Анатолий Дроздов, Анатолий Матвиенко
Командировка в ад

Глава 1

Ольга проснулась в седьмом часу утра, услышав плач в детской. Встревожилась: юный Драган с младенчества рос суровым и молчаливым, весь в своего отца Милоша. Вчера гулял с ним и старшим братом – встречали весну; устал, сердешный, должен был спать без задних ног… Что с ним?

Накинув халат, женщина сунула ноги в домашние опанци и устремилась к сыновьям.

Михо, старший сын, тоже проснулся и недовольно смотрел на возмутителя спокойствия.

– Милый! Что с тобой? – спросила Ольга, склонившись над младшим.

– Головка болит…

Ольга положила ему ладонь на лоб – четырехлетний малыш буквально горел огнем.

Внутри женщины что-то сжалось. Огорчаться, паниковать – не время… Их семейное правило – не терять присутствия духа и действовать. Волю чувствам можно дать потом.

Она растолкала мужа.

– Милош! У Драгана сильный жар. Бегом к телефону, звони в «скорую». Я попробую снять температуру, – Ольга с силой встряхнула супруга. – Скорее! И никаких «сейчас, только попью кофе», ма-арш!

Сунув сыну под мышку градусник, она дала ему глотнуть аспирин[1] и положила холодную тряпицу на лоб. Одновременно прислушивалась к происходящему в коридоре, где Милош накручивал диск телефона и непрестанно ругался. Через несколько минут бесплодных попыток он бросил занятие и вошел в детскую с незажженной сигаретой в зубах.

– С ума сойти! Или занято, или вообще трубку не берут. Знаш… давай кафенисати[2]. Все дети болеют, все и выздоравливают. Потом еще наберу.

Ольгу буквально передернуло. Эта вечная сербская неторопливость, размеренность, «давай сначала попьем кофе, потом решим», абсолютно не подходила к критической ситуации. Раз такое случилось с ребенком, она была готова растерзать любого, кто станет на пути к его спасению.

– Ах ты, курац! Звони в скупщину[3]! Или сам беги в больницу! Вытряси бана[4] из постели и спроси: какого… мы его избирали местным главой, если при его власти до «скорой» не дозвониться?! Действуй!

Сербские женщины традиционного воспитания никогда себе такого не позволяли, но Милош знал, на что шел, когда взял в жены черноокую красавицу-беженку из восточной части Славии, когда там началась война. Предлагал уезжать и Марине Мережко, ее овдовевшей двоюродной сестре – нашелся бы и той подходящий сбрский жених, да строптивица отказалась: работала в больнице Царьграда, не захотела бросать раненых.

Поэтому терпел псовку[5] Ольги, тем более что взрывалась славка редко, в основном – из-за детей. Откровенно говоря, по делу.

Милош быстро натянул бриджи, высокие гетры, свитер, накинул кожух и водрузил на голову шубару – круглую овечью шапку. Только на улице закурил и втиснулся в старый итальянский внедорожник: на новенький немецкий зарплаты учителя с двумя детьми никак не хватит.

Улицы городка Високи Планины на юге Сербии были еще пустынны. Навстречу промчалась буквально пара машин, разбрызгивая снег вперемешку с грязью. Показалась карета «Скорой помощи» – такой же старый итальянский паркетник «турин», как у него, только с удлиненным кузовом. С включенной люстрой на крыше, он тоже куда-то быстро ехал. Но не к дому Милоша и Ольги.

Неподалеку от местной управы движение остановил полицейский. На удостоверение учителя, муниципального служащего, посмотрел косо, без малейшего уважения. С характерным хорватским говорком процедил: в городе вводится чрезвычайное положение, всем надо оставаться по домам.

Хоть жена и упрекала порой в тугодумстве, Милош сообразил: про ситуацию расспрашивать не время. Он напустил на себя важный вид и сообщил хорватскому полицаю: именно потому и едет в скупщину, его туда вызвали, подняв с постели. Заставник ничего не сказал, только отступил на шаг и отвернулся, позволив ехать дальше.

Городок Високи Планины, до прихода немцев насчитывавший около тридцати тысяч жителей, раскинулся, по европейским меркам, чрезвычайно широко. На каждый дом приходилось не менее полугектара земли, на нем – сад, теплицы, огороды, многие прямо здесь держали овец. Даже муниципальным служащим считалось пристойным работать на земле, оттого в провинции граница между городской и сельской жизнью представлялась весьма размытой.

Лишь в центре города плотно соседствовали высокие трех- и четырехэтажные дома: здание скупщины бановины[6], полицейский околоток, мировой суд, банк, больница, школа, пара училищ. Над всем этим возвышался православный храм. Дальше тянулась торговая улица, упиравшаяся в резиденцию лейтера с казармой его отряда. Сейчас это были хорваты – наихудший вариант. Чехи и поляки тоже чужаки, но не ведут себя столь вызывающе, как эти «братья». Почти та же балканская славянская нация, но считающие себя выше, «европеистее», а сербов – унтерменшами, хоть с точки зрения кайзеровских властей сами хорваты ничем не лучше сербов или черногорцев, разве что более лояльны к власти Берлина.

Над управой ветер шевелил кайзеровский флаг. У входа кипела суета. Милош захлопнул дверцу машины и, не успев ступить даже пару шагов, догадался: никакого порядка, хваленого германского ордунга, здесь нет и в помине. Люди мечутся, не зная, что делать.

– Не подходи! – выставил вперед ладонь очередной полицейский, на этот раз местный и знакомый. – Милош Благоевич?

– Да, брате. Что стряслось?

– Эпидемия. У тебя в семье есть заболевшие?

– Сын четырехлетний. Высокая температура, и не могу вызвать «скорую»…

– Больница переполнена. Немедленно уходи! Закрой лицо, брате. Говорят, передается воздушно-капельным. Включи и слушай местное радио. Скажем, что делать. Двигай, брэ![7]

В это утро все им помыкали – и жена, и оба встреченных полицая… Закурив вторую сигаретку, не принесшую ожидаемого удовольствия от затяжки, Милош захлопнул дверцу своего «турина» и включил передачу. Проехал мимо аптеки с захлопнутыми ставнями и табличкой «затворено». Наверно, не откроют и днем, если боятся заражения: в первую очередь за лекарствами потянутся из семей, где уже есть инфицированные.

Но что сказать жене? Ждать инструкций по радио – это даже звучит смешно. Вроде тех наставлений – «задржи смиренность», то есть «сохраняй спокойствие», повторявшихся рефреном, когда германская армия оккупировала страну. Сербские войники, разгромленные за три дня в пограничном сражении, ничего не могли противопоставить оккупантам.

Дома его встретила необычная тишина. Скинув кожух, шубару и опанки, Милош бросился в спальню к детям.

Кровать Михо пустовала. Ольга недвижно застыла соляным столбом около младшего. На щеке засохла дорожка слезы.

Мальчик лежал лицом вверх, не плакал. Казалось, мирно заснул. В уголке приоткрытого рта белела загустевшая пена.

Но он не дышал.

– Я услала Михо на чердак, изолировала, – деревянным голосом молвила женщина. – Это какая-то очень быстрая инфекция.

Милош выронил сигарету. Диким усилием воли подавил в себе порыв – броситься к сыну, трясти его, умолять очнуться в безумной надежде: он начнет дышать, сердце станет биться… Он еще наверняка теплый, практически как живой…

Глаза покрылись влагой.

Утерев предательские слезы, мужчина выдавил:

– Что делать? Ты же работала в больнице Царицино!

– В бухгалтерии. Открываем все окна. Я мою полы. Драгана придется завернуть в клеенку и вынести на улицу, на холод. Потом сколотишь ему гробик… Сможешь?

Милош кивнул и бросился прочь, чтоб только не видеть мертвенно-бледное личико своего дорогого дечко[8]. Хоть чем-то себя занять.

Ольга, закончив уборку, посмотрела на настенные ходики. Восьмой час. В Царицино – уже девятый. Если Марина не на дежурстве, должна еще быть дома.

Впервые за много месяцев – пожалуй, даже год прошел, как между сестрами пробежала черная кошка – подошла к телефонному аппарату и заказала международный разговор по срочному тарифу, немедленно, назвав нововаряжский телефонный номер. Соединили их быстро.

– Алло? – прозвучал в наушнике родной голос.

– Марина! – закричала Ольга. – У нас беда. Эпидемия. Драган умер. Наша местная власть, смрадна курва[9], даже не чешется, только заставляет сидеть по домам. Прости, что так вышло в прошлый раз… Но надежда только на вас и, быть может, на Варягию. Если не вмешаетесь, мы – покойники.

Она зарыдала.

– Сделаю, что смогу, – пообещала Марина. – Держись, сестричка! Свяжемся.

В наушнике запипикало. Ольга положила на аппарат трубку, села и стала стирать слезы с лица. Несмотря на весь ужас происшедшего, на душе слегка полегчало. Марина поможет… Сестре повезло выйти замуж во второй раз и чрезвычайно удачно – за молодого князя, волхва, вхожего, как говорят, к самому государю-императору Варягии… Но даже если они согласятся вмешаться, их помощь может оказаться слишком запоздавшей.

Маленькому Драгану уже не помочь…

* * *

Марина отдернула от трубки телефона внезапно похолодевшие пальцы. Казалось, невинный кусок пластика с торчащей антенной таит внутри змею, готовую укусить. Да чего уж там – укусила. С тех пор, как Николай пошел на поправку после облучения, в их дом практически не докатывалось тревожных новостей. Дети росли. Жизнь наладилась, и воспоминания о времени, когда всего в нескольких десятках километров проходила линия фронта, кипели бои, а в больницы Царицыно потоком везли раненых, ушли в прошлое как давно пережитый кошмар. Телевизор вещал, что и в воссоединенной с Варягией Славии все понемногу налаживается. Если кто и против новой власти, невозможно отрицать очевидный факт: мир лучше войны. Как минимум, намного комфортнее.

До выхода на работу буквально пара минут… Рискуя опоздать, Марина открыла ноутбук и бегло просмотрела заголовки новостей – местных, столичных, европейских. Об эпидемии в Сербском протекторате Германской империи – ни слова. Вообще.

Что делать?

Значит, не поступило никаких официальных сигналов. Не исключено, в Москве, в Царицыно и в Борисфене еще никто не в курсе случившегося.

А вдруг Ольга наврала? Конечно, она потрясена смертью сынишки, но эпидемия… Как ни горестно сознавать, но маленькие дети умирают и от обычных болезней, того же менингита. Он развивается быстро, с высокой температурой.

Доверия к сестре немного. Прошлой зимой встретились в Борисфене, думали посидеть, наведаться к старым знакомым, посетить могилы родителей… Но Ольге словно шлея под хвост попала. Она помнила город на Днепре в годы юности, когда ходила в свой экономический университет, была молодой, трава была зеленее, вода пожиже, открыты тысячи дорог, и любые преграды кажутся пустяковыми. Теперь бывшая столица Славии, ныне – резиденция варяжского генерал-губернатора, пообветшала. За прошедшие после войны месяцы она получила кое-какие инвестиции, но правительство Варягии не спешило обрушить на некогда мятежный регион золотой дождь. Важно было установить порядок, свести безудержную коррупцию до умеренно-терпимого уровня (ни в одном государстве без этой беды не обходится) и только тогда давать деньги, чтоб не разворовали буквально на следующий день. Империя занималась инфраструктурой городов, ремонтировала то, на что бывшее руководство Славии не обращало внимания: электростанции, сети, дороги, мосты. Это не бросалось в глаза. А ночные клубы, рестораны, варьете и прочие развлечения, популярные прежде в Борисфене, варяжских чиновников не волновали. Заодно не стало богатых нуворишей: кто-то уехал за границу, а кто и присел на долгий срок. Заведения стали закрываться. Оттого жизнь в Борисфене показалась Ольге серой.

Ужас первых недель гражданской войны, когда погиб первый муж Марины, а Ольга, закончив заполнять бухгалтерские бумажки, бежала в процедурную помогать в обработке ран, был для младшей двоюродной сестры недолгим. В числе пациентов волей случая оказался красавец-серб, высокий сероглазый мужчина с орлиным профилем и неотразимой улыбкой под коротко стрижеными усами. Он-то и увез Ольгу на Родину – через Варягию, дальше по морю до Румынии.

О расстрелах сербов, чем промышляли хорватские и мадьярские карательные отряды, закатывая в асфальт даже призрачные помыслы о сопротивлении, эмигрантка знала лишь со слов, а свидетельницей их не стала и не приняла близко к сердцу. К ее приезду ситуация устаканилась. Более того, немцы и их ставленники, устранив королевскую власть и государственную скупщину[10], позволили сохранить местное выборное самоуправление, в дела вмешивались нечасто и даже с определенной пользой. На смену сербскому анархическому шалтай-болтай, вроде: сначала «идемо да кафенишемо»[11], и только после кофе под сигаретку решим, пора ли тушить пожар, пришел ордунг, оккупанты привили дисциплину. Пусть пока в зачаточном состоянии.

Немного угнетало, что она, имея квалификацию бухгалтера и экономиста, а также оклад в четыреста двадцать экю за должность в скупщине, вынуждена была вести хозяйство, как обычная сельская баба. В городке Високи Планины, центре бановины, одноименного административного округа, ее Милош имел дом, оставшийся от родителей, и земельный надел соток в восемьдесят. Супруги возвращались с основной работы и трудились там как на ферме, по-сербски плавно и неторопливо, но упорно.

Привыкла. Вне скупщины, где старалась выглядеть как настоящая фрау в деловом костюме и в туфлях на высоких каблуках, дома набрасывала на себя широкую вязаную либаду[12], кожушок и шла бросать вилами навоз.

Навестить сестру с новым супругом смогла лишь зимой, в антракте сельскохозяйственного сезона, уговорившись с соседями по заеднице[13], что в их отсутствие присмотрят за скотом. Марина хоть и двоюродная, но единственная ее сестра, других близких родственников у Ольги нет.

И вот встретились. В ресторане Борисфена на улице Житной, что у самого берега замерзшего Днепра, сестры обнялись. Николай пожал Милошу руку. Кто муж Марины, Ольга даже не догадывалась. Вроде как медик в том же госпитале, а там платят не слишком щедро, так что выбор не самый завидный.

Варяжец на фоне ее статного серба смотрелся… никак. Гораздо ниже ростом, с жидкими усиками. Со странным красным следом от ожога на лице. Какой-то неправдоподобно молодой и худой, с грустной все понимающей улыбкой. Когда разговор нечаянно коснулся его телосложения, прокомментировал:

– Так прозвище у меня было: Ледащий. Это на харчах Марины чуть разъелся. Она у меня молодец.

Старшая сестра, не только не постаревшая, но даже неуловимо помолодевшая за годы разлуки, благодарно кивнула супругу.

Заказали закусить-выпить. Славская кухня сильно отличалась от сербской. Милош, больше привыкший к ракии, нежели к горилке, расслабился после трех рюмок и распустил павлиний хвост. И живут они в «цивилизованном» европейском государстве, и ферма у них своя, и большой кусок земли в живописном месте, с видом на реку и на горы, и достаток не тот, что, наверно, у пары докторов в провинциальной варяжской больничке…

– Так в чем дело? Давайте покажу, как живет эта больничка, – не моргнув глазом, предложил Николай, ничуть вроде бы не обидевшись на намек о бедности. – Завтра утром транспортный самолет повезет медикаменты с борисфеновского склада в Царицыно. Тем же бортом вернетесь сюда, если не пожелаете погостить.

И Ольга, не ожидая, что их ждет там, радостно заголосила: а давай!

Они же с Милошем в той больнице познакомились…

Марина потом кусала локти, что поддалась детскому искусу поддеть сестрицу, слишком уж кичившуюся своим балканским красавчиком, превратившим ее в сельскую труженицу. Огромный особняк с припаркованным у дома новеньким внедорожником «Иртыш–200» показался настоящим дворцом по сравнению с домом в Високи Планины. А уж когда выяснилось, что муж Марины – имперский князь, Рюрикович, а сама она, соответственно, княгиня… Дед Николая – вице-адмирал, советник императора, внук вхож к царю… Узнала Ольга, что сестра купается в деньгах. Муж, медицинский волхв и в прошлом подполковник, уйдя в запас после войны, работает в больнице, но заодно чарует воду с плазмой крови для государственных аптек Варягии. В день зарабатывает тысячу ефимков, имперских. Перевести в экю – побольше, чем у Ольги в месяц. Живет Марина, словно барыня. Есть няня для детей, кухарка, горничная…

Тогда-то сестры поругались. Ольга, понимая, что громоздит одну нелепость на другую, но повторила вслух несколько пропагандистских фраз, как молитва повторявшихся в каждой новостной телепередаче из Рейха и волей-неволей выученных наизусть, об агрессии империи в отношении свободных славов.

– А как же атомная бомба, заложенная немцами в Чернохове? – разозлилась Марина. – Могли погибнуть двести тысяч мирных жителей!

– Да это всего лишь провокация варягов, чтоб оправдать аннексию свободной Славии, – отмахнулась Ольга.

Мужчины обменялись взглядами. Оба прекрасно понимали: Ольга просто сорвалась с нарезки. Причина – зависть. Женщина неглупая и волевая, несмотря на сравнительно молодой возраст – около двадцати восьми – сочла себя обиженной тем, что старшая сестра не внесла ясность еще там, на берегу Днепра. Здесь, в этом шикарном доме, Ольга с Милошем попали в неловкое положение. Если мужья были готовы перевести дело в шутку, а приемная дочка Несвицких приняла Михо с Драганом как братиков, то младшая сестра Марины едва не разрыдалась.

– Драга моя, престати бре![14] – пытался урезонить ее серб, но ничто не помогло, и та решительно потребовала, чтоб Несвицкий посадил их на ближайший самолет до Борисфена.

Шагая к больнице под резким мартовским ветром, Марина вспоминала глаза сестры при расставании. Те словно умоляли: ты же старшая, сделай что-нибудь, чтобы исправить мою глупость…

Она всегда была такой. Рассудительной, собранной, ответственной, в то же время порой срывающейся на дикие, уму непостижимые выходки.

Но – сестра. И она в беде.

Смолчать и обождать, рассчитывая, что ситуация с эпидемией рассосется… Не выход. Если умрет Миха, а то и сама Ольга, Марина себе не простит.

Сняв шубку в своем кабинете, Марина бросила сестре: начало обхода чуть задержится, ждите. Сама же понеслась в процедурный, где Николай, ушедший из дома на полчаса раньше, готовил зачарованный раствор, пополняя больничные запасы.

– Коля?

– Да, дорогая. Уже закончил. Что-то стряслось?

– Возможно – да.

Она не ошиблась в супруге. Выслушав Марину, не размениваясь на вопросы в духе «а ты уверена?», князь опрометью кинулся в приемную главврача и, проигнорировав изумленный взгляд секретарши, принялся набирать междугородний номер. Другие аппараты казенного учреждения давали выход только в местную сеть – из экономии.

– Деду звонишь? – спросила увязавшаяся за ним Марина.

– Бери выше, – сказал муж. – Помнишь Светислава Младеновича? Телохранителя и секретаря императора? Верней, начальника его охраны, генерала. Уж если он не в курсе сербских дел, то даже не знаю… Ваше высокопревосходительство? – заговорил он в трубку. – Николай Михайлович Несвицкий, волхв из Царицино, беспокою по сверхсрочному и серьезному делу. Уделите мне одну минуту? Спасибо. Есть информация, что в бановине Високи Планины на юге Сербии началась эпидемия неизвестной болезни с высокой летальностью. Сообщение поступило от жителя, работника местной администрации. В СМИ нет никаких известий. Так точно, жду у аппарата, – он прикрыл трубку рукой и шепнул: – Генерал встревожился, попробует сам немедленно с кем-то связаться.

Прошло примерно пять минут. Никто не проронил ни слова. В хорошо отапливаемой приемной было тепло, но от слов Несвицкого об эпидемии отчетливо тянуло холодком. Пока далеким.

– Да, господин генерал. Есть! Нахожусь в Царицине и жду дальнейших указаний, – он положил трубку на аппарат, уже кнопочный, но с витым проводом. – Зоя! – посмотрел на секретаршу. – Официально предупреждаю: услышанное вами – государственная тайна. Даже главврач не имеет права знать. Тем более – ваши подруги. Никто! По крайней мере, в течение ближайших суток.

Секретарша испуганно кивнула.

– Что сказал Младенович? – шепнула Марина в коридоре.

– Он пробовал выйти на знакомых в Сербии, но не преуспел. Телефонная связь с бановиной и с соседними районами прервана. Немцы, наверное, сносятся с гауляйтером и полицией по армейским каналам. Боюсь, если бы Ольга решилась позвонить попозже, то вряд ли получилось бы поговорить. Хорошо, что переступила через себя.

– Ты на нее не сердишься?

– Нет, конечно, – Николай буквально летел по коридору, разве что не взмыл к потолку. Никакой необходимости спешить не было: генерал велел ждать и явно кинулся к императору с докладом, а что тот решит – никто не знает. У царя своя обида – почему его дальний родственник Каравладимирович в свое время заискивал перед немцами, не попросил помощи у Варягии, а после первых военных неудач покорно снял корону, сдав Сербию новым хозяевам, о чем известно всем. – Тем более сейчас, когда жизнь Ольги и ее семьи в опасности, не время для обид. Под угрозой жизни тысячи людей. То, что немцы предпримут карантинные меры, не сомневаюсь. Организуют их хорошо, они это умеют. Но вот жизни оставшихся в зараженных районах их не интересуют. И сербов, и хорватских полицаев, и прочих недочеловеков. Фашисты!

Это слово в устах Коли, неизвестно откуда им принесенное, звучало как худшее ругательство. Примерно, как «курац» и «пичка»[15] у балканцев.

Оба вернулись к работе, сгорая от нетерпения и напряжения, но никаких звонков от Младеновича не дождались. Зато в третьем часу пополудни внука навестил дед-адмирал, прибывший на самолете спецрейсом из Москвы.

Обнялись. Потом Несвицкий-старший с чувством, но аккуратно стиснул в объятиях невестку. Без предисловий начал:

– Если кратко, то ситуация «алярм». Берлин признает эпидемию, вечером будет во всех газетах. Царь позвонил кайзеру и предложил помощь, тот ответил: найн, эпидемиологическая ситуация под контролем, три бановины оцеплены полицией, посланы войска, комар не вылетит, не извольте волноваться.

– А тем, кто внутри – полный шиздец на букву «пи», – буркнул Николай.

– Похоже, так. Правда, никто точно не знает летальности заболевания. Неясна даже природа – вирусная или бактериальная хворь. Очевидно одно: никто не поможет попавшим в западню. Сомневаюсь, что туда переправляются какие-то медикаменты. Да и что передавать, если нет никаких сведений?

Следующие слова Марина услышать ожидала и одновременно страшилась их. Но ничего поделать не могла.

– Что касаемо лекарств, то я зачарую им раствор здоровья, – сказал внук. – Но как добраться до зараженных районов… Если оцеплены, то группой волхвов, по воздуху. Ночью, скрытно.

Марина почувствовала, как задрожали пальцы. Конечно, муж обладает уникальными способностями и выпутался из кошмарных передряг, где любой другой неминуемо погиб бы. Но Коля не всесилен. От жесточайшего ионизирующего излучения получил ожоговую метку на лице, которую не в состоянии ни сам свести, ни с помощью раствора излечить. Говорит, что чувствует себя здоровым, да только можно ли этому верить? После ее вопросов немедленно тянет в спальню: мол, у кого проблемы после лучевой болезни, тот там совершенно не боец. Но тревога не отпускает. И Коля обещал больше не ввязываться в авантюры.

Словно перехватив ее взгляд, адмирал обернулся.

– Отпустишь его, невестушка?

– Ни за что!

– Пожалуй, и сам не вызовусь добровольцем, – сказал Несвицкий-младший. – Не обижайся, деда. Мне приключений хватит. Ангел-хранитель подустал.

– И речи не идет, чтобы ты поехал в земли, подконтрольные Германии, – ответил адмирал. – Кайзеровская разведка прекрасно знает о твоей роли в развале всей их комбинации со Славией. И то, что тебя не трогали в Царицыно, не значит, что обиды прощены. В Сербии ты будешь, словно на ладони.

– Тогда зачем вы его уговариваете? – голос Марины дрогнул.

– Речь о другом. Нам нужен опытный советник. Как понял Николай, отправим в Сербию разведгруппу – врачей-эпидемиологов в сопровождении волхвов, способных летать и буксировать неодаренных, а также защитить их от хорватов или немцев. К сожалению, забросить самолетом невозможно: Германия закрывает воздушное пространство над Сербией, чтоб никто не вывез родственников или знакомых из карантина. Министр обороны приказал срочно готовить госпитальный корабль, он отплывет из Тавридского порта и доберется до устья Дуная часов за десять. С болгарами, румынами проблем не видим, а кайзеровскому МИДу заявим ультиматум: мы должны быть убеждены, что карантинные меры достаточны, зараза не перекинется на все Балканы и оттуда – в Славию. Чем добраться от Дуная на юг, командир группы решит на месте.

– Кто этот командир… Я его знаю? – спросил Несвицкий-младший.

– Князь Касаткин-Ростовский.

– Борис?

– Он. Учти, что времени на подготовку крайне мало. Там люди умирают. Поэтому садимся в самолет и отправляемся в Тавриду. Поможешь с отбором кандидатов и инструктажем. Через день вернешься.

– Я с вами! – безапелляционно заявила Марина. – И не смотри так, дорогой. Не забывай: я врач.

– Охотно взял бы, – пожал плечами муж. – Но дома – дети. Ты их оставишь?

Она задумалась.

– Я провожу корабль с командой Бори и вернусь, – добавил Николай.

На том и порешили. Уже в полете старый князь сказал о самом главном:

– Эпидемиологи утверждают: в прохладную погоду да в горах как-то крайне маловероятно, чтобы объявилась новая бактерия или вывелся новый штамм вируса. А это означает, что в Сербию его ввезли. Кто, для чего, откуда, нечаянно или с определенной целью – неизвестно.

– Если умышленно, то это – биологическая война, – ответил внук. – Неужто немцы решили геноцидить сербов? Тогда парням не позавидуешь – неласково их примут.

– Есть подозрения, – подтвердил Несвицкий-старший. – Немцы продолжают опыты по созданию бактериологического оружия. Наша разведка об этом неоднократно сообщала, но без конкретики: кто, где, с какими штаммами работает. Вполне возможно, эта эпидемия стала результатом испытаний нового оружия. Для немцев сербы – унтерменши.

– С-суки… – Николай скрипнул зубами, потом добавил несколько ругательств. Отдышался и продолжил, пытаясь осмыслить информацию: – Самое скверное, коль зараза в самом деле рукотворная, нет никакой гарантии, что мой раствор сработает. Радиационный ожог им до конца не вылечил…

– Но все равно ты зачаруешь им раствора до отплытия. Ребята будут осторожны – возьмут защитные костюмы, респираторы. Есть информация: зараза распространяется воздушно-капельным путем.

Николай задумался. Да, вроде бы, задача для группы Касаткина-Ростовского выглядит выполнимой. Но гладко на бумаге, а на деле…

В любом случае он будет переживать за парней и кусать локти, что не смог к ним присоединиться.

Глава 2

В кают-компанию военно-медицинского судна буквально ворвался радист.

– Господин адмирал! Срочная радиограмма из Главного штаба флота.

Несвицкий-старший просмотрел текст и нахмурился.

– Вот что, мичман. Настраивайся на их волну. Пробуй связаться, – он обернулся к внуку и участникам предстоящего рейда. – Радиостанция муниципальной школы в Високи Планины вышла в эфир на коротких волнах в любительском диапазоне. Каждые пять минут транслирует сигнал бедствия. В городе заражено до трети населения, десятки умерших. Бановина в блокаде, никакой помощи извне не поступает. Хорватская полиция и представитель оккупационной администрации самоизолировались и устранились от решения проблем. Зараженные районы блокированы извне, покинуть их невозможно, как и связаться с внешним миром. Телефонная и телеграфная связь сохранилась только с Беле Планине, но там то же самое. Без внешней поддержки весь округ обречен. Николай, ты говорил, что муж Ольги в этой школе преподает?

Младший Несвицкий вскочил.

– Так точно. Разрешите пройти в радиорубку?

– Штатскому на военном судне? Нарушение правил! Разрешаю.

Отпустив внука, адмирал обвел глазами присутствующих.

Князь Касаткин-Ростовский распределил отобранных кандидатов в рейд по принципу «трижды три», по одному медикусу и два летающих спецназовца в группе. Как бы ни были дефицитны боевые волхвы, а часть из них ушла в запас после войны. Младенович, лично курировавший операцию от имени царя, обеспечил явку в Тавридский порт самых лучших летающих бойцов, благо было из кого выбрать, и адмирал состав команды одобрил.

Николай вернулся буквально минуты через три.

– Школа ответила. Милош Благоевич тяжело болен. Жена и сын тоже, младший умер – впрочем, про смерть Драгана мы и так знаем. Власти проводят политику «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», свои руки боятся приложить. Заперли всех в карантине и успокоились.

– Вот если бы ты с нами, Коля… – начал было Касаткин-Ростовский, но его оборвал адмирал:

– Исключено! Земли под германским контролем – ловушка для Николая. Ему припомнят и Славию, и срыв покушения на цесаревну.

– Целью экспедиции является местность, вышедшая из-под контроля Берлина, Николай Иванович, – покачал головой внук. – Но, признаться, я не смогу полноценно зачаровывать раствор сегодня. Утром работал в Царицино, мне бы отдохнуть до завтра.

– Максимум, на что я могу согласиться, это позволить тебе плыть на корабле до высадки команды на сушу, чтобы поработать с раствором, – неохотно кивнул адмирал. – С тем же бортом вернешься в Тавриду. Надеюсь, Марина не оборвет мне усы за разрешение отсутствовать на два дня больше. Но только на два! Не вздумай сам лезть в петлю.

Николай пожал плечами: в конце концов, вся операция рассчитывалась не более чем на десять дней пребывания на территории противника.

Далеко после полуночи судно отшвартовалось и взяло курс в открытое море, навстречу Дунаю и неизвестности.

Перед тем, как разошлись спать, Касаткин-Ростовский осторожно спросил у друга:

– Николай! Стоило бы изменить приказ. Ты – гораздо опытнее в подобных делах. И возглавил бы нашу команду намного эффективнее.

– Зачем? – Несвицкий улыбнулся и пригладил усы. Он отпустил их, чтобы хоть отчасти скрывали след от ожога. – Ты – достаточно опытный офицер, с большой практикой боевых операций. Я не объективен и вынужден буду заботиться о свояках в Сербии.

Несвицкий ухватился двумя руками за леер, глядя в студеные морские волны, мерцающие в слабом ночном свете. Пусть диалог носил приватный характер, приходилось повышать голос, перекрывая ветер.

– В чем-то ты прав, – неохотно согласился Борис. – Двое детей в семье меняют взгляды на жизнь. По себе знаю, хотя у меня единственный сын. Ты достаточно воевал, теперь моя очередь. Понимаю, что плыву защищать и твоих, и своего малыша. Если эпидемия накроет планету, а раствор не поможет… Кто, если не мы, брат?

Они обнялись. Несвицкий пообещал поддерживать связь с Младеновичем и не терять группу смельчаков из виду. Затем отправился в каюту отсыпаться, чтоб завтра зачаровать как можно больше раствора, главное – высокой концентрации. Его же нести по воздуху в самую охраняемую зону Сербского протектората!

* * *

Военная неудача в Славии руководством Германии была списана на «рыцарей плаща и кинжала». Недооценили противника, не добыли данные о новой технике и способностях волхвов. Переоценили боевые возможности союзника. По крайней мере, так решила специальная комиссия Рейхстага. Ни кайзер, ни, тем более, министр обороны даже не пытались заступиться. Приговор комиссии прозвучал похоронным маршем для всего командования Гехайдминст-реферата Генерального штаба. Как следствие, генералитет разведки строем отправился на пенсию или в преждевременную отставку. Возглавивший реферат бригадный генерал Вальтер Шваркопф, получивший это звание только при назначении, готов был буквально землю грызть. Его продвижение стало результатом политической борьбы в большей степени, чем заслуг на служебном поприще, достаточно скромных. Обычный клерк, которому повезло, что в самое горячее время не имел отношения к провальному восточному направлению.

Прочитав утреннюю сводку, помеченную грифом streng geheim (совершенно секретно), Шварцкопф вызвал командира особого отряда спецопераций Хельмута Виттенштейна и главу аналитиков Карла Шварценберга.

Оба практически одновременно вошли в кабинет, украшенный самым большим в реферате портретом кайзера, и щелкнули каблуками.

– Господа офицеры, присаживайтесь, – кивнул генерал. – Карл, доложите подробности по сербскому инциденту.

Ставленник политиков, он всегда говорил обтекаемо. Не катастрофа, а инцидент. Не война, а конфликт. И так далее.

Шварценберг, скорее похожий на библиотекаря, по недоразумению натянувшего форму оберст-лейтенанта, достал из папки стопку распечаток.

– На границе административных округов Високи Планины и Беле Планине, в гористой местности, находится лаборатория фармацевтической компании БиоМед Гмбх. При первых сообщениях о начале эпидемии личному персоналу предписано не покидать пределов лаборатории. Продуктами питания и другим необходимым германских граждан будут обеспечивать вертолеты. К сожалению, иные жители протектората будут вынуждены обходиться своими ресурсами.

Если бы на голове оберст-лейтенанта сидела фуражка, было самое время ее снять – в знак скорби о десятках тысяч сербов и хорватов, обреченных на смерть. Но ни фуражки, ни скорби у офицера в этот момент не наблюдалось.

– Среди германских ученых есть заболевшие? – предположил генерал.

– Да! – подтвердил Шварценберг. – Более десятка. Двое умерли. Из чего напрашивается вывод: есть вероятность, что именно их лаборатория стала источником. Оказывается, около двадцати лет назад компания уже выполняла армейский контракт по исследованию эффективности воздействия вирусов на человеческий организм. Тогда, до подписания Московской конвенции о биологическом и химическом оружии, опасались, что возможный противник его применит, – офицер собрался с духом и выпалил самую крамольную часть спича: – Подозреваю, что в Сербии БиоМед Гмбх проводил очередные опыты на свой страх и риск, рассчитывая продать результат Бундесверу.

– Но что-то пошло не по плану… Шайзе! – Шварцкопф на минуту задумался. Услышанное могло означать надвигающуюся катастрофу. Но также предоставляло неожиданный шанс заметно отличиться в самом начале карьеры. – Прижать фирмачей прямо здесь мы не вправе.

– Так точно, герр генерал. Руководство компании прикроется правом на коммерческую тайну. Полицейское расследование, если его начать, привлечет внимание и вызовет шум в СМИ. Особенно судебный ордер на обыски. Журналисты сложат один и один и догадаются о связи БиоМеда с инцидентом в Високи Планины. Если эпидемия распространится, последствия непредсказуемы.

– Вы же аналитик, Карл! И последствия должны предчувствовать не хуже меня. Осенью выборы в Рейхстаг. Понимаете цену скандала?

– Разрешите, господин генерал? – вмешался командир отряда спецопераций. – Год назад мы подавили выступление в Польше. В Богемии справилась местная полиция. Но что касается волнений на Балканах, проще их предупредить, чем гасить. Нужно уничтожить повод в зародыше.

– Верно, Хельмут, – подумав, согласился Шварцкопф. – Поскольку легально действовать мы не имеем права, вам придется провернуть операцию негласно. Сначала поручаю разобраться с руководством компании и вытряхнуть наружу их грязное белье, но чтобы ни одна ниточка не тянулась к Министерству обороны. Потом решим, что предпринять с лабораторией. Свободны!

Виттенштейн действовал с армейской прямолинейностью, решив забыть, что находится на территории обожаемого Рейха, чьих граждан армия обязана защищать, а не ущемлять. Он ввалился к генерал-директору БиоМеда сам, размахивая фальшивым удостоверением комиссара полиции, и бросил ему на стол несколько фотографий, цветных и еще теплых после глянцевателя.

– Школа ваших детей. Авто вашей супруги. Ровно в пятнадцать тридцать она будет ждать их у школы, чтобы забрать домой. Осталось двадцать девять минут. Если до этого времени я не получу от вас исчерпывающую информацию о биологических экспериментах в сербской бановине Високи Планины, в момент включения зажигания произойдет взрыв.

– Вы не из полиции! – взвизгнул бизнесмен. – Это не их методы!

– Рад, что между нами возникло взаимопонимание. Конечно, никакая не полиция. Разумеется, я буду вынужден ликвидировать и вас, чтобы подробности нашей беседы вы не прокомментировали прессе. Для полиции уже заготовлена версия о вымогательстве и вашей неуступчивости. Как вы полагаете, члены совета директоров будут сговорчивее после первых похорон?

Оберст распахнул осеннюю куртку, продемонстрировав массивный пистолет в подмышечной кобуре. Но гораздо больше, чем вороненая сталь, генерал-директора пугал взгляд незваного гостя – спокойный и холодный. Этот тип нажмет на спуск без тени сомнения и жалости – просто работа такая. Фирмач, одетый легче визитера, моментально вспотел и протер платком редкие волосики надо лбом.

– Двадцать восемь минут, герр директор, – напомнил страшный посетитель.

– Я все скажу! Да, там разрабатывается биологическое оружие! И произошла немыслимая, невероятная утечка. Но не стоит волноваться, скоро все закончится… Только позвоните об отмене взрыва.

Кивнув, Виттенштейн притянул к себе телефонный аппарат и набрал номер, написанный на его корпусе. Естественно, в трубке запиликали короткие гудки.

– Занято пока. Но вы продолжайте.

– Вирусы должны распространяться насекомыми с коротким сроком жизни… Наберите еще раз, Богом прошу!

– Ладно. Только вы еще слишком мало рассказали.

На самом деле оберст не отдавал команду минировать автомобиль. Изучив личное дело руководителя фирмы – такие досье велись на всех генеральных директоров предприятий, имеющих оборонное значение, – пришел к выводу: расколется. Умный, хитрый, изворотливый, но не орел. Воробушек…

В шестнадцать Виттенштейн уже докладывал Шварцкопфу результаты наезда на БиоФарм.

– Они создали сразу две технологии. Первая – неизвестный ранее вирус, вызывающий острое респираторное заболевание с высокой температурой, отеком легких и высокой летальностью. Не умершие в первые дни долго не могут восстановить здоровье после инфицирования, какая-то часть из них умрет впоследствии от общего ослабления организма, не способного бороться с иными болезнями. Что важно, инфекция не передается воздушно-капельным путем. Только через кровь.

– Не верю… – покачал головой начальник. – Я не профессионал в медицине, Хельмут, но все простудные болезни передаются по воздуху. Достаточно мельчайшим капелькам от больного попасть в глаза или на слизистую оболочку другого человека, и вирус начинает внедряться.

– Я тоже усомнился. Но генерал-директор клянется: они многократно проверяли на раковых больных и на туземцах Полинезии. Имеется, правда, вероятность передачи при половом контакте между мужчинами, если в анусе пассивного партнера вирус обнаружит кровящие трещинки. Через сперму и непосредственно в кровь тоже может передаться.

– Голубых мне ничуть не жаль. Человечество только очистится естественным путем. Но как они собирались предложить армии распространять вирус?

– Второе изобретение еще удивительнее. Они научились внедрять вирус комарам, и он не передается по наследству насекомым. Самка, выпущенная на территории противника, проживет, при наличии доступа к крови жертв, до шестидесяти – семидесяти суток. Потом умрет, отложив яйца, но уже не инфицированные. Представьте, герр генерал, несколько десятков тысяч комаров, распространившихся в Царицыно до наступления. Через семьдесят дней можно начинать атаку, не укрывая наших солдат защитными костюмами, поскольку комарихи сдохли. Личный состав их армии сократился на две трети, остальные кашляют, шмыгают носом и не способны сражаться в полную силу.

– Шварценберг поправил бы тебя, – хмыкнул Шваркорпф. – На присоединяемых территориях главный ресурс – люди. К сожалению, главная нация Рейха быстро теряет численность. Присоединили Польшу, Сербию, Богемию, но к сегодняшнему дню в империи не больше населения, чем до польской кампании. Пока наши бабы увлечены проклятым англосаксонским «чайлд фри», а едва ли не каждый десятый мужик предпочитает резвиться в постели с таким же извращенцем, мы рискуем стать в Германии национальным меньшинством. Так лучше уж славяне, чем арабы и чернокожие. Но… Не расстраивайтесь. Уверен, у царя Варягии много советников, подстрекающих на нас напасть и убеждающих: Рейх – колосс на глиняных ногах. Как оборонительное оружие эти чудо-комары – находка. Необходимо только изъять у БиоМеда документацию и образцы, передав их армии, и зачистить всех, от кого возможна утечка информации.

Оберст терпеливо ждал окончания длинного спича. Очевидно, глава реферата репетировал выступление перед министром обороны.

Он не угадал. Министр отвел главу реферата непосредственно к канцлеру – уже к вечеру этого дня.

Тот – воплощение чистоты арийской крови и десятков поколений предков, носивших приставку «фон» перед фамилией – худой, седой, благообразный, с проницательным очень добрым взглядом, оттого вызывающий доверие у избирателей, предложил немедленно забросить роту спецназа в Сербию и вырезать всех выживших обитателей лаборатории под ноль.

– Так точно, герр канцлер! – поддакнул министр. – Единственно, эту операцию необходимо организовать тщательно. Кроме того, так будет проще скрыть следы нашего вмешательства. Сотрудники лаборатории в большинстве сами вымрут от инфекции. Не потребуется уничтожать тела с пулевыми ранами.

– Противник не опередит нас?

– Никак нет, герр канцлер, – доложил Шварцкопф. – Французы и англичане пока только выражают беспокойство. Варягия отправила медицинское судно по Дунаю – якобы для инспекции соблюдения карантинных правил. Их развернули на границе. Главное, пока ни у кого нет оснований подозревать о причастности германской компании.

Канцлер шагнул к бригадному генералу и положил ему руку на плечо.

– Вижу, мы не ошиблись, рекомендовав вас к назначению шефом разведки. Благодарю за быстрое разоблачение свиней из БиоМеда. Но не теряйте бдительности. Герр министр! Под вашу личную ответственность – чтоб ни одна варяжская сволочь не проникла в Сербию. Даже если туда устремится сам царь Александр.

– Они предложили гуманитарную помощь…

– Завтра же самолеты Люфтваффе начнут сбрасывать продукты и медикаменты в зараженных районах. Фотографии нашей гуманитарной бомбардировки разместим в газетах. Сербы умирают? Мертвым много продуктов не надо.

И он улыбнулся добрыми глазами.

Покидая правительственную резиденцию, бригадный генерал вдруг подумал, что ровно с той же отеческой улыбкой канцлер отправит в расход самого Шварцкопфа, если операция провалится.

Ставки взлетели до небес. Или опустились до адской преисподней, что еще хуже.

* * *

В дунайском порту с неоригинальным названием Дунаице, где великая река служит границей между двумя государствами, члены команды князя Касаткина-Ростовского сошли на южном берегу – болгарском.

Обошлось без досмотра – точнее, он был весьма поверхностным. Иначе на дне кофров с исследовательским и медицинским оборудованием обнаружились бы инструменты, призванные не сохранять, а прерывать жизнь, причем с приличным количеством боеприпасов. Все – исключительно германского образца, чтобы меньше ниточек тянулось к Варягии и Нововарягии. Правда, лишь в случае, если членов команды не схватят и не установят их национальную принадлежность.

Безвизовый режим дал возможность проникнуть в страну без проблем, но вот незамеченными – вряд ли. Судя по «теплой» встрече с пограничным германским катером на сербской границе, завернувшим судно обратно, медицинская бригада из Варягии привлекла к себе внимание. А поскольку противника недооценивать опасно, оба князя сошлись во мнении: лучше разделиться и встретиться в городке Бяла Горица, откуда до протектората – меньше десятка километров. Один ночной перелет. К сожалению, зона карантина находится в предгорьях, а это еще две сотни километров по территории, находящейся под германской юрисдикцией. Но там они надеялись проехать легально под видом санитарной инспекции. Не вышло…

Касаткин-Ростовский едва от радости не прыгал, когда Несвицкий, предъявив паспорт, изъятый у старпома, сошел на берег вместе с ними.

– Ты точно уверен? Адмирал категорически запретил!

– Победителей не судят, Борис. А если мы проиграем, гнев старого князя и разнос от жены – мелочи, которые нас не будут волновать.

Решение не было спонтанным. Пока поднимались по Дунаю, оставляя румынский берег по правому борту, а болгарский по левому, Борис еще раз побеседовал с каждым членом команды и с ужасом убедился: один из молодых волхвов, желая блеснуть героизмом на опасном задании, сильно преувеличил свои силы, о чем признался лишь сейчас.

– Я не буду обузой, господин подполковник! – клялся тот. – Пролететь десяток километров с шестью-семью килограммами груза мне вполне по силам.

– Смеешься? А буксировать медика? – возмутился Николай. – А, восстановившись, снова зачаровывать их жилеты на следующий перелет? Да и груза на каждого придется поболее! Ты же просто убьешь напарника и порученного вам двоим врача.

То есть в сухом остатке – минус этот мальчишка и минус один врач… Группа сокращается до семи человек, меньше и масса перевозимого по воздуху груза. Конечно, если зону охраняют не сплошняком, и там есть дыры, всегда имеет смысл пробовать проникнуть по земле. Но Касаткин-Ростовский не особо на это рассчитывал.

Когда Несвицкий, преодолев внутренние терзания, заявил: «Я – в деле», молодой поручик еще раз попросил взять его с собой, вне тройки. Хоть поваром, хоть мальчиком на побегушках. Но тут уж уперся Николай: раз солгавший по весьма существенному поводу больше не заслуживает доверия. Тем более, накануне столь щекотливой и ответственной миссии, которая усложнилась, поскольку волхвы и врачи сошли с корабля гораздо дальше от расчетного места. Вдобавок им предстояло пересечь еще одну границу – сербско-болгарскую.

– Борис, когда дадут ответ по аусвайсам? – спросил Несвицкий, провожая взглядом уходящий варяжский корабль.

Над его палубой, над волнами Дуная и побережьем носились чайки, оглашая пространство пронзительными криками. Почему-то именно эти птицы придавали ландшафту обманчиво-мирный вид. Ни птичий грипп, ни иные смертельные заразы им были неведомы.

– В любом случае, за ними придется ехать в Софию. Там, в нашем посольстве, есть чистые немецкие бланки, неотличимые от настоящих, – сообщил Борис.

– Вот так совпадение!

– Никакого совпадения, – хмыкнул Касаткин-Ростовский. – Германия – наш постоянный враг. Поэтому команда военного атташе держит за пазухой много чего интересного на самые разнообразные случаи.

Душан Малкович, единственный волхв-серб в команде, смотрел на затею с липовыми немецкими корочками со скепсисом.

– Господа! Допустим, я объяснюсь по-србски, от границы протектората найму водителя с автобусом на девять пассажиров (как раз в малый бус из списанных маршруток поместимся), и он высадит нас, не доезжая до Високи Планины километров тридцать – сорок. Но дальше начнутся кордоны, идти придется по лесистым холмам и предгорьям. С возачем я договорюсь и без всяких документов, двадцать – тридцать экю гораздо убедительнее любых аусвайсов. Но если нарвемся на блокпост, фальшивки нам не помогут, скорее утопят. Я-то сойду за местного, но даже Милицу раскусят: ее вывезли в Варягию лет в четырнадцать, она говорит по-сербски с акцентом. Останемся варяжцами – в случае ареста попробуем добиться встречи с послом, наши государства пока не в состоянии войны. Или прорвемся с боем, перейдя на нелегальное положение.

Малкович чем-то напоминал Николаю Милоша, мужа Ольги. Такой же высокий, плечистый, статный. Ветерок, долетавший с Дуная, шевелил его длинноватые темные волосы с легкой проседью.

Но если школьный учитель выглядел воплощением добродушной силы, с некоторой ленцой, то Душан был замкнут, по его лицу ничего не читалось. А если хоть на миг начинал раскрываться, то… Словом, таких лучше иметь на своей стороне. Капитан из разведки Генштаба, он неоднократно выполнял миссии за границей. В том числе – на Балканах. Какие именно, досье умалчивало. Достаточно было знать, что он волхв четвертого разряда со способностью к полету и видению в темноте.

«Характер нордический, твердый, беспощаден к врагам Рейха», – мелькнуло у Николая в голове полузабытое воспоминание о каком-то старом советском фильме, где именно так описывали сотрудников спецслужб.

Точку в препирательствах поставил Борис.

– Получение документов в посольстве на всю команду считаю не рекомендацией, а прямым приказом Генштаба, полученным после доклада, что немцы нас развернули. Николай, хоть ты формально гражданский и примкнул к нам вопреки приказу, также подчиняешься общей дисциплине, Душана это касается в не меньшей степени. Да, теряем сутки, но, возможно, потеряем куда больше, если нас арестуют без аусвайсов. Примитивную проверку корочки выдержат.

Правда, по пути в Софию под стук железнодорожных колес сербский разведчик придумал вполне рабочую легенду.

– Вы – восемь беженцев из Славии, убоявшихся расправы со стороны варяжских оккупантов за сотрудничество с немцами, а я нанял вас для сельхозработ на сезон, он как раз начинается в конце марта. Хорватские полицаи славского не знают и варяжца от слава не отличат. Впишем в аусвайсы славские фамилии. Вам, князь, придется отзываться на Мыколу и научиться на любой вопрос отвечать: «А шо це таке?», – Душан усмехнулся.

Николай только плечами пожал – славский он и без того знает, выучил за время жизни в Царицыно. Но легенда слеплена на живую нитку, причем белую и толстую. Но что делать, если не было времени ее подготовить должным образом? В Сербии люди умирают…

В посольство прибыли к вечеру и узнали тревожную новость: школьную радиостанцию заглушили помехами, а когда эфир очистился, она уже молчала. Перед обрывом связи учитель физики успел сообщить: неизвестной хворью заражено большинство жителей городка…

* * *

– Опять?! – Марина с горечью смотрела на деда мужа, принесшего ей неприятную весть. – Вы же обещали!

– И слово сдержал, – буркнул адмирал. – Я запретил внуку участвовать в операции, но он не послушался. Меня не было на судне, – он вздохнул. – Когда выяснилось, что один из волхвов не годится для выполнения задачи, Николай решил его заменить.

– Когда же это кончится?! – Марина всхлипнула и опустилась в кресло. – В который раз!

– Не расстраивайся, – адмирал подошел и положил руку на плечо невестки. – Коля – лучший диверсант в империи. Опытный, умелый, знающий. Он справится. К тому ж не на войну поехал. Там всего лишь эпидемия.

– Да, всего лишь! – Марина дернула плечом, стряхивая руку деда мужа. – От нее, как вам известно, умирают. Ваш защитный кокон вирусам с бактериями – не преграда.

– В экспедиции врачи, – адмирал пожал плечами и сел в другое кресло. – Да и Коля – медик с государственным дипломом. Уж они-то знают, как не заразиться.

– Он всего лишь фельдшер, – со слезами в голосе ответила Марина. – И диплом недавно получил.

– Все равно квалифицированный специалист, – возразил ей адмирал. – Ты подумай о другом. Кто спасет твою сестру с племянником, если не мой внук? Он найдет их первым делом. Остальные будут заняты другими. Если хочешь знать, то я отчасти рад поступку Николая. Как бы ни были готовы к операции другие волхвы, внук их превосходит на две головы. Умный, знающий, решительный. Он не растеряется, найдет выход в трудной ситуации, как уже не раз бывало.

– Вследствие чего окажется в больнице – и уже в который раз. Мало я переживала? Господи, за что мне это все?! – Марина зарыдала. – Постоянная беда.

– Ты неправильно поставила вопрос, – нахмурился князь. – Не беда, а счастье. Мне напомнить, за кого ты вышла замуж? Николай не просто волхв, он герой и умница, каких в империи немного наберется. Самым привлекательным женихом Варягии когда-то был. Цесаревна им весьма интересовалась, только внук ее отверг ради тебя.

– Это правда? Про великую княжну? – Марина перестала плакать.

– Правда, – адмирал кивнул. – И не спрашивай, откуда знаю. Сведения достоверные. Николай мог стать мужем цесаревны, но он выбрал женщину-врача из захолустного города империи. Разве ты не знаешь, как он вас любит? Как заботится о своей семье?

– Я… – Марина растерялась. – Люблю его не меньше, потому переживаю.

– Это доля жен всех замечательных людей – настоящих, честных и отважных. Ждать их, беспокоиться, тревожиться. Но взамен Господь им дал большое счастье – стать подругой нерядового человека. Внуком я горжусь…

Адмирал не договорил – распахнулась дверь, и в холл вбежали девочка и мальчик – дети Николая и Марины. Следом появилась Антонина Серафимовна, няня и биологическая мать Несвицкого, которая и привела детей из садика.

– Мама! Мамоська! – маленький Миша взобрался Марине на колени. – Ты пачешь? Посему? Не надо.

– Не буду, – Марина улыбнулась, обняла его одной рукой, а другой – подошедшую к ней Машу. – Так, расстроилась немного.

– А где папа? – спросил ее бутуз, стирая ручкой слезы со щеки Марины.

– Он в командировке.

– А когда приедет?

– Скоро, – сообщил им адмирал, подойдя поближе. – Ты обнимешь дедушку? – спросил у малыша.

– Да, – ответил тот, подумав. – Ты принес конфетку?

– Конечно, – улыбнулся Николай Иванович и подхватил на руки правнука…

Глава 3

Румынский бус «тудор», натужно гудя дизелем на подъемах и разгоняясь до опасной скорости на спусках, уверенно катил на юго-запад, к возвышенностям Динарских Альп – туда, где свирепствовала эпидемия неизвестного вируса. По крайней мере, о вирусной природе заболевания сообщили германские власти протектората. Эта весть застала группу в пути.

Эпидемия и карантин на юге страны, а также масса связанных с ними ограничений служили основной темой новостей, о чем бубнил дикторский голос из радиоприемника. Лишь двое из десяти членов команды знали сербский язык свободно, остальные вслушивались в звуки, стараясь интуитивно понять слова со знакомыми славянскими корнями. Почему-то здешний народ экономил на гласных звуках: «Сербия» звучала как «Србия», «знаешь» – «знаш» и так далее. Чаще, чем непечатные выражения «для связки слов», здесь вставляли «брэ», призванное усилить сказанное. Например, команда «иди ко мне» в сопровождении «брэ» означала призыв нестись бегом, теряя подметки. К сожалению, схожие с варяжскими слова зачастую обозначали совершенно иное. Так, «позориште» – это совсем не обязательно позор, а всего лишь театр, хотя к некоторым провинциальным труппам Славии сербское наименование подошло бы как нельзя лучше. «Заедница» или «жупа» ничего общего не имеют с задницей и жопой – это всего лишь община или небольшая территориальная единица, а пятую точку именуют гузицей. Грубо – чмар. Или несколько других вариантов на выбор. Пук – не газоизвержение из упомянутой выше части организма, а полк (воинская часть), соответственно ее командир – пуковник.

Мелькавшие за окном дорожные указатели были на сербской кириллице, содержащей, правда, непривычные знаки, и на главном государственном – немецком.

Душан Малкович мог бы объяснить спутникам особенности местного языка, но пассажиры автобуса предпочитали молчать и не будить догадки у водителя о том, что они – отнюдь не славские беженцы. Тем более, обремененные баулами и кофрами очень крепкого вида.

Именно объемная ручная кладь стала основным препятствием при переходе болгарско-сербской границы, с востока почти не охраняемой. Ее пересекли пешком и достаточно благополучно: Николай и Борис летели вперед, выясняя, где находятся патрули и секреты «стражи граничной». В черных костюмах на фоне ночного неба, затянутого облаками, они были невидимы невооруженным глазом, только раз залаяла собака, учуявшая проносившегося в небе волхва, но тревогу не вызвала. Мало ли отчего собака лает?

Это все потребовало времени. Шли четвертые сутки с момента тревожного звонка Ольги в Царицыно. Тревожные думы о предстоящем мешали членам группы наслаждаться пейзажами, хотя посмотреть имелось на что. Дорога то взбиралась на живописные холмы, то ныряла в долины. Лесистые склоны чередовались с выступами скальных пород. Команда находилась гораздо южнее Царицыно, а тем более Центральной Варягии, и здесь в конце марта уже вовсю чувствовалась весна. Солнце во второй половине дня шпарило как летом, и хотелось включить кондиционер, в «тудоре» не предусмотренный. Оттого ехали с открытым люком в крыше, и свежий ветер поднимал пыль в салоне.

Села и небольшие городки отличались непривычной планировкой с крайне низкой плотностью домов. Выглядели ухоженными. Хозяева этой земли явно не ленились придать ей надлежащий вид даже в условиях оккупации.

Выходить в населенных пунктах члены группы не решались, остановки по нужде происходили вдали от жилищ, а за продуктами, пока заправлялся автобус, ходил Душан. Будучи в гражданском, члены команды смотрелись одинаково – в черных брюках и куртках, удобных для ночных дел, но однообразно-мрачных. Лишь Милица Докиш повязала на шею ярко-голубой платок, а на голову нацепила кепи с изображением гор и надписью: «Србия». Разумеется, эти аксессуары несложно снять и спрятать, укрыв лицо черной маской и тем самым превратившись в европейский вариант ниндзя.

Иногда попадались отдельные патрульные полицейские машины. Серый «тудор» их внимания не привлекал. Лишь на выезде из городка Вочняк Ябука, километров за семьдесят до карантинной зоны, их остановили на наспех сооруженном блокпосту. Дорогу перегородил шлагбаум.

Возач вышел из буса и отправился к полицейским, но быстро вернулся.

– Говорят, надо предъявить документы. Там, ближе к бановине Високи Планины, собираются желающие прорваться в зону эпидемии и помочь родне. Вот и отсекают их заранее.

Душан собрал аусвайсы и с ними двинул к паре куривших сербов. Вдалеке, за ограждением из мешков с песком, скучали хорваты с винтовками за спиной.

– Скажут выходить – выходим, разоружаем сербских полицаев. Хорватов постараемся не мочить, но если не будет другого выхода… – предложил Николай. Борис согласно кивнул и коротко проинструктировал остальных бойцов, определив цели каждому, врачам же наказал не высовываться.

Под куртками у волхвов – только пистолеты. Пистолеты-пулеметы, противобактериальные защитные костюмы и прочее разоблачающее владельцев снаряжение упаковано на дне кофров. Зато на стороне волхвов численное преимущество. Шесть опытных офицеров против пятерых полицейских, да эффект неожиданности – все это должно принести успех… в теории. Которую, слава Богу, не пришлось проверять практикой.

– Ваш кофе, господин наредник![16]

Очень вовремя подошел этот малец лет четырнадцати и протянул старшему полицейскому и его напарнику по дымящейся кружке. Прохладным вечером, после того как спала дневная жара, кофе оказался кстати. Наредник лишь мельком глянул на фальшивые аусвайсы и вернул их Душану:

– Иди, брате! – и вполголоса предупредил, чтоб были осторожными, потому что хорваты лютуют.

Но здесь они безучастно смотрели на суету около буса и не вмешались, когда рядовой полицейский чин поднял шлагбаум. Сзади ждали проверки еще несколько машин. Их пропустили скопом, даже не потребовав аусвайсы: кофе стынет.

Николай шепнул Душану:

– А ты не хотел ехать в Софию за документами! Пришлось бы положить всех пятерых, высадить водителя и ломиться напролом… А у этих полицаев тоже жены, дети. И ничего плохого они нам не сделали.

Серб только развел руками, признавая правоту князя, и занял привычное место впереди – около водителя. Тот выключил изрядно надоевшее радио. Между ними завязался разговор.

Сербский язык если и отличался от запомнившегося по Югославии нулевых годов (куда Николай в прошлой жизни попал сразу после натовских бомбардировок), то незначительно. Хоть прошло много лет – и в той, и в этой жизни, князь гораздо быстрее начинал понимать местных, чем большинство спутников. Для русского этот язык несложен.

– Только не говори мне, что я везу славских крестьян, брате, – сказал водитель подсевшему Душану. – Они такие же крестьяне, как моя бабушка – раввин из Вочняк Ябуки. Уверен, вы собрались на зараженные земли.

– Это ты сам себе напридумывал, – попробовал отбиваться Душан. – Перестань нести чушь брэ!

– Сердишься, брате? Значит, умный Иосиф попал в точку.

Возач, оказавшийся не совсем сербом, точнее – совершенно не сербом, откровенно рассказал об ужасе, накрывшем юг страны. Местные власти твердят: сохраняйте спокойствие и благоразумие, а как их хранить, если у каждого второго в зоне – или родня, или знакомые? При королевской власти было не сахар, но чтоб вот так – просто запереть людей на нескольких сотнях квадратных километров и бросить их без помощи… Немцы – конкретные уроды!

По мере проклятий еврея в адрес оккупантов у Несвицкого чуть отлегло на душе. Главное правило разведгрупп на чужой территории – не оставлять за спиной свидетелей, способных навести преследователей. И с хозяином «тудора» пришлось бы что-то делать, причем на глазах Милицы и двух других врачей, а им лучше не видеть эту сторону работы разведчиков. Но теперь он был уверен: Иосиф не предаст. Евреи и немцы стабильно не любили друг дружку в обоих мирах.

– У тебя кто-то есть в Високи Планины? – спросил Милош.

– Ой вей, да! – завздыхал Иосиф. – Двоюродная сестра с детьми. Гостила у нас. Всего лишь неделю как вернулась домой. Поссорилась с моей Сарочкой – ты же знашь, что будет, когда соберутся две еврейки под одной крышей…

Николай пересел вперед, где, мешая сербские слова со славскими и варяжскими, спросил: коль народ нервничает, что будет, как только станет известно о тысячах смертей? Немцы не боятся массового возмущения?

– Немцы чувствуют себя хозяевами, – сморщился водитель. – Думают, что в любой миг спустят на нас своих цепных собак-хрватов, и србы успокоятся. Кто останется жив, конечно.

Князь вернулся на место около Касаткина-Ростовского. Тот тоже в общих чертах уловил смысл беседы.

– Что думаешь, Коля?

– Один умный серб, Александр Баляк, однажды сказал: «Народу уже тысячу раз объяснили, что он счастлив, но все бесполезно!». Это очень подходит к описанию германской внутренней политики – только объяснять, но ни черта не делать. В Славии они прокололись – не без нашего участия, разумеется. Посмотрим, что здесь…

Борис иронично приподнял бровь.

– Ты хочешь начать революцию в Сербии?! Нас дома ждут дети, жены.

– Что-то ты слишком легко сбежал добровольцем от семейного очага, верно? – хмыкнул Николай. – Не тот еще возраст, чтобы чинно просиживать задницу у камина и ходить на службу подобно банковскому клерку. Душа просит адреналина…

– Не без того, – вздохнул Борис.

– А если сербы начнут, то справятся и без нас. Либо вообще потерпят провал. Мы – чисто медицинская миссия. Краткосрочная. Выясним, поставим инъекции с зачарованным раствором и назад.

– Конечно. А кто предлагал другое? – ирония в голосе командира отряда брызнула, как сок из выжимаемого лимона. Уж кто-кто, а он знал лучше других неугомонную натуру товарища.

Так под разговоры, не слишком таясь от Иосифа, и скоротали остаток пути, пока «тудор» не миновал огромное село Брзы Поток, и выхватил фарами в опустившейся ночной тьме вереницу машин и множество людей. Они заняли место в хвосте длинной очереди. Сгонявший на разведку Душан вернулся с неутешительной вестью: уперлись во внешнее кольцо оцепления. До границы бановины – еще десяток километров. Пропускают только жителей сел, расположенных близ карантинной зоны.

– Сто экю – нормальный пропуск для проезда? – спросил Касаткин-Ростовский.

– Даже двести не помогут, лишь усилят подозрения, – заверил капитан. – Командует немец, с ним хорваты. Сербы, даже если и захотели бы помочь, не сумеют. Тех, кто пытается прорваться, отгоняют выстрелами в воздух – так мне рассказали. С них станется открыть огонь на поражение.

– Николай, твое мнение? – начал Касаткин-Ростовский. – Повторяем, как на болгарской границе?

– Если получится. Но не прямо здесь, надо отъехать на пару километров.

Высадивший их у леса Иосиф с удовольствием принял мятые немецкие купюры и по местному обычаю потер ими подбородок.

– Удачи, другови. И навестите мою сестру в Високи Планины. Ее Циля зовут. Циля Груберман.

Члены отряда шагнули в сырой весенний лес, навьюченные как верблюды. Но, как только красные фонари «Тудора» погасли вдали, Касаткин-Ростовский приказал всем углубиться в заросли на противоположной стороне. Даже водителю не нужно знать, куда отправились его необычные пассажиры.

– Разведаем? – предложил Борис.

– Полетели, – согласился Николай.

Примерно через четверть часа оба князя вернулись с плохими вестями. Насколько удалось рассмотреть, все проходимые места замотаны колючей проволокой. Далее – посты с собаками. Выставлен даже пулеметный расчет. И это только внешнее кольцо оцепления.

При свете фонарика рассмотрели карту. Конечно, всюду так блокировать зону власти не смогут. Наверняка, крепко ощетинились лишь вдоль основных дорог. Но двигаться в обход, да еще по гористой местности – это потерять минимум пару дней с неизбежным риском попасть под взор недружественных глаз.

– Слушаю ваши предложения, господа! – командир испытующе посмотрел на Несвицкого и Малковича, самых опытных.

Прозвучало единогласное «летим».

– Только придется расстаться с частью багажа. Зачарованные бронежилеты, запасы пищи и не самое необходимое оборудование нужно закопать, – с огорчением констатировал Николай.

– Оборудования много не возьмем, – неожиданно заявил профессор Дворжецкий, от которого ожидали, что он будет сражаться за каждую пробирку. – Миниатюрных электронных микроскопов не изобрели, а без такой техники мы можем судить о свойствах вируса только по косвенным признакам. Хочу набрать как можно больше образцов и скорее доставить в Москву для исследования.

– Основная часть медикаментов у нас противобактериальная, – добавила Милица. – О вирусной природе возбудителя инфекции мы узнали лишь в пути. Очень надеюсь, зачарованный раствор Николая Михайловича имеет больше шансов оказать воздействие. Предлагаю взять лишь перевязочные материалы, противовоспалительные и дезинфицирующие средства для инъекций и еще какую-нибудь мелочь. Дайте мне четверть часа – отсортирую.

Вот только оружие не решились оставлять. Понимая, что опасность столкновения растет с каждым днем, боевые волхвы чувствовали себя куда увереннее со стволами в руках. Особенно капитан Василий Негожин, доставший из кофра снайперскую винтовку и пачку магазинов к ней, снаряженных зачарованными пулями, хотя никто не предполагал, что столь дальнобойная штука им пригодится. Весила она втрое больше, чем пистолет-пулемет, а значит – волхв унесет на себе меньше иного груза.

Поручик Володя Черненко, ответственный за радиосвязь, с сожалением отложил запасные батареи к уоки-токи. Теперь, если в карантинной зоне не будет электричества, зарядить радиостанции станет невозможно. Большой коротковолновый передатчик достаточной мощности оставили: и тяжелый, и, главное, неожиданная трансляция из эпицентра заражения непременно всполошит германцев.

Проверяя, как медики надели антигравитационные жилеты, Борис осветил Милицу и обнаружил, что девушка натурально дрожит.

– Ты что, боишься летать?

– Да… Первый раз в жизни села в самолет – до Тавриды. Чуть не умерла от страха, – она стянула с шеи шарфик и вытерла лицо. Даже без косметики оно выглядело миловидным. Сербка недавно окончила медицинский университет, и ее взяли как врача-инфекциониста, владеющего языком. Про боязнь перелетов, видимо, не успели спросить. – Но в самолете вокруг – металл. Здесь же под ногами и животом – пустота…

Из-за секретности при отборе и подготовке девушке никто заранее не сказал, что, возможно, границы придется преодолевать в строю с летающими волхвами, эту «ужасную» подробность она узнала лишь на корабле, когда отступать стало поздно.

– Почему ты не отказалась еще до высадки в Дунаице?! – едва не взвыл в голос Касаткин-Ростовский. – Ведь там все стало ясно. К нам же присоединился Несвицкий, самый мощный волхв-лекарь во всей Нововарягии!

– Волхв, но не врач. И не серб. Поймите, я покинула Родину совсем юной, но все равно ее люблю. Не смогу сидеть в Москве, зная, что немцы с хорватами творят в Сербии ужасные вещи, а я отказалась помочь.

– Как же ты полетишь? Эх, знал бы, попросил бы Иосифа отвезти обратно в Ябуки! – князь коротко ругнулся, не стесняясь присутствия молодой дамы.

– Ябуки – это всего лишь яблоки, а не то, что вы подумали. Борис Иванович, я не стану обузой. Просто крепко зажмурюсь и перетерплю. Мы же не высоко полетим?

– Какое там высоко… Едва не цепляя пузом за ветки. У нас металл в поклаже, нельзя светиться на радарах. Вот что, бедовая. Завяжу-ка тебе глаза. Возьму за руку, когда поднимемся в воздух. Доверяешь мне?

– Да, – ответила она, ничуть не подозревая, насколько вероломен командир отряда.

На самом деле подняться предстояло на сотни метров – чтоб не заметили люди, не учуяли собаки. Конечно, у местных могут быть тепловизоры, а группа из одиннадцати медленно плывущих на экране крупных объектов никак не прокатит за летящих гусей. Но все опасности не предусмотришь и заранее не предотвратишь. Иногда стоит надеяться на проверенное варяжское «авось».

Каждый взял по закупоренному флакону с концентрированной зачарованной жидкостью – на несколько инъекций. Стерильный физиологический раствор, обработанный Несвицким еще на корабле. Там его и разлили по заранее подготовленным флаконам. Остальной раствор везли в канистре. Бесценную жидкость с сожалением вылили. Литр весит килограмм. А если их десять? Лучше взять калорийных продуктов такого же веса, поскольку после перелета у волхвов прорежется волчий аппетит, и еда нужна для восстановления сил.

Около часа ночи обвязались ремнями по трое. Несвицкий, вызвавшийся лететь разведчиком, закрепил на ноге светодиодный фонарик, делавший его видимым для тянущихся сзади. Милицу Борис взялся вести сам.

Проверили гарнитуры радиостанций.

– Держим их включенными на прием и сохраняем радиомолчание, – напомнил Черненко. – Сигналы передаем, цокая языком. Все помним значение сигналов?

Борис шагнул к Милице и натянул ее черную десантную шапочку низко-низко, до самой маски. При скудном ночном освещении белел только нос.

– Можешь снять перчатку?

Он тоже стянул свою и ухватил тонкие теплые девичьи пальцы крепкой пятерней, внутренне усмехнувшись: если бы жена узрела сей сюжет, сложно было бы объяснить, что он всего лишь заботится о безопасности личного состава.

Старт!

Сбоку проплыли, проваливаясь вниз, огоньки стихийного лагеря у полицейского кордона. Над головой сияли звезды на предательски ясном небе, заставляя подниматься как можно выше. Тогда черные тени, заслоняющие звездный узор, кажутся меньше или вообще неразличимы с земли. Несвицкий, задавая темп эскадре, стремился выбрать оптимальный стиль полета. Чем выше скорость, тем больше расход сил, далеко не безграничных, но и невысокий темп ведет к их истощению, вынуждая дольше держаться в воздухе. Кроме того, высота уменьшает вероятность быть замеченными снизу, а если даже засекут, то попасть из винтовки или автомата издали гораздо сложнее, чем в крадущуюся цель на бреющем полете. Но с каждым десятком метров вверх усиливается ветер, а он по закону подлости крайне редко дует в попутном направлении. Сегодня, например, норовил унести группу в сторону.

Ориентироваться нелегко. Здесь не прогремела Вторая мировая, давшая толчок к созданию баллистических ракет. Это в той реальности первая жидкостная еще в 1942 году достигла стокилометровой условной границы между атмосферой и космосом, а в 1944-м ее сестра ушла еще выше. В 1946 году получен первый снимок Земли из космоса, а через несколько десятилетий созданы группировки GPS и ГЛОНАСС. Здесь только запущены первые спутники связи, аппаратура громоздкая, и в скупщине бановины (а это меньше, чем уезд по меркам Варягии) точно не найдется оборудования для передачи сигналов через космос. Хоть бы уцелел школьный передатчик…

Внизу слабо мерцала извилистая нитка речки, крутившейся между холмами. Они точно перемахнули через заслоны полиции. Несвицкий тиснул тангенту и четырежды щелкнул языком: раз-раз, пауза, раз-раз. Затем повторил сообщение и приступил к плавному снижению. Он помнил, что вдоль речки имеются полянки, подходящие для отдыха и на километр-два отдаленные от ближайшего жилья и дорог. Коснувшись ногами грунта, зажег фонарик, направив луч вверх, как маяк для остальных.

Полянка наполнилась приглушенным шумом и тихими голосами. Борис двумя руками поймал Милицу и первым делом поднял ей шапочку на лоб.

– Страшно было?

– С вами – нет.

– Отдыхай. Черненко! Негожин! Малкович! Заготовить еловых веток!

Было два часа ночи, требовалось хорошо отдохнуть до перехода к последнему оцеплению и еще одному полету, но палатки команда не брала – лишняя масса. Поэтому ночевали прямо так, на импровизированных матрацах из лапника и в почти невесомых спальниках, утепленных гагачьим пухом. Часовые, несшие вахту до утра, не имели права развести костер.

Милица впервые в жизни спала с двумя мужчинами сразу – с профессором Дворжецким и его ассистентом Вадиком Осмоловским. Зажатой среди них было гораздо теплее, тем более что мартовская ночь выдалась холодной, невзирая на дневную теплынь. Правда, под утро Осмоловский, не прекращая сонно сопеть, перевернулся, выпростал руку из спальника и обхватил девушку, отчего та до рассвета мучилась с выбором: возмущенно оттолкнуть нахала или все же терпеть – товарищи же…

Утро встретило их пением птиц, пока еще скудным – это ближе к маю пернатые заголосят на все децибелы. Малкович развел костерок из очень сухих хвойных веточек, почти не дающих дыма. Несвицкий наполнил котелок водой из речки – она здесь чистая и после кипячения наверняка безвредная. Горячей едой они не могли себя побаловать, но хотя бы кофе…

– Вот су-ука! – Василий едва не расплескал напиток, звонко шлепнув себя по физиономии и прибив комара. – Еще даже апрель не начался, а кусаются, демоны летучие.

– Ты тоже – летучий демон. А твоя винтовка пострашнее комариных укусов, – хмыкнул Черненко. – Что гонишь на своих?

– Какие «свои»… Я же кровь не пью! Только пиво. И не на задании.

– Кстати, господин снайпер верно обратил внимание: для кровососущего гнуса слишком ранняя пора, – заметил Дворжецкий. Он пил кофе, стоя в такой позе, будто у него за спиной виднелась грифельная доска в два человеческих роста, а его речам внимала сотня студентов. Львиную седоватую гриву он отказался стричь на корабле, хоть ему предлагали: и в походе легче, и экономия каких-то там граммов веса. – Предполагаю, что виной тому аномально ранняя весна, теплая даже по меркам этого южного региона.

– Профессор, а инсекты передают вирусные инфекции? – поинтересовался Несвицкий.

– И вирусные, и бактериальные, князь. Но научно подтвержденные факты заражения относятся только к тропическим широтам. Так что, уважаемый, это не наш случай. Пока мы не в контакте с больными, нам ничего не грозит. Далее помогут маски и респираторы.

После завтрака уничтожили следы своего пребывания и двинулись вперед на юго-запад, где по пути, если верить карте, находился достаточно уединенный хутор.

Настоящие партизанские леса, думал Николай, преодолевая очередной подъем, продираясь через кусты или обходя по длинной дуге непроходимую без альпийских кошек скальную стену. Именно в такой местности воевали сербские партизаны Иосипа Броз Тито (кстати, хорвата по происхождению), удерживали свободной от немцев и хорватских усташей огромную Ужицкую республику. Почему здешние столь пассивны? Из-за того, что нет надежды на Большого Друга – Советский Союз? Но народное восстание королевских четников и югославских коммунистов началось до 22 июня 1941 года, то есть до нападения Германии на СССР. Что-то здесь пошло не так…

– Вот он, хутор! – остановил отряд Касаткин-Ростовский.

Он передал бинокль Несвицкому. Слабенький, зато легкий, тот отчетливо приблизил усадебный дом, россыпь строений, сад, трактор без кабины и прочие детали сельского быта. Печная труба слабо дымилась, выдавая присутствие людей.

– Нужно разведать, – сказал Николай, опустив бинокль. – По возможности купить продуктов. Мне, Борис, плохо чаруется на пустой желудок.

И правда, завтрак у всех летунов словно провалился в бездонную бочку. Летели недолго, но несли много, боролись с ветром и буксировали пассажиров. Соответственно – поистратили «нажитое непосильным трудом».

– Николай, остаешься за старшего, – стал командовать Касаткин-Ростовский. – Докиш! Малкович! За мной. Милица, надень только кепку и шарфик вместо черной шапки, а то слишком на солдата похожа.

Душан тоже попытался преобразиться, нацепив на голову серую шайкачу – шерстяную пилотку совершенно невоенного вида, весьма распространенную в Сербии.

За полчаса их троица добралась до хутора. Их приветствовал громкий лай цепного пса. Но навстречу им никто не вышел. Странно…

Борис поднялся на крыльцо и стукнул в дверь. Ее открыла довольно молодая женщина, но странно изможденная. Тотчас закашлялась, отступив на шаг и прикрываясь полотенцем. Победив приступ кашля, немедленно затянулась папиросой и снова закхекала, как готовая модель для социальной рекламы «курение убивает».

– Респираторы! – скомандовал князь и первым натянул его на себя, продолжив по-немецки: – Фрау! Гутен таг! Мы – команда врачей из Берлинского госпиталя. Проверяем карантинный режим около зоны. Есть заболевшие?

Малкович повторил тот же текст по-сербски.

– Все болеем… Муж, оба сына, младший – совсем плох… Никакой помощи не дозваться! Этот сербский грипп всех нас уложит в могилу!

Хворь, как и ожидалось, получила свое имя.

– Фрау! Позвольте нам взглянуть.

Они беспрепятственно ступили внутрь и прошли в спальню. Милица бросилась к кровати паренька лет шести-семи.

– Потеря сознания. Высокая температура. Зрачковая реакция… а, плевать на подробности!

Она быстрыми движениями достала шприц и флакон с зачарованным раствором, набрала три кубика и, протерев сгиб локтя спиртом, не без труда нащупала иглой синюю жилку вены.

Глядя на ее манипуляции, князь вдруг почувствовал такой прилив гнева, что аж покраснело перед глазами. Ведь у кайзеровцев есть свои вариации волшебного раствора! Николай – мощный волхв, но, конечно же, не чемпион мира. Дело в другом. Раствор дорог и через какое-то время теряет лечебные свойства. Несвицкому предлагали несметные тысячи экю за склянку при условии продажи за границу, тамошние дельцы наверняка надеялись перепродать вдвое или втрое дороже… Хоть сербские крестьяне – производительный актив в экономике Рейха, дать им сдохнуть, выходит, рентабельнее, чем переводить на них раствор. Недаром Коля зовет немцев странным словом «фашисты». Пусть непонятным, но он столько гнева и горечи в него вкладывает…

– Если лекарство подходящее, то вашему дечко станет лучше примерно через полчаса, – заверила Милица. – Если нет… его срочно нужно везти в больницу.

– Муж не сможет сесть за руль, – всхлипнула хуторянка. – Да и через пост не пустят. Я пробовала вызвать врача по телефону. «Ждите». Через день снова звоню. Больничарка[17] с раздражением крикнула: «Жди, залупача!»[18] и бросила трубку.

– Мы так не поступим, – мягко возразил Душан. – Позвольте осмотреть остальных больных.

Касаткин-Ростовский, не привлекая внимания, скользнул в коридор и поднял трубку телефона. В наушнике тишина – линию отключили. Стало быть, границу карантинной зоны расширили, и хутор внутри нее. Германские власти уведомлены, что здесь тоже обнаружились очаги заболевания.

Милица тем временем извела под ноль все запасы чудодейственного раствора, розданные им перед вылетом. Последнюю инъекцию сделала хозяйке хутора, а сама пошла навестить ее младшего. Мальчишка открыл глаза и, увидев незнакомку, до глаз укрытую респиратором, а выше – прозрачной маской, слегка испугался.

– Кто ты, тетка?

Мать с криком радости кинулась к малышу. Пришел в сознание! Ее самочувствие моментально улучшилось – даже до того, как заработало чудо-лекарство Несвицкого. А варяги переглянулись: и без слов ясно, что раствор действует. Значит, не все потеряно. Надо лишь быстрее добраться до эпицентра, и там дело упрется лишь в «производительность труда» волхва.

Стоило только заикнуться о продуктах, как хуторянка мигом собрала им корзину с мамалыгой, копченым мясом, булочками кифла, овощами и фруктами, налила целый бидон кофе, извиняясь, что он – плохой, практически «сиктеруша»[19], а ждать, пока сварится свежий, троица отказалась, как и женщина от денег, которые ей предлагали. Жизнь и здоровье всей семьи – дороже целого мешка экю.

Приподнятое настроение развеялось как дым, когда Касаткин-Ростовский в сопровождении двух сербов вернулся на опушку. Василий лежал на земле, кашлял, лицо было малиновым, изо рта валила пена. Оставшиеся уже были в респираторах. Осмоловский, опустившись на колени, ввел больному четыре кубика раствора.

– Боюсь, эти игрушки можно выбросить, – Несвицкий провел рукой по респиратору. – У Василия уже сутки не было никаких контактов ни с кем, не считая Иосифа, но тот выглядел здоровым как царь Соломон. Да и мы ехали в том же автобусе, но никто не подхватил заразу. И вот – у нашего товарища все те же симптомы, что передавали по радио. Значит, заразился не воздушно-капельным путем.

Борис вспомнил проклятия снайпера, укушенного ранним комаром, но поостерегся озвучивать гипотезу, глядя на непреклонное выражение профессорского лица.

Глава 4

Пока к Василию возвращалась способность передвигаться самостоятельно, наступил вечер. Даже зачарованный раствор и плотный обед из принесенных с фермы продуктов не восстановили физическую форму волхва сразу.

Поклажу снайпера распределили между всеми. Самый крупный мужчина в группе, поручик Олег Сушинский, позволил пострадавшему опереться на него.

– Обними меня, будто мы – нежная парочка, – предложил с ухмылкой.

Остальные члены маленького отряда, в котором собрались исключительно люди традиционной ориентации, заулыбались.

Но как только выступили в поход, покинув спасительный покров леса, стало не до шуток. На небольшой высоте проскочила пара военно-транспортных двухмоторных самолетов с крестами Люфтваффе. Вряд ли они целенаправленно искали нарушителей карантина, но пилоты запросто могли засечь девятку людей, мало похожих на сельчан, занятых весенне-полевыми работами.

– Ложись! – рявкнул Касаткин-Ростовский, когда гул моторов только приближался, и все бросились на землю. Кто успел – под ближайшие кусты.

– Торчим здесь как три тополя на Плющихе, – пробормотал Несвицкий непонятные другим слова. – Борис, давай разделяться. Вон, в двухстах метрах какой-то амбар. Порознь добежим и ждем темноты.

Времени хватило, чтобы домчаться и нырнуть внутрь, где пахло навозом и подопревшим прошлогодним сеном. Снова издалека донесся звук авиадвигателей, усилившийся и через несколько десятков секунд пропавший на севере.

– Странные ребята, – сказал Душан, высунувшись наружу и глядя вслед улетающей паре. – Где-то приземлиться они вряд ли успели бы. Что-то разнюхивали? Но почему парой и не вертолеты?

Несвицкий в который раз развернул карту района.

– Посадочных площадок не вижу. Правда, есть ровные пятачки, небольшой самолет сядет – при острой необходимости. Вроде этих, – его палец ткнулся в центр бановины и заскользил вниз, к югу. – Интересно, здесь какая-то огороженная группа зданий, без наименования. Что это может быть?

– Не знаю, князь, – пожал плечами Душан, лучше других ориентирующийся на сербской земле. – Второпях собирались. Не все выяснили. Военных баз и прочих объектов там быть не должно, кроме казарм военно-полицейской роты в самом городке.

– Разберемся! – отрезал Касаткин-Ростовский. – Василий, к ночи оклемаешься полностью? Лететь сможешь?

– Куда денусь, – вздохнул снайпер. – А то бросите меня одного – на съедение вирусам и хорватам.

Конечно, это была шутка, но только отчасти. Больной или раненый боец – обуза для маленькой команды. По причине отсутствия запасного жилета он сам поднялся в воздух, когда пришло время лететь, его страховал командир группы, а Несвицкий тянул Милицу, несколько поуспокоившуюся после первого перелета.

Когда ступили, наконец, на твердую землю, Николай первым делом спросил у Бориса:

– Рассмотрел их блокпост? Заметил странность по сравнению с прежним?

Кордон был щедро освещен в ночи и неплохо просматривался с высоты.

– Еще бы. Даже бронетранспортер стоит, а пушка обращена внутрь зоны. То есть внутреннее кольцо рассчитано на удержание пытающихся вырваться из той задницы, а не желающих проникнуть в нее.

– Именно! Раз кто-то пробовал, значит – есть еще здесь активные люди. Поищем их в ближайшем селе, оно километрах в трех отсюда.

Шли уже по дороге, не таясь и с включенными фонариками. Вряд ли здесь кто-то устроит засаду. А если со стороны блокпоста поедет автомобиль, времени хватит шмыгнуть за придорожные кусты и затаиться.

В селе, показавшемся из-за поворота, не горело ни единого огонька, и это навевало неприятные мысли. У первого дома погасили фонарики, рассредоточились. Все равно всполошили собаку. Здоровенный пес какой-то горной породы, не на привязи, носился вдоль забора и грозно рычал. Душан осветил его, пес рявкнул в ответ.

– Шарац, – определил серб породу. – Лучше дойти до следующего подворья. Если хозяева не отзовут, то придется пристрелить.

– Сам себя пристрели, – Сушинский отодвинул Душана и медвежьей походкой направился к воротам, где пару минут договаривался с собакой. Наконец, что-то достал из кармана и бесстрашно просунул ладонь между прутьями решетки, рискуя остаться без пальцев.

Послышалось чавканье – шарац принял угощение. Снова заголосил, но теперь в голосе слышались совершенно иные нотки – не враждебные, а скорее тоскливые.

– Не ходите пока за мной.

Поручик, натянув респиратор и маску, отворил ворота, закрытые только на задвижку, и шагнул к дому. Мохнатый сторож бросился вперед. Через минуту из открытой двери донесся протяжный вой и оборвался. Сушинский вернулся с собакой на поводке, просунув под ошейник кусок бельевой веревки – все равно что нитку для такого крупного зверя, не меньше трех пудов веса. Но тот покорно трусил рядом, опустив голову и хвост, и не пытался освободиться.

– В доме все мертвы.

У него даже не стали расспрашивать – кто, сколько человек.

– Внутри может быть опасно без средств защиты, – предупредил профессор. – Конечно, на нас никто не чихнет. Но мы слишком мало знаем о вирусе.

Лица членов экспедиции помрачнели. Волхвы не раз видели смерть на поле боя, врачи имели дело с мертвыми телами, но такое событие произвело впечатление на всех.

– Печально, – подвел черту Несвицкий. – Кроме того, днем весьма тепло, трупы начнут разлагаться. Искать что-либо в селе ночью не стоит. Как минимум, надо отдохнуть и подкрепиться. Мне особенно, поскольку должен еще зачаровать раствор. Предлагаю занять любую из хозпостроек для ночлега. Господа медики, у нас есть шанс найти безопасные для употребления продукты?

– Конечно! – откликнулась Милица. – Даже если электричество пропало, наверняка держали запасы в погребах.

– Господин профессор, как считаете, у меня появился иммунитет? – поинтересовался Василий. – Не уверены? А, плевать. На мне проверили действие чудо-раствора, проверим и вероятность рецидива. Командир, разрешите обследовать дом?

– Бери «любимого» в пару – и вперед, – согласился Борис. Третьим, естественно, и безо всякой команды в компанию напросился кобель. Возможно, каким-то седьмым чувством догадался о поисках провианта.

Остальные расположилось в просторном сарае, скорее даже – чем-то вроде летней кухни с беседкой и со складом. В глубине двора виднелся крепкий внедорожник. Осмоловский притянул ведро воды из колодца и принялся разжигать печку, чтоб эту воду вскипятить. И уж совсем уютно стало, когда Черненко обнаружил выключатель и повернул его. Под потолком зажегся электрический светильник.

Опустившись в удобное плетеное кресло, наверное – очень любимое хозяевами, Несвицкий поставил на колени флягу с водой, обнял ее ладонями и сосредоточился. Пусть его внутренние силы, непостижимые для подавляющего большинства других людей, не восстановились после перелета, раствор нужен был срочно. Как показал опыт Василия Негожина, они совершенно не застрахованы от инфицирования. Сам Николай, если будет лежать с температурой сорок и пускать пену изо рта, ни себя не спасет, ни раствор не приготовит. А его здесь потребуется много. Он закрыл глаза и отдался привычному чувству. Ощутил, как внутри возникло и потекло через ладони в воду нечто неосязаемое, но одновременно светлое и теплое… Не беда, что вода взята из колодца. Корпускулы сделают ее стерильной – проверяли в госпитале. В полевых условиях сгодится для инъекций. На какое-то время пропало ощущение времени, а когда пришел срок заканчивать сеанс, прозвучал голос Сушинского.

– Господа не откажутся от позднего ужина?

Голос поручика был подавленным и невеселым. Собачий член команды тоже не возражал поесть. В свете потолочной лампочки пес уже не выглядел столь огромным, как выскочив из темноты. Размером с матерого кобеля немецкой овчарки, шарац энергично расправлялся с бедром какого-то животного, прижав кость лапой к полу. Очевидно – изголодался. Изысканностью манер мохнатый друг не отличался, да и вряд ли кто-то ожидал бы подобного таланта от деревенского сторожа.

Поручик, сняв респиратор, разложил добычу, раза в три превышавшую вчерашний дар хуторянки. Милица подхватила роль хозяюшки среди мужчин и споро порезала мясо, хлеб и овощи, разложив по тарелкам. Василий разлил ракию по стаканчикам.

– Пусть командир мне простит, что первым начинаю говорить, – он поднял свой стакан. – Да и не полагается бухать в походе. Но… вы бы видели. Это в бою, когда идут в атаку, падают, смерть… обыденная, что ли. А тут мать с малым ребенком. Оба мертвы. Или она его держала, уже не дышавшая, и он тоже умер – прямо в ее объятиях. Или не спускала с рук холодного. Мужчина приладил петлю к потолочной балке, наверно – хотел прекратить мучения, но сил не хватило в последний момент влезть на табурет, так и кончился под петлей… Ногти сломаны, пальцы в крови – пол скреб перед смертью. Пацан лет четырнадцати и девочка – ну, может на пару лет моложе. Брат и сестра, думаю. Легли на кровать, взялись за руки и как уснули. Только пена на губах… – голос дрогнул, боец запнулся и замолчал, но его никто не прервал. И к еде не притронулись. – Еще не пахнут. Сегодня, наверно, преставились. Там винный погреб пустой, холодный. Снесли их в холод. Потом надо вернуться в село, похоронить.

Он опрокинул чарку, Несвицкий и остальные следом. Огненная жидкость скользнула по пищеводу. Закусили, выпили еще – без тостов и не чокаясь. Конечно, они понимали, куда идут, но надеялись, что часть людей остается на ногах, заботится о тяжелых больных, хоронит покойников. Как та женщина на хуторе, где все выжили. Реальность оказалась куда страшнее. Здесь семья погибла в полном составе.

Раз никакого запаха, то смерть наступила несколько часов назад, максимум – сутки… Ведь могли успеть, с яростью сказал себе Николай, и успели бы, если бы фашисты не устроили танцы с бубном, когда завернули корабль на Дунае. Болгарский крюк обошелся не менее чем в тридцать шесть часов задержки. Эти пятеро сербов стали жертвами германских потуг не выносить сор из избы. Не последними.

– Заканчиваем! – распорядился Касаткин-Ростовский, одолеваемый схожими мрачными мыслями. – На рассвете подъем, быстро обследуем село и скоро двигаем в Високи Планины. Первым на часах будет…

– Можно мы с Цербером, командир? Хоть до утра. Он раньше меня обнаружит, если кто приблизится, – попросил Сушинский.

– Уверен? – усомнился Душан. – Все, что я знаю об этих собаках: они крайне недоверчивы к посторонним, привыкают долго. Способен просто ночью сбежать. Или напасть.

– Ты много знаешь про шарацев, но я гораздо больше знаю про собак вообще, – ответил поручик. – И мы с Цербером друг другу – не посторонние, – он потрепал пса по серо-черной голове с опущенными треугольными ушами и висячими брылями. – Я лягу в спальнике у входа, поводок накручу на руку. А ты поглубже устраивайся. И не волнуйся. Милица повкуснее будет.

Незатейливая шутка, в другой обстановке вызвавшая бы улыбки, канула в никуда.

Кобель действительно разбудил часов через пять и весьма прозаическим образом – потянувшись наружу, чтоб облегчиться. Тем самым дернул бельевую веревку, намотанную на запястье нового хозяина, и сам недовольно заворчал.

Несвицкий, быстро позавтракав остатками ночного пиршества, снова принялся зачаровывать раствор в флягах. Касаткин-Ростовский призвал рукастого Черненко, и они взялись осмотреть машину. Внедорожник армейского типа, он вместо заднего ряда сидений вмещал скамьи вдоль бортов, и все девять членов команды с поклажей и десятым незапланированным участником помещались без проблем. Ключ в замке. Двигатель, пусть неохотно, прокашлялся и завелся. Полбака топлива, четыре запасных канистры – транспортом они на первое время обеспечены.

Как только Осмоловский вынырнул из погреба с биологическими образцами, взятыми с тел погибших, они начали объезд села, закончившийся через какой-то час, потому что ни трупов, ни живых людей не обнаружили. Никто не выходил ни на сигналы «автовагена», ни на лай Цербера. В хлевах и сараях мучились животные, начался падеж скота, для скрупулезных в таких делах сербских крестьян – дело совершенно немыслимое. Местами изрядно тянуло разложением от мертвых лошадей и овец. Обстановка идеально подходила для съемок фильма ужасов или какого-нибудь постапокалипсиса.

– Гони в город, – скомандовал Касаткин-Ростовский, и Черненко вдавил педаль газа в пол, набирая скорость для подъема. Центральный населенный пункт бановины находился несколько выше на холмах.

Мелькали знаки, указатели. Но ни пешеходов, ни машин.

Первой увидели женщину, катившую какую-то тележку. При виде внедорожника остановилась, закашлялась. Лицо открытое, никаких масок-респираторов.

– Спросим дорогу? – предложил Черненко.

– Дуй вперед, по карте – центр впереди, – отрезал командир.

«Автоваген» понесся дальше, обдав выжившую выхлопом, а Несвицкий подумал: стоило притормозить, и задержались бы минут на тридцать. Горожанка явно больна, хоть переносит грипп на ногах. Как минимум, осмотрели бы, сделали инъекцию… Сколько людей умрет за эти полчаса?

Каждая лишняя минута, проведенная в дороге, кого-то лишала шанса на спасение. Но и не отдыхать волхвам нельзя, так уж они устроены. И без того прошлая ночь получилась чрезвычайно короткой.

Наконец, затормозили на центральной площади.

– Делимся? – спросил Несвицкий.

– Конечно. Знаю, ты хочешь спасти родственников жены, и это пойдет всем на пользу – будут доверенные лица, – князь не рассмотрел в кабине автомобиля гримасу Николая, никак не считавшего Ольгу человеком, заслуживающим доверия. – Дуй в мэрию, как там у них называется… скупщина, выясняй адрес. Один не ходи, возьми сладкую парочку. Профессор с ассистентом – в больницу, вот она. Берите основной запас раствора. Милица! Ты тоже бери флягу, потом объясню для кого, Черненко с нами. Рации у всех он зарядил, в пределах городка – мы на связи. Ориентировочное время встречи – через два часа здесь же.

По большому счету, этот алгоритм действий был понятен и раньше, вот только, знай Несвицкий адрес Благоевичей заранее, сэкономил бы драгоценные минуты… Но если бы спросил его у Марины, та мигом догадалась бы, что муж внутренне допускает свое участие в авантюре. Поэтому, не жалея о несделанном, пустился со всех ног к школе, а не в скупщину. В школе, если там найдется хоть одна живая душа, точно скажут, где искать дом учителя Благоевича.

Живая душа, занимавшая тело преклонных лет, не решилась открыть дверь. Спотыкаясь о незнакомые слова, Николай кричал деду, жестикулирующему за дверным стеклом, что хочет найти невестку с мужем. Собеседник, кроме языкового барьера, страдал тугоухостью, но все же въехал в проблему, махнув рукой в нужном направлении: «Учитель живи на краю улице».

Теперь вернее было бы лететь. Василий прилично себя чувствовал и не отстал бы, а здоровяк Олег еще и прихватил бы Цербера в объятиях. Но три волхва над улицей пораженного эпидемией города запросто сойдут за трех всадников Апокалипсиса и вызовут панику. Князь просто припустил бегом. Летный дар, запущенный на малые обороты, только подталкивал в спину. В родном мире, обладая такой суперспособностью, наверняка взял бы олимпийское золото в беге. Здесь же просто несся со скоростью, непривычной даже для шараца.

Так примчались к знакомому по фотографиям дому – правда, не сразу узнанному: до ссоры Ольга присылала снимки с более выгодного ракурса. За воротами нашлась хозяйка. Выглядела так, что вряд ли пограничники пропустили бы ее по старому аусвайсу: постаревшая лет на двадцать, сгорбленная и непрерывно кашляющая, она тащилась по двору с ведрами в тележке. Наверно, кормила домашнюю живность, пока оставались силы. Зато – живая!

Шавка во дворе что-то тявкнула и моментально спряталась, учуяв Цербера. Женщина обернулась.

– Оля! Это я, Несвицкий из Царицыно. Привет от Марины.

Та натурально не поверила глазам. Отпустила тележку, ведра упали и покатились. Бросилась навстречу.

– Коля?! Мы уж не ждали… Никто ничего не ждет… Кроме смерти.

Она зарыдала. Николай обнял свояченицу.

– Твои живы?

– Да, – ответила она сквозь рыдания. – Но очень плохи.

– Я приехал их спасти – у нас есть лекарство.

– Идем! – заторопилась Ольга, вытирая слезы со щек.

…Михо и Милош еще держались, хоть оба не вставали с постели. Несвицкий ворвался к ним вихрем и достал шприцы.

– Оль, ты же вроде медик. Вену найдешь? Можно и перорально ввести, но так расход раствора больше и действие медленнее. Займись мужем, а я – мальчиком.

Хотя медицинской практикой Ольга не занималась со времени отъезда из Нововарягии, но руки помнили. Протерла локтевой сгиб мужа спиртом, несколько раз надавила пальцем и ввела иглу. Милош, лежавший без сознания, даже не шевельнулся. Несвицкий еще быстрее обработал мальчика, заставив его несколько раз сжать и разжать кулачок. Тот, к счастью, был в сознании.

– Коля… Ты уверен, что это подействует? – спросила Ольга.

– Видела парня – такого, с круглой головой, усатого, ниже ростом из оставшейся во дворе пары? Вчера утром лежал с температурой сорок, без сознания и пускал пузыри. Сейчас – огурец. Он даже респиратор не носит. Ставим эксперимент, получил ли иммунитет.

– Респираторы не помогают. Даже самые изолировавшиеся заболели. Миха, тебе лучше?

– Через полчаса спросишь, – ответил Николай за мальчика. – Этот ваш сербский грипп – зело скверная штука. На раз-два не отпускает. И, возможно, завтра понадобится повторная инъекция. Хотя Васе не потребовалась, но он – спецназ, здоровья – вагон.

Князь не стал уточнять, что обладатель вагонного здоровья провалился в небытие при первых же признаках болезни, а хрупкая женщина держится из последних сил несколько суток подряд. Он усадил ее на стул, поднял рукав халата и протер впадинку у локтя ваткой. Вставил иглу и надавил на поршень.

– Спасибо… – поблагодарила Ольга. – Вы надолго?

– Не знаю. Надо собрать выживших врачей, обеспечить раствором. Мы поднялись из села, не помню название… В десяти километрах от города. Что-то на букву «зэ».

– Златица, – подсказала Ольга.

– Наверное. Там одна семья вымерла полностью, остальные покинули дома. Что у вас здесь происходит? Какие населенные пункты есть рядом с Високи Планины?

Ольга назвала несколько сел, с явной неприязнью упомянув хорватскую базу на краю их города, рассказала про немецкий медицинский центр в километре или двух на юге. Никто из горожан, кто обычно отправлялся туда на работу, с самого начала эпидемии не вернулся.

Николая как током ударило. Медцентр? И сотрудники не попытались придушить эпидемию в зародыше? А правда ли там занимаются медициной?

– Ольга, мне надо бежать в больницу. У вас местный телефон работает?

– Местный – да. Сейчас запишу наш номер.

Заметив справочник – старомодный, в виде книжицы, Несвицкий без разговоров конфисковал его.

– Кто здесь был? – вдруг долетело из спальни. Говорил Милош, ему ответил голос Михо: – Какой-то дядя в маске, кололся больно…

– Действует… Действует!! – закричала Ольга, и тотчас закашлялась. Даже самое волшебное лекарство в мире не излечивает моментально – кроме гильотины, разумеется. – Приходи на ужин… У нас не ресторан в Борисфене, конечно…

Николай крепко взял ее за плечи.

– Приду. Если не сегодня, то завтра – обязательно. Но при одном условии. Ты больше никогда не вспомнишь про Борисфен и ту дурацкую размолвку.

– Обещаю!

Ольга кинулась к нему на шею, обняла и крепко прижалась. Выждав секунд пять, Несвицкий аккуратно отстранил ее.

– Иди к мужу. Твои объятия ему нужнее. Не прощаемся!

В больницу их троица прибыла, когда у первых пациентов проявился эффект от инъекций. Сербские врачи и больничарки смотрели на Дворжецкого как на бога, сотворившего чудо, а тот и не пытался скромничать. Несвицкого срочно оттянул в сторону.

– Князь, выражаю искреннее почтение: ваше снадобье – выше всяких похвал. Но медики утверждают, что большинство лежачих больных находится по домам, больница не вместила и десятую часть пострадавших. В городе вместе с приехавшими из сел – тысяч тридцать. Инфицированы практически все! И вашего раствора не хватит.

– Все, что в моих силах…

– Я помогу вам утроить, учетверить силы! Здесь имеется первоклассная германская центрифуга-сепаратор – непонятно, каким ветром ее занесло в эту глушь. Есть и морозильники для плазмы. Читал научную статью, что, если зачаровывать плазму, получается бустерный эффект! По моим прикидкам, для выздоровления хватит кубика, а то и меньше.

– Знаю, – сообщил Несвицкий, мысленно улыбнувшись. Статью написал Кривицкий, главный врач его больницы. Это он придумал метод с плазмой. – Самого в Царицыно лечили. Есть здесь плазма?

– Есть немного, а еще – запасы донорской крови. Потом будем брать ее у выздоровевших. Дорогой мой, мы спасем десятки тысяч человек!

Несвицкому оставалось согласиться. Он отчетливо понимал: в ближайшие сутки будет есть и спать урывками, а потом опять тянуть руки к пакету с плазмой. Каждое послабление, которое он себе позволит, может унести чью-то жизнь.

Конечно, больница бановины имела свои медпрепараты, даже в неплохом ассортименте, но ничто не помогало от сербского гриппа. Как и препараты, сброшенные с самолетов – это от них команда Касаткина-Ростовского пряталась в амбаре.

Сербская докторша, уже получившая свою дозу, но не избавившаяся от кашля, отвела князя на второй этаж, где снабдила всем необходимым, приговаривая: «Вот бы мои другови и другарице поправились!». Проклинала немцев, хорватов и прочую нечисть, оставивших Високи Планины вымирать. Она даже не подозревала, чем в это время занимается главный соратник их спасителя, заявившийся в расположение хорватской полицейской роты сразу, как только расстался с Несвицким в центре города.

– Володя! – приказал Касаткин-Ростовский. – Ставь машину предельно нагло, вплотную к входу в караулку, подпирая ворота. Оставайся в ней и жди. Респиратор не снимай. На любой вопрос, если пристанут, отвечай: найн, ферботн! Что означает: нет, запрещено.

– Даже если предложат сотню экю? – попробовал пошутить связист, но, сообразив, что начальник серьезен, отчеканил: – Яволь, херр майор!

Милица натянула ночную летную шапочку, как и командир, отчего оба обрели сходство со служащими непонятной силовой структуры, и прихватила медицинскую сумку. Князь постучал кулаком в дверь караулки. Вздохнув глубоко, включил внутри себя режим военно-германского хамства.

– Што требаш? – просипел голос изнутри.

Касаткин-Ростовский выдал энергичный спич на немецком языке – лучше не удалось бы и фельдфебелю учебной части Бундесвера, распекающему новобранцев. Часовой должен был узнать, что он, грязная свинья, не смеет так отвечать старшему по званию и должен бежать, теряя подметки, чтоб командир роты немедленно явился сюда. Шнель!

– Што? – снова вперемешку с кашлем.

– Скажи идиоту, что герр майор гневается, почему ты не отвечаешь по уставу и до сих пор не привел ротен-фюрера, – шепнул князь Милице на ухо.

Та подавилась смехом, но взяла себя в руки и как можно более грозно произнесла эту фразу по-сербски. Отличия в устной речи незначительны, и хорват прекрасно понял сказанное. Послышалось бурчание, затем удаляющиеся шаги.

– Когда ты меня «переводила», сказала: «пуци ми курац»[20]? Что это означает? Я разве говорил такое? – спросил Касаткин-Ростовский.

– Идиома, означающая, что вы гневаетесь очень сильно, – прыснула докторица, и только сейчас до Бориса дошло, что веселость ее слегка истеричная – от перелетов, вида множества умирающих людей, понимания, насколько опасно им всем здесь находиться. Конечно, с подбором кандидатов спешили чрезмерно, и вместо миленькой чернявой дамочки князь предпочел бы рядом с собой военного медика с боевым опытом в Славии, способного выдержать стрессовую нагрузку на психику.

Лязгнул засов. В проеме двери показался крайне изможденный молодой паренек с погонами лейтенанта. Наверно, еще недавно был пухляшом, потому что кожа на лице собралась складками, а китель казался размера на два больше, несмотря на туго затянутый ремень, превративший избытки ткани в непонятно что. Офицер начал лепетать, срываясь на кашель, но визитер грубо перебил: почему ротой военной полиции командует всего лишь лейтенант?

– Выше частник – умро.

– Старший офицер умер, – пояснила Милица, которую больше не пробивало на хи-хи. Стоявший перед ними хорват тоже не выглядел кандидатом в долгожители, как и почивший начальник. И хоть он относился к представителям враждебного народа, гибнущего парня было жаль.

Выяснилось, что полицаи плохо понимали титульный язык Рейха, если понимали вообще, поэтому вряд ли заметили проблемы с произношением у Касаткина-Ростовского, рявкнувшего что-то вроде «гезундхайтсфлебе», то есть «медицинская помощь». Милица показала сумку с медицинским знаком в виде скрещенных шприца и скальпеля, после чего оба были без возражений пропущены внутрь.

– Они же против нас! Зачем на них переводить раствор, пока сербы страдают от недостатка лекарства? – шепнула Милица при виде коек с больными на добрую половину казармы. Несколько коек стояли в углу отдельно. Лежащие на них тела были укрыты простынею с головой. Запашок стоял… соответствующий, чем-то напоминая палаты военно-полевого госпиталя с гангренозными ранеными.

– Пока – против, – шепнул ей князь. – У тебя в сумке самый эффективный из существующих в мире аргумент для перевербовки. Вводи не более двух с половиной кубиков тяжелым и полтора-два тем, кто на ногах.

– Мало…

– Все равно почувствуют облегчение. И будут знать, где настоящая помощь.

Лишь один из хорватов пытался протестовать, особенно когда услышал сербский говорок Милицы, попросившей закатать рукав. Князь, не выходя из роли надменного германца, сделал нетерпеливый жест рукой.

– Значит, двигай в конец очереди. Или умирай, – зло прокомментировала врач.

Емкость иссякла, когда прошло более часа. В разной степени, но инъекции помогли практически всем. Валявшиеся без сознания открыли глаза, лежавшие неподвижно сумели сесть на койках.

– Фантастиш! Данке! Данке шон! – лейтенант, на чье землисто-серое лицо начали возвращаться живые краски, этим исчерпал знание немецкого и дальше выражал восторг жестами: подскочил к варягу и с чувством потряс ему руку.

А потом разразился скандал. Один из получивших возможность ходить, седоусый и лысоватый капрал, пересек казарму и сел на одну из кроватей с мертвецами. Сдернув простыню и положив голову умершего себе на колени, взвыл в голос, потом начал бесконечный гневный монолог, прерываемый кашлем и энергичными вставками – в них угадывались варяжские матерные слова, успешно распространившиеся среди южных славян.

– Капрал Лука Ковачич, – тихо пояснил лейтенант и рассказал, что покойник – это его сын Йошко, умерший от того, что проклятое немецкое правительство прислало помощь так поздно.

– Объясни ему, – князь уже не стеснялся варяжского – хорваты все равно узнают, кто их спаситель. – На вас на всех правительству Рейха насрать. Мы не германские врачи, а добровольцы-волонтеры, прибывшие по просьбе скупщины бановины. То есть сербов. Пусть сербов благодарят, что хотя бы часть полицейских осталась в живых.

Милица начала говорить, постепенно громче и громче. Вдруг стало тихо, не считая кашля тех, кто не мог сдержаться. Даже безутешный отец примолк, вслушиваясь.

– Српкина? – один из полицейских подошел к Милице вплотную.

– Да, я – сербка, – с вызовом сказала врач. – И спасаю вас. Немцы всех в Високи Планины бросили умирать. Они – ваши враги, как и наши.

– Достаточно агитации, – прервал ее Касаткин-Ростовский. – И без того у них культурный шок. Скажи лейтенанту, что нам нужно поговорить наедине.

Парня звали Марио Оршич. Он рассказал, что как только в роте появились заболевшие (а это произошло на вторые сутки после звонка Ольги, в том числе начал температурить ротный гауптман), они погрузились на машины и поехали прочь, плюнув на приказ оставаться на месте. Поскольку не получили никаких медикаментов, а имевшиеся в ротной аптечке были не полезнее придорожного лопуха. Пытались выбраться из западни и достичь хорватского военного госпиталя в Белграде. Не тут-то было. Бронетранспортер у блокпоста дал очередь из пулемета по броне первой машины и нацелил пушку. У солдат виднелись гранатометы. Причем у тех были красно-синие эмблемы Хорватии! Стреляли по своим… Рота вернулась в расположение. Больных пытались изолировать, отменили службу в городе, но все бесполезно. Личный состав продолжал заболевать, кто-то умер, другие сильно ослабли.

– Продукты есть? – уточнил князь.

– Продуктов всего на четыре дня, – грустно ответил Оршич. – Завтра должно остаться лишь на три дня, но часть едоков умрет, так что снова на четыре дня.

– Теперь уже не умрут, – сообщил Касаткин-Ростовский. – Вам нужно больше есть и поправляться. Многим потребуется дополнительная инъекция. Я договорюсь с сербами, они снабдят вас едой. При условии: не вести себя с ними как враги или оккупанты. Вы в одной лодке. Найти нас можно в больнице или в скупщине.

Милица перевела этот спич как можно точнее, без матерной отсебятины. Когда вернулись к машине, и Борис запустил двигатель, поежилась:

– Ведь люди как люди. У них наверняка тоже есть жены, матери, а у тех, кто постарше, и дети, наверное. Почему здесь ведут себя как звери?

– Не знаю. Где-то читал, что в каждом есть и человеческое, и звериное. Воспитание и жизненные обстоятельства пробуждают те или иные качества. Надеюсь, мы затронули их лучшие струны.

Он не добавил, что на прошедшей войне встречал и убивал индивидуумов, у которых человеческое начало отсутствовало напрочь. Давил их как гадов, без жалости. Как наглую комариху, куснувшую его прямо в лоб.

Глава 5

Распечатать одноразовый шприц, наполнить, удалить воздух. Открыть локтевой сгиб больного, заставить его несколько раз сжать и разжать кулак, попасть иглой в вену, надавить на поршень. Пригласить следующего или просто перейти к другой койке. Две минуты на пациента. В лучшем случае – тридцать инъекций в час, три сотни в день на одного медика, если впахивать от темна до темна.

Но это для содержащихся в больнице, а она невелика. Или пришедших своими ногами на прием. А теперь считаем. В городке до эпидемии жило до тридцати тысяч, и полстолько в селах, в хуторах. А ведь группа сюда ехала из-за Благоевичей, с вероятностью один к трем могли избрать два других сельских уезда, включенных в карантинную зону. Даже если для четверти живших здесь помощь запоздала… Все равно, ее ждут порядка ста тысяч человек!

Утро, а Несвицкий чувствовал себя выжатым лимоном. Даже восторженный доклад Дворжецкого, что кубик плазмы содержит больше активных тел, чем четыре кубика зачарованной воды, вяло скользнул мимо сознания. Все равно узким местом остается путь к пациенту. На пределе возможностей, работая на износ, волхв сумеет наворожить больше, чем уцелевшие медработники из больницы успеют вколоть. Упс… Нужно пятьдесят литров плазмы! Несколько недель напряженного труда. Саму плазму тоже получить не быстро, переработав донорскую кровь в центрифуге. Время, время…

Утонув в расчетах, Николай заставил себя отложить их. Попросил больничарку принести второй завтрак поплотнее, а потом пригласить главврача. Первый завтрак перестал ощущаться в утробе буквально через пятнадцать минут после того, как отложил салфетку. Причем сербская кухня – очень сытная.

Как только работники больницы узнали, кто их настоящий спаситель, они окружили Несвицкого заботой и почетом. Казалось, щелкни пальцами, и местные дамы соревновались бы за право мыть ему ноги и как в Библии – вытирать их своими волосами. Предоставили лучший кабинет, исполняли любой каприз. Чуть придя в себя, женщины вспомнили о внешности, начали краситься. Возникни у волхва похотливое желание, благодарные сербки в очередь бы встали, готовые утолить нужду. Марине этого лучше не видеть. Поэтому ночевал Николай у Ольги – под присмотром ее семьи. Вот и сегодня: поутру осмотрел их, убедился в эффективности лечения и снова заспешил к больнице на «турине» Милоша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Современная медицина не рекомендует принимать аспирин детям и подросткам.

Вернуться

2

Кафенисати – попьем кофейку.

Вернуться

3

Скупщина (местная) – поселковый совет.

Вернуться

4

Бан – глава местной скупщины.

Вернуться

5

Псовка – ругань.

Вернуться

6

Бановина – территория, подведомственная бану.

Вернуться

7

Брэ (бре) – немедленно.

Вернуться

8

Дечко – сынок.

Вернуться

9

Популярное ругательство.

Вернуться

10

Государственная скупщина – парламент.

Вернуться

11

Идемо да кафенишемо – пойдем в кафе.

Вернуться

12

Либада – жакет.

Вернуться

13

Заедница – община.

Вернуться

14

Дорогая моя, перестань немедленно!

Вернуться

15

Неприличные слова, означающие половые органы.

Вернуться

16

Наредник – должность полицейского.

Вернуться

17

Больничарка – медсестра или санитарка.

Вернуться

18

Залупача – глупая женщина.

Вернуться

19

Такой в Сербии наливают засидевшимся гостям с намеком: пора и честь знать.

Вернуться

20

Популярное ругательство.

Вернуться