Город
Андрей Литвиненко

© Андрей Литвиненко, 2025

ISBN 978-5-0065-4389-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЧАСТЬ 1

УНИЧТОЖЕНИЕ

Мой город был велик и смел,
Но однажды сошел с ума.
И, сойдя с ума, он придумал чуму
Но не знал, что это чума.
Мой город устал от погон и петлиц
Он молился и пел всю весну
А ближе к осени вызвал убийц,
Что б убийцы убили войну.

Наутилус Помпилиус
«Красные листья»

ПАПКА: Город
ФАЙЛ: Статистика
Жители:
а) всего: 81456
б) мужчины: 39016
– Военные: 29530
– Гражданские: 9486
в) женщины: 33632
г) дети: 8898

1
П О Л К О В Н И К

Обычный сентябрьский день стоял в Городе. У Города не было обычного названия. Назывался он Городом. Давно не было дождя, и ветер поднимал пыль на маленькой улочке. Листья лениво опадали на землю, добавляя работы рободворникам. Солнце пригревало еще хорошо. Чуть ниже, в полях, шел сбор третьего урожая.

Окраина города. Большинство стариков перебралось сюда, с тех пор как началась война. Два поколения пенсионов доживали здесь. Война шла уже сорок четыре года. Слово «мир» стерлось из памяти стариков, а молодые его просто не знали.

Тишина улицы нарушалась проезжавшими военными машинами, проходившими солдатами, которые, не зная устали и иной жизни, бодро шагали по улочкам и переулкам.

В одном неприметном домике доживал свой век полковник в отставке. В былые годы он был уважаемый военный с блестящими способностями. Витренюк. С этой фамилией связано более десятка операций. И все – успешные. Сейчас, тихая и убогая старость, одиночество «убивали» его. Живая натура полковника требовала общения. Общения с кем-нибудь, с чем-нибудь. Может быть, он обратился бы к Богу, Аллаху, Будде, Шиве, Дьяволу, наконец. Но он не знал ни первых, ни последнего. Религия – этого слова не существовало в его словаре. За сорок лет службы он не признавал ни Сенат, ни Генерала. Он выполнял приказы.

За эти годы, с 2028 по 2074 человечество утратило многое. Война, начавшаяся в 2030 году, положила конец цивилизации. Некому и некогда было думать о ней. Осталось только пять очагов, преемников цивилизации. Пять городов, враждующих между собой. И каждый из них, готов был поклясться, что борется за мир – призрачное слово, потерявшее всякий смысл.

Один из городов в Азии, на территории бывшего Китая. Два в Северной Америке, сейчас называемой Зоной Океана. Один, по непроверенным данным, находится в Австралии. Этот Город расположился на небольшом острове, на территории Европы.

Многое изменилось. Последние 30 лет были направлены на войну. Все для нее. Все жили для войны. Были утрачены произведения искусства, ценные книги, исчезла литература; духовные ценности потеряли смысл; была утрачена любовь, дружба, сочувствие, сострадание. Был утрачен покой. Покой получали только покойники. Совсем недавно официально утвердили статус пенсионов. До этого, пожилые люди (пенсионы сейчас) вынуждены были работать на благо Города до конца жизни.

Полковник был и рад этому статусу и огорчен его принятием. До утверждения он хоть кому-то был нужен. Он работал на заводе (это после сорока лет службы!) производящем оружие. А сейчас…

А сейчас он сидел на веранде и читал газету. Шесть листов бесполезной информации. В ней писали все то же. Уже сорок лет войска города одерживают победу за победой, а война не заканчивается.

Отложив газету, Витренюк закрыл глаза. Так он сидел долго, ни о чем не думая, давая отдохнуть мозгам. Незаметно для себя он уснул.

Проснулся он от какого-то шума. Полковник стал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, что же случилось, когда сообразил, что шум исходит из его дома.

Зайдя в дом, он направился в сторону звука. Проходя по коридору, он зацепился за ведро и окатил себе ноги водичкой.

Проклиная ведро и ругаясь на чем свет стоит, он влетел в комнату. Шум в ней стоял невообразимый. Играла музыка. Полковник остолбенел. Какой-то старый гимн. Но удивило его не это. Музыка лилась из радиолы шестидесятилетней давности. Она стояла на столе в качестве подставки и места для хлама.

«Но она не может работать. – Подумал полковник. – Я сам вынул и выбросил детали этой старой жестянки».

Его размышления остались при нем, а радио продолжало свой концерт. Витренюк стоял посреди комнаты, а гимн сменила роковая композиция. Радиола надрывалась грубым голосом

Мы согласны жить в общагах, нам не надо ни хрена
И любой мы жизни рады, только б не пришла война.
И народу наплевать:
Тьху!
Только б не было войны
Только б не было войны
Только б не было войны
ООО-й.¹

Витренюк все еще стоял, когда закончилась песня и воцарилась тишина. Только тогда он присел на стул. Он забыл о мокрых ногах, о том, что у радиолы только корпус, забыл, как его зовут.

Радио снова ожило. Теперь оно разговаривало.

– Добрый день, товарищ.

Тишина в эфире.

Витренюк тупо смотрел на стену.

Короткий шипящий звук и снова:

– Добрый день. Не имею чести знать Ваше имя.

Витренюк вскочил и подбежал к радиоле. Откинув крышку, он узрел пустоту, поросшую паутиной и покрытую пылью.

– Это розыгрыш, глупый розыгрыш. – Шептал он себе под нос, садясь на пол.

– Товарищ, – не унималось радио. – Невежливо не отвечать на приветствия.

Полковник поднял голову и выдавил из себя два коротких слова:

– Кто ты?

– Город. – Ответило радио и радостно зашипело – А как тебя звать-величать?

– Александр Витренюк, – выдохнул полковник.

– Очень приятно! – возрадовался приемник и включил новую песню, объявив при этом, что песня в честь их знакомства.

– Группа «Би – 2», конца 1990-х годов – сказало радио-Город – Песня «Полковник». Главный саундтрек к фильму «Брат-2».

Полковник вздрогнул и поднялся с пола. Он уперся руками в стол и спросил:

– Чего тебе надо? – Былая уверенность вернулась к нему, и дрожь в голосе можно было принять за ярость.

– Я устал. Я устал от войны.

Витренюк вышел и вернулся со стаканом воды. Он медленно пил и слушал исповедь толи старого радиоприемника, толи древнего города. ГОРОДА. Его Города.

– Война. Люди воюют и воюют. Они уничтожают друг друга, уничтожают все живое, разрушают все вокруг. – Он помолчал. – Разрушают меня: мои улицы, мои здания, мои парки.

– А все начиналось так хорошо, – продолжал он. – Сюда пришли люди. Они увидели поле. На нем зеленела трава, редкие деревья давали скупую тень, а вдали виднелась березовая роща. На некоторых деревьях был сделан надрез и сок капал в деревянные чаши, оставленные странниками. Родник вытекал из рощи и питал поле живительной влагой, впадая в великую реку.

– Увидев все это, вышли люди на берег и сказали: здесь будет город. И воздвигли они хоромы и дома, и прибывали люди и строили хижины и жилища. И разросся город и стал велик.

– Но уже не было поля, – добавлял он с грустью. – Не было рощи, а ручей повернули вспять. Да, были кочевники… Меня разрушали много раз. Но сейчас… Это совсем другое. Сейчас никто не строит. Война – она убивает меня. Пять букв наводят на меня ужас. С каждым днем война разрушает меня. Это невыносимо.

В приемнике зашипело, и полилась музыка. Витренюк погрузился в себя, но со временем начал вслушиваться в слова

А над городом желтый дым

Городу две тысячи лет,
Прожитых под светом звезды,
По имени солнце.

И две тысячи лет война
Война без особых причин
Война – дело молодых
Лекарство против морщин.²

Песня незаметно стихла, и Витренюк оказался в полной тишине. Через пару минут появилось чувство, что ничего не было.

«Мне все это показалось – подумал он и вслух сказал:

– Полковник Витренюк, у вас развивается старческий маразм.

Но все эти песни, рассказ… А теперь ничего.

Но это было. Было!

Он долго еще сомневался, уговаривая себя, но так ни к чему и не пришел.

– Будет, что будет, – произнес он в тишине комнаты.

– Что было, то было. – Говорил он, надевая пиджак и выходя на прогулку.

Гуляя по улице, его мысли постепенно вернулись к рассказу Города. Неужели раньше, когда-то здесь было поле, росла трава, а на краю поля была роща? В это верилось с трудом. Это невозможно было представить! Он оглядел улицу: асфальт, бетон, кирпич – все искусственное, неживое. Он спустился по улице и вышел к полю. Нет, это не такое поле. В нем нет такой жизни, которую описывал Город. Оно удобрено различными химикатами, нещадно используемое (с него снимали урожай три раза). Поле выглядело измученным и мертвым, как и все вокруг. Оно было накрыто саркофагом, от воздействий внешних загрязнений и заражающих веществ, и от этого еще больше теряло свою естественность, свое отношение к природе.

Земля, казалось, стонала и рыдала от кощунственного отношения, но все же давала плоды своим мучителям. Под паром ей уже не стоять никогда.

Александр Александрович Витренюк понимал это, знал об этом всегда, но никогда не задумывался об этом раньше. Может быть это хорошо, не думать об этом, обо всем, ведь мысли эти приводят к плохому. Приводят к другим мыслям. Мыслям о том – что они сделали! Что они натворили за последние пятьдесят лет. Город прав – все это война. Разрушительница разрушений.

Он не заметил, как стало вечереть. Домой вернулся уже в сумерках. Глянув на радиолу, он вновь заколебался.

Было или не было?

Было.

А может – не было?

Было.

Да. Было.

Но главный вопрос, который он боялся себе задать, был не в том – было или не было, а в том – будет ли еще? Или это единичный, последний крик его Города о помощи.

Но он не просил помощи. Да и чем ему может помочь старый полковник в отставке? Пойти в Сенат? Он ничего не добьется. Выйти на улицу и «раскрывать глаза» каждому? Нет. Это тоже не пойдет. Все в глубине души знают, что война – это плохо. Пусть это звучит примитивно, но это правда. Но каждый и все вместе не знают иной жизни, не умеют жить по-другому.

Или это простая исповедь перед смертью? Может быть, Город предчувствует свою гибель? Нет. Просто так погибнуть Город не может. Его «душа» будет жить до последнего кирпичика.

Витренюк сел у радиолы и крутил стакан, из которого он пил воду, слушая Город.

– И пришли люди и увидели поле. – Произнес полковник в тишине.

Он сидел и ждал, прислушиваясь к скрипам и шумам, приходящим снаружи.

Радио молчало.

Молчало неделю.

Две.

Уже был конец сентября. Листья опадали все стремительней. Держались самые крепкие и стойкие. Ночами уже холодало. Вчера был первый заморозок.

Витренюк каждый день ходил к полю. Оно колосилось под колпаком. Там температура стабильна.

Лет двадцать тому назад он восхищался саркофагом. Ставил в пример создателя своим солдатам, а теперь… Теперь он жалел землю и проклинал чудо техники и ума.

Вечером он по долгу сидел у приемника и ждал. Он не верил, что это ВСЕ, что больше он не услышит голос Города. И, каждый раз, он шел спать, так и не дождавшись.

Однажды он уснул у радио. Проснувшись посреди ночи, он не сразу сообразил, где он. Оглядевшись и уяснив свое положение, он, покряхтев и размяв затекшие мускулы, поплелся спать.

Но надежда не покидала его. Он чувствовал, что скоро, очень скоро, Город снова заговорит.

Началось это с песни.

Полковник сел и слушал. Наконец-то он дождался.

Певчая птица, ангел, попавший в силки
Радужный пленник коварной и ловкой руки
Посланница неба, прости, что я
Поймал тебя, что ты – моя.
Клетка твоя, станет вблизи окна
Песня твоя, птицам другим слышна

Кто-то в ней слышит смех,

Кто-то в ней слышит плач,
А кто-то в ней слышит шаги у дверей —
Это пришел палач…³

Сан Саныч слушал, а по щеке его катились слезы. В последний раз он видел птицу в юности. Еще в академии. Она пролетала высоко в небе. Пролетала мимо. В те края, куда уже не добраться человеку. Здесь ей делать было нечего. Она не нужна была людям и люди ей тоже небыли нужны. Все верно. И все так ужасно.

Но тут птица подпрыгнула в воздухе, сделала еще пару взмахов, снова подпрыгнула, затрепыхала крыльями и камнем пошла вниз. Он следил за ней взглядом, стараясь запомнить ее живой, летящей в вышине. С гордостью, имеющей крылья.

Птица давно упала, а он стоял, ища взглядом ее подругу или друга, но только синее небо и белая полоса от фриактивного самолета.

– Я ее подстрелил, – послышался голос – Ей богу, до нее было пару километров, а я ее уложил. Это просто абзац!

– Добрый вечер. – Проскрипел приемник.

– Добрый – ответил полковник

– Последняя новость. Разрушен последний мост на материк. Проезд только на плотах с разрешением сената. А жаль. Мост этот строили еще в двадцатом веке. Четыре года строили. Сдали до срока. Еще бы на год раньше и был бы побит рекорд постройки мостов. А сейчас побит рекорд по разрушению мостов. Секунда, бабах и нету. Но это больно!

– «Мне жаль», – сказал Витренюк.

– Мне тоже, – ответил город.

Молчание затянулось, и полковник подумал, что это все.

И снова – месяц ожидания.

– «Ты все еще здесь?» – спросил, наконец, Витренюк.

– Да. Здесь?

– Где ты был так долго?

– Я думал, – был ответ города.

– «О чем?» – спросил Сан Саныч.

– О смерти.

– О чьей смерти? – не унимался полковник.

– Я думал о том, как мне убить… Войну.

Молчание.

– Я думал об этом все время. Я мучался, путаясь в мыслях. Я отметал сотни безумных идей и вариантов, обрабатывал каждый возможный вариант и рассматривал последствия. Один я выбрал.

– «Какой?» – спросил полковник. Его ужаснули мысли города, но он хотел знать, что же придумал Город. Он хотел это знать, но в то же время боялся знать это. Он боялся быть первым, кто будет знать, что…

– Я вызвал убийц, чтобы убийцы убили войну.

И он отключился.

Сан Саныч долго сидел, осмысливая последние слова Города. Он прокручивал их снова и снова и вдруг понял: из всех безумных планов, Город выбрал самый безумный. Еще он понял, что это конец. Конец всему.

Убийц, чтоб убийцы убили войну.

2
Н О Ч Ь П Е Р В А Я

Ветер гуляет по пустынным улицам, гоняя бумажки, пустые пластиковые бутылки, целофановые кульки и ещё много всякой гадости, скопившейся в переулочках и подворотнях Города. Район, не обслуживаемый рободворниками. Трущобы.

Площадь, освещаемая одной тусклой лампочкой с задней стороны, темна и пустынна. Только несколько окон в близстоящих домах освещены. Но свет горит для мух и тараканов на общественных кухнях.

Из темноты появляются тени. Они останавливаются в центре площади и образуют круг. Их восемь. На лицах маски, в руках автоматы. Они одеты в военную форму и вроде бы одинаковы. Но маски отличают их.

Золото.

Серебро.

Бронза.

Медь.

Олово.

Никель.

Железо.

Платина.

Они молча наблюдают друг за другом, изучая один одного и оценивая всех и каждого.

Молчание прервал золотая маска. Голос его был стар, но твёрд и силён.

– Я – Голд, и вы знаете, зачем мы здесь.

– Я – Сильвер, – отозвался серебряная маска – И я готов действовать.

– Мы все готовы. – Произнёс бронзовая маска.

Все кивнули в знак подтверждения. Голд осмотрел их всех снова и начал говорить:

– У нас одна задача. Мы должны убить Войну. Будем действовать по заранее намеченному плану. Необходимо разделиться на пары. Я зачитываю список. Если кто не согласится, выскажетесь сразу, и мы решим все проблемы. – Он зашуршал листком и стал читать, подсвечивая себе фонариком – Голд (золото) – Стил (железо); Сильвер (серебро) – Никсон (никель); Оливерс (олово) – Меджис (медь); Брониген (бронза) – Платдорф (платина). – Возражения? – он поднял глаза и выключил фонарик.

Возражений не было.

– Задача на сегодня, – продолжал Голд. – Голд, Стил, Оливерс, Меджис – казарма №380. Пятьдесят солдат.

– Сильвер, Никсон, Брониген, Платдорф – казарма №251. Тридцать солдат. Убрать всех тихо и быстро. Завтра в полночь на этом же месте. Во второй группе, Сильвер за старшего. Всё ясно?

– Да.

– Так точно

– Ясно

– Нет проблем

Голд повернулся и зашагал во тьму. Он не оглянулся, идут ли за ним ещё трое? Он знал, что идут. Он чувствовал их присутствие. Он мог на них положиться. Положиться полностью и бесповоротно. Это его солдаты. Это его люди. Это его семья. Их действительно семеро. Семь Я. Это все, что у него есть, было и будет. Общее дело связывает их, как связывало всё время. Пусть он видит их впервые, но там, где-то глубоко внутри себя, он знает их. Знает, как себя. Знает лучше, чем себя. Уверен в них более чем, уверен в себе. И, это хорошо, это прекрасно, это правильно, и это то, что нужно.

К казарме они дошли быстро. Она располагалась в тех же трущобах. Возле казармы они разделились. Двое поднимались на крышу. Они попадут сразу на второй этаж через люки. Двое, Голд и Стил, пошли к двери. Отворив её, Голд вынул нож. Бросок, и дневальный уже не стоит на тумбочке. Подхватив его, они уложили парня на пол. Вынув нож из его горла, Голд двинулся в конец казармы. Стил последовал за ним.

В конце казармы находился туалет. Проверив его, Стил и Голд занялись делом. Двадцать четыре солдата на двоих – это нормально. Главное – соблюдать тишину.

Голд и Стил шли у изголовья кроватей. Одно движение, и горло перерезано от уха до уха.

Следующий.

Ещё движение, и ещё один труп.

Меджис попала внутрь первой. Она спустилась на верёвке и стала ждать Оливерса. Он не спешил.

Вдруг она увидела тень. Кто-то выходил из туалета. Недолго думая, она бросилась под кровать. Но веревка то все ещё висит. И Оливерс сейчас спустится. Если его увидят, то поднимется тревога, и первая операция сорвётся. Да, они перебьют их всех из автоматов, но тишину сохранить не удастся. А это главная их задача на сегодня. Как говорили в Академии: тишина – залог здоровья.

Оливерс показался в люке, но спускаться не спешил. Он не видел Меджис.

Тут он увидел солдата, выходящего из сортира. Сонный солдат притормозил у верёвки, глянул вверх и начал было что-то говорить:

– Что за ….

Успел произнести он. И в этот момент Меджис воткнула нож в его пах. Он, молча, осел, и девушка перерезала ему горло.

Оливерс спустился вниз, и они принялись за работу.

Кровь стекала на подушки, превращая их белизну в томатный цвет, капала на пол, оставляя лужицы, растекавшиеся и соединявшиеся, образующие большие и большие лужи.

Глядя, как кровь стекается и перемешивается одна с другой, Оливерс заметил:

– Теперь я понимаю, что значит кровосмешение.

И он зашелся немым смехом убийцы.

Меджис лишь улыбнулась под маской и зашагала к выходу. Там их уже ждали Голд и Стил.

Они молча зашагали прочь.

Сильвер и ещё трое пробирались к казарме №251. Эта казарма принадлежала спецназу и хорошо охранялась. Они продвигались ползком, что заметно замедляло их движение.

Сейчас они находились под вышкой. На ней было двое. Убийцы притаились, вслушиваясь в их разговор.

– «Мост они давно хотели подорвать», – говорил один

– Но им не везло, – продолжал второй. – Мы ловили их людей задолго до взрыва и успевали обезвредить бомбу.

– Ага. Если бы наши ребята дежурили в ту ночь, мост стоял бы до сих пор. – Доказывал первый.

– Да, – соглашается второй.

– А может, кому-то надо было, чтобы мост всё-таки взорвали. Не зря, может, сняли наших, и выставили обычный патруль?

– Кому бы могло это понадобится?

– Сенату…

– Ты что?!

– Что?

– Ты с ума сошел! Это бредовая идея.

– «Может быть», – сказал первый

– Точно бредовая – подтвердил второй, и добавил: – Пойду, возьму чего-нибудь пожевать. Смотри в оба.

Сильвер дал сигнал и Брониген пополз в кусты. Он полз до тех пор, пока не стал различать солдата, стоящего на верху. Он зарядил арбалет, и пустил стрелу. Она вонзилась в горло солдата, и он исчез из виду, упав на платформу вышки. В тот же миг другому Никсон перерезал глотку.

Ещё две вышки. Они двинулись к восточной. По пути Сильвер их разделил. Никсон и Брониген повернул к центральной вышке. Так они сэкономят время.

Сильвер и Платдарф подобрались под вышку и стали ждать. Наверху было тихо.

– Может быть, там никого нет? – Предположил Платдарф.

Сильвер замахал в ответ.

Мол, не может быть.

– Нужно проверить – прошептал он и полез вверх.

Платдарф остался его прикрывать.

Через пару минут Сильвер спустился и, отступая в кусты, усмехнулся:

– Тоже мне спецназ! Спали, как мертвые.

– Умерли во сне. – Процедил Платдарф и улыбнулся.

Никто не увидел эту улыбку. Её прикрывала маска.

– Нам нужно поспешить. – Сказал Сильвер, когда они лежали в кустах. – Скоро смена караула.

– «Чего они копаются?» – спросил никого Платдарф.

Брониген снял двоих и уже полз назад, когда Никсон указал на тень, стоящую у здания. Тень задвигалась и, при лунном свете они увидели солдата.

Сейчас он их заметит и закричит.

Брониген поднял арбалет и только сейчас заметил, что забыл его зарядить.

Парень шел.

Никсон занёс нож, но Брониген остановил его:

– Слишком далеко. – Прошептал он.

Никсон кивнул.

Вот. Ещё секунда и все пропало.

Никсон ринулся вперёд. Он, молча, бежал на юношу, сокращая расстояние с каждой секундой.

А парень застыл на месте и, открыв рот, наблюдал, как человек в маске, с горящими от ярости глазами, несётся на него, как почтовый поезд, везущий золотой запас их города. Его остолбенение длилось всего один миг, растянувшийся, казалось, на долгие века. Солдат повернулся и побежал. Ни звука не вырвалось из его легких. Лишь хриплое дыхание выдавало весь фонтан чувств, клокочущих в нем.

Брониген не понимал, почему солдат не кричит?

Более Бронигена не понимал этого Никсон. Но это его мало волновало, учитывая сложившуюся ситуацию. А ситуация была не из лучших. Расстояние между ним и парнем сокращалась.

Но сокращалась медленно.

Парень успеет вбежать внутрь и поднять тревогу.

Может быть, успеет?

Нет. Успеет наверняка.

Солдат уже взялся за ручку двери, когда его догнал…

Нож.

Нож вонзился ему между лопаток и вышел из груди, проткнув его насквозь. Солдат повис на ручке двери, так и не отворив её.

Никсон вздохнул.

Отлягло и у Бронигена.

Они двинулись к кустам.

– «Что так долго?» – спросил Платдарф.

– Возникла проблема, – ответил Брониген.

– Надеюсь, она так же канула, как возникла? – спросил Сильвер.

– Так точно. – Отрапортовал Никсон, восстановивший, наконец, нормальное дыхание.

– Вперёд. У нас есть час.

Они двинулись к входу в казарму. На пороге лежал солдат. Осмотрев его, Брониген подытожил:

– Он немой. Ему кто-то вырезал язык.

– Наверное, он много знал. – Сказал Платдарф, снова улыбнувшись. И снова никто не увидел его улыбку.

Затащив парнишку за казарму, они вошли внутрь

«Займёмся делом» – подумал Брониген, перерезая первое горло.

– Плат, что ты делаешь? – шепотом возмутился Никсон, глядя на «колумбийские галстуки», что «повязывал» и оставлял за собой Платдарф.

Тот не ответил и продолжал вытаскивать языки своих жертв. Его руки были в крови и становились всё краснее и краснее с каждым убитым.

3

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Утро. Оно ознаменовалось двумя событиями. Во-первых: радиола работала. Во-вторых: у Сан Саныча пропал аппетит. Такое наблюдалось у него раньше, во время операций, еще не завершенных. Или после бессонных ночей.

Утренний эфир начался, как всегда, с песни.

Так вот теперь сиди и слушай

Он не желал ей зла

Он не хотел запасть ей в душу

И тем лишить ее сна

Он носил по выходным ей сладости

Читал в ее ладони линию

И он не знал на сете большей радости

Чем называть ее по имени⁴

Сан Саныч сидел у радио и ждал.

Что же дальше?

– Ты знаешь, что такое любовь, полковник? – спросил вдруг Город.

Витренюк вздрогнул. Он погрузился в думы. Он думал как раз о ней. О любви. О том, что искоренила война. О том, на что никогда не хватало времени.

«Неделя зачатия» – так называется праздник, когда каждый мог овладеть каждым. Так повышается рождаемость.

Но это не любовь, нет. Это животные инстинкты, природная необходимость, вырывавшаяся из клетки раз в год в неделю разврата и блаженства. Неделя, в которой побеждает похоть над разумом.

А где же первое свидание?

Первый поцелуй?

Первая ночь? (пусть и не брачная)

Где?

Все кануло в лету.

Полковнику вспомнилась девушка.

Он еще юн. Разодетый в форму курсанта. Она в легком платьице. На улице май. Скоро

«неделя зачатия», а он хочет только её. Интересно, ей уже восемнадцать? Имеет ли она право на участие в празднике? Его разрешение в кармане. Он пощупал его, удостоверяясь в его существовании.

Он провожает ее к заводу каждый день. Но она не знает об этом. Ему в ней нравилось все… теперь он смутно помнит её. Расплывчатый образ с десятками лиц тех, кто был после неё.

Это была она. Это была любовь. Он уверен в этом.

Она была…

Да. Он был с этой девушкой в «неделю». Но был одним из многих, что пользовались ею до, и после него.

Он пытался с ней поговорить, но она или не поняла его, или не захотела понять. Сан Саныч искал с ней встречи. Она забеременела и исчезла.

Он любил её, горевал о ней, не спал ночами, плохо ел.

– Думаю, что – да. – Ответил он Городу.

– Люди растоптали любовь, – продолжал Город. – Они её развратили, превратили в сплошной половой акт. Но самой большой убийцей любви, любви с большой буквы, стала Война. Все в итоге сводится к ней. Она убила в людях все хорошее, выявив их наихудшее качества. А раньше… Раньше писали стихи о любви, песни о любви, целые книги о любви.

– Ты читал хоть одну книгу о любви, полковник? – спросил Город.

– Нет, – сказал Сан Саныч. – Только военную литературу.

– Вот видишь! – Сказала радиола со скрипом старого динамика. – Слышал ли песню о любви?

– Да. Только что.

– Нет. Раньше. В молодости? В зрелости?

– Нет.

– А стихи? Как их было много. Великое множество. Но каждый был хорош по-своему. Сколько слов принадлежало любви. Поэты кидали слова ей под ноги, целовали любовь в губы и пили сладость её губ, и описывая блокноты, тетради, листы. В мечтах они проносились сквозь расстояние и время к своим любимым. А сколько написано о несчастной любви?! Да было и такое. Разбитые сердца и безутешные вздохи. Нежелание жить без любимой. Уйма самоубийств. – Радио помолчало. – Сейчас ничего нет. Ать, два, левой, левой. Вот и все.

Полковник молчал. Он пытался представить, что лишает себя жизни из-за ТОЙ девушки, но не мог. Это для него было не мыслимо.

На улице прозвенел звоночек, и газета упала на порог. Сан Саныч поднялся со стула, чтобы забрать её, но Город его остановил.

– «Не нужно», – сказал он. – Я тебе все расскажу.

Сан Саныч снова сел.

– Только после музыкальной паузы, – и Город хихикнул.

Песня о войне. Как всегда (за исключением сегодняшнего утра).

Война.

Везде и повсюду.

Что мы скажем нашим детям

Когда матери пойдут на войну.

Что мы сделаем к черту,

Когда женщина станет войной

Каждый грамм металла

Должен чувствовать в себе сталь

Бог мой сколько витков

Соберет в себе это спираль⁵

– Прямое включение, – объявило радио. – Сенат.

Сан Саныч чуть не упал со стула. Прямой эфир из Сената! Вот это новости!

Послышался голос. Говорила женщина. Это Смирнова, сообразил Витренюк и стал слушать.

– Сейчас мы прослушаем доклад товарища Кормилова. Прошу.

Раздался шелест бумаги, кашель и Кормилов начал:

– Как сообщалось вчера, последний мост взорван. Последняя нить с остальным миром, по которой к нам можно было пробраться. Этим мы хотели обезопасить себя от врагов. Река заминирована, – он помолчал, – мы списали это на террористический акт наших врагов.

«Так это Сенат, – подумал Сан Саныч. – Это они взорвали мост».

– Но, – продолжил Кормилов – то, что случилось этой ночью, заслуживает особого обсуждения. В шесть часов утра городской патруль, проезжая по обычному маршруту мимо казармы №251…

…За рулем сидел Спилберг. Он был эмигрантом с высшим военным образованием, и на родине, в городе Ноу-Йоке, единственном цивилизованном месте на севере Амики (бывшей США), ему пророчили блестящее будущее. Великолепную военную карьеру. Но пристрастие к бутылке и высокопоставленным дамочкам привело его на виселицу. Его влиятельные друзья устроили ему побег и эмиграцию.

Здесь он был простым патрульным…

Нет. Он был живым патрульным!

А что лучше: быть живым патрульным или мертвым капитаном?

Он выбрал первое.

Этим утром, проезжая по обычному маршруту мимо казармы №251, со своим напарником, коренным Горожанином Весненко, Спилберг не заметил ребят на вышках. Обычно они махали друг другу в знак приветствия. Этим утром вышки пустовали.

Спилберг притормозил. Ночи без сна вызывали у него головную боль. А лишняя головная боль его просто убивала. Но это его работа. Проедь он мимо, у него могли быть большие проблемы, а могло ничего и не быть. Ложная тревога в его голове не принесет вреда. Просто проверить.

Весненко, видимо задремавший, продрал глаза и спросил:

– Генри, что там?

– Ребят на вышках что-то не видно. Пойду проверю.

– Спят, наверное. Ладно, я подожду здесь.

Спилберг вылез из машины и двинулся к казарме. Вышки были пусты. Было тихо. Он глянул на часы.

Шесть ноль три.

Три минуты назад должен был быть подъем.

«Может быть, дневальный уснул? – подумал Генри и взошел на крыльцо. – Ну, я ему устрою». – Продолжил он свою мысль и отворил дверь.

В коридорчике было темно. Он двинулся на тусклый свет двери. Что-то захлопало под ногами.

– Эй, ребята, – крикнул он. – У вас кран течет!

Подойдя к двери, он увидел лужу. Она растекалась по всей казарме. Сет был погашен, но вдалеке, на полу, что-то виднелось.

Он потянулся к выключателю, но, вдруг, чья-то рука легла ему на плечо. Генри резко обернулся и увидел Весненко.

– Мне стало скучно в машине, – сообщил он и оглядел казарму. – Они что, спят?

Спилберг включил свет…

… – Патруль обнаружил, что вся казарма №251 полностью вырезана…

…То, что Спилберг принял за лужу, окрасилось в алые тона.

Красный пол.

Кровь.

Двадцать пять перерезанных глоток.

Кровавые подушки и дневной в луже собственной и чужой водице жизни.

– О, дерьмо, – прошептал Сергей Весненко. – Мне… я… – и выбежал вон.

Спилберг стоял, как вкопанный. Он опустил глаза и посмотрел на свои ботинки. Они были красными. Он поспешно поднял очи.

Под потолком все еще работал вентилятор, где-то гудел кондиционер, а вдали, в туалете, шумела вода.

Там Платдорф мыл руки.

Он еще раз осмотрел казарму.

Двадцать пять…

… – У некоторых жертв, через горло вытянули язык. Но это еще не все.

– Не все? – спросил Баранов. – Разве этого мало?

– Как оказывается – мало. – Ответил Кормилов. – В срочном порядке были проверены все казармы…

…Спилберг не верил своим глазам. В голове (он уже позабыл о боли) билась одна мысль.

(Сообщить сообщить немедленно)

он не помнил, как добрался до машины, и сообщил о случившемся.

(Весненко. Где Весненко)

он не стал звать его. Просто пошел за казарму. Скорее всего, он там. Весненко был там.

Спилберг видел много смертей. Весненко ни одной. Сам Генри не раз убивал, новидел впервые. Всех до одного. И у каждого перерезано горло! И никто не проснулся.

Весненко сидел и рыдал. На его руках лежал юноша. С первого взгляда – он спал. Но только с первого. Горло его было целым, если можно так выразится.

Весненко поднял голову и, уставившись на Спилберга, завыл:

– Генри, Генри. Это Леха. Это Леха, о дерьмо. Леха… Он… Он ведь безобидный. Он мухи не тронет. Леха! Генри… Генри, за что? За что Генри, так нельзя.

Спилберг прекрасно его понимал. Весненко после академии ни разу не был в бою. Для него такое вообще дикость.

– Сергей, успокойся. Держи себя в руках, Серега. – Увещевал товарища Генри Спилберг, а к горлу его подкатывал горький комок.

– Это война, – говорил он, скорее себе, чем Весненко. – А на войне все методы хороши, Серега.

… – Казарма №380 – продолжал Кормилов. – Пятьдесят человек вырезано. У меня все.

– И что будем делать? – спросил Гебняк.

– Есть предложения? – спросила Смирнова. – Или предположения, как они пробрались в Город?

Все молчали.

Они не имели понятия, как? Может быть это предательство? Может быть, они что-то упустили?

Поднялся Жеребцов. Все приготовились его слушать.

– Скорее всего, – начал он, – проникли они по реке. Значит, мы что-то упустили и, минное и защитное поле не идеально. Организуем проверку. Это первое. Во-вторых, нужно усилить охрану Города и удвоить… нет. Утроить ночные патрули.

Он сел.

– Как всегда, – сказала Смирнова. – Коротко и ясно, – и обратилась ко всем. – Голосуем.

– А зачем? – встал Коробейников. – Вася прав на все сто процентов.

Она оглядела всех присутствующих. Они закивали головами.

– Хорошо. Теперь вторе. Нам нужно присутствовать на панихиде.

– Всем? – поинтересовался Добрыни, доселе хранивший молчание и прикрывавший рот от частых зевков. – Я что-то не выспался и хотел отдохнуть. – И он снова зевнул.

– Всем. – Сказала Смирнова. – Заседание окончено.

4
НОЧЬ ВТОРАЯ

На площади повесили еще две лампы, но от этого не стало светлее. Жесткие тени, бросаемые ими от предметов, наводили на мысли о злых духах.

В полночь, в круг стали восемь фигур. Они обмежелись приветствиями и Голд обратился ко всем с задачами на сегодня:

– сегодня задача иная, – говорил он. – Нужно наделать как можно больше шума, без существенных разрушений. Пусть они забегают, заметушатся.

– Я не пойму – сказал Брониген. – Почему нам не убить Генерала? Оставшись без командования.

– Начнется беспредел. – Закончил Сильвер.

Голд кивнул:

– Да. Сильвер прав. А беспредел ведёт к разрушениям. Разрушения причиняют вред Городу. А это нам не нужно. Верно?

– Верно – ответил Брониген.

– Ночные патрули, – продолжал Голд. – Ими займется Сильвер и его тройка. Мы же, ребята – обратился он к Стилу, Меджис и Оливеру. – Возьмем на себя еще пару казарм, а после присоединимся к группе Сильвера. Наделаем шуму. – Напомнил он под конец.

– Надерем им задницы, – сказал угрюмо Платдорф и направился вслед Сильверу, Бронигену и Никсону.

Внутри себя он смеялся, он ликовал. Снова убивать. Это хорошо. Это правильно. Смерть им всем поганым формачам!

Стил и Меджис вошли в казарму. Голд и Оливерс вошли с запасного выхода. По сигналу, Стил зажег свет и заорал:

– Подъем!

Шестьдесят человек вскочили с кроватей и кинулись одеваться. Их заспанные лица выражали удивление и недоумение. Одевались они автоматически. Они не могли понять, что же произошло? Почему их подняли посреди ночи? Что нужно предпринимать? Дневальный, заснувший на тумбочке, тоже протирал глаза.

И в этот момент заговорили автоматы. Полетели свинцовые приказы. Приказы умирать.

Ближние падали.

Кровь лилась из ран.

Они цеплялись друг за друга, а свинец впивался в них новыми и новыми волнами.

– Перезаряжай! – закричал Стил, и стрелять начали Голд и Оливерс.

Толпа рядела и теперь появилась опасность ранить или убить своих. Поэтому Стил и Меджис укрылись за столом.

Солдаты метались, как звери в клетке. Их находила очередная пуля, раня или убивая. Они валялись в крови, кое-кто неподвижно, а кое-кто – корчась от боли.

Некоторые кинулись к двери, но там их встретила смерть. Она, улыбаясь, принимала их в свои объятья, скаля свой череп.

Меджис стреляла и стреляла. Последний солдат упал под её огнем.

Гол и Стил направились друг к другу, пробираясь через тела мертвых и добивая раненых.

Сработала сигнализация, и вой поднялся вокруг казармы. Зажигались окна, а любопытные высыпали наулицу.

Сойдясь на середине, Голд и Стил огляделись. Шестьдесят трупов за пять минут.

– Отличная работа, – сказал Голд. – А теперь уходим.

Они вышли через черный вход и удалились в ночь. Никто их не видел.

Сильвер и Никсон притаились у дороги.

– Время? – спросил Сильвер.

– Час ноль пять. Еще пять минут, босс. – Отозвался Никсон.

Он не знал, откуда он знает расписание патрулей. Он просто его знал, как знал, что его зовут Никсон и на нем Никелевая маска.

Они ждали патруль. Платдорф и Брониген отделились чуть раньше. Они направились поднять шум в близлежащей казарме. Но только в час и одиннадцать минут.

Сильвер думал о Платдорфе. Он настоящий убийца, казалось ему. Платдорф никогда ни в чем не сомневался. Он просто выполняет приказы. Надо, так надо. Может быть это и плохо – не думать. Но в их миссии это необходимо. Думать – значит сомневаться. Сомневаться – значит предать идею.

Без сомнений, без колебаний, без дум…

Сильвер начал стрелять, как только появился патруль. Они быстро управились и двинулись дальше по маршруту.

Пятнадцать патрулей.

Это много для двоих, но не для восьмерых.

Где-то послышались выстрелы. Это Платдорф и Брониген. Значит все О.К.

Побольше шуму и дело в шляпе.

Они снова залегли…

Генри Спилберг спал, а его напарника вызвали патрулировать Город. Завтра будет очередь Генри.

Это радовало Весненко и огорчало. Он просто привык к Спилбергу.

Теперешний его напарник, угрюмый Анатолий Зинченко, его просто выводил из себя. Они молча ехали по маршруту, наматывая круг за кругом. Сергей Весненко хотел спать, а дома и улицы, монотонно мелькавшие за боковым окном, заставляли слипаться глаза. С Генри они, обычно, болтали, смеялись, шутили друг над другом, и критическое время, когда очень, ну очень-очень хочется спать, пролетало мимо.

Он завидовал сейчас Генри. Сергей представлял, как его напарник спит, укрывшись одеялом и положив голову на подушку. А ряжом с ним спят еще три человека, на своих кроватях, тоже под одеялами. Его соседи на квартире. И все в итоге спят в этом городе, кроме, должно быть, тридцати человек и парочки, страдающих бессонницей.

Глаза Весненко закрылись, а голова упала на грудь.

Зинченко резко затормозил.

Весненко сполз с кресла и ударился лбом о приборный щиток. Он непонимающе хлопал глазами, как бы спрашивая, что случилось – то?

Зинченко засмеялся и переключил передачу. Машина вновь двинулась вперед.

Весненко снова начал засыпать. Но перед этим пристегнул ремень безопасности. Он потирал шишку, выскочившую у него на лбу, и искоса поглядывал на Зинченко.

Если раньше он относился к Анатолию Зинченко равнодушно, то в эту ночь, пять минут назад, он его та ненавидеть.

Да, он был не прав, заснув при патрулировании. Да, Зинченко верно поступил. И Сергей это понимал.

Но его смех.

Смех был лишним.

За этот смех Весненко стал его ненавидеть.

Глаза вновь закрылись.

Зинченко глянул на Весненко.

«Ладно, пусть поспит» – подумал он и, вглядываясь во тьму, продолжал движение по маршруту.

Он резко притормозил. Что-то лежало посреди дороги. Он грубо толкнул Весненко.

Сергей протер глаза. Только он их закрыл, как этот гад его толкнул!

– Сиди здесь. – Услышал он. – Я посмотрю, что там на дороге. – И Зинченко вышел из машины.

Весненко глянул на часы. Половина третьего. В последний раз было половина второго.

Неужели он спал целый час?

Он не думал, что Зинченко позволит ему это.

Так, а не иначе.

Может быть, он не прав и Толик тоже может что-то хорошее сделать?

Сергей оглянулся. Куда подевался Зинченко? Погрузившись в свои мысли, он не заметил, куда тот пошел. Он говорил, что, что-то лежит перед машиной, но Весненко не уловил что именно.

Он выглянул в окно и крикнул:

– Толян, ты где?

– Здесь. – Раздался чужой голос у него за спиной.

Этот голос был последним, что он слышал. Он успел разглядеть маску, когда нож вонзился в грудь

Голд сидел на камне у дороги. Показался патруль. Он лег на дорогу и замер.

В этой ситуации было два варианта: первый – его не заметят и переедут, а он будет слышать, чувствовать, ощущать, как ломаются его кости, позвоночник, может быть – голова. И второй – его заметят и остановятся. Тогда дело за Меджис.

Меджис. Что он знает о ней?

Ничегошеньки.

Она хороший солдат и отличный убийца. Этого достаточно.

Так ли это?

Может быть, этот блеск в ее глазах, когда она убивает, это блеск безумия? Блеск сумасшествия?

Но разве они не сумашедшие?

Восемь человек против целого города. – Это безумие.

Да. Ну и что?

Это их миссия. Может быть судьба.

Судьба.

Так лежало он на дороге, думал о чём угодно, кроме приближающейся машины. Вот его осветил свет фар, и машина остановилась.

«Вот и хорошо» – подумал Голд.

Кто-то вышел из машины и медленно приближался.

– Эй, парень – услышал он. – Ты живой?

– Еще как – прошептал Голд и, повалив солдата на землю, всадил нож в глаз незнакомца.

(Их двое. Двое.)

Гудел сигнал в его голове.

(Меджис действуй)

Кричал он внутри себя.

Второй высунулся в окно.

– Толян, ты где? – спросил солдат.

5
ДЕНЬ ВТОРОЙ

Сан Саныч вскочил с постели. Радио надрывалось очередной песней. Хриплый голос выводил:

Не стреляй!

Не стреляй!

Не стреляй!

Не стреляй!

Не стреляй!⁶

– Доброе утро, полковник. – Возник голос в эфире. – Последние новости. Этой ночью погибло 180 человек. Ночью в Городе подняли такой переполох! А ты спал, как убитый. Прости за сравнение. Сам Генерал выезжал ночью. Он объезжал патрули, но их не было. Понимаешь? Их убили. Убили! Еще две казармы.

– Это ты? – спросил Сан Саныч, заранее зная ответ.

– Да, это я. – Сказал Город. – Я убью войну! Я ее уничтожу.

– А ты не думал, что ты сам становишься хуже войны? – спросил полковник и не дожидаясь ответа продолжил – Ты становишься таким, как она. Против зла ты выдумал зло! Это неправильно. Это ужасно.

– Я не уверен, что поступаю правильно. Но ты тоже не прав. Моё зло творит справедливость! А их зло, творит зло.

– Каждое зло порождает новое, более извращенное зло. – Сказал Сан Саныч.

– Так, что ты от меня хочешь?

– Прекрати это.

– Нет. Во-первых, я хочу этого, а во-вторых, уже поздно. Еще две ночи и все будет кончено.

– Что кончено?! – взорвался Витренюк.

– Все военные будут уничтожены.

– Ты обещаешь? – спросил Сан Саныч.

– Что?

– Что через два дня… две ночи все будет закончено.

– Да.

На этом эфир закончился.

Сан Саныч снова лег в постель.

Он проспал весь день, только раз проснувшись.

Смирнова недоумевала. Трое из семи опаздывают на собрание. С Гребняк и Барановым это случалось, но, чтобы Жеребцов опоздал! Это невозможно. Наверное, что-то случилось.

Конечно, случилось. Случилось ночью.

Напротив её сидел Генерал Соколов. Он долгое время сохранял молчание, но, наконец, спросил:

– Где вы были всю ночь?

Смирнова удивленно на него посмотрела и ответила:

– Дома. Спала.

– Не нужно врать. – Сказал Генерал.

– Что? – опешила Ольга.

– Мы звонили вам всю ночь. Никто не отвечал.

– Я же говорю. – Я спала.

– Мы уже подумали, что вас убили.

– Я крепко сплю. – Соврала она вдруг.

Ольга не поняла, зачем она это сделала. Она точно помнит, как пришла домой, посмотрела телевизор, поела и легла спать.

Разбудил её телефонный звонок. Было семь утра. Она чутко спит, вернее, спала, но в эту ночь она «храпела» так, как никогда в жизни.

Провал.

Абсолютный ноль.

– А вы где были, товарищи? – обратился Соколов к Кормилову, Коробейникову и Добрынину. – Тоже спали?

Они закивали головами.

– Все ясно. – Заключил Генерал.

– Что ясно? – спросил Добрынин.

– Ясно, что ни черта не ясно. – Сказал Генерал и покраснел под осуждающим взглядом Ольги Смирновой. – Простите, сказал он всем, но обращался, скорее, к Ольге.

– Будем ждать остальных? – поинтересовался Коробейников.

– Да. Конечно.

Жеребцов. Он зарекомендовал себя пунктуальным человеком. Точность – вежливость не только королей, говаривал он, но и каждого делового человека.

Сегодняшнее утро принесло ему огромное разочарование. Он разочаровался в себе.

Глаза он открыл в одиннадцать тридцать. Вскочив с постели, он ужаснулся. Сначала он подумал, что сломались часы, но кухонные показывали то же время.

«Этого не может быть, – думал он. – Я не мог проспать. Я всегда, всегда вставал в шесть».

Но все случается в первый раз.

Жеребцову пришла в голову его первая «неделя зачатия», первое назначение, первые успехи и вот – первое разочарование.

Жеребцов позвонил в Сенат и сказал, что задержится. После нескольких возмущений со стороны Смирновой, кто-то задал вопрос:

– Где вы были всю ночь? – он узнал Генерала.

– Спал. – Ответил раздражительно Жеребцов.

– Мы ждем.

(Где вы были всю ночь?)

«К чему этот вопрос? – думал он – Значит, его искали? Или звонили ему? Что-то случилось? Что-то ужасное с одним из сенаторов? Или снова убийство?»

(Где вы были всю ночь?)

(Где вы были всю ночь?!)

В этот момент ему захотелось исчезнуть, уехать, сбежать. Вчерашние похороны лезли в голову. В одну могилу ложили по шесть, по семь человек. Такого давно не было.

Поднимаясь по ступенькам, ведущим в Сенат, он пришел к единому верному ответу.

Нужно пойти и все узнать. Если нужно будет во всем разобраться.

В его голову лезли нелепые обвинения. Но ему они казались вполне обоснованными губительными для него.

(Вы убили его (её), ведь так? Вы убили его (её) и всю его (её) семью! Признавайтесь!)

Какая семья? О чем он? Остаточные воспоминания из далекого прошлого, накопленные в дискобиблотеке? Бред какой-то!

(Вы замели следы, но мы все вычислили!)

А он ничего не помнит.

(Где вы были всю ночь? Где вы были? Всю ночь! Всю ночь! Где?)

– Спал. – Сказал он себе и вошел в кабинет.

Оказалось, что ждали только его. Он попытался прочитать что-либо на их лицах, но они ничего не выражали. Их лица, включая Генерала Соколова, помяты и выглядели, как лица людей, долго находившихся без сна.

Жеребцов сел.

– Прошу Генерал. – Сказала Ольга Смирнова. – Введите нас в курс дела.

Жеребцов заметил круги под её глазами, что ранее не наблюдалось.

«Что-то с нами творится – подумал он. – И не только с нами – со всем Городом».

Соколов напоминал Жеребцова манерой говорить. Четко, ясно, спокойно. Двадцать лет в армии научили его отделять главное от второстепенного, и нужное от лишнего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

¹ Сектор Газа – 1987 – «Сектор Газа» – Война.

Вернуться

2

¹Кино – В. Цой. – «Звезда по имени солнце»

Вернуться

3

Nautilus pompilius – «Крылья» – «Клетка»

Вернуться

4

¹ Високосный год – «Лучшая песня о любви»

Вернуться

5

¹ Nautilus pompilius – «Песня в защиту женщин»

Вернуться

6

¹ ДДТ – «Не стреляй»

Вернуться