие в соревновании команды, напомнил порядок и правила.

Ну, появляются там на белом экране картинки с вопросами, даётся время на их обсуждение и на ответы – и всё это под громкую музыку, жизнерадостное позвякивание бокалов да хруст закусок.

Я тоже постепенно начал втягиваться в этот их общий гомон и настрой, даже иногда в азарте наклонялся со своего высокого барного стула к уху Виталика, пытаясь ответы подсказывать, за что успел получить аж два предупреждения от наблюдавших за залом контролёрш, помощниц ведущего, и их конкретное обещание быть удалённым в случае третьего раза… Но тут я постепенно что-то не то стал вдруг чувствовать, появилось у меня ощущение, будто как-то не так всё идёт, неправильность какая-то формируется в процессе, а что именно и почему – понять не могу, опыта-то подходящего нет, я ж здесь впервые.

Наконец после двух синхронов по десять вопросов и полуфинала с предваряющими его допами (это такие дополнительные вопросы, чтобы убрать одну из пяти полуфинально финишировавших команд, – ага, уже и терминологию здешнюю стал постепенно осваивать) распахиваются вдруг двери в дальнем углу, и через них начинают стремительно просачиваться, заполняя проходы между столиками, какие-то чёрные фигуры в доспехах и масках… Музыка почти сразу смолкла, но общий галдёж ещё какое-то время в зале висел.

Вот в этом месте, по законам приключенческого жанра, следовало бы, конечно, добавить треск автоматных очередей в потолок, брызнувшую осколками во все стороны хрустальную люстру и суровый начальственный рык: «Всем лежать-бояться, мордами в пол! Работает ОМОН!» – но ничего такого как раз не приключилось, было совсем даже непонятно, кто это, и зачем тут сейчас с нами «работает», и уж тем более почему.

Вслед за короткими переговорами со старшим «группы захвата» ведущий игры просто вышел вместе с ним на подиум в центре зала и объявил в микрофон: извините, мол, друзья, но окончание сегодняшнего соревнования из-за форс-мажорных обстоятельств переносится на другое время, о котором мы вас, конечно же, известим дополнительно. А сейчас, мол, нужно вам как можно скорее и по возможности спокойненько покинуть помещение. Кроме всего одной команды вместе с её гостями.

И вот ведь фокус какой: оказывается, это как раз та самая команда, в которой присутствует мой друг Виталик сотоварищи, а я, получается, их единственный гость – такая вот «цыганочка с выходом» вырисовывается. Поиграли, называется, в этот их брейн-до с последствиями.

– Полковник Шварц, Служба охраны Родины, или попросту СОР, как говорится, – представился старший «группы захвата» чуть погодя, когда в зале остались только мы и его люди.

Ну, СОР так сор… К сору и даже ссорам нам не привыкать. Когда этот седовласый крепыш с внимательным и холодным взглядом назвал себя, лично у меня никаких особых претензий или там ассоциаций вообще не возникло поначалу – какая нам, в сущности, разница, СОР, СОБР, ОМОН или ещё что-то? Главное, не бандиты и не террористы, с которыми беседовать о чём-либо вообще бессмысленно. Выходит, можно будет говорить, а возможно, и договариваться.

– Товарищи граждане, – обратился полковник к присутствующим, пока его бойцы занимали круговую оборону, и с упрёком посмотрел на меня, аки горный орёл восседавшего на высоком барном стуле чуть в сторонке, – не могли бы вот и вы тоже пересесть ко всем, за общий стол, как говорится?

Ну, в целом-то мне это было вовсе не трудно, тем более что мои «стописят» давно закончились, а взять себе ещё один четвертьбокальчик по цене полулитра – жаба давила. Потому я легко и с удовольствием исполнил его просьбу, в коллективе ж и вправду веселей.

– Товарищи граждане, – повторил он так же задушевно, – возникла довольно нелепая и сложная ситуация, как говорится: видите ли, кто-то из вашей шестёрки – ай, простите, теперь уже семёрки – определённо представляет особый интерес для нашей скромной службы – а именно тот, кого мы давно пытаемся найти, но пока не знаем, кто это конкретно. Надеюсь, вы нам с этим сейчас сразу и поможете, как говорится… Ведь все вы здесь патриоты, конечно?! Или я не прав?

– Да-да, мы патриоты! – дружно закивали присутствующие, а я просто уткнулся взглядом в стол, чтоб не заржать. Очень уж это у них резво и слаженно получилось, как будто в сидячем строю.

– Вот и хорошо, – улыбнулся полковник, – давайте тогда определимся с некоторыми параметрами. Что мы с вами имеем, как говорится? Даже не знаю, с чего начать… В общем, так: ваша выдающаяся команда неожиданно и вдруг проявила некую уникальную способность, зафиксированную нашей спецаппаратурой. Возможно, не вся команда, а только кто-то один или даже пара или тройка отдельных игроков… Способность эта состоит в том, как говорится, что вам удалось каким-то неизвестным нам пока образом или способом отклонить базовый вектор окружающей вас реальности немного в сторону от основной линии… Не знаю, как это выразить более точно, но тут одно из двух, а может, и больше: либо вы способны воздействовать на реальность, либо сама реальность подстраивается под вас, под какие-то ваши, возможно, не совсем осознаваемые вами, как говорится, запросы или потребности. Причём сегодня это проявилось особенно резко, раньше мы только подозревали нечто подобное и просто осторожно наблюдали со стороны за всем залом… Почему, собственно, и вынуждены, как говорится, теперь так внезапно взять вас под свою опеку, уж извините.

– Хорошее слово «опека», ласковое такое, доброе, – подала тихий голос одна из наших девушек.

– Согласен, доброе. Вот и давайте пока по-доброму, как говорится… Честно признайтесь – кто. И тогда ничего вам плохого не будет. Вы потом об этом даже и вспомнить не сможете.

Вот такая последняя его фраза меня слегка насторожила, где-то я нечто подобное уже раньше встречал или слышал… Но до полного понимания, с кем мы имеем дело, было ещё далеко.

– Вообще-то нас всех раньше учили, что каждый может изменить окружающую его действительность – во благо общества, страны и даже всего мира – своими действиями или бездействием, – сунулся тут и я вставлять свои пять копеек в общий разговор (коньяк, собака, иногда толкает на такое в самый неподходящий момент, прям хоть совсем его не пей).

– Теоретически так, конечно, – прищурился Шварц, – однако на практике это очень непросто осуществить, как говорится. Есть определённые ограничители, включая специальные службы, народные массы и всё такое… Да вот хоть у подполковника своего спросите: сильно его полиция способствует подобным изменениям или совсем наоборот? Но мы сейчас с вами говорим не о физических возможностях каждого, а… Как бы вот поточнее-то выразиться… Мы говорим как раз о невозможном для остальных, почти фантастическом – о некой ментальной или физической способности… Силе мысли, так сказать, а не мышцы.

– И что вы с ним потом будете делать, с тем, кого мы должны вам сейчас сдать? Какая такая судьба его ждёт? – опять не удержался я (нет, с коньяком надо точно завязывать).

– А вот это уже сугубая забота нашей специально под такое настроенной службы: либо сумеем взять объект под надёжный контроль, окружить своей заботой, как говорится, либо придётся попросту изъять его или её из социума в целях сохранения, так сказать, стабильности и статус-кво. И тут ключевой вопрос: кого именно из вас всех взять и изъять? Привлечь к сотрудничеству или списать. Нейтрализовать, короче говоря.

Тишина, повисшая над столом после этих его слов, была такой же хрустально-мутной, как люстра под потолком, и такой же хрупкой, почти звенящей.

– То есть вы что нам здесь предлагаете, – разбил её вдруг возмущённый голос тормозившего до сих пор капитана команды (кажется, его звали Борисом), – предать кого-то из своих, чтобы самим жилось спокойней?

– Предательство, товарищи граждане, есть наиболее рациональная из всех форм социального сотрудничества, – спокойно и взвешенно ответил ему старший. – С общей теорией игр, я надеюсь, многие из вас знакомы? Вы же тут все не только сплошь патриоты, но и очень продвинутые интеллектуалы, так сказать, игроки и даже, не побоюсь этого слова, эрудиты? А значит, должны были как минимум слышать и хотя бы отдалённо представлять себе дилемму заключённого, эту фундаментальную основу общей теории игр… Согласен, обычно правильная тактика в неизвестной ситуации – просто отмалчиваться. Правильная, но не рациональная и бесперспективная. Да и ситуация вам всем теперь известна. Поэтому рациональнее будет всё же рассказать, что знаешь, и надеяться на заслуженное послабление участи… Проще говоря, каким бы ни было поведение остальных игроков, каждый выиграет больше, если сам же их сдаст.

Наши игроки-эрудиты растерянно молчали, переваривая эту фундаментальную проблему, а меня внезапно осенило – я вдруг сразу почти всё нужное вспомнил и теперь твёрдо знал, с какой именно службой и какой такой родины имею дело. Как говорится, приходилось встречаться.

– Ладно, раз добровольно никто из вас открывать себя или товарищей не собирается, своих вы все не сдаёте… Ведь не сдаёте же? Я так и думал. Начнём тогда со стартового сканирования. – Полковник как-то недобро ухмыльнулся и бросил через плечо: – Чернов, давай сюда сканер.

Сканер являл собой ящик причудливой формы размером с баскетбольный мяч, имел две обрезиненные ручки по бокам и цветной дисплей сверху. Был он традиционно, как я понимаю, для этой службы чёрного цвета и не имел никакой маркировки на корпусе. Служивый Чернов (извините, не стал там сразу уточнять его звание, сдержался на этот раз: коньяк уже постепенно выветривался) довольно шустро обошёл по периметру трижды весь наш стол, на пару минут зависая над каждым игроком и тихо бормоча что-то себе под нос (при этом Виталика он почему-то сканировал чуть дольше остальных), и вынес предварительный вердикт:

– Все они: у каждого что-то есть, но очень-очень слабенько. Кроме вот этого, – и указал вдруг на единственного здесь гостя, то есть на меня.

– Не понял, – поднял на него взгляд Шварц, – в каком именно смысле? Он самый сильный, что ли?

– Ну, этот просто не определяется. Совсем. Нулевой уровень.

– Точно, уверен? – переспросил полковник, а потом, обращаясь ко мне, сурово изрёк: – Что ж, тогда мы вас лично задерживать пока не будем, но всё равно придётся проехать с нами, чтобы пройти, как говорится, процедуру стирания памяти…

– А что, вы и такое уже научились делать? – оторопел я.

– Да, мы уже и не такое умеем! – ухмыльнулся этот служака, напирая на слово «уже».

«О да, что и как вы умеете вытворять, я ещё с прошлого раза хорошо помню, “гестаповцы” вы недоделанные», – сразу подумалось мне. Но спорить с ним не стал, только кивнул.

Ну, вывели нас наружу, к целой своре чёрных гелендвагенов без номеров и каких-либо надписей или опознавательных знаков на бортах и крышах. Рассаживать стали отдельно, по одному в каждую из этих брутальных «карет», подпирая с боков плечистыми бойцами в чёрной броне и масках.

И вот тогда меня будто искрой пробило: очень уж живо и ясно представилось вдруг (алкоголь – он воображение будит просто на раз!), что по прибытии в неведомое никому место этих вот наивных ребят и девчат, свежих «молодогвардейцев» эпохи всеобщего потребления, разводят по разным камерам и начинают, постепенно усиливая нажим, «прессовать», как умеют. И даже какую-то новую спецаппаратуру используют… Как вот этих бравых пока эрудитов по отдельности принуждают «колоться». Не сразу, конечно, но сломать их всё равно смогут – поверьте, я подобное видел… Но что такого особо ценного от них можно узнать или выведать? Они ведь и не знают ничего. А значит, будут пытать каждого и каждую. До самого предела, вплоть до агонии.

С настоящими пытками или без – это уже будет тогда без разницы (хотя с пытками, конечно, надёжней), – они успеют наговорить себе и другим на целую кучу статей, наплетут вранья и разных домыслов, наподписывают таких признаний с показаниями, после которых и жить-то уже не захочется. Знаю я, и не такие соколы «кололись» за милую душу. Помню, как-то в одной далёкой-далёкой стране попали мы в немного похожий замес… Ладно, не будем пока о гнусном, я ж говорил – плохая у меня память. Не всё хочется вспоминать.

Самое эффективное ведь в этом деле, хотя и чуть более сложное, – раздавить и сломать их интеллектуально, нравственно, морально – называйте как хотите, – тогда появится шанс получить реальную информацию, а не всякие там придумки с откорячками. От них же теперь хотят совсем не тупых признаний и самооговоров, как в прежние времена. Знания этим вот «гестаповцам» нужны, хотя бы крупицы хоть каких-то знаний. Которых у ребят-то и нет, да и быть не может! Вот и примутся в конце концов давить до самого финала, пока они кровавыми и бесформенными кусками мяса не станут корчиться на заблёванном бетонном полу, соглашаясь подтвердить что угодно и подписывая любую ересь.

И тут вот в чём на самом деле дилемма-то: поступать в таких ситуациях надо бы рационально, как диктует эта их всеобщая теория игр, но хочется-то всё равно – правильно, по-человечески, по-нашему.

«А наши не придут… Все наши – это мы»[2], — вспомнилась тут любимая песня, и я, пока остальных рассаживали по машинам, тихонько стал прокручивать её в голове, постепенно накачивая себя и пытаясь найти правильный выход, – да, «наши не придут… такое время ныне – не тот сегодня год, война совсем не та». А ведь и правда: получается, что единственный, кто может им теперь помочь, выдернуть из этой стремительно приближающейся бездушной мясорубки и хоть что-то изменить в настоящем (не спрашивайте, что именно и как – сам ещё не знаю), – это тихий и никому, слава богу, до сих пор неинтересный армейский майор в глубокой отставке, за плечами которого много чего всякого-разного, даже избыточного… И гляди ж ты, а ведь долго же этой сволочной конторе пришлось его выискивать, совсем даже неплохо у старого майора до сих пор получалось скрываться-прятаться! Но стоило только раз расслабиться тут случайно, и теперь уж получай, родной, по самой полной…

Увы, в обратную сторону по линии реальности я пока ещё ни разу не замахивался и совсем не уверен, что такое могло получиться. Наверное, стоит всё-таки как-нибудь попробовать. Но не сейчас, Виталика-то с его командой надо по-любому срочно отсюда вытаскивать. Пока не знаю, как именно, – я ж с самого начала предупреждал, что у меня это по наитию получается… Ладно, будем тогда её цинично и беззастенчиво попросту ломать о колено, реальность эту вашу тухлую. Но, видит бог, как же мне не хочется снова в такое вписываться!

Это ведь только для игроков дилемма: как поступать – рационально или же правильно. А я им не игрок и чётко знаю: поступать надо только по-человечески всегда, без вариантов! И потому, подходя к предназначенной мне как «нулевому» игроку последней из чёрных машин, я неторопливо оглядываюсь на довольного своим теперешним успехом полковника и обращаюсь к нему с простым и, казалось бы, нелепым вопросом:

– А вы точно уверены, что ваш чёрный сканер не глючит опять, как прежде?

И, не дожидаясь его реакции, начинаю неотвратимо довлеть.

2. Сто первая причина

…Если я кричу тебе: «воздух»,
Не смотри наверх, слышишь, – падай!

Екатерина Агафонова

Я ведь и майором-то стал только «под самый занавес», когда в запас увольнялся. Зато, как у нас говорят, хоронить теперь будут за счёт Минобороны – с оружейным салютом и военным оркестром. Капитанам такая честь не положена, только старшему и высшему офицерскому составу.

А вообще-то я по внутреннему своему состоянию до сих пор чувствую и ощущаю себя простым капитаном. Мало ли, много, но целых два срока в этом звании пришлось отпахать, приварился к нему более чем прочно. Думаю, каждый военный со временем застывает в основном своём, природой назначенном чине, именно потому среди нынешнего генералитета столько дуболомов-сержантов, способных оценивать обстановку «не выше сапога» и, соответственно, действовать-бездействовать. Впрочем, это всё лирика.

Ты спросил, как у меня такое получается. А чёрт его знает как! Приходит вдруг откуда-то волна сплошного непонимания – чувство, будто идёт что-то не так и не совсем правильно; за ней чуть позже – вторая волна: как надо действовать, чтобы всё исправить; и уж тогда начинаешь постепенно… довлеть в обоих смыслах этого слова. Я так это называю – довлеть, а уж как правильно будет по-научному, пусть тебе паучники рассказывают… И только потом, после довления, можно начинать разбираться, что мы такое вокруг понаворотили и не надо ли ещё чего-нибудь подворачивать.

В первый раз это со мной приключилось сразу после школы, когда в военное училище поступал. Знания не шибко большие, здоровье тоже не очень, да и умишко не самый резвый. Но как-то ведь удалось поступить туда, где отбирали исключительно по здоровью и складу ума с психологической готовностью, – чудо и только! Да ещё и имя с отчеством слегка подкачали, сам понимаешь.

Тогда я ещё не понимал этой своей особенности – умения (да нет – ещё не умения, а только неясной какой-то способности) менять окружающую реальность под себя. Потом было ещё несколько случаев, когда уже мог бы и догадаться, в чём дело, но так и не дотумкал (говорю же, умишком был не из самых резвых). Зато прослыл среди всех своих редкостным везунчиком, разные командиры даже старались друг у друга меня перехватить, обязательно забрать с собой на самые трудные задания, чтобы в конце всем им тоже свезло.

Впервые – уже старлеем – начал задумываться, что происходит и как с этим бороться (ага, поначалу именно бороться хотел), когда нашу разведгруппу забросили в азиатские джунгли и после выполнения задачи пришлось почти две недели выкарабкиваться оттуда с двумя ранеными на горбах. Подвернулось время подумать о себе и о том, как же это нам всем опять и снова удалось вывернуться и остаться в живых, несмотря ни на что. Сначала понимать начал, потом пришлось вырабатывать и оттачивать навыки, и только после, совсем не очень скоро, стал использовать их по назначению вполне осознанно, то есть полноценно довлеть.

Помню, мне в этом ещё одна кошка очень помогла. Я как раз тогда после Афгана в госпитале мыкался с осколочным в грудь. Больше лежать приходилось, чем сидеть или ходить. Так вот, зачастила она меня навещать. Подкрадётся – и прыг сверху, уляжется прямо на бинтах, глазищи прикроет и ну урчать… А я глажу её и думаю: почему она именно меня-то выбрала, почему ни к кому другому не подходит и всех избегает? Видимо, почуяла во мне нечто особенное. А от урчания её сразу так легко становилось, так волшебно. И казалось, что даже рана быстрей затягивается… Чудо что за кошка была!

Только не долечила она меня, не успела – кисонька моя. Пришлось дальше самому выкарабкиваться. Какой-то контуженный на всю голову поймал её, распотрошил и подвесил на дереве прямо перед моим окном. Из ревности, что ли? Или от обиды? Война ведь многим совсем крышу сносит – не узнать заранее, что каждый может учудить.

Так вот, как раз перед этой его расправой такая вдруг на меня тяжёлая волна недопонимания действительности накатила, что взвыл в голос: не понимаю, не понимаю, ничего не понимаю же! Прибежавшая на крик медсестричка, добрая душа, сразу вколола мне что-то, и я провалился в беспамятство… А когда очнулся, исправлять было уже совсем поздно да и нечего. В обратную сторону это у меня, похоже, не работает.

Вот так простая дворовая кошка научила ценить самую первую волну, уважать её, не паниковать и готовиться сразу к следующей. А вторую волну я, только словив её, тут же перестаю чувствовать: просто плыву с ней по любым обстоятельствам – куда она, родимая, вынесет – и сам почти не замечаю, что делаю. Только доверяюсь ей и ясно сознаю: всё идёт правильно, и по-другому нам не надо. Будто несёт меня она, точно планируя, как действовать. Этому меня ещё чуть позже один мудрый старик научил – как-нибудь потом расскажу.

И вот ещё что благодаря той кошке удалось понять: я не такой, как все, а может, даже и вообще не здешний, высшее какое-то существо, майор (ведь так это слово на наш русский переводится?). Могу и умею то, чего другим не дано. Да я, блин, наверняка прирождённый корректировщик реальности, действующий на упреждение!

В конце концов через время выписали меня из той тягомотной госпитальной лечёбы, а потом и совсем со счетов списали. Орденом никаким, правда, не наградили, но майора напоследок присвоили. Именно так – старшим, высшим, майором! – я себя тогда и стал ощущать. Опрометчиво.

А когда уже списали и кое-что потом ещё произошло, понял: надо бы мне теперь хорошенько затихариться, сильно не отсвечивать и податься для окончательного доживания в сторону от всех ваших столиц, в тихий мой и по большому счёту никому из высоких властей не интересный Хабруйск – Город Воинской Славы, между прочим (самое то для ветерана, правда же?). Следы потихоньку принялся заметать, потому что некий смутно осознаваемый и не совсем здоровый интерес к своей персоне постепенно стал чувствовать. Нет, это даже отдалённо не походило ни на какую там первую волну, и оттого я сильно встревожился: надо было, чтоб все вокруг как можно быстрее и желательно навсегда забыли про мою такую редкую везучесть, просто замылить её следовало как-то, чтоб и не вспоминал никто. Ни бывшие командиры, ни новые, на гражданской уже стезе, начальники.

А вот когда случилась в стране вся эта их восторженная контрреволюция, я просто не знал, что делать. Первая волна постоянно прёт сплошным валом, но второй – как не было, так и нет, не возникает… А делать-то что? Как реагировать? Ведь ты же, блин, корректировщик реальности, майор, и должен действовать на упреждение, а не по следам исторических событий!

Гораздо позже пришло осознание того, что никакой я вам тут не корректировщик и даже не высшее существо. Я – всего лишь букашка на стекле, иногда пытающаяся увернуться от приближающегося конца, но которую постоянно заставляют что-то ненужное ей самой делать… Тяжёлое и тягостное чувство, совсем не приятное.

Как раз тогда-то и потянуло меня опять на войну. Гражданская жизнь, конечно, имеет свои прелести, но очень уж она ровная и дюже скучноватая для военного человека. Война ведь как наркотик: кто с самого детства затачивал себя под неё и большую часть жизни прошагал в строю, без этого уже не может. Не скажу, что начинается какая-то особая ломка, но без постоянного притока адреналина чувствуешь себя не в своей тарелке до такой степени, что иногда и жить не хочется… К тому же из всех тяжёлых наркотиков война – наверняка самый гуманный, потому что убивает далеко не всех.

Не стану открывать тебе как, но через какое-то время удалось подписать рядовой контракт с Иностранным легионом французским на четыре года – анонимно, естественно. Вернее, псевдонимно. Дослужился там аж до капрала парашютно-десантного полка (поверь, такое сделать непросто, совсем не легче, чем у нас стать майором), но продлевать это дело не стал: показалось, что мало платят… Интереснейший, скажу я тебе, друг, опыт, особенно если с нашей армией постоянно сравнивать. Но об этом – как-нибудь в другой раз.

После чего за две ударные пятилетки ратного труда обошёл-объездил почти все горячие точки Европы и половины Африки вместе с четырьмя разными ЧВК поочерёдно. Почему с четырьмя? А сколько, ты думаешь, у нас этих частных военных компаний? Вот и славно, пусть так оно и останется… Кстати, крайняя была как раз из «музыкантов» составлена. Окончательно вернулся в Россию относительно недавно и оказался опять в своём тихом и уютном Хабруйске, надеюсь, теперь навсегда…

Мне всё-таки пришлось пересказать это всё Виталию – в общих чертах и с большими купюрами, разумеется. А куда было деваться-то? Нам ведь вместе теперь расхлёбывать то, что вокруг наворотилось. Да и башка трещала неимоверно, гораздо сильнее обычного, не так, как после прежних давлений, даже думалось теперь с трудом… Нет, была, конечно, сотня причин вообще не зачитывать сии скупые выдержки из чужой для него книги жизни. Как, впрочем, была и у меня в своё время причина вообще её не открывать, даже не брать в руки. Однако получилось, как получилось.

Мы сидели вдвоём у меня на кухне, приканчивая уже вторую поллитру под маринованные грибочки и чипсы. Виталик больше молчал и только кивал головой в паузах между моими откровениями, а потом поднял замутневший взгляд и спросил только:

– И что теперь дальше? Делать-то теперь что?

– Доминировать будем, просто доминировать, пока всё не прояснится и не уляжется, – ответил я, – а пока нам обоим надо бы просто немного подремать.

Засыпая, думал о том, что никогда ведь прежде действовать в подобных обстоятельствах мне ещё не приходилось… Судите сами: вытащить из почти смертельного форс-мажора сразу семь человек (включая себя), только один из которых был мне более-менее близок, знаком и понятен (и это вовсе не я сам, а старый друг и умник Виталя), – при том, что как раз именно мне-то тогда ничто в реальности не угрожало. Без какого-либо плана и без обычно формирующей его второй волны. Довлеть не на традиционное упреждение, а по грубому факту происходящего… Нет уж, такое мне совсем не по зубам, тут, видно, какая-то ещё сила вмешалась, сработал неведомый дополнительный фактор. Или уж я настолько к старости изменился, что теперь и такое тоже могу?

Ладно, завтра будем разбираться, утро вечера мудреней.

Прежде чем засесть на кухне моей холостяцкой однушки на последнем этаже такой же древней, как и сам я, хрущобы на выселках, неподалёку от хабруйских Красных казарм, Виталик добросовестно обзвонил остальных игроков своей команды – и оказалось, что ни один из этой пятёрки ничего произошедшего с нами сегодняшним вечером даже не помнит! Видимо, заодно с искривлением реальности ещё и им память отшибло, стёрлась она, другого объяснения я пока не вижу. А ведь это даже и неплохо, получается – не будут под ногами путаться, можно теперь и в расчёт их не брать, когда кривизну убирать будем.

А кривизна у реальности этой новой оказалась очень даже изрядная, прямо вывих какой-то! Вчера по темноте мы и разглядеть ничего толком не успели – надо было срочно загасить избыточный адреналин алкоголем, любым (а по-другому он не гасится – тоже доказано опытным путём). Да и голову мою надо было пролечить-почистить, трещала она не хуже счётчика Гейгера – Мюллера на максимале.

И когда уже сегодня вот, поутру, осторожно выглянули на улицу, даже понять сначала ничего не могли. Это не было православной идиллией, которую следовало бы ожидать, исходя из моих личных предпочтений, и не было даже СовСоюзом свежего разлива, что тоже было бы вполне ожидаемо и логично, следуя предпочтениям Виталика. Оно оказалось чем-то другим, совсем третьим. Боковой альтернативой, какой-то нелепой сущностью! Будто выбросило нас куда-то в сторону от настоящей дороги, в кусты и овраги.

Даже описывать не хочу, сплошные нонсенсы на фоне всеобщего благорастворения воздухов. Кажется, моя могущественная способность (ну, или кто там ею распоряжается) слепила какую-то совсем неудачную временную вариацию, достав из самых поганых чуланов заблудшей души всё самое для неё противное: вот эти все лубочные балалайки с матрёшками, да танцы с медведями, и кокошники с бубенцами под сумасшедшую люминесценцию. А с другой стороны, и её ведь понять можно, видимо, основная линия развития событий была гораздо гаже, чем этот подвывих с переплясами. Ограничились, как говорится, меньшим из зол.

И потому, как только откатила первая волна непонимания всего этого, я сразу же начал целенаправленно довлеть, переполняясь невыносимо нелепой окружающей средой и не забывая очень осторожно стравливать её из себя, не разглядывая в подробностях все эти искромётные чудесности, повылазившие отовсюду, будто опята из гнилого пня.

Получая, кстати, от самого процесса давления и теперь отнюдь не райское наслаждение и уж тем более никакое не священное блаженство, а вовсе даже наоборот… Башка ещё трещала после вчерашнего, а тут пришлось опять совать её в самое пекло. Ох, чую, болеть потом будет страшно, если совсем не отвалится. В этом, замечу, ещё одна и, пожалуй, главная причина вообще никогда не пользоваться такой уникальной способностью, даже не думать о ней вовсе.

И даже не оставалось совсем времени хотя бы объяснить Виталику, что да как, проинструктировать его, надо было просто действовать – без предупреждений и упреждений, исправляя всё, пока не стало слишком поздно. И так уже целую ночь пропустили по дурости своей, следовало ещё вчера начинать… А потом в окружающей искромётной и нездоровояркой реальности что-то легонько хрустнуло, и она стала постепенно расползаться, разваливаясь.

3. Медленный яд познанья

Твоя реальность реальней многих.
Какую дали – такая есть.
И унести бы отсюда ноги, но ты обязан остаться здесь…

Наталья Захарцева (Резная Свирель)

– Виталя, давай пойдём сразу ко мне. А на игру в другой раз сходишь – последняя она, что ли?

Мы снова стояли у выхода из продмага, и Виталик, естественно, оказался полностью не осведомлён о том, что вчера или даже сегодня с нами происходило, как и о том, что нам вскорости предстояло повторить (ещё одна способность у меня появилась, что ли, – стирать память или здесь опять какой-то побочный эффект от искривления реальности – даже не знаю). Да это и к лучшему, действовать одному мне как-то удобнее и привычнее, к тому же некоторые детали моих вчерашних пьяных откровений помнить и знать ему совсем не обязательно, а повторять их я уж точно никому больше не стану.

Итак, вторая волна откатила нас в самое начало этой нелепой истории. Видимо, ближе или дальше по времени от недавнего форс-мажора ловить было вообще нечего, без вариантов. Поздравляю, майор, теперь твои способности распространяются и на временной интервал тоже… Вот только оно тебе надо?

– Виталик, ну что ты упрямишься? Сам же сказал: поговорить надо, ну и пошли ко мне, посидим-поговорим, я как раз коньячку прикупил фляжку… Другого-то раза может и не случиться. А игры твои, они ж бесконечны. – Мне надо было любой ценой вывести его из игры, чтобы форс-мажор этот проклятый исключить вообще. И по возможности без лишних довлений, а то от них у меня уже скоро башка совсем треснет.

Как младший по возрасту (хоть и старший по чинам) он должен был бы меня послушаться. Но не послушался. Вместо этого стал снова уговаривать пойти с ним на этот их чёртов брейн-ринг, а уж после него и переключаться на душевные разговоры… Ну совершенно дурацкая наклёвывалась ситуация, сплошное повторение только что пройденного.

Однако теперь у меня имелось существенное преимущество, которого вчера ещё не было: я твёрдо знал, что именно произойдёт, кто это сделает и как, а главное – я снова мог действовать в привычном для меня режиме, без всяких там форс-мажоров – по старинке, на упреждение. Преимущество, которое ведь может и пропасть, если мы на игру не придём. Вот только голова всё ещё раскалывалась, отдохнуть бы, да некогда, времени совсем нет… Ладно, соглашусь снова, пусть будет что будет.

И вот опять та же чёртова игра в многолюдном зале на два десятка столиков. Брейн-до, понимаешь! Или брейн-ринг всё-таки? Те же картинки с вопросами на белом экране под громкую музыку, то же жизнерадостное позвякивание бокалов и хруст салатов. Но на этот раз коньяк в баре я брать не стал и тихо присел в сторонке, стараясь не привлекать лишнего внимания и уже без особого азарта присматриваясь ко всему. Никому ничего не подсказывая теперь.

Те же два синхрона по десять вопросов и допы с полуфиналом, но почему-то нет после них никакого резкого распахивания дверей, как в прошлый раз, не врываются сюда эти мрачные фигуры в кевларе и масках… Музыка продолжает играть, да и не накатывает на меня никакая первая волна, не говоря уж о второй, и нечего тут нынче, выходит, упреждать и корректировать.

Да, что-то не так теперь идёт, а почему – непонятно. В этой обновлённой мною реальности, получается, нет никакого СОРа – вообще не было, что ли? Совсем? А что, очень даже неплохой тогда получается поворот, мне нравится! Слава богу, уже не придётся довлеть и вполне можно даже принять-таки на себя соточку коньячку, а то голова так и трещит не переставая…

Дальше игра прошла вполне спокойно, без всяких там под занавес вторжений «групп захвата», без нервов и без драйвов с форс-мажорами. Спокойненько профиналили, но – увы – победа досталась не тем, кому хотелось бы, не нашей команде. Виталик огорчился, конечно, но впереди у нас было намечено душевное распитие напитков в домашних условиях, под долгую беседу… Нет, я вовсе не алкоголик и даже не бытовой пьяница, но под хорошие закуски и умные разговоры – как юный пионер: всегда готов! Прочитал тут недавно, что с возрастом в организме понижается способность вырабатывать алкоголь для каких-то там внутренних химреакций (я и не знал, что у организмов такие способности с потребностью есть), и потому возрастает необходимость дополнительных вливаний. И ведь классную же такому делу отмазку себе на старость эти научники придумали, да? Не подкопнёшь.

Но в результате оказалось, что рановато я позволил себе расслабиться: на выходе нас всё-таки «приняли», но теперь уже другие ребята. Ну, не совсем на выходе, мы даже успели и на улице потоптаться, пытаясь поймать «тачку», чтобы ко мне на выселки ехать, когда тихо и незаметно подкатил серый минивэн, и нас с Виталиком без лишних разговоров очень грамотно «упаковали» (я в этом знаю толк, приходилось когда-то и самому, как говорится). А что удивительно – никакой первой волны я опять так и не ощутил, даже не почувствовал. Только вот голова всё ещё болела сильно.

– «Во многих знаниях много и печали, а кто преумножает знания, преумножает и печаль», однако знаем мы пока совсем немного, а вот преумножить эту печаль очень хочется, – говорил он совсем негромко, выделяя слова выразительными паузами, почти как наш президент. – Нам, в частности, известно, что вы, возможно, настоящий майор (ну, или мойр, или даже парка, или норна – это уж как кому больше нравится называть), то есть существо, наделённое способностью по своему усмотрению изменять реальное положение дел (так сказать, переплетать нити судьбы), в каком-то смысле даже немного демиург… И нам теперь известно также, что вы действительно отставной майор, то есть Мироздание, грубо говоря, отвернулось от вас и более не намерено оказывать свою экстренную помощь.

– Простите, вы сейчас вот это о чём? – попытался уточнить я недоумённо.

Нас с Виталиком привезли с мешками на головах куда-то, как я понял, за город, и рассадили по разным помещениям. Моё было огороженной частью какого-то большого ангара и ярко освещалось лампами, висящими под потолком. В нём наличествовали только два стула, расположенных визави, да узкий стол между ними, остальное пространство не было ничем заполнено, оно просто пространствовало. Пахло какой-то синтетикой и санобработкой.

Невысокий крепыш с внимательным взглядом, которого я уже раньше мельком где-то видел, вошёл минут через пять после того, как с моей головы сдёрнули чёрный мешок, и сразу представился:

– Полковник Гризович, из Особой полиции страны, ОПС. А вас, простите, как звать-величать?

– Просто: Петров, армейский майор в отставке. Чем обязан?

И вот уже после этого он мне и выдал всю ту галиматью про умножение печалей и высшее существо с не желающим его опекать Мирозданием. Я даже оторопел поначалу. Одно дело, когда ты сам по младости лет и недостатку ума возносишься в мечтаниях о чём-то великом и совершенно несбыточном, и совсем другое – когда какой-то хитромудрый хрен с огорода вдруг пафосно и с особым выражением доносит туже идею, давно и аргументированно тобой отвергнутую. Есть в этом доля какого-то цирка, не находите?

Новым во всей его тираде было только то, что меня почему-то вдруг записали в отверженные и ни на что более не способные, а потому я сразу спросил:

– Вы точно уверены, что и Мироздание тоже отправило меня в отставку, а не только Минобороны? Оно вам само об этом доложило?

– Разумеется, нет, пока не докладывало… Но мы почти уверены в этом. Видите ли, тут одно из двух, а может, и больше: либо вы способны менять реальность, либо сама реальность подстраивается под вас, под какие-то ваши, возможно, не совсем осознаваемые запросы или потребности… Но вот благодаря тому, что мы с вами теперь здесь общаемся, можно с высокой долей вероятности делать вывод, что способности эти теперь утрачены либо у вас пока отозваны. Иначе вы бы давно уже отсюда вывернулись, и поминай как звали. Согласны?

– «Не сходи с духовного маршрута, на материальных – тупики… Надо верить в Бога, это круто, в Дед Мороза верят дураки», – промычал я в ответ любимый стих из Аркаши Лиханова, владивостокского поэта, после чего, прикрыв глаза, просто отвернулся.

– И как это понимать? Не желаете общаться? – вскинул брови подполковник.

– Как неприятие любой подобной дурости, наверное. Проще в Бога поверить.

Больше часа он продолжал мне втолковывать что-то про пути взаимодействия с механизмом Мироздания, которые теперь успешно осваивает Особая полиция, к коей он принадлежит. Про то, и про это, и про вот это тоже… Будто по капельке вливая в мои мозги какой-то медленный яд сокровенных знаний, позволяющих возноситься над обыденным и парить мыслью где-то там, в высших сферах разума, в самых что ни на есть эмпиреях. Однако беседа наша (вернее, его монолог) так и закончилась ничем. Я продолжал отмалчиваться, и подполковник (видимо, сам устав от собственной болтовни) свернул наконец этот свой сеанс культпросветработы, пообещав, однако, продолжить позже.

Я не сильно большой философ да и не философ вообще, я практик. И все эти его высокомудрые измышления мне по барабану. Меня сейчас тревожило только одно: а где моя первая волна-то? Почему я не чувствую неправильности происходящего, почему волна непонимания искривляющейся реальности не приходит как обычно? Давно ведь пора довлеть, исправляя и эту внезапную «загогулину» тоже… А вдруг подполковник прав и Мироздание действительно не намерено больше мне помогать? И всё это – наконец-то самая правильная из реальностей?

А не связано ли происходящее с постоянно донимающей меня теперь головной болью? Мысль пришла, как удар под дых, резко, отчётливо, болезненно. Я ведь настолько свыкся с уверенностью в силе и могуществе своей способности, что представить себя без неё уже просто не могу – зачем и как тогда вообще жить, для чего существовать?

Видимо, я теперь уже просто слишком стар и не могу, как в молодости, ситуационно реагировать, подправляя мелкие несуразности, дёргать за самые тонкие ниточки, переделывать жизнь по мелочам. Это всё в прошлом. Я давно только реагирую на волну, накатывающую откуда-то, и плыву вместе с ней, наблюдая, как меняется картина мира вокруг. Но и это бывает теперь нечасто… даже редко, очень редко.

И не я ведь этим управляю, я вообще не управляю ничем! Это как-то и кто-то через меня решает свои задачи, я – всего лишь орудие, передаточное звено, средство управления, не более. И каждый раз это слишком мучительно… Чувствовать себя, могучего и многое могущего, игрушкой в неведомых руках – да не приведи господь!

А ведь я никогда ничего такого не хотел и ни у кого не просил. Мне никогда ничего этого не было надо. Но разве хоть кто-нибудь там – в небесах или где – моими желаниями когда-то заморачивался? Хоть для кого-нибудь из них – тех, кто этим всем правит, – это хоть что-то когда-нибудь значило?

На следующий день терзания разума продолжились, и тут меня поджидал ещё один крепкий удар.

Когда опять привели в то же помещение, стульев оказалось больше – не всего два, а целых три. И на одном из них, по правую руку от разговорчивого полковника, сидел мой школьный друг Виталя. Выглядел он при этом вполне сыто и уверенно, был побрит и поглажен, что стало для меня почти нокаутом, ведь, по моим прикидкам, ввиду полного отсутствия у него каких-либо познаний о действительной моей сущности свирепые и безжалостные палачи в местных застенках должны были как раз переходить к жестоким физическим пыткам его жизнелюбивого тела с использованием своей новейшей изуверской аппаратуры.

«Ах ты ж мой дорогой и бесхитростный друг, как же я в тебе ошибался, оказывается! Так складно ты сочинял мне сказки про наше с тобой школьное детство, что я этому даже стал понемногу верить, хотя и не помнил сам ничего подобного», – сразу подумалось мне. Мы ведь с ним тогда, почти год назад, совершенно случайно столкнулись в троллейбусе, и он первым меня «узнал», начал вспоминать какое-то давно забытое прошлое. Слово за слово, чаркой по столу – чуть ли не каждый месяц потом с ним виделись, а бывало и чаще. То-то, припоминаю теперь, он всё любил расспрашивать про мои героические армейские будни, постоянно поддакивая, – я думал, это ему интересно, раз сам так ни разу и не побывал на передовой.

А ведь ему действительно было всё интересно и, похоже, очень нужно, но по другой совсем причине, вон оно как! Хороший человек и благодарный слушатель, с которым не только разок выпить-посидеть приятно, но и забухать не грех.

Старший специалист аналитического департамента Особой полиции подполковник Серотин Виталий Семёнович никогда не верил, что бывший майор армейской разведки Петров может представлять хоть какую-то угрозу или опасность для государства или общества. Когда прошлым летом ему предложили принять участие в этой оперативной разработке, он даже опешил: а в чём смысл? Для чего это всё? Однако начальству видней, и с ним не поспоришь – раз сказано, значит, надо.

– Друг, пойми, это ж не по злобе, – начал он первым, – я ведь считаю тебя по-прежнему своим другом! Но тут такое дело, приказ есть приказ, ты-то должен понимать… Короче, мне приказали – я делал. Но ничего такого я им не сказал.

– Это какого такого, «друг»? – попытался съязвить я.

– Ну, такого, что характеризовало бы тебя как-то плохо. Или в нужном им русле. Ничего, что могло бы представлять угрозу или опасность для нашей страны. Как аналитик я вообще не согласен с их базовой концепцией… Тут надо вести речь скорее о мультивселенной с её взаимовлияниями и самопроник-новениями, чем о том, чего они понавыдумывали. Нет ведь никаких подтверждающих подобную власть Мироздания фактов, а вот теория множественности миров как раз есть!

– Ребята, вы оба что, меня совсем задурить решили? Вчера про одно, сегодня про другое, вот это вот самое, про мультики ваши… Я вам что, знаменитый учёный? С ними разговаривайте на такие темы, с паучниками, им это понравится. А я старый ветеран, мне это всё сейчас вообще до балды! Я просто домой хочу. И вы точно меня с кем-то путаете.

– Боюсь, придётся напомнить, что вы не просто старый ветеран, а очень даже старый… Хотя, безусловно, настоящий Ветеран, с большой буквы! – Помалкивавший до того вчерашний полковник принялся доставать из портфеля какие-то толстые папки. – Позвольте просветить моего молодого коллегу, что первое реально задокументированное у нас упоминание о некоем «майоре» относится ещё к семнадцатому веку… А если хорошо покопаться в истории, то и недокументированных наберётся вагон и малая тележка. Это если даже пока к мифологии не обращаться. А то, к примеру, можно вспомнить и про некоего Егуду, «единственного, кто может»…

Продолжать я ему не дал, не надо мне этих вот лишних откровений с подробностями. И без всяких теперь побочных волн вполне получилось, практически сразу и вдруг – начал просто и тупо довлеть, несмотря на сразу же расколовшую голову дикую боль.

Очнулся на заброшенном пустыре у своих Красных казарм, и единственное, про что успел подумать: «Да нет же никаких этих мультивселенных, Мироздание у нас на всех одно, и оно – вполне дееспособный и, почти уверен, разумный организм (или всё-таки механизм?). Оно и само вполне может защитить себя от любых навязываемых ему флуктуаций. Ведь для чего-то же создаёт оно нас, мойров, упорно именуемых здесь майорами?»

Эта мысль оказалась последней каплей яда, которую пришлось всё-таки принять… А потом – рывками, вспышками, разрозненными кусками – стала прорываться через все прежние заслоны память (своя или чужая – уж и не знаю). Та самая, которая никому не нужна вовсе.

Часть II
Полковник Шварц

4. Мойры и службы

Наш мир устроен очень странно, какой-то он уже не наш.

Наталья Захарцева (Резная Свирель)

– Итак, что мы знаем про этих мойров? Ну, или ашацва – кому как больше нравится. Да ничего мы толком про них не знаем! Не про мифических кавказских архангелов или греческих старух, плетущих нити судьбы, которых придумали понятно зачем и для чего, а про реальных и, по сути, несчастных людей, призванных неизвестно кем и для каких целей и вынужденных по мере сил и в объёме личного понимания выправлять наше исковерканное настоящее. – Полковник Шварц, стоя у окна своего кабинета на третьем этаже, рассматривал захламлённый хоздвор, но видел совсем не его. – А для того чтобы узнать состояние днища долго плававшего по морям судна, нужно – слой за слоем – соскребать с него налипшие ракушки (в нашем случае – не реальные, а мифологические пласты таких ракушек). Да и не факт, что это получится.

В общем, как предполагает аналитический департамент Особой полиции страны (ОПС, она же Отдельная полицейская стража и ещё целая туча отвлекающих обозначений), на планете одновременно присутствует весьма ограниченное количество мойров и, похоже, все они проявляются в «умеренном поясе»: Северной Америке, России, на Кавказе, в Японии.

Своих мойров никогда не удавалось зафиксировать ни на одном из других континентов – ни в Австралии, ни в Африке, ни в Европе, ни в Антарктиде (впрочем, она ведь и не континент вовсе, а, скорее, архипелаг, как выяснилось недавно). Но это вовсе не значит, что их там нет, это всего лишь рабочая версия, предположение наших аналитиков, базовая конструкция, как говорится.

Российские или американские мойры наверняка периодически посещают Европу, оказывая тем самым определённое влияние и на этот континент. Можно предположить, что в одно из таких стародавних посещений и возникла нелепая древнегреческая сказка.

Легендарная эллинистическая мойра – это, по сути, нечто прямо противоположное самому явлению: не «высший, большой, старший, превосходящий» (чему и соответствует исходно не искажённое слово «майор»), а всего лишь «часть, доля чего-то», да к тому же дама. Выдумщик Платон назвал их дочерьми богини необходимости Ананке (что значит Судьба), вращающей мировое веретено. А до того как Платоном была описана сия античная мифологема, мойров вообще представляли в виде тёмной невидимой силы, не имевшей отчётливого человеческого облика.

Неслучайно же у древних римлян, знавших слово «майор», не было названия «мойры», там этих дружных сестёр величали парками, а в Скандинавии – норнами, правда, в отличие от мойр и парок, норны не могли вмешиваться в течение судеб, они лишь наблюдали со стороны, хотя изредка и помогали людям, предупреждая их об опасности. Если хорошенько покопаться в легендах, то можно увидеть: Судьбу прядут в виде нити и хеттские богини, и даже (иногда) сам Зевс или другие боги.

А вот у славянских народов судьбой изначально занимался бог ясной погоды Догода – крылатый светловолосый юноша (что совсем близко к нашему пониманию функционала «майор») с веткой шиповника в руке, приносящей тёплый ветерок. И только потом, позже, были придуманы девы судьбы Доля и Недоля (счастье и несчастье, судьба и не судьба), тоже небесные пряхи, каждая из которых по очереди плетёт нить жизни. У молодки Доли нить получается светлой и ровной, а у одноглазой старухи Недоли – кривой и тонкой. Кстати, и Доля тоже поначалу представлялась в облике милого юноши с кудрями золотыми и улыбкой весёлой («на месте устоять не может, ходит по свету, для него преград нет, Доля их вмиг одолеет»). Аналоги есть и в мифах других народов, у сахалинских нивхов (гиляков), к примеру, за людьми присматривают и сроки их жизни отмеряют «небесные хозяева» тлы-ызь, добрые или злые.

В представлении древних Судьба могла быть активной и деятельной силой, меняющей жизнь по указке богов, а могла быть простым наблюдателем, строгим и безучастным. Правда, мифологическое сознание изрядно перековеркало истинное положение дел. Но вполне можно предположить, что кое-какие выдумки привнесены в мифы намеренно: мужское превратилось в женское, например… В иранской традиции первоначально распространялся культ Зервана, мужского божества вечного времени и судьбы. У монголов и бурят судьбой управлял Дзаячи, в шаманских камланиях именовавшийся «самовозныкшим», «создателем всего», божеством человеческой судьбы как небесного волеизъявления, дарителем счастья и блага, защитником. А это уже самые близкие к нашим трактовки.

Не странно ли, что точно так же сразу несколько разных религий и верований из отдалённых друг от друга частей света сходятся и в своих описаниях того же Всемирного потопа и кое-каких других вещей и событий… Однако мифо-ракушек там налеплено гораздо-гораздо меньше.

От тягостных размышлений его оторвал звонок телефона – вызывали к начальству.

Полковник Шварц принадлежал к той немногочисленной когорте спецслужбистов старой школы, которым неинтересны все эти теперешние заморочки с госраспилами, откатами и посадками, ему лично не нужны были ни загородные особняки с золотыми унитазами, ни тугие мешки добытой под себя валюты, по необходимости складируемые в чужих квартирах. Полковник любил служить. Не просто служить, а служить Родине. И чувствовал себя в этом деле на своём месте.

Служба охраны реальности, СОР, в которой он теперь состоял, была создана предпоследним Указом президента Ельцина, как раз за полчаса до того, как он записал своё финальное видео «Я мухожук»[3], потому её очень долго никто из властей предержащих не принимал всерьёз и даже, несмотря на довольно мощное финансирование, почти не замечал – ну, работают ребята сами по себе над чем-то недоступным простому уму, и пусть работают, лишь бы не мешали нам тут своё мухлевать. Да и оперативные группы СОР к тому же никогда не работали в регионе базирования. Считалось, что это помогает избежать неизменного влияния местных элит с их тесными связями и, следовательно, неизбежной коррупции. Дабы не дразнить гусей и не выглядеть совсем уж идиотами, сами себя «соровцы» чаще называли Службой охраны Родины – так проще найти у народа понимание.

С чьей подачи и почему не всегда трезвый БээН подписал тогда сей сверхсекретный Указ, теперь приходится только гадать, но через какое-то время некоторым стало понятно, что это не совсем то, что им очень надо, а иногда и совсем не то. Что он напоследок, наверняка сам того не осознавая, подложил в почти устоявшееся и вполне подходящее им государственное болото довольно большую, хоть и не сильно пахнущую, свинью. Однако даже сейчас, спустя почти треть века, о ней всё равно никто ничего толком не знает и представления точного не имеет. Да и мало кому с ней вообще приходилось сталкиваться.

А вот ОПС, рабочим органом которой является СОР, существует уже не одно столетие. В разное время её величали по-разному, как-то (правда, ненадолго) обозвали даже околонаучной разведкой, но это наименование не прижилось из-за того, что занималась она не только и не столько научными изысками, сколько делами, скорее, вообще ненаучными. Тем, во что паучники до сих пор отказываются верить. И в последние годы благодаря появлению СОР сосредоточилась в основном на вопросах, связанных с фактическими, а не умозрительными изменениями реальности… Скрытно и слаженно продолжая работать, пытаются обе они методично и жёстко выгребать из нашей действительности заносимый туда неведомыми ветрами лишний сор.

В те не совсем добрые времена, когда страна, сорвавшись со всех и всяческих тормозов и катушек, пооткрывала мыслимые и немыслимые границы со шлюзами и первый её президент громогласно призвал американцев скупать по дешёвке российские земли да не опаздывать с этим, Шварц был всего лишь простым капитаном флотской контрразведки и ни о каких там охранах реальностей даже не помышлял.

Время было суровое и расхристанное, продавать можно было всё, что покупается, и в любой комплектации, а потому он чувствовал себя там не совсем в своей тарелке. Владивосток, где капитан Шварц тогда нёс службу, – город маленький, хотя и вполне самодостаточный. Казалось, оторви его от России – и городишко вполне суверенным островком отправится в отдельное плавание, как тот же Сингапур, к примеру. Желающих сотворить подобное всегда хватало, но для того-то и создана контрразведка, чтоб ничего такого в реальности никогда не произошло.

Капитан Шварц просто служил Родине и не витал ни в каких эмпиреях, высокоэлитная и доходная карьера ему была просто неинтересна. Чаще всего он начинал работу в своей конторе на Ленинской с разбора не то чтоб многочисленного, но и немалого наплыва очередных рапортов и докладов, более подходящих под определение «донос». Да, и такое тоже принимает на себя структура, ранее гордо именовавшаяся СМЕРШ, «смерть шпионам». Конечно, ни о каких смертях теперь не могло быть – да и не было – речи, а потому военные моряки, слегка ещё по привычке опасаясь, давно обозначали между собой это ведомство, особый отдел (00), по аналогии с гальюном – «два нуля»…

Докладная записка на старшего лейтенанта Красько, начальника отдела воинской подготовки флотской газеты «Ратная пашня», была какой-то невнятной, но всё равно настораживающей. Шварц в недоумении даже затылок почесал. Один из давних и многократно проверенных информаторов из среды журналистов описывал ситуацию так: будучи допущенным на боевые учения и совещания Штаба флота, Красько активно собирает информацию о действительном, а не декларируемом состоянии наших Вооружённых сил, а также имеющихся проблемах и недостатках с целью продать это за определённые деньги японскому информагентству, с шефом местного бюро, с которым он сумел установить вполне дружеские отношения год назад, во время визита наших кораблей в Страну восходящего солнца. И очередная их встреча назначена тогда-то и там-то.

Игорь Красько был выпускником львовской кузницы военно-журналистских кадров, а потому отличался кроме талантливого владения словом (даже стихи иногда пописывал) и неистребимого западноукраинского прононса изрядной долей скептического либерализма и, как отмечали его коллеги и сослуживцы, некоторым высокомерием пополам с себялюбием. Однако был на хорошем счету у начальства и даже представлен недавно к медали какого-то ордена по случаю очередной годовщины чего-то.

Работать с таким кадром непросто, но надо. Эта докладная была уже не первой в череде ей подобных, и следовало незамедлительно принимать меры. А тут ещё изрядно подзатянувшееся недорасследованное до сих пор дело с предпродажной подготовкой вполне боеспособных тяжёлых авианосных крейсеров за рубеж – на вес, по цене металлолома, на которое ему сверху настоятельно рекомендовали просто закрыть глаза и спустить на тормозах! Для самого себя Шварц называл его «адмиральское дело», потому что замазаны там были самые высокие и даже столичные чины.

Дело началось с того, что во время стандартной и штатной проверки готовности к перегону в соседнюю страну одного из этих кораблей капитан Шварц – единственный из всей несметной толпы проверяющих и согласовывающих – обратил внимание на то, что железная дверь в «секретку» – каюту, где ранее хранилась секретная и сверхсекретная документация, – оказалась почему-то крепко заваренной, и проверить её на отсутствие содержимого не представлялось возможным. Почему – никто внятно объяснить не смог, пришлось в приказном и срочном порядке вызывать заводского сварщика, чтоб открыть её для полагающейся проверки. Результат показал, что якобы комиссионно уничтоженная по акту списания документация никуда не делась и безмятежно пребывает всё в той же «секретке» на своих полках. И вполне готова к отправке покупателям вместе с кораблём.

А позже и часть оружейных погребов корабля тоже была замечена в не менее заваренном состоянии. Но, поскольку в них ранее находились, согласно всё тому же акту комиссии по списанию, отнюдь не бумаги (а противокорабельные ракеты, самонаводящиеся торпеды, сверхзвуковые крылатые ракеты морского базирования и даже целый зенитно-ракетный комплекс корабельного базирования с комплектом управляемых ракет средней дальности, плюс реактивный морской бомбомёт со стационарной наводящейся в двух плоскостях установкой с радиально расположенными стволами), решено было пока разваривания железных дверей не производить – во избежание возможного взрыва. В результате отправку корабля покупателям пришлось задержать «до выяснения обстоятельств».

Надо бы вот это настоящее, реально шпионское дело завершать, а вместо того приходится отвлекаться на каких-то безумных журналистов с их неуёмной жаждой выгоды… «Адмиральское дело» всё-таки через пару недель приказано было передать другому особисту, после чего оно было вполне успешно закрыто, а самого Шварца перевели «с повышением» в далёкий город Сыктывкар, столицу замечательной Республики Коми, где он и продолжил службу Родине, но без возможности наступать на мозоли начальству. И всего через какой-то десяток лет его, к тому времени уже подполковника, сумела отыскать там и подобрать недавно созданная и никому пока не особо интересная СОР.

* * *

Редакционная планёрка (она же редакторская летучка) в тот день оказалась быстрой и весьма летучей: шефа внезапно вызвали в Штаб флота, – и пришлось всё скомкать, завершить по-быстрому. Игорёша был даже рад: не любил он эти бесконечные топтания вокруг да около, все эти долгие рассусоливания постоянно меняющихся моментов в свете очередного виляния всё более отрастающим в сторону демократии партийно-политическим хвостом.

Быстро собравшись, он надавал заданий всем трём своим подчинённым и со словами «я тоже в штаб, по плану» покинул давно опостылевшую общую комнату своего отдела, где по углам ютились четыре стола, за каждым из которых сидел отдельный «корреспондент-организатор», включая его самого, начальника. «Давно пора бы уже для начальников отделов сделать отдельные кабинеты», – в очередной раз подумалось ему на бегу. На дальнейшую свою судьбу у Игоря Красько были далеко идущие планы: он уже почти видел себя в кресле ответственного редактора, с которого в дальнейшем рассчитывал перелететь сразу в Москву, в какой-нибудь из центральных органов… Ну и что, что это будет не так скоро, главное ведь – запланировать, а потом и осуществить.

А на улице была настоящая весна! Солнце светило вовсю, девчонки ходили разодетыми почти по-летнему, и жизнь вокруг била сверкающей и яркой струёй. Игорёша спешил на встречу с японским коллегой из местного корпункта и совсем не хотел даже вспоминать про обязанности службы.

– Если вы думаете, что представляете хоть какой-то интерес для иностранных разведок, – лучше не думайте. Не надо так, это неправильно… Лично вы, если, конечно, не обладаете хоть какими-то властными полномочиями или там государственными секретами вместе с военными тайнами, никому из них совершенно не интересны. Не хотелось бы никого обидеть, но любая отдельная частичка общей человеческой массы не стоит тех усилий, которые следует направлять на саму массу в целом. – Японского коллегу явно потянуло на философствование. – Игорь-сан, дорогой, вся ваша страна не представляет для нас теперь никакого стратегического и даже тактического интереса… Разве что ресурсный: железо, нефть и всё такое. А стратегически вы ещё долго не сможете опомниться от содеянного, продолжая играть в эту вашу Перестройку и новое мышление. Из ресурсов, а не этих вот вчерашних секретов, вот лично вы можете сейчас хоть что-нибудь предложить? Думаю, вряд ли. Так за что же я должен тратить на вас наши иены? За неисполнимые и мечтательные планы ваших военных штабов? Даже вам наверняка это не может казаться серьёзным…

– Наши штабы ещё очень на многое могут быть способны!

– Не смешите меня. Семьдесят лет негативной селекции генералитета ни для кого даром не проходят… Да все эти ваши штабы и шага не сделают без команды сверху! А наверху теперь вполне вменяемые коммерсанты, и их интересуют только распродажи с выгодой. Вы, военные, просто не нужны теперь и доживаете последние сроки только потому, что вами пока некому заняться… А вот когда поделят все ресурсы, тогда-то верхи займутся и вами, потому что любые запасы – это резервный ресурс. Запасы железа ведь на флоте, включая ваши корабли, весьма значительны? Так что первыми продадут авианосцы, потом – крейсера и эсминцы с подводными лодками, а потом – и всё остальное… Торговать так торговать! Это всего лишь вопрос времени, Игорь-сан. – Японец лукаво улыбнулся, по привычке склонившись в поклоне.

5. Японский городовой

…Пришли и к Магомету горы, соткали нить судьбы майоры, нововведения в судьбе они наткали и тебе.

Аркадий Лиханов

– Да, японский майор, пожалуй, самый малопонятный из них, тёмный какой-то, тут начальство, безусловно, право, как говорится. – Вернувшийся после доклада в свой рабочий кабинет Шварц снова занял любимую позицию у окна, выходящего на задний двор (почему-то ему там лучше думалось), и продолжил размышления, переключившись теперь по указанию начальства на восточное направление. – Может надолго пропадать, неожиданно появляться и исчезать по всей Азии, с переменным успехом его удаётся иногда идентифицировать по произошедшим событиям, правда, косвенно. Вот взять хотя бы эти два документа, уж очень описываемая в них ситуация смахивает на самую первую «разминку» начинающего мойра. Похоже, в то время у японцев как раз и появился новый мойр, который начал пробовать силы, почти незаметно довлея:

«Цуда Сандзо родился в 1855 году в самурайской семье, предки служили князьям Ига в качестве врачей. В 1872 году призван в Императорскую армию, участвовал в подавлении мятежа Сайго Такамори. С 1882 года служит в полиции.

Показал следующее. Он стоял на своём посту на холме Миюкияма возле памятника воинам, погибшим во время восстания 1877 года. И тут подумал, что тогда он был героем, а теперь – самый обыкновенный полицейский. Кроме того, он боялся, что русский наследник Николай действительно привёз с собой Сайго Такамори, который, несомненно, лишит Цуда Сандзо его боевых наград. Ещё он полагал, что цесаревичу следовало начать свой визит с посещения императора в Токио, а не с Нагасаки. Ему показалось также, что эти иностранные путешественники не оказывают почтения памятнику жертвам гражданской войны, а внимательно изучают окрестности. Поэтому он посчитал их за несомненных шпионов – многие газеты опасались, что задачей цесаревича является обнаружение уязвимых мест в обороне Великой Японской империи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Организация принадлежит корпорации Meta Platforms, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ.

Вернуться

2

Слова Андрея Шигина.

Вернуться

3

Распространённый в своё время мем, на самом деле произнесено было: «Я, м-м-м, ухожу». – Прим. автора.

Вернуться