# Лунный свет среди деревьев

Екатерина Боброва

Второй шанс – или здравствуй, Древний Китай?

Она умерла… чтобы проснуться в чужом теле. Теперь она – Линь Юэ – дочь могущественного рода, не унаследовавшая ни капли силы отца. Незаметная ученица школы, объект насмешек, пленница золотой клетки и строгости семейных традиций. Униженная. Сломленная. Доведенная до отчаяния и самоубийства.

Но новая душа – новая игра. И ставка в ней – не только ее жизнь.

Кто устроил все это? Почему выбрали именно ее? И можно ли доверять тем, кто кажется союзником?

Слишком много вопросов. Слишком много врагов. И слишком мало времени.

Пока над миром сгущается тень, она должна понять: это ее второй шанс…

…или изощренная ловушка, в которой каждый шаг может стать последним?

Я пробую себя в новом жанре. Обещаю по максимуму погрузить вас в сказку древнего Китая.

Будет все, как мы любим: становление сильной героини, острый сюжет, выживание, ну и конечно, любовь :).

## Глава 1


Пронзительная птичья трель разорвала сонную тишину.

– Фью-фсе? – спросил кто-то невидимый в кустах.

– Фсе-фсе, – подтвердил его сосед. Качнулся на ветке, перелетел на соседнюю – я успела заметить мелькнувшую на темном небе быструю тень.

– Во-о-от. Во-о-ох, – глухо ухнув, пожаловался третий. Эхо прокатилось по поляне, зашуршало в траве и смолкло, отдавая дань ночной тишине.

Я лежала, уперев взгляд в раскинувшееся надо мной небо, живущее своей, бесконечно далекой от нас, жизнью. Искристые огоньки перемигивались друг с другом, ведя непрерывный мерцающий разговор о высоком и вечном. Дух захватывало при мысли, насколько грандиозно это вытканное звёздами полотно и как ничтожен человек перед лицом вселенной.

Черную ткань космоса перечеркнула яркая полоса упавшей звезды, намекая, что даже там нет вечности. Просто перемены слишком растянуты во времени для быстро живущих нас.

– Кя-ак? Кя-ак? – насмешливо пропели из кустов.

Нет, никакого философского настроя с такой компанией.

Я прикрыла глаза, погружаясь в тишину. Пахло мокрой землей, засыпающими цветами. Легкий ветерок коснулся лица, принеся из леса ароматы зелени, смолы. Откуда-то потянуло свежестью и до меня донеслось тихое журчание.

Ручей? Вставать и проверять не было ни сил, ни желания. Тело ощущалось чужим. Я откровенно боялась шевельнуться, чтобы убедиться – оно меня не слушается. Я словно гость в своей голове. Без прошлого и, похоже, без будущего. Полежу вот так, врастая в землю и может, на этом месте появится куст. Цветущий. И порадует чей-то взгляд.

– Чего разлеглась? Убираться не собираешься?

Голос был отвратительным, пронзительно-писклявым, словно заевшая нота «Си».

– Не твоя поляна! Не ты траву растила, песни пела, утренней росой поливала, улыбками кормила.

Не моя, но почему я должна уходить? Лежать было удобно. Трава, выкормленная улыбками, на ощупь была приятно шелковистой. Ночь теплой. Звезды завораживающими.

Я осторожно села, радуясь тому, что тело все-таки откликнулось, пусть ощущение деревянности никуда не делось, еще и голова закружилась.

– Вот дурная! Даже убиться по нормальному не можешь! – возмутился хозяин поляны, намекая, что знает обо мне больше меня самой. – А может, ты умертвие и есть? – спросил он и интригующе замолчал.

Ну что за… На самом интересном месте!

Я с испугом прислушалась к себе, пытаясь понять, что там с сердцем, но в ушах шумело – то ли ветер, то ли давление. Пульс находиться не желал. И вопрос оставался открытым. А если и в самом деле… Что тогда? Мозгами питаться? Я поспешно сглотнула, прогоняя поднявшуюся к горлу тошноту и заставляя себя отвлечься на красоты.

А место и правда было чудесным. Крошечное волшебство, окруженное обнявшей лес тьмой. Поляна, покрытая густым ковром из серебристой травы, меж стеблей которой вставали колокольчиками цветы, распространяя вокруг мягкий теплый свет. И под этим светом трава переливалась, сверкая серебром.

Пришел ветер, колокольчики задрожали, рождая хрустальный перезвон и усиливая ощущение волшебства. А тут я… Чужеродство. То ли живое… То ли мертвое… Но хотя бы одетое…

– Да не-е-е, – пропищал голос с другой стороны. – Я бы понял, будь ты умертвием. Хоть смертью от тебя и пахнет, но сердце бьется. Странная ты, – закончил он сердито.

То есть умертвие, однако не до конца. Удивиться не получилось. Думать и то выходило с трудом.

Хозяин поляны решил все за меня.

– Пошла отсюдова! – грозно пропищал он, занявшись моим выселением.

И куда? Я с сомнением посмотрела в неуютно темневший за границей света лес.

Хозяин поляны слетел с ветки на кочку. Грозно растопырил переливающиеся синим блеском перышки. Воинственно раскрыл клюв. Задрал все три хвостовых пера: черных, с желтыми пятнами на концах. И наставил на меня маленькие ветвистые рога с явным желанием выколоть мне глаза.

Сам мелкий – с курицу размером. Зашибить – одним хорошим ударом, но смотрело это чудо-чудно диво-дивное на меня с боевой уверенностью, словно курицей здесь была именно я. И это он меня на одну ладонь положит, второй прихлопнет.

– Ты говоришь? – от удивления слова выцарапались наружу. Я поморщилась – горло саднило даже от пары слов, а голос скрипел, словно я долго-долго была больна.

– О! Точно стукнутая! – обрадовал меня хозяин поляны. Встряхнулся, сел удобнее, перестав изображать готовность к атаке и начав разглядывать меня с пристальным интересом.

То есть я не просто несостоявшееся умертвие, а еще и не в здравом уме? «Прекрасный» расклад и, главное, я почти в него поверила, успев заметить, как при встряхивании перьев живот у рогатика на мгновенье стал прозрачным, а внутри мелькнула звезда. Один в один как на небе: яркая, с голубым проблеском. Хорошая такая заявочка на шизофрению – видеть звезды в чужих животах…

И тут у нас появилась компания…

Сначала треснула ветка. С намеком. Мол, не сама сломалась. А следом раздался яростный шепот:

– Тише, не спугни!

Клянусь, на весь лес было слышно. Но когда это смущало тех, кто считает себя незаметным?

А вот рогатик испугался. Затрясся, заозирался панически, явно пытаясь понять, со всех ли сторон окружен недругами или есть еще лазейка удрать.

– Сюда, – приглашающе хлопнула я ладонью по его драгоценной травке.

Птиц синей молнией метнулся ко мне под отогнутую полу одежды, прижался, дрожа, к бедру. Я заботливо заправила все три пера под халат. Приняла скучающий вид.

Из кустов затрещало. Усиленно так. Еще и засопело. Будь я рогатиком давно бы удрала, но похоже тот не мог покинуть свою любимую поляну.

Из листвы, озираясь и оглядываясь, осторожно высунулась одна голова.

Через пару секунд к ней присоединилась вторая.

– Видишь его? – напряженно поинтересовалась первая, сканируя взглядом соседние ветки.

– Нет! – разочарованно отозвалась вторая.

Рогатик под полой халата даже дышать перестал.

– Он точно здесь, – самоуверенно заверила первая голова, – брат Сонг его следы видел, да и смотри – какая поляна. Явно духом сотворенная. Тут он. Привязанный. Если покинет – сдохнет.

Все, сейчас рогатика инфаркт хватит. Аж похолодел бедняга.

И тут гости, наконец, заметили меня.

– О! Малохольная? Что тут делаешь?

За малохольную обидно стало. С другой стороны, меня сегодня умертвием называли, сумасшедшей тоже… Малохольная – почти комплимент. Вдобавок, эти двое меня знают… Не чужая, стало быть. Местная. Хоть какая-то определенность.

– Сижу, – ответила, пожав плечами, мол, очевидно же.

Парни, а это были они, страдальчески переглянулись…

– А ты не видела тут… – начала вторая голова, – такого… – парень запнулся с определением, – духа местного.

То есть синие перышки – дух. Похоже, не врал, что поляна его.

– А вам он зачем? – поинтересовалась.

– Говорят, – первая голова лихорадочно облизала губы, – если просунуть сквозь него руку, можно поймать звезду и загадать желание. Любое. И сбудется.

Фу-у-ух… То есть звезда мне не померещилась? Какое облегчение.

– А у меня зачет завтра, – решила пожаловаться первая голова, – мастер Ли обещал из школы выгнать, если не сдам. Отец с меня тогда шкуру спустит…

Я сочувственно кивала, только вот холодеющий от страха комок синих перьев было жальче нерадивого ученика… Да и талантлив дух. Такую красоту улыбками вырастил.

– Удрал давно… Как вы шуметь стали, в той стороне звездочка на ветке и мелькнула.

Меня попытались взглядом убить. Бесполезно. Недоумертвия стойки к подобным вещам.

– Раньше сказать не могла, малохольная? – зло прошипел парень.

– Только вспомнила, – вернула ему любезность, искренне желая парню провалиться завтра на зачете. Не люблю халявщиков.

– Вот же… ты… – задохнулся он от возмущения, но приятель его оборвал:

– Оставь ее. Лучше пошли у озера проверим. Слышал духи любят там собираться.

Злой взгляд напоследок. Треск сломанных веток. И снова тишина.

Первым несмело подал голос колокольчик у моих ног, за ним зажурчали-зазвенели собратья и даже светить ярче стали. Ну точно рассыпанные по серебру хрустальные звезды.

– Они ушли, – сказала мягко, и комок перьев под боком потеплел, зашевелился.

Я отогнула полу халата, помогая выбраться птицу.

Дух расправил крылья, рванул куда-то, потом устыдился, вернулся, сел на соседнюю кочку.

– Тебе тоже пора, – произнес он с намеком, ревниво смотря, как я провожу ладонью по траве. Ближний колокольчик потянулся, наклонился ко мне, и я осторожно коснулась его прохладных лепестков. Дух аж захрипел от негодования.

– Про звезду правда? – спросила. Любопытно же…

– А тебе надо? – сердито спросил нахохлившийся дух. Он явно мечтал, чтобы я убралась с его драгоценной поляны.

– Сама не знаю, – призналась честно. Мысли вроде шустрее бегать стали, но с соображением все еще проблемно.

– Вот дурная! – взорвался негодованием дух. – «Не знает она», – едко передразнил он. – Память обрезана, душа в теле еле держится. Не зацепишься, как наказание отрабатывать станешь? Тебе и одной звезды мало будет… Так что, давай, тащи, ущербность человеческая.

На «ущербность» я не обиделась. Было интересно другое:

– Тебе не больно будет?

Дух глянул так, что я себя глубоко нездоровым человеком ощутила.

– Щекотно, – огрызнулся он. Потом посмотрел на меня, оценил степень нездоровости и смягчился: – Если добровольно, вреда не будет.

– А почему… – начала я, намереваясь спросить об обрезанной памяти, душе и наказании.

– Тащи я сказал! – рявкнул дух, подлетая и садясь мне на колени. Грозный какой! И не скажешь, что птах.

Я протянула руку, коснулась перьев на пузике и те пропали под нажимом, а пальцы провалились в пустоту.

Там было холодно и пусто. И моя рука ушла куда-то по локоть… Мурашки побежали по коже. Мысли застопорились, отказываясь осознавать происходящее.

Потом пальцы нащупали что-то теплое. Сомкнулись на нем.

– Вытаскивай! – поторопил меня дух.

Быть не может. Звезды они же… Здоровые такие. Гиганты из газа и металла. А не это вот, лежащее у меня на ладони. Огонек. Крохотный, белый, пульсирующий, словно чье-то сердце.

Мы с духом, склонив друг к дружке головы, разглядывали мою находку.

– Мелкая, конечно, – заметил дух, – но сойдет. Загадывай, пока не погасла. Они долго в мире смертных не живут.

Я застыла. Внезапно оказалось, что у меня так много всего нерешенного: обрезанная память, «малохольность» от местных – явно ведь неспроста так назвали, недоубитость и наказание сверху… И как все совместить в одном желании? А если глобально?

– Хочу счастливой жизни, – высказалась. Огонек ударил яркой вспышкой по глазам и пропал. А с ним словно часть волшебства исчезла. Задул ветер, ожил, загудел лес. По поляне поплыл перезвон.

– Ох, и дурная же ты… Кто без конкретики такие вещи загадывает? Даже время не уточнила. Может, счастливой будешь последние пять минут своей жизни?

Я поежилась. Дух, конечно, прав. Сглупила. Но сегодня я точно не в десятке мудрецов и даже не в первом миллионе.

– Ладно, с памятью сам помогу, – смилостивился дух и предупредил: – Не дергайся.

Облетел по кругу. Толкнул в спину чем-то острым. Клюнул пребольно в макушку – аж слезы выступили. Сел передо мной и клювом вытянул из моей груди две ленты.

– Белое – настоящее, алое – прошлое. Сожми любую и начнешь вспоминать, только не усердствуй – мозги сожжешь. Зараз много не бери. Итак, с мозгами все не очень хорошо… Но с белой не тяни. Чужая она. Истает быстро. А теперь пора, – на меня с намеком посмотрели.

Пора. Я осторожно встала. Сделала первый шаг. Нормально. Ноги держат. Голова не кружится.

– Спасибо, – искренне поблагодарила, чувствуя, как избытка чувств защипало глаза.

– Иди уже… – тяжело вздохнул дух. Подцепил когтем один колокольчик, сорвал, кинул мне.

– Чтоб не убилась по дороге, – пояснил. Скакнул мне за спину, и я услышала возмущенное:

– Сколько помяла-то! Худенькая вроде, а весит, небось, целую скалу. Вот же… недоразумение природы. Угораздило свалиться на мою голову!

– Еще раз спасибо и до свидания, – помахала я цветком, но меня уже не замечали, причитая над каждой сломанной травинкой.

Я поспешила удалиться.

Протиснулась сквозь густые заросли, едва не порвав одежду и оцарапав руки. Выбралась на едва угадываемую в темноте тропинку. Огляделась. В лунном свете, словно паря в воздухе, серебрились листья. Жуткими чудовищами темнели переплетения ветвей. Ветер носился меж деревьев, заставляя их раскачиваться и шуметь. Тени шевелились, вызывая сомнения, что это просто тени.

Но страшно не было. Внутри жило чувство, что я успела пережить сегодня нечто более ужасное, чем ночной лес.

Что же… дальше откладывать смысла нет. Мне надо знать, куда идти. И я ухватилась за белую ленту.

Птах был прав. Это было сродни выгоранию. Мозги скрутило болью от хлынувшей в них информации. Словно где-то взяли и открыли плотину. Картинки замелькали с такой скоростью, что на какое-то время я в них потерялась.

Пришла в себя сидя на коленях. Щеки мокрые от слез. В голове тяжело, словно после похмелья.

Но кое-что прояснилось.

Итак, я единственная дочь семьи Чэнь по имени Линь Юэ. Мне восемнадцать. Многовато для того общества, где в шестнадцать выдают замуж. Но отец не торопится меня сговаривать, а сваты не проявляют интерес.

Мать умерла, когда я была еще ребенком. Отец – глава ордена стражей Рассвета и близок к императорской семье, довольно уважаем. Его редко можно застать в поместье. В доме еще живет его младший брат – мой дядя.

Что еще… Хожу я в школу при храме Нефритовой луны. Без особых успехов. Сил у меня нет. То есть вроде и есть, но стабильность отсутствует. Вчера, например, показала высокий результат, сегодня – нулевой. Отсюда и прозвище: «Малохольная».

Кто-то пустил слух, что нестабильность дара может быть заразна, потому друзей у меня нет. Еще и отец строго относится к моей жизни. Слуги провожают в школу и встречают после уроков. Никаких вечерних прогулок или посиделок с друзьями. Прям удивительно, как сегодня удалось сбежать из-под плотного присмотра.

Сегодня! Холод понимания, что я натворила, заставил застыть от ужаса. Я? Что?

Нет! Я точно сошла с ума. И главное, не понятно с чего. Что такого случилось, причем настолько ужасного? Память мутным омутом застывала на причинах самоубийства. Нет, они были, множество, но какие-то невнятные. Нестабильный дар. Непопулярность в школе. Обычная внешность. Что-то ведь заставило меня шагнуть с обрыва? И это что-то должно было быть серьезнее, чем нос-картошка или узкие глаза?

Зато вот полет запомнился ярко. Каждый момент охватившего меня ужаса и рванувшего навстречу ветру, выбившему из легких весь воздух. Мой беззвучный крик. Приближающаяся земля, в которой уже виделась могила.

Я лихорадочно ощупала себя. Никаких рваных ран. Дернула плечами. Сжала-разжала пальцы. Ни единого, даже самого захудалого перелома.

Бред! Или чудо? Но как я рада, что оно свершилось!

Нет, какая все-таки дура… Дурища. Дура дурней нет.

Это шагая с обрыва, кажется, что совершаешь нечто правильное. И иного выхода нет. Что все обдумала, просчитала. Но уже в полете понимаешь: дура! Полная!

– Идиотка! – выдохнула я, и тень впереди согласно шевельнулась.

Наверняка можно было по-другому. Не столь кардинально. Ведь исправить что-то можно лишь до шага с обрыва!

Шаг – это трусость. Отказ что-то менять. С чем-то бороться. Сдача крепости. Предательство дара жизни и своего тела.

Если окажется, что все это подростковая дурость, когда считаешь себя самой некрасивой, глупой, непопулярной, а понравившейся парень в твою сторону лишь презрительно морщится…

– Лично себя придушу, – пообещала, зная, как по-дурацки это звучит.

Я словно в чужую жизнь вступила, взвалив на плечи груз чьих-то проблем. Мозг отказывался принимать тот факт, что я сама… Добровольно… Решила оборвать свою жизнь. И запоздалый страх холодным потом тек по спине.

Как там дух сказал? «Наказание отрабатывать?» Так что мой полет без ответа не останется.

Не важно, кто помог мне остаться в живых и спас – отрабатывать придется. И мнится мне, что отработка будет в разы хуже прежней жизни. Я еще с благодарностью ее вспоминать буду.

Затылок прострелило болью, намекая, что воспоминаний на сегодня достаточно.

Первая волна самых тяжелых, острых эмоций прошла, злость улеглась, и я смогла думать более мягко…

Ну что я на себя накинулась? А если причины были вескими? Хотя кто еще имеет право судить, кроме меня самой? Ладно, разберемся. Жизнь такая странная штука… Вот сегодня ты шагаешь с обрыва, выживаешь, оказывается в гостях у духа и… начинаешь жить заново.

Я поднялась. Отряхнула штаны и решительно зашагала по тропинке.

Ума хоть хватило надеть мужской костюм. Не желалось мне летать, демонстрируя округе нижнее белье и валяться потом с задранной юбкой… То есть какие-то мозги имелись. И решительность, раз сбежать из дома смогла.

С остальным… По мере возникновения разбираться будем, как и с наказанием. Вот чувствую, его мне точно избежать не удастся.

Усадьба рода Чэнь стояла в отдалении от основных улиц. На отшибе. И чем ближе я к ней подходила, тем медленнее становился шаг. Дом я не любила. Понять бы еще почему?

– Госпожа! – тень рванула ко мне из-под раскидистого дерева. От вопля я вздрогнула, помертвела, обернулась.

– Я вас везде обыскалась! – женщину аж затрясло. – Хозяин сегодня возвращается. А если бы за вами послал?

Губы ее дрожали. Фонарь гулял в руке, бросая кривые тени на дорожку.

– Где вы… – слово «шляться» она проглотила, мотнула нервно головой. – Если бы не наказание… Обоих ведь… Не промолчала бы. Но больше у меня из дома ни ногой! Лично прослежу.

И она угрожающе направила на меня палку, с висящим на ней фонарем, явно намереваясь этой самой палкой огреть.

Обидно, но справедливо. У каждого в жизни правда своя… Кому-то за девчонкой присматривать и наказания за нее получать, а кому-то счеты с жизнью сводить.

Но служанка не моя причина свернуть себе шею. Мы с ней вроде как уживались. Без любви, конечно, но и без ненависти.

– Прости, – выдавила из себя.

– Идите уже, барышня, – конец палки просвистел в опасной близости от лица, – пока беду не приманили.

Кралась она профессионально. Провела меня через боковую калитку. Потушила фонарь. Шла, семеня и успевая выговаривать за то, что одежду у дяди посмела своровать.

Не своровать, а взять на время. Хотя вряд ли дядя посмел бы вновь воспользоваться одеждой с трупа.

Мне высказали и за то, ушла без спроса или сопровождения, добавив, что приличные девицы после заката дома сидят, шитьем занимаются, калиграфией или стихи там сочиняют. Книжки умные… Тут служанка запнулась, но озвучивать, что ни одна книжка мне не поможет, не стала.

Тело привычно вжимало голову в плечи. Взгляд не отрывался от дорожки. Шея в позиции ищущего на земле зерно гуся. Мозг в это время аж задыхался от злости, буквально варясь в едкой смеси сарказма, самоедства и ненависти.

Даже собственная служанка меня ни во что не ставит!

Прекрасно! За-ме-ча-те-льно!

Мы прошли мимо нескольких тонувших в темноте строений. Приблизились к одному. В темноте летящим силуэтом угадывалась крыша, с приподнятыми вверх краями.

И тут нам в спину ударил шум, послышался стук в ворота, волной накатили голоса, ржание лошадей, всполохами засветили небо факелы.

Последние метры до крыльца женщина преодолела в прыжке, утащив меня за собой.

У крыльца она скинула туфли, я последовала ее примеру.

А потом меня поспешно втолкнули внутрь.

Ну что сказать… Мои хоромы были просты. Одна комната, правда, большая. Но это и столовая, и спальня, и библиотека, и кабинет. Без изысков. Небольшой стол со стопкой книг. Еще один с нефритовыми вставками и зеркалом из полированного металла, на котором гордо примостилась расписная шкатулка, где я хранила редкие подарки отца.

Пара лакированных комодов с кучей мелких ящиков, полка с книгами и за легкой светло-зелёной занавесью из шелка широкая лежанка – словно в кокон обернутая. Фонари из рисовой бумаги, но их немного, и оттого в углах копились неприятные тени. Остро, до чесания в носу, пахло благовониями: сандалом и жасмином, скрывая едва заметный запах сырости.

В углу наказанием притаилась рама для вышивания.

Выскобленный до блеска, без единой пылинки пол.

Выстроенные в идеальный порядок книги.

Здесь не жили, но существовали. Не радовались – выживали.

А за стенами уже просыпался дом, приветствуя хозяина. Слышались голоса, сквозь бумажные стены просвечивали точки факелов. И вот туда женщина косилась с откровенным испугом.

– Быстрее переодевайтесь, – торопила она меня, ринувшись помогать. Вертела меня куклой. Ее страх передался и мне, так что руки путались в завязках, ноги в штанинах. А она подгоняла, причитая:

– Ох, поймают. Узнают. Вас без еды оставят, а меня выпорют. Спина и так больная…

То есть здесь слуг еще и порют?! Неприятное открытие. А господ голодом морят. Меня на этих словах аж накрыло, как есть захотелось…

Услышав бурчание моего желудка, служанка сочувственно цокнула языком.

– Хозяину что-нибудь готовить будут. Если повезет, постараюсь вам достать хоть булочку на кухне.

Я благодарно улыбнулась. Всегда можно найти общий язык с тем, с кем делишь одну лодку. Хоть мне сейчас лучше курочки, чем булочки.

Не повезло.

Меня уже начали причесывать, когда в дверь забарабанили.

– Барышню к хозяину вызывают.

Вот так. «Вызывают».

Служанка покачнулась, дернув меня за прядь. Я зашипела.

– Ох! Духи предков, спаси и сохрани! – ее руки принялись ускоренно терзать мои волосы. Шпильки безжалостно царапали кожу, но я слишком сосредоточилась на будущей встрече с отцом, чтобы возмущаться. – Вы уж там поаккуратней, барышня. Молчите. Даже если ругать будет – все равно молчите. Он поворчит и отстанет. И о том, что вас вечером в поместье не было, тоже молчите. Авось, и не узнает.

В старом зеркале мутным силуэтом сидело мое отражение. Я смотрела на него, не узнавая. Молодая. Темные волосы, словно крыло ворона. Лицо… Приятное. Но не красавица, нет. Слишком острые черты лица, а кожа бледная, будто в муки вывалена. И глаза… затравленное такое выражение, от которого хотелось самой себе надавать по щекам.

Ладно. Я расправила плечи. Глянула с вызовом. Прорвемся. Жизнь на то и дана, чтобы исправлять в ней то, что не нравится.

Ровно через пять минут мы были готовы.

## Глава 2

Усадьба напоминала развороченный улей. Носились со сосредоточенными лицами слуги. Неспешно и очень плавно двигались широкоплечие мужчины, вооруженные мечами. Уводили в конюшни лошадей. Разгружали повозку.

Я шла за служанкой, сражаясь с собственной головой: опустить, поднять. Снова воткнуться взглядом в пол. Привычка бесила. И главное, шея настолько привыкла к полусогнутости, что ее даже не клинило. И служанка впереди шла такой же согнутой гусыней. Еще и шаг этот мелкий, под который я невольно подстраивалась. Топотыжки…

– Молодая госпожа к главе, – раздвинули передо мной двери слуги.

Мой отец изволил принимать доклад. Склоненный рядом с ним в поклоне мужчина – вежливость наше все – что-то вещал, всем видом изображая преданность главе рода. Рядом с ними стоял накрытый стол. От запахов еды – пахло одуряюще вкусно – у меня скрутило желудок. Настроение, и без того тревожное, сместилось на уровень: «Ненавижу всех».

Отец. Странно думать о том, что этот совершенно незнакомый мне человек – родной. Никакого проблеска кровной связи, теплоты, приятных воспоминаний. Только собственное сиплое дыхание и стук сердца в ушах. Тяжелый взгляд, от которого мне захотелось спрятаться. Аура, придавившая так, что дышать больно стало. Его лицо, словно вырубленное из камня. Бородка, усы. Забранные вверх волосы, скрепленные заколкой – ни единого растрепанного волоска.

Отец меня явно не баловал, иначе откуда это чувство загнанного в ловушку зверя?

Волна коротких воспоминаний сложилась из сплошных запретов: «Не ходи никуда одна. Не гуляй. Не играй с детьми слуг. Не бегай – поранишься. Не нагружай себя – устанешь».

Заботливый до тошноты. Служанками, да няньками окружил. И все мое детство в четырех стенах прошло, да в крошечном садике за высоким забором. Он и в школу меня отправил лишь под давлением соседей. Но игрушки дарились мне регулярно. Потом стали дариться украшения, наряды. В еде меня не ограничивали, не считая наказаний. Эдакая идеальная барышня знатной семьи – птичка в золотой клетке.

И наши редкие встречи – вот как сейчас. Он – высокий, сильный, уверенный в себе, много чего добившийся, герой, повергший кучу демонов. Я… жалость подкатила к горлу, заставив прикусить губу и заморгать, прогоняя слезы.

Любил ли меня отец? Наверное, да, но по-своему. Как и заботился.

– Подойди, – поманил меня отец. Я уткнулась взглядом в пол, скрывая нахлынувший страх. Достали реакции тела. Главное, контролировать сложно, когда сердце проваливается в пятки, а в голове наступает оцепенение.

Я вцепилась пальцами в ткань жилета. Выдохнула, успокаивая себя. Досеменила.

– Как дела в школе? Все хорошо?

От заботы в его голосе меня затрясло. Иррациональное чувство. Не бьет же он меня? Память подтвердила: нет. Неужели это просто страх перед его суровостью? Сложно разобраться в собственных эмоциях, а память, как порванная на мелкие клочки книга. Попробуй быстро найти нужный фрагмент.

– Все хорошо, – прошептала, искренне ненавидя себя за мямлящий голос, но отец, похоже, к такому привык. Не удивился.

– Я тебе подарок привез.

Он махнул кому-то рукой, и перед моим склоненным лицом возникла открытая шкатулка.

На красном бархате лежала шпилька. В глаза бросился благородный блеск драгоценных камней. Позолота металла. Очередная дорогая цацка в коллекцию к таким же. Чтобы дочь не выглядела хуже остальных.

– Спасибо, очень красивая.

С голосом надо срочно что-то делать. Я сама себя никчемностью ощущаю.

– Можешь идти.

Шаг. Ноги почти бегут. В кожу ладони врезается шпилька. Но я замедляюсь. Останавливаюсь около столика. Поворачиваюсь. Тело отказывается слушаться. Холодеет от ужаса. Но я настаиваю на своем.

– Могу я попросить дозволения?

Мне не видна реакция окружающих, но тишина становится заинтересованной.

– Говори.

Нет, все-таки тиран. И слуги его боятся. С другой стороны, глава ордена и рода должен быть таким. Наверное.

– Сегодня на кухне удались паровые булочки. Могу я получить несколько?

Тишина становится задумчиво-удивленной. Меня изучают, как букашку под лупой.

– Я распоряжусь принести тебе еды.

Уф-ф-ф. Я присела еще ниже и теперь уже точно удалилась.

За дверью мне в фарватер пристроилась служанка. Я спиной чувствовала ее нетерпение, но до домика мы обе хранили почтенное молчание. Шустро семенили согбенными гусынями. Не усадьба, а птичий двор какой-то!

– И? – мне требовательно заступили вход в комнату.

– Все хорошо, – я выпрямилась, потянулась и добавила устало: – Еду нам сейчас принесут.

Обошла остолбеневшую мадам, дошла до лежанки, опустилась на нее. Поерзала – жестковатый матрас, хоть и застелен красивым покрывалом, с вышитой на нем цветущей сливой. Еще и подушка – валиком. Как на такой спать?

Помассировала виски – голова начала ныть от пережитого напряжения.

– Вы что? Попросили его о чем-то? – отмерла у порога служанка. Задвинула двери. Досеменила до меня. Нависла: – Да, вы три дня голодали, не решившись в тот раз возражать отцу. Когда вас в порче книги обвинили.

Память что-то такое поддакнула. Кто-то из новеньких служанок случайно испортил ценную рукопись. Обвинили меня. Удобно ведь. Возражать я не стану. Поголодаю пару дней. А служанку бы выпороли до крови…

Ладно, давно было. Чего сейчас расстраиваться?

– Попросила и попросила, – раздражение все же прорвалось наружу и, судя по расширившимся глазам служанки, раньше я себе такого тона не позволяла.

О! Удивление сменилось подозрением.

– Барышня, а вы где сегодня гуляли? Может, на проклятые развалины занесло? – и она сделала рукой жест, отгоняющий злых духов.

– За волшебным цветком я ходила, – легенда мгновенно родилась в голове, а то и правда обвинят в одержимости, потащат демонов изгонять, а это ни разу не приятная процедура. – Ученицы рассказывали, он может красоту подарить. Вот я и… – тяжелый вздох, удрученный взгляд в сторону.

– Барышня, кто же в такие вещи верит?! – служанка смягчилась, даже не удосужившись возразить: «Зачем такой красавице волшебный цветок?». Н-да… Лесть это не про нее.

– Еще и одна. Опасно же в лесу! А если бы с шальным духом столкнулись? Или с ведьмой! Слышала, совсем они распоясались. Честным людям такие пакости делают, только успевай очищение проводить. И проклясть ведь могла! Да и ноги, небось, натерли. Давайте, я вам травяные мешочки принесу.

А все-таки она не так плоха, как кажется, и когда нам доставили блюдо с булочками, я щедро отдала половину.

Утром меня подняли на рассвете. В комнате царила зябкая стылость, а плесень усилила свое наступление.

Я отчаянно зевала – ночью почти не удалось заснуть. Новое место не хотело дарить мне радость сна. Подушка словно полено – спать можно лишь на спине. Еще и шорохи снаружи – я будто в открытом лесу ночевала. В итоге подушка отправилась в ноги, одеяло я подложила под голову, так и заснула.

Теперь же терпеливо сносила причесывание, умывание ледяной водой и одевание. Волосы у меня длинные, жесткие. Сегодня их просто закололи сзади, создав строгий образ молодой ученицы. Светло-голубой наряд: нижняя рубашка, топ, длинная юбка с широким поясом довершал образ «Здравствуй, школа». На манжетах – вышивка рода.

На завтрак подали рисовую кашу и чай. Каша была остывшей, недоваренной. Чай – нечто без запаха и без цвета.

Прям чувствуется, как меня здесь уважают. Госпожа, ага.

Обед – круглые плетеные корзинки, вставленные одна в другую – мне выдали с собой.

И вот, наконец, я за воротами усадьбы.

За спиной два молодца в светло-серой униформе. Впереди обычная такая сельская дорога, в пыли которой с удовольствием купались куры.

Стояла поздняя весна. Свежий после ночи воздух пах пылью и деревенской жизнью. С рисовых полей доносились ароматы ила, землистости и травы, они перемешивались с запахами навоза, лошадиного пота. Откуда-то послышалось возмущенное блеяние козы. Ей в ответ насмешливо прокукарекал петух.

– Барышня? – осторожно позвали из-за спины.

Ну да. Мое сопровождение заскучало.

Идти до школы было полчаса. Лучшие полчаса моей ежедневной рутины. Я вздохнула полной грудью, поправила шляпу – непривычно, но без нее знатным дама на улицу нельзя. Вдруг загар на кожу ляжет? Позор ведь. Будем бледной молью. Как все.

Дорогу пересекала река. Так что на мосту я немного постояла, завороженно рассматривая мутную – глина какая-то – воду. Течение здесь было как норовистая лошадь – быстрое, с бурунами. Выше его сковал каньон, там уже начинались предгорья, а ниже – гораздо ниже – река разливалась широким руслом.

Наш городок Фухуа, что переводится как «Благоденствующее великолепие», находится в Центральных равнинах. На севере, в трех днях пути от него, лежала столица Шэнду "Священная Столица", и туда устремлялись честолюбивые помыслы подданных. Туда же регулярно наведывался мой отец. У нас дом был в столице, но мне ни разу там побывать не удалось.

Если смотреть выше по течению на запад, то взгляд утыкался в величественные громадины горы Пяти ветров, где обитало множество духов и демонов: добрых и совсем не, но столь долго живущих, что любой характер начинал портиться. Там же находилась страшная пустошь с проходом в нижний мир, где завоевал великую славу мой отец, отбив очередное, случившееся во время затмения, вторжение нечисти.

Стражи Рассвета. Они носили белые одежды с вышитым на них солнцем. В их мечах прятались души демонов. Они считались лучшими защитниками людей от демонов.

До моего рождения о них говорили все вокруг. Ими восхищались. Их баловал император. «Мы приносим свет туда, где царит тьма» вырезано на воротах нашей усадьбы. Все библиотека дома заполнена хвалебными посланиями от именитых семей к моему отцу. Когда-то наша семья была богата…

Сейчас слава потускнела, и в цитадель ордена «Обитель зари» не стремились больше толпы учеников. Так говорил отец, обсуждая дела с хранителем Огня. Оказывается, я умела слушать разговоры взрослых, а не только страдать по поводу неказистой внешности или убиваться по отсутствию талантов.

Но это мне мало помогло… Да и слабо я представляла себе истинное значение их ритуалов: встреча утреннего солнца, отражение первого луча в клинке, защитное стояние во время затмения… И в храме обители, который находился на вершине Светоносной горы, я никогда не была. Не видела горящего внутри Небесного пламени, не присутствовала на создании артефактов. Отец не посвящал меня в детали, словно я была лишь крохотной частью его жизни…

За спиной настойчиво кашлянули. Я вынырнула из раздумий, чтобы посмотреть на ворота родной школы…

Ворот было пара: левая и правая. В левую – шумной толпой, улыбаясь и приветствуя друг друга шутливыми колкостями, входили юноши: взор горящий, чело бледное, благородство в каждом движении. В правую – смиренно опустив взор, по одиночке, но чаще парочками тихо и грациозно вплывали барышни: целомудренность и добродетельность в каждой черточке лица, в каждой складке дорогих, но скромных одежд.

Мужскую и женскую части школы разделяла стена. Хлипкая, на мой взгляд, преграда между горячей юностью, но, кажется, там еще защита наложена…

В школу идти не хотелось. Прям ноги к земле приросли. Не там ли корень моих проблем?

Первая любовь, похоже, отпадает. Вряд ли у меня был шанс повстречать кого-то, кроме родственников или слуг. Тогда кто же заставил меня шагнуть с обрыва? Неужели какая-нибудь стервь довела своей добродетельностью?

– Барышня, вы опоздаете, – донеслось тихое в спину.

Слуга прав. Стою тут… Словно малолетка испуганная. И я решительно двинулась к правым вратам.

Кивнула привратнику. Покопалась в памяти, что там с одноклассницами. В ответ обнаружилась неприязненная пустота, в которой еще и испуг прятался.

Занятно.

Захотелось засучить длинные рукава, уткнуть руки в боки и поинтересоваться у благородных дев, кто тут что против меня имеет?

Память от моего предложения попыталась схлопнуться раковиной, потом забилась в истерике. Итог суматошно мечущихся мыслей был один: никаких прямых вопросов. Никакой агрессии. И вообще, улыбку на лицо, нет, не оскал, а легкую улыбку, кто забыл нацепить?

Я стиснула зубы, ощущая себя засланцем в стане врага. Какая к… улыбка? У меня настроение за справедливость биться, а не улыбаться. Но вокруг плавали нежнейшие цветки аристократических семей Фухуа, улыбаясь при этом столь благостно и желая друг другу приятного утра мелодичными голосами, что я невольно устыдилась своего боевого порыва. Хотя… Нет, надо сначала разобраться, что происходит в школе, может, причина и не в ней. А потом уже в атаку с шашкой наголо.

Я вошла в учебный класс. Прошла к своему месту – последний ряд. Самое-то для той, кто хочет быть незаметной. Кивнула соседкам. Получила в ответ ноль ответного внимания. Ну и ладно.

Села. Расправила широченную юбку. Сняла шляпку. И голова заполнилась обеспокоенными мыслями: как я выгляжу? Не выбилась ли прядь? Что с завязками на груди? Не сместились ли в сторону?

Выдохнула, заставляя себя успокоиться. Да и ради кого бант поправлять? Этих добродетельных, которые делают вид, что меня не замечают?

Первым занятием у нас была практика дара. Вот тут мне стало по-настоящему интересно, аж шею вытянула, стараясь не пропустить ни детали.

Нам следовало создать охлаждающую основу для ягод. Удобно: и на стол поставить, и с собой на пикник взять. Словом, любая благородная дама должна владеть этим полезнейшим навыком: охлаждающим плетением. Это же не только для вазы, но и для бутылки вина можно использовать…

Наставник Жэнь начал с показа линий магии. Часть объяснений я пропустила, пытаясь эти самые плетения увидеть. Моргала. Щурилась. Напрягалась. Пучила глаза. В какой-то момент поймала нужный отблеск в руках мастера. Обрадовалась. Постаралась запомнить нужное состояние – это словно использовать третье невидимое веко.

– Вот так, барышни, выплетаем, чтобы не распустилось, а в конце не забываем про закрепляющее плетение. Ну и стабилизатор, чтобы продержалось нужное количество часов. Прошу всех постараться. Лучшую работу ждет особый приз от нашего гостя.

По классу прокатился возбужденный шепот.

– Времени у вас один час. Приступайте. И… – наставник с жалостью посмотрел на меня, – барышня Чэнь, вы можете заняться чем-нибудь другим.

Я сглотнула, ощущая жесткое разочарование…

– Благодарю, наставник, я все же попробую, – проговорила. Мужчина взглянул на меня удивленно, но разрешение дал.

Дальше мы погрузились в работу. Кажется, мои соседки даже не дышали, настолько в классе стояла жесткая тишина. Я отбросила мысли о них, сосредоточившись на работе.

Слабый отблеск голубого света затеплился у моих пальцев, словно паутина, дрожащая от лёгкого дыхания. Но стоило сосредоточиться, как линии стали ярче, уверенно проступая в пустоте. Плетение обретало форму, струясь лёгкими волнами и послушно укладываясь в нужный узор.

Оттенок голубизны менялся, отвечая на мои усилия: бледный, почти прозрачный – для лёгкого охлаждения, насыщенный и яркий – для крепкой заморозки. Я выводила линии, осторожно шевеля пальцами в воздухе, словно дирижируя невидимым оркестром. Мысли помогали направлять магию, но без рук обойтись было невозможно – они задавали движение, которое затем я закрепляла, удерживая в сознании.

Я работала, забыв обо всём. Ваза росла на столе. Её стенки искрились узором инея, а форма напоминала сосуд из тончайшего хрусталя. Я добавила ручки для удобства. Потом пришла идея: откидывающаяся крышка.

Чуть усилив поток магии, я добавила в узор лёд. На поверхности проступила голубая глазурь, блестящая и прозрачная, как утренний иней.

Я бы еще что-нибудь улучшила – давно не получала такого удовольствия от работы – но силы кончились. Точнее они кончились какое-то время назад, и вазу я доделывала на чистом упрямстве, дрожащими от перенапряжения руками.

– Барышня Чэнь, – шедший по рядам наставник потрясенно остановился около меня, – это… это… – он не сразу смог подобрать слова. – Это просто великолепно! Восхитительно!

На меня с недоумением обернулись сразу несколько дев.

– Если вы позволите?

Мой шедевр забрали и в ставшей недовольной тишине понесли к преподавательскому столу. Кажется, кто-то расстроился? Точно расстроился, ибо первое место присудили мне. Нет, добродетельные барышни даже улыбаться изволили и поздравить, но взгляды заледенели.

А потом случилось оно…

– Барышни, сегодня в нашей школе особенный гость: князь Чжао. Именно он вручит приз победительнице.

Градус в помещение скакнул от ледяного презрения до: «сейчас убивать будем».

Мы дружно и чинно выдвинулись во двор под тень старой сливы. Я – в центре, словно мишень. Впрочем, мишень и есть. Кожа аж зачесалась от негодующих взглядов.

Торжественно-взволнованные наставники – гость, похоже, действительно важный – выстроились на возвышении под крышей.

Память услужливо напомнила, что князь – это кто-то из родни императора. Тело от осознания момента тут же отреагировало сухостью в горле и слабостью в коленях. Пришлось напомнить, что, валяясь в обмороке, мы весь спектакль пропустим.

Да, это было достойно полотна художника. Цветник, выстроившись в два ряда, синхронно – кроме меня запоздало задержавшейся – опустился в плавном реверансе. Мимо них темной лодкой, разрезая пастельные воды девичьих одежд, решительно шагал князь. Его чаньфу, темного цвета и сдержанного кроя, ниспадал изысканными складками, плавно обвивая фигуру. Длинные черные рукава, струясь за спиной, напоминали пару крыльев. На простой ткани выделялась мастерски выполненная серебряная вышивка. Драконы, словно живые, извивались на манжетах, плечах и подоле. Образ власти дополнялся блеском драгоценных камней на поясе.

А меня… словно в грудь чем-то тяжелым ударили. Дыхание перехватило. Лицо вспыхнуло. Кожу обожгло. Сердце ударилось в дикие скачки. Ладони вспотели. В мозгах воцарился полный хаос. Совершеннейшее помутнение. Я даже имя собственное забыла. Вообще все забыла, кроме него: темного ангела моей души.

И, главное, непонятно с чего такой взрыв эмоций? Меня точно живьем в кипяток закинули. И в реверанс я не опустилась – нырнула, спасаясь от разоблачения и пряча покрасневшее лицо. Стиснула края юбки, моля лишь об одном – чтобы сумасшествие закончилось. Неужели я ошиблась? И мальчик все-таки был? Точнее мужчина. Лет на десять старше меня. От которого меня накрыло так, что стыдно признаться. Но как? Где? Почему?

– Мои искренние поздравления.

Этот голос… Пробравший меня озноб. Я с трудом поняла, что от меня хотят. Впрочем, попроси он о чем-нибудь, я бы… Стоп. Не будем о непотребном.

Не выпрямляясь, взяла, протянутый мне свиток и нефритовую медаль на шнурке с выгравированной луной на обороте.

Промямлила что-то невнятно-благодарственное – все силы ушли на борьбу с собой. Когда одна часть хочет броситься князю в объятия, а вторая дать себе по лицу за подобное поведение, сложно быть адекватной.

Надеюсь, мой ответ приняли за смущение добродетельной девы.

Мужчина досадливо, как мне показалось, хмыкнул и удалился к наставникам.

Фу-у-х…

Я выдохнула, сделала глубокий вдох. Черт. В воздухе все еще остался его запах, и меня опять повело в ту степь, где уста в уста, одно дыхание на двоих, и прочая… прочая…

«А где нравственность, твою ж за ногу!», – рявкнула, ибо сама себя достала.

– Прошу, ваше высочество, разрешите проводить вас к столу.

Ура! Его неотразимость решила удалиться. И дышать сразу стало легче.

Я столь увлеклась собой, что не сразу сообразила, что во дворе мы остались без присмотра.

– Посмотрите на нее. Хоть бы улыбаться перестала…

Н-да, интересно, как яд сочетается с добродетельностью. Оказывается – прекрасно сочетается. У меня аж внутренности скрутило, точно яд уже проник туда.

– Обманом награду получила и радуется.

Меня окружали, отсекая пути бегства. Но я и не собиралась бежать. Их злость помогла избавиться от любовного дурмана. Приворожил меня этот князь, что ли? Да, красавчик. Тонкие черты лица благородного в …дцатом поколении. Аура власти. Капризный изгиб тонких губ. Маняще-черные глаза.

Стоп. Снова не туда. Меня здесь бить собираются, а я, похоже, планирую умереть с его именем на устах. Ага. Размечталась.

Расправила плечи. Покрутила шеей, разминая. Ближайшая дева ко мне недоуменно попятилась. Не дали. Сзади стояли, подпирая, жаждавшие зрелища.

И кто у нас главный в этом зверинце, ой, простите, цветнике?

– Барышня Ли лучшая в этом году. Ее главный наставник хвалил и в пример ставил. И оценки у нее выше твоих, – начал выступление цветник со вторых ролей.

Логика безупречна. Раз барышня Ли лучше всех работала весь год, значит, тот самый раз, когда кто-то ее обошел, не считается.

– И что? – спросила у говорившей. Та заморгала растеряно.

Никаких прямых вопросов! Это как плюнуть в лицо! – заорала память.

– Нечестно будет дать награду той, у кого нестабильный дар. Не по правилам это, – поддержала ее соседка, решив, что я тупа и нуждаюсь в пояснениях.

Я надела награду на палец, прокрутила. Народ жадно проследил за полетом нефрита.

Смешные. Мне не жалко, но принципы…

– Так забери? – предложила, пожав плечами.

## Глава 3

Влетать спиной в стену было неприятно. В груди что-то жалобно хрустнуло. Ребра? Надеюсь, нет. Затылок от соприкосновения с твердым пронзила боль, во рту появился привкус крови. Черт!

А ко мне шла – «плывя над землей» – с усмешкой победительницы та самая отличница Ли. И что она так в эту награду вцепилась? Рядовое же упражнение. Но в глазах явственно читалась жажда обладания «прелестью». Меня неприятно кольнула догадка, что виной всему князь. Из груди донесся сладостный вздох, пальцы стиснули печать, нефрит которой хранил тепло его ладони. Ненавижу!

Но уступать не хотелось. И я приготовилась швырнуть «прелесть» на каменные плиты, чтобы потом каблучком по ней потоптаться. Не разобью, так вмятин наставлю.

– Что здесь происходит?! – грозный окрик наставника наполнил собой двор. Мужчина сам испугался своей грозности, торопливо оглянулся на покои, где потчевали гостя и уже тише прошипел: – Быстро ко мне! Обе!

Я отлипла от стены, отряхнулась, одернула юбку. Моя оппонентка приняла скучающий вид оскорбленной невинности, мол, не виновата – спровоцировали.

– Не ожидал, госпожа Ли, – досталось ей укоризненное, и девушка зарделась. Похоже, репутация здесь была гораздо важнее сломанных ребер. Ребра что… срастутся, а вот репутацию уже не восстановишь.

– Дайте мне сюда вашу награду, госпожа Чэнь. Я вам ее со слугой домой отправлю.

А мужик верно ситуацию понял. Обломленный в своих порывах цветник горестно поджал губки, следя за тем, как вожделенная «прелесть» уплывает в руки наставника, но возражать никто не посмел. Дисциплина, однако.

– Переписать двадцать листов труда «Благородное сердце, как нефрит». Каждой.

Горести на лицах цветника стало меньше, а злорадства больше. Еще бы. Упрямицу тоже наказали, вот она справедливость!

Возмущаться я не стала. В конце концов практика в письме еще никого не убивала, а вот владение «прелестями» очень даже да. Из благодарности к наставнику я бы и сто страниц осилила.

– И чтобы никакого шума, – предупредил сердито учитель, – иначе я доложу главе, что вы позорите честь школы.

Цветник зашуршал юбками, чинно расползаясь от здания. Я тоже отошла в тень, недовольно обдумывая то, что произошло. Было от чего впасть в уныние. С вазой для ягод я справилась – молодец, а вот простенький щит от воздушной волны поставить не смогла. Даже среагировать не сумела. О чем это говорит? Что я неуч. И с отличницей мне не справиться. Меня и троечница завалит. А уж если нападут толпой…

Но в покое не оставят. После сегодняшней унизительной «пощечины» так точно.

Во дворе школы были восстановлены мир и покой. Аккуратно подстриженные кусты, ровные каменные плиты, тень от старой сливы, а над всем этим благолепием – тишина, нарушаемая лишь тихим перешёптыванием девиц.

– А ты молодец.

Я удивленно обернулась. Вскинула брови на приветливую улыбку. Надо же… Типичная идеальная барышня: изящество от кончика туфель до заколки в волосах, только вот глаза с задорной хитринкой…

Память несколько ошарашено – видать, впервые меня здесь кто-то хвалил – выдала: Лян Мэйлин.

– Барышня Лян, – склонила голову – тело отреагировало само без какой-либо команды.

– Ой, зачем так официально, – замахали на меня руками, заулыбавшись. Надо же… сколько жизнерадостности. – Честно, – Мейлин перешла на доверительный шепот, – я даже рада, что эта выскочка Ли получила по заслугам. Вечно она гордится и нос задирает. Считает себя самой умной. А ты сегодня показала, что и талантливее есть. И князь тебя заметил. Слышала, он до сих пор не женат.

Ого! Меня навестила оппозиция. Занятно. Но она со мной, пока ей выгодно… Жаль. Я бы не оказалась от союзницы. Настоящей, а не временной.

Ну а с князем все понятно. Жених. Перспектива. Столица и императорский двор. Вот дамы и сшибли копья.

– Спасибо, Мейлин, – я изобразила смущение, – сама не знаю, как так получилось… Мне просто повезло сегодня.

Ну да… Поддержим легенду нестабильного дара, иначе меня здесь размажут, если вдруг стану претендовать на нечто большее, чем малохольную неудачницу.

Во взгляде девушки мелькнула понимающая жалость.

– Моя семья зимой планирует поехать в столицу, – голос Мейлин преисполнился гордости, – отец должен получить приглашение на Чуньцзе (Новый год), я смогу попасть во дворец, увидеть императора…

Девушка восхищенно выдохнула, взгляд скользнул туда, где изволил пребывать гость школы.

Логическая цепочка сложилась сама собой: столица, приглашение во дворец, знакомство с князем… Кто-то сейчас явно себе свадебное платье представлял.

– Рада за тебя! – я соорудила улыбку, искренне надеясь, что на этом все. Сложно выносить всеобщее помешательство, особенно когда подозреваешь собственное в нем участие.

Мне подарили милостивый кивок и удалились с пожеланиями хорошего дня.

Я выдохнула. Но чувство подозрительности не отпускало. Пошевелила лопатками – спина отозвалась легкой болью, однако в целом было терпимо, а жаловаться, как я поняла, здесь считалось недопустимым.

И тут ветер донес странный запах, я бы сказала – гадостный, точно где-то что-то сдохло. Причем очень близко от меня. Я сглотнула подкатившую к горлу тошноту. Отвратительно! И подозрения переросли в уверенность.

Шагнула к группке из трех учениц, от меня шарахнулись, точно от прокаженной. Одна потянулась к своим волосам. Все ясно. Тряхнула головой, ощущая, как на волосах что-то прилипло. Еще и шевелится! Мама! Вот она – доброта оппозиции, а заодно убирание конкурентки с поля битвы за князя. Интересно, мужик в курсе, сколько дам за него готовы друг друга поубивать?

Не знаю, что я сделала. Кажется, что-то вихревое. Все было быстро и фактически на подсознании, потому как страх… он просто взял дело в свои руки. Вокруг меня закрутилась пыль. Больно дернула за волосы – клок точно был выдран. А потом это вот… с моими волосами… было отправлено в ближайшем направлении – за забор.

Я застыла, приходя в себя и промаргиваясь от попавшей в глаза пыли. Нет, я сегодня точно в ударе. И главное – жутко любопытно, что такого сотворила.

Из-за забора донесся возмущенный вопль. Дружный такой. Словно там разом кому-то ноги оттоптали. А потом…

Шлеп. Шлеп.

Темно-бурые комки упали на плиты двора.

Я благоразумно попятилась под крышу, но кто-то не успел и открыл было рот завизжать, однако на попавшую под обстрел девицу предупреждающе зашипели – вопли на сегодня было под запретом.

Над двориком дружно распахнулись зонты – прозрачные такие, где-то с кружевным узором. Они парили над головами у невозмутимо продолжавших прогулку девиц – не первый раз тут явно подобное происходило.

Шмяк. Плюх. Шмяк.

Вонючие бомбочки прилипали к дрожащей под ударами поверхности зонтов. От удушливой вони слезились глаза, и барышни обзавелись платочками, изящно прижав их к губам. А в небо ответной волной уходил рой наших, с женской половины, вонючек. Ровненьких таких. Гладеньких. И, надеюсь, не менее вонючих.

Интенсивность переброски возрастала.

Боевое действо координировалось слажено, без единого звука, жестами. И я с завистью поняла, что хочу так же: уметь создавать прозрачный зонт над головой или вонючку. Желаю не стоять столбом, а принимать участие…

Нет, решено. Учиться и еще раз учиться. Плевать на цветник, на их уважение, но мне нужна цель и занятие, чтобы не оставалось времени на дурь.

Вонь, наверное, доползла до покоев учителей, потому как оттуда… нет, не появился – вылетел разъяренным журавлем старший наставник. Взмыл над забором, чтобы было видно обеим сторонам. Завис. Потом дернулся, уклоняясь от пущенного каким-то тугодумом снаряда.

– Прекратить! – гаркнул так, что меня аж подбросило, а по стене трещины побежали.

Взмах рукава – и в лицо ударил горячий воздух. Вонючки полыхнули, взметнулись вверх комочками пепла и были унесены прочь.

Я осторожно отняла платок ото рта. Воздух стремительно очищался.

– Кто? – рыкнул старший наставник.

Ему ответам была напряженная тишина. Я покосилась на опустившую голову Мейлин, которая тщательно разглядывала плиту под ногами. Можно было, конечно, признаться, но виноваты мы обе, а мне хватит и двадцати страниц на сегодня. Больше, боюсь, не осилю.

– Завтра, – голос наставника приобрел пугающее зловещие, – вы все отправляетесь на уборку храма!

И так как никто не обрадовался, я поняла, что это и есть наказание.

– Вкусно, – Вей потянулся к вишне, взял пару ягод, закинул в рот. Блаженно зажмурился. – Люблю, когда они холодные.

Князь покосился на стоящую на столике охлаждающую вазу, полную спелых вишен. Всучили-таки, хоть он и отказывался.

Повозка неспешно катила по улицам, и скоро очередной город с очередной проверкой окажется позади. Можно вытянуть ноги, расслабиться, избавиться от въевшейся в кожу маски инспектора император.

И главное, было бы за что «награждать» его дурацкой поездкой… Подумаешь, не внял совету вдовствующей императрицы и не принял какое по счету предложение породниться с влиятельной семьей. Не та причина, чтобы заставлять его колесить по стране, наводя страх на подданных. Те не знали, что и думать о свалившемся им на головы «темном» князе. Наверняка, дружно вспомнили, как он лично мятеж подавлял, да мятежников допрашивал.

И уж совсем глупо было надеяться, чтобы кто-то из встреченных им девиц внезапно похитит его сердце.

Князь с завистью посмотрел на безмятежного стража, губы которого уже окрасились в вишневый сок. Вот кому легко… Стой, молчи и следи за всеми.

– Что скажешь? – Вей ухмыльнулся так, что князь сразу заподозрил какую-то пошлость.

– О чем ты? – нахмурился он. Наедине они отбрасывали условности, превращаясь в двух закадычных приятелей.

– О той, кому ты награду вручил. Явно на тебя запала. Дышала так, что даже мне неловко стало.

– Скажешь тоже, – Тяньцзи неодобрительно поморщился. Девица… Да, что там можно было разглядеть? Нос, рот, глаза. Все на месте. Обычное такое… Рядом и посимпатичнее были. – Если бы я на каждую такую… дышащую… реагировал, давно бы уже дважды женатым ходил. Забудь, – посоветовал он, устремив скучающий взгляд за окно.

Сегодня моим надеждам стать магистром магии или хотя бы начать двигаться в этом направлении сбыться было не суждено. Остаток дня мы разбирали скучнейшие философские тексты. И на втором часу одинаково занудного и высокоморального звучания глаза закрывались сами собой, а лицо сводило от попыток удержать зевоту. Некоторые девицы ухитрялись спать с открытыми глазами – полезнейший навык.

Следующим по расписанию шли танцы. Я было обрадовалась, но быстро поняла, что отдохнуть не удастся. Наставница – ей бы в армию, полком руководить – требовала от нас три вещи: синхронность, плавность и изящество. Каждое движение разбиралось по миллиметрам, а потому большую часть времени мы проводили, застыв в разных позах, а ходящая по рядам наставница поправляла нас стиком, похожим на палку.

«Локти ровнее. Подбородок выше. Плечи вниз. Осанка, барышни. Не забываем. Теперь вместе по команде с начала весь танец».

Через час я чувствовала себя марафонцем на финише.

После обеда, который я провела в гордом одиночестве, поедая холодный рис, слегка приправленный скудными овощами, нас посадили вышивать. Расположились мы в павильоне с видом на пруд. Порядка тридцати девиц, сосредоточенных на стежках, которые они выкладывали узором на шелк. Стояла глубокая тишина, разбавленная жужжанием мух, да трепетом занавесок, качаемых ветром. С пруда тянуло прохладой, разбавляя полуденный зной.

Вышивание мне неожиданно понравилось. Можно сидеть, позволив рукам работать, в голове прогоняя занятие по магии. Я пыталась вспомнить все, что знаю: об уровнях энергии, о медитациях, об использовании дара. Выходило до обидного скудно. Еще и нестабильность не давала покоя. Была надежда, что она исчезла после попытки самоубийства, но что-то подсказывало – не все так просто.

– Барышня Чэнь, – донеслось укоризненное. Я отстранилась, оценивая творение. Ну да… на цветок лотоса слабо похоже. Но если оценивать с точки зрения абстракции, моя работа заняла бы первое место, а так… удостоилась сдержанных смешков барышень и разочарованных вздохов наставницы.

После окончания занятий все дружно потянулись на выход кроме меня и Ли Минъюй. Я попросила служку передать ожидавшим меня слугам, чтобы не ждали – отработка наказания и неизвестно, когда буду. И чтобы не беспокоились – доберусь прекрасно сама.

Библиотека, над которой висело вдохновляющее «Врата мудрости открыты всем, кто ищет», встретила нас тем особым запахом бумаги и книжной пыли, которая бывает лишь в подобных местах. Солнце, проникая сквозь окна, подсвечивало ряды со свитками, рукописями. На стенах висели изречения вечной мудрости, по сравнению с которыми собственная кажется ничтожно малой. Даже отличница Ли выглядела смущенно-растерянной.

Наказание для нас уже подготовили. На двух столах лежали листы. Перед ними рукопись. Рядом – кисточка и лоток с тушью.

Что же… Приступим.

Первый лист я испортила напрочь. Рука вроде знала, что писать. Мозг тоже понимал, что писать собираюсь «Благородная госпожа должна олицетворять собой простоту величия», но вот с исполнением не задалось. Мелкие детали не хотели прорисовываться с требуемым масштабом. И с я тоской поняла, что застряла надолго, а ведь хотела воспользоваться случаем и заглянуть кое-куда перед возвращением домой. Тем более, что отец отбыл с утра по делам ордена и собирался вернуться поздно ночью, как мне доложила служанка.

И что теперь? Такой отличный план испорчен собственной криворукостью?

Я отложила кисть. Явно же, что не справляюсь. Тут тренироваться… пару недель регулярно перед сном. Надо будет заняться, кстати. А то ведь странно будет выглядеть, если барышня вдруг разучится писать.

Вздохнула, думая о том, как бы облегчить себе этой неблагодарный труд. С завистью покосилась на соседку, кисть которой уверенно порхала над бумагой.

Взяла чистый лист, но писать не стала. Приложила к странице книги. Если подумать, главное ведь в магии – визуализация. Четкое представление задачи, процесса. Мне нужен отпечаток страницы. В голове что-то такое бродило… вдохновляющее. Я слегка нагрела лист бумаги. Потом представила, как чернила – крошечными черными точками – вытягиваются из книги, проникают в лист, закрепляются там.

Я подняла бумагу с проявившимися на ней иероглифами. С испугом посмотрела на рукопись… Нет, текст остался, но побледнел примерно наполовину и в целом остался читаем.

Фу-у-х, работает. Так-то жульничество чистой воды, но мне очень надо быстро покинуть школу.

Двадцать листов копий я осилила, но выложилась прилично. Неприятно это, когда магия тянет из тебя силы. Словно стареешь осознанно. И, закончив, я посидела, пережидая тошноту и головокружение. Еще бы поесть нормально… Желудок аж свело от голода.

Я сложила ровной стопкой листы. Книгу убрала на полку, к таким же копиям, чтобы не спалиться сразу.

Моя соседка удивленно округлила глаза, когда я поднялась из-за стола.

Не выдержала, спросив:

– Ты уже закончила?

Я кивнула, прижав ладошку ко рту – спать захотелось жутко, еще и подмораживать начало. Зря я, наверное, так выложилась…

– Господин наставник.

Дежурный по библиотеке заглянул внутрь, внимательно просмотрел мои листы. Довольно прищурился:

– У вас, барышня, прекрасный почерк, а вот с нажимом надо поработать. Слабовато чернила кладете.

Это копия у меня слабовата, а не почерк, но наставнику об этом знать не стоит.

– Можете идти, – отпустили меня домой.

Из школы я выходила, словно лазутчик. Выглянула из-за ворот. Проверила правую часть, левую – пусто. Вот радость-то какая!

От такой удачи у меня прям силы прибавились, и я заспешила вниз по улице туда, где заборы были низкими, домики скромными, а улицы узкими. Мне нужен был квартал бедноты.

В моей памяти было одно светлое пятно – няня Линь Яньсяо. Все мои детские годы после смерти мамы были окружены заботой и теплом этого человека. Она во многом заменила мне мать, и я сильно горевала, когда отец посчитал меня достаточно взрослой, чтобы отослать няню, оставив лишь служанку.

Мы виделись пару раз в год. Мне позволялось преподнести няне подарки на Новый год и на день рождения, например корзинку персиков, которые она любила.

Сегодня я сбегала к ней без подарка.

Вот и нужный домик. Узкая калитка, выкрашенная в зеленый цвет. Крошечный дворик, в углу которого росло несколько низкорослых деревьев. Их ветви перегибались над крышей, создавая тень, которая спасала от летнего зноя. У двери стояла старенькая деревянная лавка, покрытая грязно-серым от времени покрытием, а возле печи – круглые каменные плиты для замеса теста. На веранде дремала пара заношенных тканевых туфель. Старушка была дома.

– Линь Юэ!

Меня обняли. Растроганно промокнули краем рукава глаза.

– Выросла-то как! С каждым годом хорошеешь. Такая красавица стала – парням, наверное, больно смотреть!

Любовь в глазах смотрящего делает нас лучше. И я грелась в ее лучах, чувствуя, как оттаивает сердце, как на душе становится тепло. И воздух здесь пах по-особенному – сушеными травами. И дышалось легко, свободно. И колючки, которые меня переполняли после дня с одноклассницами, втягивались обратно.

– После школы? Голодная?

Я могла только кивать. Глаза уже щипало от трогательных слез. Я бы сюда жить переехала. Спала бы на тюфяке на полу. Ела бы простую еду.

Бульон с тофу, рис, овощи, поставленные передо мной, были в разы вкуснее домашних, а еще они были горячими, свежими. Здесь я точно была любимой гостьей. Дома – последней в очереди по обслуживанию. Кем-то незначительным, безмолвным и безответным.

– Ешь-ешь, вот редьки возьми. Соседка угостила, – и мне заботливо положили добавки.

– Бабушка, а ты? – обеспокоилась я.

– Не переживай, – отмахнулась няня, – приготовлю еще. Чем мне теперь заниматься?

Чем? Я обвела взглядом двор. Мы обедали на деревянном щите, расположившись вокруг него на циновках. Взгляд цеплялся за развешанные под крышей пучки трав, явно в горах собранные. Кто-то точно не сидел без дела.

– Лучше расскажи, как у тебя дела, – улыбнулась она мне, и морщинистое лицо наполнилось светом.

Я не хотела ее расстраивать, нагружать своими проблемами, но проклятый болтливый язык!

– Значит, так и не перестал тебя запирать? – рассержено пробурчала няня, крутя в пальцах палочки, словно, примериваясь, как ловчее их моему отцу в глаз воткнуть. – Что и говорить – не свое дитя никогда не будет любимым.

Я так и замерла с палочками во рту, куда положила комочек риса.

– Что? – выдохнула потрясенно. Закашлялась.

– Ох ты, матушки мои, – затрясла няня головой, – я ж тебе говорила уже. Или забыла?

Вот же… память ты моя, дырявая. Причем в прямом смысле этого слова.

– Прости, – откашлялась, – до сих пор не могу привыкнуть.

Мне достался подозрительный взгляд, но любимой воспитаннице готовы были простить не только забывчивость.

– Ну да… Никто и не скрывал этого, просто со временем подзабылось. Мама твоя с тобой на руках здесь появилась. Вдовой назвалась. А господин Чэнь свою фамилию дал, в книгу рода записал. Он, конечно, строгий и будь ты мальчиком, я бы только радовалась такому отцу, но девочке всегда нужно больше любви. Иначе, какой матерью она станет потом? – и в голосе няни прибавилось осуждения.

О материнстве я не думала совсем, но с души прям камень свалился. Не родной. Можно не мучиться больше вопросами о причинах его отношения: я ли такая плохая и разочаровавшая или…

– А кто, – сглотнула комок, вставший в горле, – мой настоящий отец? Был?

– Кто же знает, дитя, – всплеснула руками няня, – твоя мать всегда была скрытной и не говорила о прошлом. Разве что господин Чэнь знает.

Ну да… Я поежилась, вспомнив взгляд отца. Если знает, вряд ли поделится. Такие костьми лягут, но из-под контроля не выпустят. Я прям как любимая муха в его паутине.

– Бабушка, а нет у вас кого-нибудь на примете, кто бы взялся меня магии учить? – решилась озвучить то, зачем пришла. Обдуманный ночью план следовало начинать воплощать. – Я и платить смогу, – и достала из кармана ту самую шпильку – последний подарок отца.

– Зачем тебе, милая? – изумилась няня.

– Надо, – упрямо поджала губы. Опустила голову и призналась: – В школе смеются надо мной. Считают глупой и неумелой. А я знаю, что не такая… Хочу у другого учителя попробовать чему-то научиться…

Который попроще. Без экивоков. Без этого «барышня Чэнь вам и пытаться не стоит». Без жалости и скидок на благородность.

Няня задумалась. Я ждала с замиранием сердца.

– Есть тут один, – выдала она, наконец. – Многие считают его просто вздорным стариком, но я сама видела, как благородные господа к нему советоваться приходят. Да и дрова он рубит… Без меча руками. Случайно увидела, – смутилась она вдруг.

– Отведешь? – загорелась я.

– Время не такое и позднее, – оценила ситуацию няня. – Дома скажешь, что я приболела и ты зашла меня проведать. Идем, – она потянулась за накидкой.

## Глава 4

Идти было недалеко, и домик моего будущего учителя мало отличался от домика няни, разве что вышитых ковриков не наблюдалось, как и пучков трав. Все проще. Строже что ли… Да и за стеной не стояли другие домики, а шумел лес.

Пока старики мило приветствовали друг друга – они явно были добрыми соседями, я успела осмотреться и разглядеть того, кто должен был превратить меня в сильного мага. Ладно… Просто в девушку, которая может дать сдачу таким же барышням, как она.

Он действительно был стариком. Одет просто: рубашка, штаны серого цвета, на котором не слишком бросались в глаза грязные пятна. Длинные белые волосы небрежно схвачены кожаным шнурком. А вот глаза смотрели остро, ощупали меня внимательно, пытаясь проникнуть внутрь.

Я ощутила нерешительность. Одно дело – выстраивать ситуацию в голове, и другое – стоять перед тем, кто может изменить твою жизнь, прекрасно понимая, что легко не будет. И дело не в деньгах… Учеба без крови и пота… Вряд ли я настолько талантлива.

– Познакомься Линь Юэ, это мастер Гу.

Мы церемонно раскланялись. Тело сковала скромность. Голова застыла в излюбленной гусиной позе. Сердце испуганно застучало в ушах.

– Кхм, вы ведь не просто так пришли навестить одинокого старика? Такой красивой барышне я вряд ли смогу приглянуться… – мастер Гу коротко хохотнул, няня возмущенно засопела, недовольная грязной шуткой.

Пробурчала:

– Старый развратник.

И уже явно пожалела, что привела меня сюда. А мне дышать стало легче. И не красоту он разглядел, а примерзший язык разморозил шуткой.

– Мастер Гу, вы правы. Мне нужна помощь. В школе говорят – у меня нестабильный дар и учат только вазы охлаждения делать. Остальным девушкам семьи помогают – родовые секреты передают, а мой отец… даже слушать не хочет, чтобы меня магии учить. Прошу помогите! Возьмите меня в ученики! – пылко закончила, прижимая ладони к груди и смотря на старика умоляющим взглядом.

– Вот как? – озадачился тот. Потер макушку. Растеряно оглянулся на няню.

– Ну что вылупился? – проворчала та. – Видишь – помощь нужна. Совсем ее бедную загнобили. И в школе, и дома покоя нет. А так, хоть в школе постоять за себя сможет.

– Н-да, – растеряно протянул старик, – многие ко мне приходили. И талантливые, и дурней хватало, но вот барышня… Первый раз такое.

Какое-то время он изучал воздух у меня за спиной. Потом простонал:

– Ох, грехи мои тяжкие. Видать, в прошлой жизни чем-то провинился. Ладно. Возьму, но с условием. Принеси мне воды из источника. Дом обойдешь, там задняя калитка. Выйдешь, спустишься вниз по тропинке. Она тебя к источнику и приведет. Держи, – он поднял с крыльца керамический кувшин, вручил мне. – Но смотри – хотя бы половину принеси.

Лес встретил меня веселым щебетанием птиц, прохладой, выдуваемой ветром из-за деревьев и запахом листвы. Сразу вспомнился вчерашний вечер, поляна. Подумалось, что сегодня, как вернусь домой и останусь одна, воспользуюсь второй лентой памяти. А то непонятно, сколько сюрпризов еще в прошлом скрывается.

Тропинка вилась меж круглых стеблей бамбука, щетинилась камнями, покрывалась рыжими иголками, и вокруг вставали сосны, окутанные пряным ароматом смолы.

Идти было недалеко – полчаса от силы. Да и источник… Узкий ручей выбивался из-под камня, а сверху навис, широко раскинувшись толстыми ветвями с резными листьями гигантский платан.

Я несколько разочаровано остановилась рядом. И в чем испытание? В том, что избалованная барышня не сможет сама принести воды? Глупость. Тогда в чем?

Шагнула к ручью, а в следующий миг понеслась лицом к земле. Еле успела руки выставить. Правое запястье жалобно хрустнуло.

Какого?

Села. Отряхнула подол юбки. Покрутила ладонью. Ощупала кувшин – цел. Огляделась вокруг. Одна из веток платана подозрительно хихикнула. Изрешеченная провалами память соизволила разродиться сведениями о духах, охранявших ценные источники. Мол, и капли у них не допросишься. А еще эти самые духи обожали издеваться над простыми смертными. От скуки и от укрепившейся с годами вредности.

Духов этих было великое множество от муцзин – духа дерева до яогуай – демонов, известных своей пакостной натурой.

Зря я беспокоилась, что испытания не будет. Теперь хоть полной ложкой черпай.

Вставать не стала – опять же уронят. Поползла.

Ветка аж затряслась от хохота, но пока оно ржало, я успела достигнуть воды, набрать и…

Меня отшвырнуло от ручья с такой силой, что я пролетела всю полянку, впечатавшись в соседнее древо. По нему же на землю и сползла. Рядом с печальным «дзынь» разлетелся на осколки кувшин, оросив ствол моего соседа драгоценной водой.

Все. Печатных слов не осталось.

Встала с желанием набить морду. Именно ту… Нагло ржущую и развлекающуюся за мой счет. Подняла осколок с земли. Подумала, добавила второй. Такое себе, конечно, оружие…

– А давай! – ласково пропели мне. И вниз, метров с пяти – не разбился жаль сволочь! – каплей стекло это.

Возвысился надо мной. Насмешливо оглядел.

Метра два ростом. В темно-красных одеждах, безупречно облегавших гибкую фигуру. С идеальным лицом – слишком правильным для человека. И с силой, которая давила так, что захотелось на колени встать, но я устояла.

Дух с завидным изяществом откинул за спину прядь черных, струящихся волос. Небрежно распахнутый ворот одежд продемонстрировал золотистую, цвета янтаря кожу. А глаза… я, сглотнув, с усилием отвела взгляд. Человеческого в них не было. Было завораживающее золото радужек, которое менялось на багрянец и снова перетекало в золото.

Иронично изогнутые губы искривила понимающая усмешка.

– Не целованная и не знавшая плотской любви дева.

Голос был текуч как мед. Бархатился, обволакивая. Даже птицы, устыдившись, притихли.

Взметнулся алой волной рукав. Длинный коготь подцепил мой подбородок, разворачивая голову и заставляя утопиться в потемневшей желтизне его глаз.

Я задержала дыхание, борясь с наваждением.

– И против кого ты собралась бороться? – произнес он таким тоном, словно я уже обнаженная и готовая на постели лежала.

Стыд опалил щеки. Я себя рядом с ним на самом деле обнаженной чувствовала. Он не касался меня, но взглядом смотрел так, что я жар этого взгляда каждым кусочком кожи ощущала.

– Такая миленькая и такая глупенькая!

Меня похвалили, унизив еще больше. Я боролась с наваждением, понимая, что с каждым вздохом перестаю ненавидеть духа. Что лицо опаляет уже не жар гнева, а нечто иное… То самое… Основанное на инстинктах размножения. И я буду последней тупой гусыней, если поддамся!

Сжала ладонь, чувствуя, как кожу врезает острый край керамики.

И дух вдруг отшатнулся. Потом принюхался. А потом, к моему ужасу, облизнулся.

Постель в моем воображении сменилась обеденным столом, а я на нем главным блюдом.

Я отпрянула, окончательно отрезвев от наведенного очарования.

Дух еще и оскалился, а любить кого-то с такими острыми зубами…

И я отступила еще дальше.

– М-м-милая, – пропел он, пребывая в гастрономическом предвкушении, – какой сюрприз!

Где? Я? Не согласна!

– Какая же ты замечательная… – ко мне сделали маленький шаг.

– Ядовитая я, – прохрипела – горло стянуло от ужаса. – Дико ядовитая.

– Ай-я-яй! – мне лукаво погрозили пальцем с во-о-от таким когтем. Если им поддеть и рвануть, можно любого вспороть как свинку. – Кто-то пытается меня обмануть.

Ой, ни разу не совестно.

– А мы сейчас попробуем…

Я отчаянно замотала головой и как-то пропустила тот момент, когда он оказался рядом. Движение было столь быстрым – лишь рукава хлопнули. И вот оно уже заглядывает просительно в мои стекленеющие от ужаса глаза.

– Одну капельку!

Что?

– Ты уже пять на траву уронила! А могла бы мне отдать!

А?

– К-к-ровь? – выдавила я из себя, не ощущая ни тела, ни сердца.

– Кровь! – с едва сдерживаемой дрожью – точно наркоман – выдохнул дух. – Ты мне кувшин, и я тебе кувшин. Обмен? – и улыбнулся так, что я клыки у себя на коже явственно представила.

– С ума сошел? – брякнула, никак обезумев от страха.

Дух остановил пританцовывание. Соорудил скорбное, полное укоризны лицо, словно я обездоленного инвалида обокрала.

– Полкувшина? – брезгливо выдал он, явно страдая от необходимости вести торг.

Нет, действительно, какой может быть торг, когда речь идет о крови?!

Я помотала головой – чисто из упрямства, не понимая, зачем ему моя кровь. Дух расстроено пожевал идеально очерченную губу.

– Четверть? – поинтересовался с надеждой.

– Десять каплей в обмен на кувшин с водой! – отрезала, выдыхая.

Золото в глазах погасло. Он заморгал обиженно так…

Потом тяжело вздохнул и согласился:

– Десять капель и кувшин твой.

– Учитель, вы уверены – это хорошая идея отправлять барышню к источнику? – обеспокоенным голосом тихо вопросили из кроны сливы.

– Уверен ли я? – сварливо отозвался мужчина, останавливаясь в тени дерева. – Как в самом себе. А если мой драгоценный друг попробует что-нибудь устроить, защита позаботится о безопасности гостьи.

Одна часть раскидистой сливы нависала над забором, вторая заходила на крышу, что было крайне удобно тем, кто предпочитал тайные визиты. Столь прекрасно расположенное древо и было одной из причин покупки домика мастером. Хотя соседи были уверены в том, что его прельстила возможностью любоваться раз в год двором, усыпанным розовыми лепестками.

– Но вы же знаете, какой он… – донеслось сверху неодобрительное хмыканье. – Ему ничего не стоит задурить голову, а потом сказать, что сама согласилась… Не дай предки, опозорит еще…

Мастер недовольно цокнул, покосился на пристройку, куда скрылась тетушка – заварить чай. Не вовремя, конечно, принесло гостей, но ученик вроде как собирался задержаться в Фухуа. Еще успеют побеседовать о деле.

– Я ему позорилку лет двадцать назад открутил, – понизил он голос. – А от болтовни в наше время даже девицы не краснеют. Веришь ли – тропу скрыть пришлось, а то повадились похабства Цзинь Ло слушать… Бесстыдницы! – и он поморщился, вспомнив, что духу было без разницы, кого соблазнять – его привлекал сам процесс, а не результат. Даже на монахов покушался, отчего Цяньлин подумывал открутить духу и язык. Но вспомнив, сколько усилий было потрачено на его пленение, а сколько на воспитание – каждый раз передумывал. Но добродетель просачивалась сквозь духа, как вода сквозь песок, не оставляя следов. И если бы не сила и удавшаяся привязка к источнику, мастер давно бы уже отправил духа в Нижний мир. Впрочем, тот умел и прилично себя вести, просто не считал нужным прятать пакостный характер.

И что девицы в нем находили? У него же за сладкими речами одна скабрезность и едкость.

– Учитель, вы тоже заметили тьму на девушке? Странно это, – прошелестело из ветвей. – Не пойму только личное или наведенное.

– Потому к источнику и отправил, – подтвердил подозрения ученика Цяньлин. – Мой драгоценный друг, конечно, тот еще поганец, но тьму не любит, больше лаской берет, да красивыми речами… Если барышня связана с тьмой, воды она не получит. А так… помурыжит, поиздевается, да загадками все и ограничится. Не дура – ответит. Но полный кувшин точно не получит. Не было еще такого мудреца, который смог бы ответить на все загадки Цзинь Ло.

– Но если она не связана с тьмой, где могла ее подцепить? – заинтересовалась слива.

– Барышни любят гадать: на себя, на любимого. А у ведьмы и не такое подхватишь, – пожал плечами старик, огладил бороду. – Посоветую до храма прогуляться, там все снимет.

– Клочки плотные, – возразили сверху, – есть старые и свежие совсем. Не похоже на простое гадание.

– Да? – нахмурился мастер. Столь пристально он в девицу не вглядывался, больше думая о том, как избавиться от нежданной ученицы. Еще не хватало – барышню тайному искусству учить! Будь из простых, может, и согласился бы развлечения ради, но Цяньлин знал отца Линь Юэ и был уверен – тот не обрадуется такому желанию дочери. Барышню явно готовили к замужеству. И зачем ей знать, как можно быстро убить собственного мужа?

– Я тут подумал, вдруг это связано с моим делом, – задумчиво известила мастера слива. – Прослежу за ней, если не возражаете. Погуляю вокруг. Присмотрюсь.

– Присмотрись, – согласился мастер, – только будь осторожен. Стражи Рассвета не любят чужаков, а с тех пор, как слава ордена вошла в закат, они стали еще более закрытыми.

– Стражи Рассвета? – присвистнули сверху.

– Ее отец – глава ордена, – сухо пояснил мастер. – Так что сделай милость, не тревожь меня ночью, если тебе намнут бока за соглядайство.

– Не намнут, – бравурно пообещала слива, – я здесь официально, у меня даже жетон есть.

– Ну-ну, – кивнул мастер и с широкой улыбкой повернулся к вышедшей из пристройки тетушки: – Неужели мне предстоит отведать приготовленный вашими золотыми руками чай? Весь в предвкушении.

Я шла по тропинке, бережно прижимая к груди полный кувшин воды и предвкушая лицо старика, когда он его увидит. Пусть кувшин не выглядел так хорошо, как раньше, но собран из кусочков был качественно – воду не пропускал, а появившаяся трещеватость лишь добавляла ему шарма.

Немного смущало прощание с духом. Тот словно с ума сошел после десяти, пойманных на высунутый язык, капель крови. Взвился в воздух. Черным сгустком пронесся меж ветвей, вопя что-то непотребно-истеричное.

Я с трудом разобрала пару фраз: «Я свободен!!! Небо! Я свободен!!! Прощай, гнусный старик и твои занудные проповеди!».

После меня самым нескромным образом расцеловали в обе щеки, назвали любимой сестренкой, которой обязаны по гроб моей короткой – ха-ха – жизни. Всучили собранный в воздухе кувшин, толкнули к воде, проследили, чтобы я набрала полный и посоветовали не упасть. Ну и напоследок крикнули в спину, что сон в моем случае может убивать.

Хлопок длинных рукавов – и на поляне остались лишь я и кувшин. Надеюсь, у мастера есть еще один дух в запасе, потому как этот, кажется, самовольно оставил свой пост.

Прервав мирное чаепитие и мельком отметив, как мило воркуют няня со стариком, я победно водрузила кувшин на стол.

Няня заглянула в него, восхищенно округлила глаза, заулыбалась одобрительно, с гордостью смотря на соседа, мол, смотри, какая талантливая воспитанница.

А вот мой будущий учитель побледнел. Брови – кустистые такие, густые – поползли к макушке. На лице мелькнуло странное выражение, он прислушался к чему-то, побледнел еще больше, вскочил и умчался столь резво – совсем не для своего почтенного возраста, только борода мелькнула в воздухе.

Мы с няней озадаченно переглянулись.

– Мастер, – почтительно проговорила та, разводя руками. Налила мне чай, я выпила залпом, протянула пиалу за добавкой – после напряженных переговоров с духом в горле пересохло.

Старик вернулся подозрительно быстро – неужели бегом туда и обратно? А еще он вернулся жутко злым. Борода встопорщилась, в глазах молнии, лицо разъяренное.

– Ты! – палец воткнулся в воздух, указывая на меня.

– Вон! – и воздушная волна обрушилась на стол, добивая многострадальный кувшин.

Я вскочила, отряхивая юбку от капель воды.

С обиженным лицом неспешно поднялась из-за стола няня.

– Мас… – начала она было, но была перебита гневным:

– Вон!

На этот раз няня разозлилась по-настоящему. Уперла руки в боки, явно намереваясь сильного и опытного мага оттаскать за бороденку, но я испугалась последствий.

– Идем, – потянула няню за руку.

Зря я того духа отпустила… Хотя нет, не зря. Я даже рада, что он на свободе. А вот шанс с учителем, похоже, упущен. Красавчик оказался дорог старику, может, как память о бурной молодости. Может, их связывало что-то еще…

– С чего это? – уперлась няня, буравя соседа возмущенным взглядом.

– Идем, – проявила я настойчивость, буквально выволакивая старушку на улицу и даже нашла в себе силы извиниться напоследок: – Прошу прощения за потраченное на нас время.

На улице выдохнула, переживая больше о том, что няня испортит из-за меня отношения с соседом, чем о себе. Не вышло с учительством… ну что же. Старик и не обязан быть милым и всепрощающим. Слива мне вслед сочувственно вздохнула…

– Нет, ну какой… пень старый. Понос сушеный. Отрыжка козла, – няня все никак не могла успокоиться. – Ты же принесла ему кувшин! Что с ним не так?!

– Все не так, – призналась, – похоже, не выйдет из меня ученицы… Источник я ему испортила.

– Да? – озадачилась няня. Посмотрела на меня с состраданием, словно на любимого, но непутевого ребенка. И эта жалость кольнула… По крайней мере я попыталась…

Няня тревожно глянула на небо, где солнце уже начало клониться к закату, потом на меня.

– Пора, – кивнула я. Тепло обняла и распрощалась с обещанием навестить еще.

Домой возвращаться не хотелось, и чем ближе я подходила к усадьбе, тем тяжелее становился шаг.

К воротам не пошла, свернув к боковой калитке. Проскользнула внутрь и, крадучись, по теням двинулась к своим покоям.

Солнце светило низко, размазывая густые тени по двору. С пруда тянуло свежестью, и первые тростниковые лягушки пробовали голос, вступая в хор с цикадами. Крыши нежно розовели, а дорожки погружались в полумрак.

На крыльце, освещенной закатом, стояла моя служанка, любуясь браслетом на запястье. Точеный нефрит изящно подчеркивал белизну кожи и действительно был хорош, но проблема была в том, что браслет принадлежал мне.

День оказался неожиданно тяжелым. Меня несколько раз скидывали с вершины славы, втаптывали в грязь, так что мое терпение несколько истощилось.

Служанка испуганно взвизгнула, когда я ухватила ее за плечо, грубо впихнув внутрь дома. Перехватила за руку, заставляя отступить к стене.

– Г-г-госпожа? – насмерть перепугалась она, глядя в мое перекошенное лицо. – Вы вернулись? – попыталась улыбнуться она.

– Как давно ты воруешь мои украшения, Сун Лань? – ледяным тоном уточнила я, с силой стискивая запястье и ощущая прохладу нефрита под пальцами.

Служанка побледнела. Глаза забегали.

– Вы о чем? – она облизнула губы, а память подкинула несколько случаев, когда я не могла найти тот или иной подарок отца. И, кажется, я давно ее подозревала, но обвинять не решалась, боясь, привлечь внимание отца. Но сейчас мне нужна была ее лояльность, пусть и построенная на шантаже.

– О твоем воровстве, – прищурилась я. – Как думаешь, что скажет управляющий, если я сейчас приведу тебя к нему с этим?

Я подняла ее руку, на которой молочно зеленел нефритовый браслет.

Служанка оценила решительность моего лица и рухнула на колени:

– Не губите! Не виновата я. Соблазнилась примерить, – и она умоляюще захлопала ресницами, глаза заблестели, а губы мелко задрожали. Я оценила представление. Кто-то надеется мою мягкосердечность. Но день сегодня был разочаровывающе тяжелым.

– Я могу промолчать, – призналась, склоняя голову и смотря с намеком, – и даже оставить браслет тебе, – у меня еще пара таких есть, – но у меня условие.

– Все, что хотите, барышня, – выдохнула служанка и замерла, смотря на меня в удивленном испуге. Кажется, она только сейчас осознала, что именно происходит. Ее мягкая милая госпожа – слова против никогда не скажет – вдруг стала что-то требовать.

– Сегодня я задержалась в школе на отработке наказания, – начала я с правды.

Кивок. Слуги сообщили. Прекрасно.

– Но потом мне прислали сообщение о болезни няни.

Недовольная гримаса и еле слышное: «Эта старуха»… показали, что няню здесь не любили. Думается, она пыталась за меня заступаться, за что и поплатилась. Но я сделала вид, что не заметила. Рано для мести. Тем более столь бессмысленной. Няню все равно в поместье не вернуть.

– Я хочу иметь возможность навещать ее, пока она болеет.

Тяжелый вздох. Опущенная голова.

– Поэтому с завтрашнего дня ты делаешь вид, что встречаешь меня со школы. Сообщаешь об отъездах и возвращениях отца и прикрываешь перед остальными, а главное – не поднимаешь панику, если я задержусь. Поняла?

Осознав, что становится соучастницей моих возможных преступлений, служанка попыталась возразить, но я не дала, напомнив жестко:

– Иначе, пойдешь в тюрьму за воровство. Управляющий легко найдет твой тайник.

О тайнике я угадала. Лицо служанки аж побелело от страха.

– Выбирай.

– Но госпожа… – умоляющий взгляд натолкнулся на суровое выражение моего лица и потух.

– Хорошо, я согласна, – еле слышно, явно уже примеряя на себя гнев господина, прошептала она.

– Молодец, – я потрепала ее по плечу и отпустила руку. Ответом мне стали округлившиеся глаза и открытый рот. Кажется, прежняя Линь Юэ никогда себе такого не позволяла.

– Барышню к хозяину, – донеслось со двора, мы обе вздрогнули, синхронно побледнев.

Спалилась? – билось в голове, пока я прилежно семенила к главному залу. Помнится, раньше отец не проявлял такого участия к моей судьбе. А тут – два вызова подряд. В спину загнанно, обмирая от ужаса, дышала Сун Лань.

– Отец, – я склонилась в поклоне. Тут главное не задумываться – тело само все сделает. Еще и задрожит, словно его уже бить начали. Я прям трусливый заяц перед волком.

Глава ордена Чэнь Цзянь сидел за столом, разбирая бумаги. «Вернулся пораньше и понял, что меня нет», – мелькнула паническая мысль, и я приготовилась сражаться за те крохи свободы, которые только что отвоевала.

– Линь Юэ, – он поднял голову от бумаг, и я поспешно опустила голову, не в силах выдержать его взгляд. Шея словно закаменела. Голова стала весить тонну и ее неумолимо тянуло вниз. – Я сегодня получил из школы вот это.

Я смогла дотянуть взгляд до его руки, держащей злополучную медаль.

– И был приятно удивлен. Первый раз ты приносишь награду из школы. Не против, я помещу ее в семейный архив?

Да хоть на помойку! И нет, я не буду спать с ней в обнимку, лелея несбыточные мечты о темном князя.

– Как вам будет угодно, отец, – выдавила из себя.

– Здесь сказано, ты заняла первое место на магической практике. Рад, что ты добилась успеха.

Точно таким же тоном можно было объявлять о смертной казни. Ни намека на теплоту или радость. С другой стороны, что я к нему цепляюсь? У него на работе проблемы. В ордене полно, кому воспитание требуется. А тут я… Чужое дитя. Странно, что до сих пор замуж не выдал.

– Подойди.

И ноги сами, не в силах ослушаться, потащили меня к столу.

– Возьми.

Мне подтолкнули шкатулку. Изящную такую. Из фарфора. С росписью в виде лунного пейзажа: скала, сосна и луна над ними.

– Благодарю, отец.

Я сжала ее в ладони, ощущая прохладу фарфора.

– Еще мне доложили, что тебя заставили отрабатывать наказание.

То есть шкатулку вернуть? Не дом, а гнездо доносчиков…

– Да, отец. Награду вручал князь Чжао Тяньцзи, и другие ученицы решили на нее претендовать.

– Хм, – донеслось до меня глубокомысленное, – сам Чжао Тяньцзи? И что он тут забыл?

Спрашивали явно не у меня, но я ответила:

– Он уже покинул город.

И кажется, это был правильный ответ, потому как отец меня отпустил, велев:

– Можешь идти.

Уходить здесь было принято, пятясь. Но слуги были вышколены. Стоило моей нижней части туловища соприкоснуться с дверью, как створки раздвинулись, выпуская меня на прохладу вечера к не находившей себе от беспокойства места Сун Лань. Увидев шкатулку в моих руках, служанка аж обмякла, опершись о столб у входа.

– За мной, – скомандовала ей еле слышно, и мы дружно, гусынями, засеменили к себе.

## Глава 5

– Приятных вам снов, госпожа, – служанка склонила голову, намереваясь покинуть меня.

– Подожди, – остановила ее, – с завтрашнего дня следи, чтобы моя еда была горячей и нормально приготовленной.

Служанка скривилась, явно не одобряя моей наглости, но возразить не посмела. Вот и отлично. Посмотрим, как она справится.

– Теперь иди.

Я быстро привыкаю к роли госпожи. Занятное все же дело – власть. И вроде как никто рабовладельцем быть не хочет, но стоит хоть раз попробовать… Однако отказаться в моем случае, значит, разрешить слугам вытирать о себя ноги.

Я легла на лежанку. Покрутилась – неудобно. Еще и валик жесткий под головой. Ладно, спать я не собиралась – меня ждало важное дело. Пусть день был изматывающим, но есть такое слово «надо».

Прикрыла глаза. Сосредоточилась на внутренней себе.

Птиц был прав – алая лента стала едва заметной, да и белая потеряла плотность. Откладывать визит в прошлое больше нельзя. И я мысленно сжала белую ленту.

На этот раз падение в омут памяти было менее пугающим – я знала, чего ждать – зато более глубоким. Калейдоскоп лиц, образов, сцен. Прошлое далекое. Близкое. Родные. Друзья. Школа. Институт. Первая работа. Снова назад: золотая медаль. Боль от растянутых связок. Тренировки. Гордость папы, когда я стала чемпионкой города по тхэквондо. Музыкальная школа. Концерты. Длинное платье. Взрослая прическа. Арфа. И мамина гордость. Потом поступление в институт. Взрослая жизнь. Арфа была заброшена. Тренировки тоже. Замужество. Он был неплохим мужем. Трагическая случайность – разбился на машине. Лобовое. Оба водителя погибли. Вина была за мужем – вылетел на обгон по встречке. Жена второго водителя осталась с новорожденным ребенком. Она приходила ко мне за помощью… Но я… отказала. Мне тогда не до нее было. Я пыталась отстоять фирму мужа. Отстояла. Возглавила. Но стоило это мне… Не только сил и денег. Я стала жестче. Надменнее. Растеряла друзей. После того, как мама пришла с просьбой помочь брату погасить ипотеку – у них второй как раз родился, перестала общаться с родителями. Ту брошенную фразу я тоже вспомнила: «Лодырям не подаю. Пусть сам зарабатывает».

Были и другие. Которым отказала. Я гордилась каждым заработанным рублем и не считала нужным делиться или помогать. Была уверена в себе – зашибу любого. Не боялась почти ничего. Жила, как мужик. И если бы не одинокие вечера, да отпуска – не жалела бы ни о чем.

Любовников не разводила, хватало работы. И когда ночью вдруг прихватило сердце после перенесенной короны, некому оказалось вызвать скорую.

Банально как-то. Не жизнь, а непонятная гонка за чем-то… И ведь ничего с собой в могилу не взяла. Ни денег, ни трехкомнатную квартиру, ни норковую шубу до пят, ни новенький Порш каен.

Накатило сожаление… Понимание, что никто на похоронах и слезинки не проронит. Сотрудники вздохнут с облегчением. Я их и в хвост, и в гриву гоняла. Еще и увольняла безжалостно. Вот чего мне на самом деле не хватало в жизни, так это жалости. Ни к себе, ни к другим. Словно смерть мужа все забрала. Или я сама ее запечатала глубоко в сердце, когда поняла, что осталась одна без поддержки. А еще любви. Я даже кота себе не завела. Не хотелось. А сейчас вдруг пожалела. Захотелось, чтобы рядом кто-то жался к руке, мурчал, согревая теплом.

И что теперь? Я этого не знала. Второй шанс? Скорее я здесь, чтобы отработать наказание. Понять бы еще, что именно мне надо исправить – не добиться же нормальных завтраков, в самом деле?! Смешно. Для начала надо понять, кто или что толкнуло девочку шагнуть с обрыва. И что-то исправить в себе… Я больше не хочу такой жизни: работа, работа, много денег и… никого близкого рядом. Даже кота.

Просыпалась тяжело. Голова была дурной и горячей. Дико хотелось пить. Я заболела? Или это откат от погружения в прошлую жизнь?

Открыла глаза – по зрачкам резанул яркий солнечный свет. Уже так поздно? Я проспала? Почему не разбудили? Сволочи… Все…

– Сунь Лан, – позвала. Не голос, а писк охрипшего мышонка. Ответом была глухая тишина. Это мне бойкот за вчерашнее? Возможно. Но если сейчас не попью – умру.

Сползла с лежанки. В комнате стояла стылая сырость. Жаровня мертва давно.

Ладно, до двери недалеко. Доползу.

Добралась, взмокнув от пота. Действительно заболела. Надо будет заняться здоровьем, раз уж меня сюда отправили. Только непонятно: спасли или еще на большие страдания обрекли. Впрочем, подозреваю, будет, как всегда, на выбор человека. Направо или налево. На добро или на зло. Ну и отработка всего, что задолжала.

Поднялась, опираясь о дверь. Раздвинула створки.

– Сунь Лан, – просипела во двор.

Бесполезно. С дерева в ответ насмешливо чирикнули. Даже птице с меня смешно.

Выглянула, морщась, от яркого солнца. О! Целых трое на виду. Одна метет двор, двое болтают. И делают вид, что меня не существует. Запомним.

Я протянула руку – как раз на входе удобно напольная ваза стояла. Подтянула к себе и пинком, с ноги, швырнула ее с крыльца. Сама, правда, чуть не упала, зато эффект был достигнут.

Бумс, бумс, шмяк – скатившись с последней ступеньки, ваза почила смертью храбрых. Но смерть ее была не напрасной – на меня, наконец, обратили внимание.

– Госпожа! – всплеснула руками служанка, и все трое посмотрели на меня, как на ожившего призрака.

– Сунь Лан позови, – отдавать приказы хрипом было непросто, но я справилась. – Живо!

– Но господин не велел вас до вечера беспокоить. Сказал, вы раньше не очнетесь. У вас снова приступ.

И такое явно переглядывание. Неодобрительно-осуждающее.

Понятно. Господин, значит. И его приказы не обсуждаются. А тут пациент изволит трепыхаться… Непорядок. Эдак меня сейчас показательно вырубят, чтобы я точно до вечера провалялась и не нарушала распоряжение руководства.

– Мне повторить?

Не до вежливости, честное слово. Погано так, хоть ложись и помирай.

И что-то такое в моем голосе, пусть и негромком, прозвучало, что служанка, дернулась, поклонилась и со словами:

– Сейчас позову, – шустро удалилась прочь. Да и мужчины поспешили, что-то обсуждая. Точно меня. Плевать.

Я отступила от двери, опустилась на пол – ноги не держали. В голове мутилось, мысли путались. Появилось чувство опустошенности, словно меня чего-то лишили.

Итак, отец уверен – у меня приступ. Снова проблемы с даром? Он проверял или у него следилка на мое состояние стоит? Непонятно. Вдвойне непонятно, приступ это или последствия погружения во вторую память.

– Барышня! – расстроена всплеснула руками Сунь Лан. – Зачем вы встали? Вам же нельзя!

– Пить, – прошептала, искренне радуясь тому, что хоть кто-то, пусть и по долгу службы, позаботится обо мне. Я ей еще один браслет подарю. Не жалко.

Меня довели до постели. Принесли теплой воды. Потом был чай, слабо пахнущий травой. Оказалось – хризантемовый. Не впечатлил. Но пила и пила, ибо любую хворь из организма предпочитала вымывать. Да и меня заверили, что хризантемовый – лучший чай для очищения крови и снятия жара.

Лекарь мне не полагался, ибо последствия приступа проходили сами дня через три. Так что и слабость, и легкий жар были нормой, а еще полное опустошение резерва или что там требуется для магии. У меня даже зрение магическое активировать сейчас не получалось. И это было более чем странно. Ложилась я вполне себе полная сил, а встала практически инвалидом. Как там дух сказал: «Сон может убивать». Узнать бы еще, что это значит…

Валяться три дня полутрупом я была не согласна – меня реванш в школе ждал. Так что гоняла служанку за чаем. За травяным сбором. За женьшенем. За медом. Даже чеснок попросила принести и перец.

Сунь Лан быстро поняла, что спорить со мной бесполезно – я тогда лично желала доползти до кухн. Как и пытаться уговорить, что лечиться самой без целителя – ужасное нарушение правил. Но вызвать врача без разрешения отца она тоже не могла.

Так что мы пришли к компромиссу – она не беспокоит отца, я лечусь сама. Не знаю, что за зверь такой – моя болезнь, но я собиралась с ней бороться всеми способами.

Голова перестала болеть после холодного компресса. Питье сбило температуру. Бульон с чесноком и перцем взбодрил. И к вечеру я чувствовала себя настолько сносно, что решила прогуляться. У меня появились кое-какие вопросы к хозяину лужайки.

Мы шли к лесу. Я едва переставляла ноги, но с каждым шагом кровь разгонялась, дыхание становилось легче, а голова прояснялась. Позади, не умолкая ни на секунду, ворчала Сунь Лан. Удивительно, как у нее в голове помещалось столько правил: устав для слуг, устав для барышни, устав для ученицы, устав для горожанки. Я запуталась уже на третьем:

– Барышне не стоит выходить из дома в сумерках и посещать лес, даже с надежным сопровождением, – в который раз повторила она, явно надеясь на мое вразумление.

Согласна, сопровождение у меня так себе… Разве что уморить разбойников рассказами о том, как правильно грабить путников. Но мы ж недалеко, да и помнится мне, кроме ведьм и духов в местных лесах никого опасного не водилось.

Спорить, однако, бесполезно. Мир Сунь Лан выстроен на правилах, рангах и распорядке. Главное место в нем занимали предки, родители, государство и… мой отец. И вопиющим оскорблением было бы заявить: «Плевать» на мудрость созданных обществом законов.

По крайней мере после брошенного мною этого самого оскорбления глаза у служанки стали круглыми, по лицу поползли алые пятна, она секунд десять хватала ртом воздух, не найдя что сказать. И вторую часть пути мы проделали в осуждающем меня молчании.

Кажется, меня записали в бунтарки – худшее, что здесь может случиться. В мире, где жизнь расписана по правилам, для бунтарства места нет. И никуда не денешься – местные записывают буквально все. В усадьбе наверняка уже внесли запись о моей награде в школе.

Не сделать мне теперь из служанки союзницы, даже если посыпать голову пеплом, прося прощение.

Урок на будущее. Терпение и еще раз терпение. Открытые эмоции здесь свидетельствуют или о глупости, или о грубости. А я тут со своим брошенным в сердцах: «Плевать».

Вот и знакомая тропинка. Память не подвела.

– Подожди меня здесь. Хочу прогуляться в одиночестве, подумать, – попросила мягко. Сунь Лан засопела, демонстративно отвернулась.

– Пожалуйста, – надавила, не желая приказывать. Мне нельзя делать из нее врага. Хотя… она предаст меня, как только появится шанс.

Тяжелый вздох. Борьба с собой.

– Хорошо, барышня, – сдалась она, – только недолго.

И снова эта противоречивость… Я вроде ее хозяйка, но должна отпрашиваться.

По тропинке я шагала на взводе и нужный мне участок пролетела, злясь на себя – глупую, и на упрямую служанку.

Вернулась, внимательно смотря по сторонам. Ночью все выглядело иначе, но я точно помнила, что путь до выхода из леса занял минут десять.

Остановилась, оглядываясь. Где-то здесь, за густыми зарослями, пряталась волшебная полянка. Прислушалась – и точно вдалеке послышался мелодичный перезвон.

Заявляться в гости без приглашения не хотелось, так что я позвала:

– Птиц!

Гм. Не вежливо как-то.

– Многоуважаемый дух, – поправилась. – Уважаемый. Много. Мне очень надо с вами поговорить. Покажитесь, пожалуйста.

Время утекало. Солнце сильнее клонилось к горизонту, вытягивая сизые тени поперек дорожки. Из-за деревьев выползали темные пятна, обещая скорое наступление сумерек. Птицы и те притихли, укладываясь спать, так что вокруг меня царила тишина, вызывая глухое раздражение. У меня там обиженная пренебрежением к правилам служанка мается. Устанет скоро плохо обо мне думать. А некоторые пернатые, видимо, считают, что можно просто так игнорировать приглашение на разговор.

– Я не гордая, – разговаривать с собой было странно, надеюсь, меня никто не подслушивает, – могу и прогуляться до полянки. Цветочки понюхать. На травке поваляться.

И медленно сделала шаг с тропинки…

– И чего заявилась? – разозлено вопросили над ухом. – Я тебе даже желание подарил. Неужели мало показалось? – с издевкой добавил дух.

Я повернулась. Птиц сидел на ветке позади меня и, судя по встопорщенным синим перьям, был не рад моему визиту. Неужели я его оторвала от кормления травы улыбками?

– Извини, если не вовремя, – примиряюще улыбнулась, – и еще раз спасибо за желание и за память. Если бы не ты… я бы слепой ходила.

– А сейчас что? Зрячая? – ехидно вопросил птиц. Провел клювом по хвостовому перу, тряхнул рожками. – Смотрю, вместо просветления тьмой обросла, – неодобрительно заметил он.

Что значит тьмой? Это заразно? Что-то вроде местного гриппа? Или побочный эффект от моих приступов?

– Почему? – спросила.

– Мне откуда знать? – зло нахохлился дух. – Твоя жизнь – тебе разбираться. В теле хоть закрепиться смогла. Теперь ветром не выдует.

Хоть одна приятная новость на сегодня. Стать призраком без тела не входило в мои планы.

– А Линь Юэ? Что с ней?

Это тот самый вопрос, ради которого я посмела беспокоить духа.

На меня посмотрели с откровенной насмешкой.

– Боишься, что вернется и выселит тебя?

– Дурак! – я тоже разозлилась, забыв о только что данном себе обещание быть самой сдержанностью. – А если она все еще внутри? И я ее тут убиваю своим присутствием?

Пусть я была порядочной сволочью в прошлой жизни, но до убийства не дошла. И машину не побоялась разбить, отворачивая от выбежавшей на дорогу собаки.

Дух растопырил перья. Выдохнул шипяще так. То ли злился, то ли извинялся…

– Успокойся, нет ее, – проговорил он после паузы. – Ушла сразу, как… А потом ты появилась. От нее лишь слепок памяти остался, да и тот… слабый такой. Но проступок ее все равно тебе отрабатывать. Такова плата.

Ушла …

Я искренне пожелала Линь Юэ хорошего пути. Наверное, и её ждёт наказание, но если я разберусь, что толкнуло её на самоубийство, может, это поможет и ей.

Что до меня … Будем верить, что несмотря на строгого отца, дурные нравы в школе и все прочее, это не худший вариант для второго шанса. Как говорится, что заработала – то и получила. И я сейчас не про работу. Я даже за внешность не в обиде – про замужество думать не хотелось. Да и договорное оно здесь, замужество это. Так что бегать в поисках мужа мне не придется.

– Спасибо, – поблагодарила.

Дух беззлобно фыркнул, намекая, что пора и честь знать.

– Про тьму расскажешь?

На меня посмотрели с оскорбленной усталостью. Недовольно переступили лапками на ветке.

– Откуда я знаю, – проворчал птиц, разворачиваясь ко мне спиной. Я подавила желание подойти и дернуть за провокационно свешивающийся с ветки хвост. – Тьма твоя, тебе и разбираться.

И исчез. А через секунду до меня донеслось беспокойное:

– Барышня, вы где?

«Съели меня», – хотела мрачно пошутить, но поняла, что шутку не оценят.

– Уже иду, – откликнулась.

Подстава – это обнаружить в покоях мужчину, развалившегося на твоей постели. Фривольная поза, расстегнутый ворот, рука, подставленная под голову и самодовольная ухмылка не оставляли сомнений в намерениях гостя. Двойная подстава – мы были знакомы. Из того, что я успела узнать о кровопийце, ему было плевать на мою репутацию, как и на то, что благородная барышня не имеет права принимать у себя мужчину, кроме кровного родственника. Тройная подстава – мой отец в свое время прославился истреблениями ему подобных и меч, подозреваю, обнажит с особым удовольствием.