# Не было бы счастья...

Лина Мак

Что человеку нужно для счастья?

У Валерия Козырева есть всё, о чём только можно мечтать: бизнес, дом в престижном районе, квартира в центре, красавица жена. Его везде знают и относятся уважительно. И это в его тридцать пять.

Но что-то не даёт покоя. Чего-то не хватает. Может, всё же плюнуть на все истерики жены, что детей им рано, и поступить как эгоист? Но у неё карьера, и она не собирается портить свою фигуру ради его прихоти.

А тут ещё и его мама резко вспомнила о дальней родственнице, бабе Паше, которую не видела уже больше двадцати лет.

И нужно же ей именно сейчас ехать в эту глушь.

Но ведь всё, что ни делается, всё к лучшему. Так люди говорят.

А может, в той глуши он найдёт то, чего ему так не хватает?

## Глава 1

Валерий

– Мам, вот скажи, для чего я согласился ехать с тобой в эту тьмутаракань? – нервно спрашиваю я у мамы, которая сидит на заднем сиденье и что-то активно ищет в своей сумке.

– Потому что ты заботливый сын? – Её ответ больше напоминает вопрос.

– Ты сейчас спрашиваешь или уверена в своих словах? – Я бросаю мимолётный взгляд в зеркало заднего вида, и это становится ошибкой.

– Валера, осторожно! – кричит мама, а я успеваю в последний момент выкрутить руль и влететь в огромный сугроб.

«Подушки не сработали, – пробегает мысль, – хотя в салоне утверждали, что машина почти новая. Скоты».

– Мамуль, ты цела? – Я разворачиваюсь к ней.

Бледная, держится двумя руками за грудь, в глазах паника. Вокруг неё рассыпалось содержимое сумочки.

– Мы сбили ребёнка? – спрашивает мама шёпотом, а из ее глаз начинают бежать слёзы.

– Нет, мамуль, – стараюсь успокоить её, потому что точно знаю, что я успел увернуться. – Мы никого не сбили. Но вот шею я сейчас кому-то начищу.

Зло рычу и начинаю выбираться из машины. Это же надо, такие сугробы в конце ноября!

Дверь открывается ровно настолько, чтобы я смог протиснуться. В тихой ярости я выползаю из машины, так как по-другому мои барахтанья в сугробе назвать нельзя, и наблюдаю занимательную картину: двое пацанов, лет так тринадцати-пятнадцати, пытаются завести подобие снегохода. Они препираются, что-то шипят друг другу, но видно, у них дело не клеится.

«Это из-за этих малолеток я чуть не угробил себя с мамой?» – Я злюсь ещё сильнее и уже готов схватить обоих за уши, как слышу:

– Ты идиот, Мишка, – зло ворчит один на другого. – Я тебе говорил, как сделать? А ты что скрутил? А если бы мы поехали на гору?

И с каждым словом пацана, который сидит в снегу и пытается что-то раскрутить покрасневшими от холода руками под самодельной сидушкой, другой парень, тот самый Мишка, превращается в помидор, который вот-вот разрыдается.

– Вань, да не понимаю я в твоих схемах ни финта, – с обидой протягивает Мишка, вытирая красный нос рукавом. – Я вообще не знаю, кто у нас, кроме тебя, может в этих писульках разобраться.

– А зачем тогда сказал, что сделаешь? – злится ещё сильнее Иван.

– Ты бы меня тогда кататься не взял, – уже почти плачет Мишка.

А мне и смешно становится, и интересно. Что такого сложного в тех «писульках»?

– Чё надо, дядь? – звучит так резко и громко, что сначала я даже теряюсь.

Перевожу взгляд на того самого пацана, что сидит возле снегохода. Такие тёмно-синие глаза я видел дважды: одни были у моего отца, вторые – смотрят на меня из зеркала каждый день. А мама говорит, что больше таких нет. Есть, оказывается.

Но глаза – это полбеды, а вот их выражение… Такое чувство, будто это я бросился под колёса машины.

– Тебя кто водить учил, мелочь? – строго спрашиваю я. – Или ты не видел, что машина едет?

– Слушай, дядь, если помощь нужна, так и скажи. А всыпать мне и без тебя есть кому.

Вот здесь, слово «охренеть» не может выразить моё состояние.

– А тебя не учили, что со старшими так не разговаривают? – выхожу из себя я.

– А тебе не рассказывали, что в деревне нужно по сторонам смотреть, когда едешь? – отвечает в тон мне пацан и поднимается. Высокий, мне по плечо, но худой, что очень заметно в мешковатой одежде. – А то, не ровён час, курица или коза выскочит под колёса. Со мной ничего не будет, а вот за скотину тебя, дядь, местные бабульки съедят и косточки обглодают.

Я смотрю на парня, а внутри и гордость берёт, что не тушуется, и злость, что не проявляет уважения к старшим.

А стоит ему ещё и хмыкнуть, замечая моё молчание…

Ах, ты, школота!

– Сынок, ну что там? – раздается встревоженный голос мамы.

Оборачиваюсь, а она уже снаружи стоит. Перепуганная, нервная, теребит воротник своего пуховика и осматривает всех.

– Извините. – Слышу я от Ивана и дёргаюсь от резко изменившегося тона пацана, с борзоты на уважительный. – Мы вас напугали, наверное? Не хотели.

Всматриваюсь в его лицо и не вижу ни грамма того вызова, что был ещё пять минут назад. У меня от удивления даже дар речи пропал. Второй паренёк стоит за спиной Ивана тише воды, ниже травы. Бордового цвета. «Вот этот бы не огрызался», – думаю я.

– У нас здесь непредвиденная поломка. Не заводится. – И, пожав плечами, такие глаза делает, что я только и успеваю услышать вздох умиления мамы, а она уже толкает меня в бок.

– Валерочка, сынок, посмотри. – Мама подталкивает меня к этому самодельному агрегату. – Не переживайте, мальчики. Мой сын хорошо в технике разбирается, – добавляет уже обращаясь к пацанам, которое закивали, как два болванчика. – Сейчас всё починит.

– Мам, – пытаюсь остановить эту энтузиастку, но натыкаюсь на её взгляд и всё же подхожу к снегоходу.

– Спасибо вам, большое, – говорит этот подлиза с милой улыбкой, но, как только я наклоняюсь к агрегату, слышу тихое: – Ты, дядь, поаккуратнее. Я его лето целое собирал не для того, чтобы какой-то городской угробил мою работу.

– Слышь, ты… – мгновенно закипаю я и дёргаю самодельную сидушку.

Но ответить не успеваю, так как уже вижу, в чём проблема, и теперь мне охота утереть нос этому деревенскому оборванцу.

– Манерничаешь ты, конечно, хорошо, а вот мозгов проверить топливные трубки не хватило. – Я иду к машине, достаю нужный ключ и под удивлённый и злой взгляд Ивана за пару минут всё делаю как нужно.

«А толково собрано, – думаю я. – Если не учитывать, что это гопота местного разлива, малолетка, то у парня большое будущее».

Но говорить я ему этого не буду. Видел я таких.

– Вань, – пищит второй пацан еле слышно, но тот только кидает злой взгляд на друга, ничего не отвечая.

– В следующий раз уважение проявлять нужно ко всем старшим, а не выборочно. – Я выпрямляюсь, расправив джинсы и пуховик, осматриваю этот дуэт.

– Как же хорошо, что никто не пострадал, – говорит мама, которая всё это время стояла сзади нас.

– Мамуль, ты замёрзла. – Я встревоженно обращаю внимание на то, как мама растирает руки.

– Всё нормально, сынок.

– Давай-ка ты в машину сядешь, а я постараюсь выехать из сугроба.

Усаживаю маму в салон, а сам пытаюсь выехать, но ничего не выходит.

Вторые сутки наперекосяк. Всё через задницу. То Рита вынесла мозг, что я ношусь со своей мамой, а как только я опять заговорил о детях, так остался ещё и бездушным тираном. То самолёт долго не шёл на посадку. После в салоне нервы вымотали, подсовывая не те машины. Идиоты одни. Теперь ещё и это!

– Сынок, – слышу тихий мамин голос.

– Не сейчас, мам. – Я стараюсь не грубить, но голова сама ложится на руль.

Успокойся, Валера, и просто подумай.

От стука в окно я дёргаюсь. Поворачиваюсь – на меня смотрит ухмыляющийся Иван.

Вот же мелочь.

– Что нужно? – гаркаю я, опуская окно.

– Валерий, – шикает мама, но я уже не обращаю внимания.

– Давай дёрну.

– Себя дёрни, – огрызаюсь, как пацан, и не пойму, что сейчас чувствую: уважение или раздражение.

– Ну, как знаешь. – Он пожимает плечами и начинает отходит.

– А мощности хватит? – Я ещё злюсь, но нежелание торчать посреди зимней дороги всё же преобладает.

– Хватит, – отвечает Иван. – Только трос нужен.

Я стараюсь особо не нервничать, но из машины выхожу быстро и, найдя трос, мы цепляем его к снегоходу. Я наблюдаю за Иваном, пока всё подцепляю. Никаких лишних движений. Он делает всё так быстро и уверенно, даже и не скажешь, что пацан ещё подросток.

Сажусь за руль и, внимательно наблюдая в боковые зеркала, начинаю подгазовывать. Не проходит и пяти минут, как я выезжаю из сугроба.

Я вздыхаю облегченно, и невероятная усталость наваливается одним махом. Улыбаюсь маме и выхожу, чтобы забрать трос.

– Спасибо, – говорю уже спокойнее, забрав скрученный трос из рук парня.

– Не за что, – отвечает, как будто так и надо. – У нас не принято бросать людей на дороге.

– Благодарность ни принимать, ни выражать не можешь, – хмыкаю я, но вспомнив одну деталь, решаю спросить. – А до Перемежного далеко?

– Километра три осталось, – отвечает и сощуривается. – А вы к кому туда?

– С чего ты взял, что мы к кому-то туда? Может, мы оттуда, – хмыкаю я.

– Вы не оттуда, – тоже хмыкает он, полностью копируя мою манеру. Вот же мелочь! – Я оттуда. – А теперь начинаю хмуриться я. – И всех там знаю. Так к кому?

– Местный защитник? – улыбаюсь.

– Нет. Просто сознательный сосед. – И стоит напротив, будто сможет не пустить меня дальше.

– К бабе Паше мы едем. Карелиной. Знаешь такую? – решаю ответить я, а то, не ровён час, и правда под колёса что-нибудь кинет.

– Ха, как же не знать? – отвечает он уже веселее. – Ну поехали, проведу вас, чтобы вы не влетели в очередной сугроб.

И быстро отбегая, он садится на снегоход, где второй парень уже, наверное, околел. Мороз начинал забирать.

– Вот же… – Я разворачиваюсь и, сев в машину, трогаюсь за Иваном.

– О чём говорил с мальчиком? – аккуратно спрашивает мама.

– Если ты хочешь узнать, ругал я его или нет, то нет, – отвечаю я улыбаясь, а сам не могу понять, почему так радуюсь. – Этот парень сам кого хочешь отругает и на место поставит.

– Ты знаешь, сынок, он мне так тебя в детстве напомнил, – тихо говорит мама, а я слышу грусть в её голосе.

– Ты чего? – весело спрашиваю я. – Да я таким и близко не был. А ты представляешь, он тоже из Перемежного. И бабу Пашу нашу знает. Как раз и предложил проводить к её дому.

– Ой, как замечательно! – уже бодро отвечает мама. – Но этот мальчик всё равно очень мне тебя напомнил.

– Иваном зовут, – добавляю, не переставая улыбаться.

– Красивое имя. Как деда твоего прям.

– Ага.

Мы оба замолкаем с мамой. Не знаю как она, но мне сейчас вдруг становится очень интересно посмотреть на отца и мать этого парня. Даже если учесть, что он живёт в глухой деревне, мозги у него работают неплохо: вон как умело собрал снегоход.

Погрузившись в свои мысли, я не замечаю, как мы заехали в небольшую деревню.

Надпись на знаке поистёрлась, и особо не прочтёшь, что там написано. Кое-где уже даже свет горит в окнах.

– Здесь что, только одна улица? – спрашиваю сам у себя, но слыша смешок мамы, усмехаюсь.

– Ты, сынок, слишком долго живёшь в городе. Хотя баба Паша при последнем разговоре упоминала, что у них здесь целых две улицы, просто разделены они небольшим пролеском. – Мама говорит, а я вижу на её лице такую спокойную улыбку, что сам успокаиваюсь. Может, и правда нужно было её раньше привезти сюда. Здесь она хоть улыбаться начнёт.

Снегоход Ивана останавливается. Парень вскакивает с него, жмёт руку другу и указывает тому в противоположную сторону. Сам же поворачивается ко мне и кивает на дом, огороженный метровым штакетником. В сумерках особо не рассмотришь всё, но территория огромная. Вот только проблема – не чищено. Ладно разберёмся.

– Приехали, мам, – говорю я улыбаясь и, выйдя из машины, помогаю и ей выбраться.

Мы подходим к калитке, где стоит Иван и ждёт нас. Провожать, что ли, будет? Я уже собираюсь задать ему этот вопрос, как дверь в доме резко открывается, и из него вылетает низенькая щупленькая старушка в огромных валенках и, закутывая на себе огромный серый платок, кричит:

– Ой, спаситя-помогитя! Паша помярла. Ой, люди добрые!

Иван дёргается к бегущей бабушке, но тут открывается окно, и в него наполовину вываливается вторая старушка, которая начинает хохотать на всю округу.

– Глашка, ты чаво? Совсем дурная? Шутку опять проглядела.

– Тьфу, – зло выплёвывает старушка, что выбежала на улицу, резко останавливаясь. – Дура старая. Всё. Больша не пряду к тебе. Сама пей свою наливку, а я к Маньке ходить буду.

– Ну, Глашка, – не переставая хохотать, выходит на улицу старушка.

– Не Глашкай мне, карга старая. – Она поворачивается к Ивану и строго говорит: – Поди, унучик, забери вещи мои у этой мымры. Я больша с ней не вожуся. – И гордо выходит с калитки, даже не замечая нас.

– Да, бабуль, – улыбается Иван и идёт к дому. – Привет, баб Паш.

– Привет, Ванюша. А это кто там с тобой? – Наконец-то и нас замечают.

А я думаю: может, ну их эти каникулы, и домой уехать?

– А это к тебе приехали. Из города.

– Тёть Паш, – тихо начинает мама. – Это я, Маринка.

– Ой, мать честная! – орет баба Паша так громко, что даже я подпрыгнул.

Твою мать, у меня мужики в сервисе ведут себя тише.

– Девонька моя! – Бабулька бежит к нам, а я просто удивляюсь её прыткости. – Приехали. Слава Богу. Ой, а это Валерчик? Господи, как вырос. Хорошие мои. – Она начинает обнимать и тискать маму, а после и ко мне подходит.

Низенькая, меньше Ивана ростом, но пышная старушка с румяными щеками. Я и забыл, как выглядит наша баба Паша. Я стараюсь улыбаться в ответ, так как пока ещё не отошёл от первого впечатления.

– Вот, Глашка, теперь и ко мне внук пожаловал! – Орёт в сумерки наша бабулька, где уже скрылась первая старушка, да так, что эхо разносится везде. – Видишь, какой красавец вырос.

– А у меня внук всё равно краше, – летит ей ответ ничуть не тише по громкости.

– Тьфу ты, ведьма, – отвечает баба Паша.

– От ведьмы слышу! – кричит баба Глаша.

«Куда я попал?» – хочется заорать и мне, но тут замечаю тихо хохочущего Ивана, который вышел из дома и теперь просто слушал всё это.

Заметив мой взгляд, он подмигивает и, проходя мимо, тихо шепчет:

– Добро пожаловать. У нас скучно не бывает.

– Да, я уже заметил, – отвечаю я ошарашенно и под напором нашей бабули иду в дом.

Вероятно, мой отпуск будет запоминающимся.

## Глава 2

Елена


– Мамуль, я дома, – кричит сын с порога, а я могу выдохнуть.

– Привет, сынок. Что-то ты долго. Бабуля пришла уже минут пятнадцать назад, – говорю я и краем глаза наблюдаю, как он заходит на кухню.

– Так, я же пока снегоход поставил в сарай, да скотину проверил. – Он обнимает меня сзади, а я выдыхаю.

– Ты мой помощник, – говорю я с любовью и, развернувшись, прижимаю своего мальчика к себе.

Высокий уже вымахал, почти меня догнал. А ему ведь только тринадцать. Мой защитник. Опора моя и поддержка. Если бы не Ваня, я бы, наверное, не выжила. Не смогла бы пережить предательство.

Сынок трется носом о моё плечо и тихо смеётся.

– Ой, мам, баба Паша над бабулей сегодня опять шутки шутить вздумала.

– Не шутки она шутит, а хочет меня в могилу свести, ведьма старая, – бурчит бабуля, заходя на кухню.

И уже я начинаю смеяться. У нас всё в деревне знают шутки наших бабок, но никто не рискует попасть им под руку.

– Бабуль, – весело говорю я, – ты же сама недавно так пошутила над баб Пашей, что я её два часа корвалолом отпаивала.

– Ты её защищать будешь, что ль? – шипит на меня моя бабулечка, а я просто умиляюсь.

– Ну что ты. Как я могу? Ты же моя опора, – начинаю подлизываться, и бабуля сразу тает.

– Ой, подлиза, – отмахивается она. – А ты-ка скажи мне, Ванюша, кого это ты привёл к этой ведьме сегодня? – Она резко переводит взгляд на Ваню, который уже стащил пирожок и наливает себе молока.

– Так это внук её с города приехал, как я понял, – отвечает сын и сразу полпирожка в рот запихивает, зажмуриваясь от удовольствия. – Шпащибо, мамуль. Ошень вкушно.

– Не разговаривай с набитым ртом, – строго говорю сыну, а бабуля, как назло, продолжает допытываться.

– Какой внук-то? У неё их отродясь не было. Разве что племянница, – сама с собой размышляет она. – А женщина была, Ванюш?

– Ага, – отвечает сын, доставая второй пирожок.

– Подожди, сейчас щей налью, Вань, – уже злюсь я.

– Точно! – выкрикивает бабуля, что я аж подпрыгиваю с тарелкой. – Это, видать, Маринка приехала. Племянница еёвына. Вот теперь пусчай она её и лечит. Нечего тебе, Леночка, ходить к этой ведьме.

– Бабуль, я так не могу, – смотрю на неё строго я. – Здесь я фельдшер, и если что, ответственность на мне. Так что давай ваши обиды будут между вами, а я буду делать свою работу.

– Злая ты, Ленка. Не любишь бабку свою, – обиженно говорит бабуля. – Она, между прочим, сегодня меня чуть до инфаркта не довела.

– Ну не довела же, – улыбаюсь я и целую бабушку в щеку, ставя и перед ней тарелку со щами.

– Эх, Леночка. Замуж тебе надо, – вздыхает бабуля.

– За кого это? – Вот и сын очнулся. – Нет у нас мужиков, которые достойны жить с моей мамой.

– Ишь ты какой! Из-за тебя мамка до сих пор в девках ходит, между прочим. – ворчит бабуля.

– Не из-за Вани, – останавливаю я её. Я-то знаю, что с каждым годом сыну всё тяжелее признавать то, что за мной вообще могут ухаживать.

В его понимании, я до сих пор только его мама. И ничьей быть не могу.

– А из-за кого? – Вот неугомонная.

– Из-за себя, бабуль. Из-за себя. Не нужны мне мужики.

– Правильно, мамуль. Мы и сами неплохо справляемся, – почувствовав защиту, взбадривается Ваня.

– Неплохо справляются они, – опять ворчит бабуля, но щи начинает есть. – А вот уедешь ты скоро учиться, а я помру. С кем мать твоя останется, а?

– Бабуль, – останавливаем её вместе, – не начинай, а? Ну что за разговоры, за столом? Ты как хочешь меня замуж выдать, так сразу помирать собираешься.

– А я и не начинаю, – обиженно отвечает она. – Но замуж тебе всё равно надо.

Решив быть умнее, я замолкаю. С бабулей не поспоришь, последнее слово всё равно должно остаться за ней, а я не хочу опять нервничать и не спать полночи.

Я уже однажды собиралась замуж. Ничего хорошего из этого не вышло. Хотя вру. Хорошее всё же вышло. Вот сидит напротив меня и уминает за обе щеки щи. Как же рыдала, когда узнала о беременности. А после рыдала, когда увидела впервые Ванюшу. До последнего надеялась, что он будет похож на меня, а он, как напоминание мне, взял все черты своего отца. Даже манеру общаться. И любовь к технике и всяким деталькам.

Вот так и живу уже четырнадцать лет с воспоминаниями и безмерной любовью, замешанной на лжи и предательстве. Хотя любовь к сыну всё же другая. Он моё спасение. А тот, кто стал погибелью, больше не явится.

За столько лет не явился, значит, и не любил никогда. В чудеса я не верю. Медикам не положено. А в судьбу… Она и так надо мной изрядно посмеялась. Обойдусь.

– Мамуль, ты задумалась. – Ваня трогает меня за руку и, забрав мою тарелку, начинает мыть посуду. А я и не заметила, что все уже поели.

– Да, сынок, прости, – улыбаюсь я.

– Не слушай ты бабулю, – говорит он серьёзно. – Я тебя не брошу. Далеко не поеду всё равно. Я уже узнавал, где можно поближе поступить. Каждые выходные буду к тебе приезжать.

– Ванюш, – вздыхаю, чувствуя, что слёзы подступают к глазам, – не говори ерунды. Ты со своими умениями и знаниями сможешь поступить и в область, и даже в столицу. Выбирай хорошее место, чтобы потом ты мог найти хорошую работу.

– А я и выбрал хорошее место. Тем более после девятого класса меня только в училище возьмут, а у нас в районе оно тоже хорошее.

Подхожу к сыну и, поцеловав его в щеку, иду доить козу. Корову мы не потянули в своё время, а вот коза самое то.

За домом звонким лаем меня встречает Дружок.

– Привет, мой хороший. Сейчас буду кормить и вас, – говорю нашему сторожу и начинаю заниматься хозяйством.

Пока справляюсь с козой и проверяю птицу в сарае, Ваня сам успевает покормить Дружка и помогает мне отнести молоко в дом.

Обхожу двор, проверяю, чтобы всё было заперто и животина не вышла ночью.

Мороз берётся крепкий. У нас всегда зима наступает раньше. Не зря севером называют наш край.

На небе видно миллионы звёзд. Я всматриваюсь в них, а в голове всплывает обещание: «Видишь, сколько звёзд на небе? Вот во столько раз сильнее я тебя люблю».

Обманул ты меня. Нагло и бессовестно обманул.

Вздыхаю и иду в дом. Завтра новый день. Много работы. Нужно будет пройтись по нашим старичкам да съездить в соседний хутор. Да ещё и баню хочу истопить. Давно не парились мы.

А там, глядишь, мысли дурные выйдут из головы. Разворошила бабуля опять воспоминания, а мне теперь ночуй с ними.

## Глава 3

Валерий


Никогда бы не мог подумать, что можно выспаться на кровати-гамаке. Сколько мы ездили с Марго на острова, где этих средств отдыха полным полно, всегда они меня раздражали. Неудобные, всё затекает.

А здесь я лежу на кровати, с которой мне придётся выкатываться, но впервые за длительное время чувствую себя выспавшимся.

Я вчера, когда понял, где мне предстоит спать, охренел окончательно. Уже готов был идти в машину. Но наша бабулька встала горой и отправила меня в комнату. Точнее, в помещение, отгорожено от залы, как сказала баба Паша, обычной гардиной, «шторочкой» с вышитыми на ней цветочками.

И я бы продолжил лежать здесь в тепле и на супер-мягкой постельке, если бы мне не хотелось в туалет, которой здесь, естественно, нет.

Как сказала вчера наша бабушка:

– Здесь ваннами может похвастаться только Глашка. И то это всё благодаря унучке еёвыной. Ленка у неё всё сделала, когда переехала сюда.

Так вот, чтобы сходить в туалет и привести себя в порядок после сна, мне нужно – барабанная дробь! – выйти на улицу и сбегать за дом в деревянную коробочку с дырочкой. А после умыть лицо в тазу, который стоит в холодном коридоре.

И вот лежу я сейчас на этой удобной кроватке и уже мёрзну, так как на окне, что перед кроватью, по краям стекла собралась изморозь.

– И это даже не декабрь ещё. Что же здесь происходит, когда наступает календарная зима? – шепчу я тихо.

Только я собираюсь встать, как шторочка резко отодвигается в сторону, и в комнату входит улыбающаяся баба Паша. На ней какое-то интересное разноцветное платье и фартук, синий, с кучей карманов. Я таких даже не видел. На голове то ли платок, то ли тюрбан. Прямо как в русских сказках.

– Валерчик, проснулся унучик! – кричит она.

Ах да. Бабушка у нас громка, оказывается.

– Доброе утро, бабушка, – нервно отвечаю я и натягиваю одеяло обратно.

И как мне теперь вставать? Не буду же я перед бабушкой в трусах ходить.

– Ой, конечно, доброе. – Она хлопает в ладоши и идёт трогать стену, а после быстренько выходит из комнаты и возвращается уже с целой кучей вещей.

– А что вы делаете? – спрашиваю я и чувствую, что сейчас будет что-то интересное.

– Как что? – безобидно удивляется она и подходит к стулу, сваливая не негу всю эту кучу. – Принесла тебе вещи. Поглядела я вчера, в чём ты приехал. Ты у нас околеешь, Валерчик. Штанишки нужны хорошие, ватные. Со шнурочками. И валенки нужны. А то твоя обувка совсем не подходит. И гляди, какову рубаху я нашла. Дед твой ходил. Но ты не подумай, усё стираное.

Баба Паша продолжает говорить дальше, показывая мне каждую вещь, что принесла, а у меня начинает дёргаться глаз, от перспективы надеть вещи своего деда, которого я вообще никогда не видел!

А она так увлечена своим показом «мод», что даже не замечает, как я почти готов сорваться с места.

– Сынок, ты проснулся. – В дверном проёме появляется немного встревожена мама.

А я окончательно охреневаю!

Моя мама. Моя красивая, взрослая женщина, которая всегда одевается со вкусом и любит сочетать цвета, стоит сейчас передо мной в платье на манер бабы Пашиного, только оно не такое пёстрое. И тоже в фартуке. В красном. А ещё на маме чудная жилетка, обшитая по краям каким-то мехом.

И я бы, наверное, заржал, потому что нервный смешок уже выскочить у меня успел, но, замечая в маминых глазах непонятную мне радость, передумал.

– А мы там с бабушкой сырнички делаем. И я омлет приготовила. Он, конечно, не такой, как ты привык, но очень вкусный, – спокойно говорит мама, а баба Паша смотрит на нас и, приложив руки к пышной груди, только охает.

– Мои ж вы голубчики, – всхлипывает старушка, и мама быстро к ней подходит, обнимая за плечи. – Как же я рада, что всё же приехали.

– Баб Паш, ты только не расстраивайся, а то я уже заметила у тебя целую аптеку в холодильнике. – Мама гладит бабу Пашу по руке и легонько начинает подталкивать ее вон из комнаты.

Я в очередной раз убедился, что моя мама самая понимающая женщина. Всегда знает, когда нужно уйти, а когда остаться, когда нужно сказать, а когда промолчать.

Жаль только, что после смерти отца, она так и не захотела переезжать из квартиры с нами в дом. Но сейчас я был ей очень благодарен за то, что смогу наконец-то встать и одеться.

– Ой, да это всё Ленка, – отмахнулась баба Паша от маминого замечания, улыбаясь. – Она же у нас фельдшер. За каждым стариком присматривает. Даже в соседние хутора ездиет. Жаль только невезучая. Детёнка родила без мужика.

– Ну почему же невезучая, бабуль? – удивлённо спрашивает мама, да и мне интересно стало.

Но мама уже задернула штору в комнату, а мне осталось только быстро подняться и одеться. В свои вещи.

Так, сначала на улицу, и надеюсь, я себе ничего не отморожу, пока сбегаю в туалет. А после уже умыться да сырники.

Я кинул взгляд на часы – половина десятого уже.

– Ого! Вот это я сплю.

Быстро натянув на себя футболку и домашние штаны, которые приготовил ещё вчера, и схватив куртку, я иду на улицу.

Беру ключи – машину тоже нужно будет проверить. Я надеваю свои ботинки и только выхожу на крыльцо, как сразу оказываюсь в небольшом сугробе.

– Это, блин, откуда? – шиплю себе под нос, стараясь вытряхнуть снег из ботинок.

Когда снега успело насыпать?

От крыльца ведут две дорожки. Одна к калитке, за которой стоит наша машина. Вторая – за дом. По этой дорожке меня вчера уже водила баба Паша, но снега было явно меньше.

Быстро бегу за дом, а в мыслях мелькает: «Я уже не так сильно хочу в туалет».

Так. Нужно срочно, что-то придумать. Я за месяц таких условий одичаю.

Останавливаюсь возле этого сооружения сталинских времён и понимаю, что вот сейчас мне не очень комфортно сюда входить. Почему-то кажется, что оно может развалиться, если я войду. Но природа не даёт мне долго думать.

Быстро возвращаюсь в дом, мою руки и лицо в тазу, что стоит в коридоре. Как вода здесь не замёрзла? Хотя ледяная – ужас.

В доме замечаю две пары валенок. Из кухни слышатся голоса. Много голосов.

Отодвигаю шторку и захожу на кухню, где сидят четыре женщины. Маму замечаю сразу. Она стоит у самой настоящей кирпичной печки, на которой разместилась сковорода, накрытая крышкой. За столом сидит вчерашняя бабушка, что устроила крик.

А вот у окна, возле небольшой тумбочки, сидит наша баба Паша, с закатанным рукавом. Возле неё, спиной ко мне, стоит, судя по фигуре, достаточно молодая женщина.

– Доброе утро всем, – громко здороваюсь я.

– Ой, Валерчик, знакомься, это Глашка моя. Ну ты вчера видел её…

– Баб Паш, тише, – говорит девушка, а у меня что-то щёлкает от её голоса. – Дай я давление померяю тебе спокойно.

– Да нормальное давление у меня, Ленка. Ты погляди, какой ко мне унучик приехал. – Баба Паша дёргает девушку за руку, а я забываю, как дышать. – Глянь каков, а! Но только он женат, – продолжает баба Паша и задорно хохочет .

– Ой, нужен он нам. – шикает на неё баба Глаша. – Моя Леночка сама себе хозяйка.

Я слышу каждое слово, но взгляд просто прикипает к когда-то безумно любимым глазам. Смотрю и надеюсь, что это просто мираж. Просто очень похожа. Но Лена бледнеет, да так, что её даже немного ведёт. Я хочу дёрнуться к ней, но ноги не слушают.

– Сынок, – тихо зовёт мама.

Я перевожу на неё взгляд и вижу тревогу в глазах.

– Всё хорошо? – всё так же тихо спрашивает она.

– Баб Паш, у тебя всё хорошо. – Я слышу нервный голос Лены. – Если тебя будет что-то беспокоить, ты через бабулю передавай или сама приходи, хорошо?

Она начинает быстро собирать сумку, запихивая всё как попало.

– Леночка, тебе нехорошо? – спрашивает у неё баба Глаша.

– Нет, бабуль, всё в порядке. Мне нужно по другим домам пройтись. – Лена хватает сумку, делает шаг в сторону выхода, резко оборачивается к окну, а я понимаю, что она, видимо, так сильно не хочет приближаться ко мне, что готова в окно выпрыгнуть. – Я пойду, бабуль.

– А чай, Ленка? С вареньем… – ошарашенно говорит баба Паша.

– В следующий раз. Когда-нибудь…

Лена быстро срывается с места и просто пробегает мимо меня, а я улавливаю её запах и, как пёс, иду следом.

– Сынок… – зовёт мама, но я только рукой машу и хрипло добавляю:

– Провожу.

Я успеваю заметить мелькнувшую тёмную куртку во входной двери, перед тем как она захлопнулась. Я не знаю зачем, но быстро одеваюсь и, застёгиваясь на ходу, выбегаю на улицу.

Лена уже у калитки.

– Лена, – зову я, но она не останавливается.

Поскользнувшись, но быстро поймав равновесие, она выбегает со двора.

– Лена! – зову я громче, ускоряясь.

Я хочу убедиться, что мне это не кажется. Догоняю её почти возле следующего дома и только хочу схватить за руку, как она выкручивается, но в этот раз, всё же не удержавшись, падает в сугроб. Я склоняюсь, стараюсь отдышаться, хотя понимаю, что дыхание у меня сбилось не из-за того, что я пробежал пятьдесят метров.

Смотрю на Лену, которая лежит в сугробе. Коса в снегу, шапка сползла, дышит ничуть не тише, чем я, и в глазах такая ненависть, что я даже теряюсь.

– Ну здравствуй, Лена, – говорю я, отдышавшись, и протягиваю ей руку, чтобы помочь подняться.

Не берёт. Смотрит на неё брезгливо и поднимается сама, отряхиваясь.

– Здравствуйте, – отвечает так, будто ножом режет.

– Сколько лет… – начинаю я, но меня быстро перебивают.

– Каких лет? – вскидывает бровь, скрещивает руки на груди. – Мы с вами знакомы, мужчина? Я вас не припоминаю.

Задирает подбородок и смотрит с таким же вызовом, как и пятнадцать лет назад. А я опять зависаю на ней. Всё такая же. Но тут в памяти всплывают строчки записки, и весь мой запал превращается в злость.

– Ах да, как же я мог забыть. – Я повторяю её позу. – Ты же умеешь поклясться в любви, а после в сраной записке написать, что я мудак и не достоин быть рядом с тобой. Где же твоя лучшая жизнь, Лена? Жорик тоже не оправдал надежд?

Лена опять бледнеет, но только в этот раз в её глазах начинают блестеть ещё и слёзы. У меня снова сворачивает внутренности. Пытаюсь заставить себя не смотреть на неё. Не верить её глазам, но как только слезинка стекает по щеке, я дёргаюсь к ней. Лена быстро отходит назад.

Я делаю ещё один шаг, но опять не достаю.

– Мамуль? – слышу знакомый голос и замечаю, как к нам быстро идёт Иван. Мой вчерашний знакомый.

Парень встревожен. Всё в той же чудно́й дублёнке, валенках и необъятных штанах, похожих на те, что предлагала мне сегодня баба Паша.

Быстро подойдя к нам, он становиться перед Леной и, осмотрев меня, протягивает руку, доставая её из рукавицы.

– Здравствуй.

– Привет, Иван, – я отвечаю на рукопожатие и замечаю, как Лена начинает быстро собирать сумку и поправлять на себе одежду.

– Не холодно? – кивает Иван мне, а я начинаю понимать, что действительно замерзаю. Иван хмыкает. – У нас не такая зима, что можно ходить в таких вещах. Обморожение можете заработать, да мам?

– Да, сынок, – тихо отвечает Лена. – Вам пора возвращаться, – говорит уже мне, обходя Ивана. – Спасибо, что проводили, дальше мы сами.

– Лена… – начинаю я, но наткнувшись на взгляд Ивана, останавливаюсь. – Пожалуйста, – только и отвечаю я.

А Лена разворачивает Ивана за рукав и начинает тащить в другую сторону. Тот что-то спрашивает, но я не могу и слова понять. В ушах начинает шуметь, но глаз не могу оторвать от этих двоих. Иван забирает сумку у Лены и, обняв её за плечи другой рукой, ведёт по дороге. Ростом как Лена. Лена! Иван её сын?

Хочу крикнуть и остановить их, но быстро передумываю. Возвращаюсь в дом к бабе Паше и только здесь понимаю, что реально замёрз. Руки покраснели.

– Сынок, ну разве так можно? – начинает мама, замечая моё состояние. – Быстро на кухню и горячий чай пить.

Захожу и натыкаюсь на два колючих взгляда. Интересно, а вот эти бабульки вчера кричали друг другу, что они ведьмы. Может, и правда? А то что-то у меня даже в трусах мурашки побежали от их сканирующих глаз.

– Проводил? – спрашивает баба Глаша.

– Да, – отвечаю я, стараясь не нервничать.

– Унучик, а что ты так на нашу Ленку смотрел? – начинает баба Паша, ставя передо мной сковороду с омлетом.

Это мне что, есть прямо со сковороды? Перевожу взгляд с одной бабульки на другую, а после опять смотрю на сковороду.

– Так что? – опять спрашивает баба Паша.

– Обознался, наверное, – говорю я, стараясь сосредоточиться на еде.

– Так обознался или наверное? – уточняет баба Глаша.

– Бабушка Глаша, а вот Иван вчера ездил на снегоходе, а лет ему сколько? – решаю перевести я тему, но по выражению лиц всех троих женщин, понимаю, что неудачно.

– А тебе зачем? – уже шипит баба Глаша.

Я смотрю на эту щупленькую старушку, которая в два раза меньше нашей бабы Паши, но почему-то складывается впечатление, что она меня сейчас съест.

– Ну как? – И вот что ей ответить? Я сам боюсь услышать ответ на этот вопрос. – На снегоходах ездить можно только с шестнадцати, и только если есть разрешение и права на мопед. С гаишниками у вас тут как?

– Ой, да какой там снегоход, – как-то даже выдыхает баба Глаша, отмахиваясь. – Ванюшка его собирал сам. Всё лето. Да и ездить у нас здесь, кроме как по деревне, негде. Лена сама разрешает ему. Он у нас с самого детства с техникой на ты. Всё починит, соберёт, переделает. Унучка нервничала сначала, плакала, а после сама его начала возить на разные занятия.

– Молодец, – соглашаюсь я, а у самого в узел всё скрутилось внутри от ожидания. – Он вчера даже машину нашу помог из сугроба вытащить своим снегоходом.

– Вот какой у меня Ванюшка, Пашка. – Баба Глаша, вздёрнула подбородок. – Знает, что у нас нельзя на дороге оставлять людей.

– Ой, да что он знает в свои тринадцать-то? – бурчит баба Паша. – Он мне что с плугом сделал, забыла?

– Так ему тогда только десять было, – отмахивается от неё баба Глаша. – А после того он каждый год сам тебе огород плужит, так что нечего жаловаться.

Я перевожу взгляд с одной бабульки на другую, а в голове эхом стучит: «Тринадцать. Ивану тринадцать лет!»

– Сынок, чай будешь? – тихо спрашивает мама, а я только сейчас замечаю, что она всё не сводит с меня взгляда.

– Да, мам, буду.

Мама ставит всем чай и, присев рядом, опять смотрит на меня.

– Сынок…

– Не сейчас, мам, – тихо останавливаю её я.

Мне бы для начала самому разобраться со всем. И кто-то явно должен мне разговор, а не паршивую записку.

## Глава 4

Лена


Уезжать! Куда? А как же старички? Да и школа.

Господи, что делать? Откуда он здесь взялся? Это что за злой рок такой?

Точно. Нужно куда-то уехать. На время.

Меня вроде Паша звал куда-то съездить отдохнуть перед новогодними каникулами. Нужно соглашаться.

А он, надеюсь, к моему возвращению уедет от сюда.

Господи, а Ваня его, получается, вчера привёл в деревню!


Мне хочется завыть в голос, но я тихо иду рядом с сыном, который что-то спрашивает, а я отвечаю ему явно невпопад. Он сегодня со мной прошёлся по всем нашим подопечным.

Я всё делаю на автомате, и мне… страшно. А ещё больно. Как же мне больно. А ведь я думала, что отболело. Ан нет! Увидела его глаза лживые сегодня, услышала голос и поняла: вскрылось всё, что прятала за семью замками.

Выходим с Ваней от бабы Мани. Смотрю на часы – почти три. Что-то мы сегодня быстро. Натягиваю шапку на голову, пытаюсь застегнуть куртку, но опять замечаю, как дрожат руки.

– Мам, а что от тебя хотел внук бабы Паши? – спрашивает у меня Ваня, как только мы оказываемся за калиткой и направляемся к дому.

– Кто? – спрашиваю я, глупо улыбаясь, но замечаю хмурый взгляд Вани и напрягаюсь.

– Ну, тот мужик, что провожал тебя от бабы Паши, – уточняет сынок, а я покрываюсь холодным потом.

– Проводил… – мямлю, пытаясь успокоиться, но мне становится только хуже.

– Мам, ты его знаешь, что ли? – уже прямо спрашивает сынок, а я задерживаю дыхание.

Смотрю в самые любимые глазки, и язык не поворачивается ответить сыну. Я ему никогда не врала. Разве что однажды, когда Ваня у меня впервые спросил про своего отца, я ему тогда сказала, что он далеко. Он оказался не готов к тому, что у нас родится Ваня, и я уехала к бабуле.

Ване тогда было пять лет, и после того он больше не спрашивал об отце. А сейчас я что ему должна ответить?

Я не хочу, чтобы Ваня понял, кто такой внук бабы Паши.

Господи, да как же так вышло, что Валера оказался внуком самой закадычной подруги нашей бабули?

– Мам, ты не хочешь мне отвечать? – обиженно спрашивает сынок, а у меня сердце кровью обливаться начинает, из-за того, что не могу открыть рот и разок, всего один разок соврать сыну.

Это же во благо. Я потом расскажу ему. Когда-нибудь, но не сейчас.

Мы останавливаемся возле нашей калитки. Я только-только набрала побольше морозного воздуха, чтобы ответить Ванюше, как возле нас резко тормозит полицейский бобик, поднимая завихрения снега вокруг.

Из бобика выскакивает Паша Митькин, наш участковый. Коренастый симпатичный мужчина. Румяные щёки, задорная улыбка. И не скажешь, что Паша почти мой ровесник. Хотя по его телосложению можно подумать, что он старше. Сидячая работа да постоянные пирожки наших бабулек, которым он часто помогает в поисках их «страшных потерь», сделали из Паши такого сбитого, полненького мужчину. Но ведь главное – какой человек.

Паша старается бодро вылезти из бобика, но поскальзывается, как только ноги касаются дороги.

Ваня закатывает глаза и хмурится, а я выдыхаю. Наверное, впервые в жизни я рада его видеть.

– Привет семейству Яровых, – улыбаясь говорит Паша, подходя к нам и протягивая руку Ване.

Сын хмурится. Вижу, что не собирается пожимать руку, за что получает от меня лёгкий тычок в бок.

Кривясь, он всё же протягивает руку, и даже Паша выдыхает в этот момент.

Уже больше трёх лет, как Паша начал служить на нашем участке и почти сразу стал проявлять ко мне знаки внимания. Вот с тех пор и началась тихая война между ним и Ваней.

– Здравствуй, Павел Семёныч, – здороваюсь я с мужчиной.

Однажды я назвала Пашу при Ване просто по имени, так после этого его бобик лишился многих проводов и аккумулятора. Больше не рискую, даже если учесть, что всё нашлось в доме, где живёт Паша. Я-то точно знаю, как оно там оказалось. Бобик его тогда стоял под нашим домом.

– Вы с обхода? – спрашивает Паша.

– Да. Только закончили. А вы на обед приехали? – спрашиваю приветливо, надеясь на положительный ответ.

– Почти, – задорно улыбается Паша. – Я уже закончил, только бумаги осталось привести в порядок. Решил дома работу доделать, так что я уже свободен.

– Ой, как хорошо, – улыбаюсь я шире. – Так, может, тогда с нами пообедаешь?

– С удовольствием, Леночка, – расплывается в лучезарной улыбке Паша.

– Я не голоден, – слышу злой голос сына, и внутри будто что-то надрывается.

Мне больно оттого, что Ваня так ведёт себя с Павлом. Он хороший мужчина, но…

Улыбка меркнет на лице Паши, а мне становится неловко и обидно. Значит, как этому Валере, так сам руку протянул, а здесь.

– Иван, – строго говорю я и, как только Ваня переводит на меня удивлённый взгляд, добавляю: – Мы сейчас идём обедать. Все вместе. Ясно?

Выражение глаз Вани полно непонимания и обиды. Вижу, что ему неприятен мой тон. Мне тоже больно, но не могу я сейчас разговаривать с ним. Прости, сынок.

– Хорошо, мама, – отвечает тихо Ваня, и столько обиды слышится в его голосе, что я готова зарыдать в голос.

Осознание того, что из-за этого отголоска прошлого мне приходится обижать собственного ребёнка, больно ранит. Но отступать поздно. Паша, подбодрённый моей поддержкой, тянется к сумке, которую всё это время носил Ваня, но сын резко отдёргивает руку.

– Я и сам могу донести, – бурчит он и быстрой походкой направляется в сторону дома.

Паша немного теряется, но берёт себя в руки и, улыбнувшись мне, спрашивает:

– Как дела, Леночка?

– Хорошо, Пал Семёныч.

– Лен, ну мы же договаривались, что ты будешь…

– Договаривались до того, как произошёл инцидент с твоей служебной машиной, – напоминаю ему я.

– Ну да, – вздыхает Паша, нервно оглядываясь на бобик, что остался за калиткой.

– У нас сегодня свекольник и каша с уточкой, – решаю перевести тему я.

– Ой, Леночка, я готов из твоих рук всё съесть, – говорит Паша с озорным блеском в глазах.

Мне иногда кажется, что Паше больше нравится моя еда, а не я, поэтому он частый гость у нас дома.

Но да ладно. А то что-то он мне начинает представляться не таким и симпатичным. А это плохо. Очень плохо.

– Иди мой руки, – говорю Паше, как только заходим в дом, – а я пойду накрывать.

– Конечно, милая, – тянет Паша, всё так же улыбаясь.

А мне почему-то становится противно от этого «милая», но я улыбаюсь в ответ и иду на кухню, где Ваня уже сидит за столом, надутый, как мышь на крупу.

– Сынок, – зову Ваню, и на меня поднимаются невероятно синие глаза, наполненные обидой.

– Мам, он тебе не подходит, – бурчит еле слышно сынок, а я хочу, как в детстве, сжать его в объятиях и ответить, что да, мне только сынок подходит. Но не могу. Больше не могу.

И пускай я сейчас поступаю как эгоистка, но только так и могу защитить его.

– Ванюш, я хочу, чтобы ты проявил немного терпения и уважения к Павлу Семёновичу. Он хороший человек. – Я стараюсь говорить строго, но, замечая печаль и непонимание в глазах сына, опять сдаюсь, начиная уже молить: – Сыночек, ну, пожалуйста, родной мой. Я же тебя не этому учила.

– Ладно, – протягивает Ваня, поднимаясь с места. – Давая я помогу тебе, что ли?

– Ты моё счастье, – улыбаюсь сыночку и начинаю доставать тарелки, подавая Ване.

Подхожу к печке, где на небольшой лежанке стоит свекольник, что утром успела сварить. Я наливаю, а Ванюша ставит на стол.

На кухню входит Паша, поправляя штаны на подтяжках, в рубашке с закатанными рукавами, и гордо говорит:

– Я там тебе кран починил, Леночка. Подтекал он. Всё же мужика не хватает в доме, – добавляет Паша и усаживается на место, где всегда сидит Ваня.

Бросаю встревоженный взгляд на сына и понимаю, что у него сейчас глаза дёргаться начнут. Так и хочется половником треснуть Пашу по лбу, чтобы думал, что говорит. Но либо он идиот, либо действительно не замечает.

– Спасибо, Пал Семёныч, – говорю я, так как ответить что-то нужно.

Паша же сидит за столом гордый и довольный, не замечая, что сейчас может что-то произойти. Оглядываю всё вокруг, надеясь, что Ваня ничего не успел насыпать Паше в свекольник. Вроде всё в порядке.

– Сынок, садись на моё место, – говорю Ване.

Вижу, что сыну не нравится вся ситуация, но он смиряется, хотя взгляд более чем красноречивый. Мой мальчик обижен и недоволен.

– Хорошо, мам.

Я достаю хлеб и подаю на стол в надежде, что Паша сейчас начнёт есть и больше ничего говорить не будет.

– А знаешь, что я подумал, Леночка? – спрашивает Паша, принимаясь за свекольник. – Нужно Ивана взять с собой на охоту. Хоть какому-то мужскому увлечению научу парня.

А я думала, хуже быть уже не может.

Ваня медленно поворачивает голову в мою сторону, а в его глазах так и читается вопрос: «Мне продолжать молчать, мама?!» Я даже слышу интонацию, с которой он может задать его, и самой взвыть охота.

– Давайте мы поедим для начала, Пал Семёныч, – предлагаю я первое, что приходит на ум. – А после…

– Заходи, заходи, соколик. – Я слышу громкий голос бабули и даже выдыхаю.

Бабушка сейчас поможет разрулить всё, но мозг начинает усердно бить тревогу. Кого это бабуля назвала соколиком?

– Ой, здравствуй, баба Глаша. – Паша расплывается в фирменной задорной улыбке.

– Пашка, ты опять приехал нас объедать! – весело кричит бабуля и заходит на кухню.

– Да вы что? – игриво возмущается Паша, но вдруг его улыбка начинает меркнуть, а я напрягаюсь всем телом.

И до того, как понимаю, что происходит, слышу:

– Всем добрый день. – Всё такой же подтянутый, высокий, и даже в самой обычной шерстяной рубашке и ватниках, выглядит…

– Павел Семёнович Митькин, – громко представляется Паша, поднимаясь с места, и протягивает руку Велере. – Участковый. А вы?

Валера осматривает Пашу, который ростом ниже его почти на голову, и спокойно отвечает:

– Валерий Козырев. Если вам это что-то скажет.

И столько превосходства в его голосе, что Паша сначала даже тушуется.

Я же замираю, вспоминаю нашу первую встречу. Почти такой же. Хотя сейчас он стал мужественнее, что ли. И столько силы в его позе.

Но добивают меня не воспоминания и то, что Валера так и не протягивает руки Паше, а мой сын.

– Здравствуй, дядь Валер. – Ваня радостно поднимается и достаёт ещё один табурет из-под стола. – Садись с нами обедать. Мама сегодня свекольник приготовила.

Валера дёргается от обращения Вани, будто очнувшись от каких-то мыслей, и, улыбнувшись, говорит:

– Спасибо, Вань. Хотя я шёл сюда спросить у тебя, может, тебе помощь нужна с твоим снегоходом? – добавляет Валера, и по глазам сына вижу, что он попадает прямо в точку. – Но и от свекольника твоей мамы не откажусь, – говорит и садится рядом со мной.

А я хочу встать и убежать из кухни или притвориться, что меня здесь нет. Может, поможет?

Надеюсь только на Пашу, но вижу, что он тоже как-то нервно начинает поглядывать на нас, а я не могу сейчас заставить себя даже пошевелиться.

И тут заходит бодрая бабуля:

– Пашка, давай дуй к Фёдору Михалычу. У него корова телится. Ему помощь нужна. Пробегал только что, просил тебя позвать. – Говоря всё это, она идёт к печке, открывает кастрюлю, наливает себе свекольника и зовёт Ваню: – Унучик, подай тарелочку, я Валерчику налью свекольничка. – Замечая Пашу, который ошарашенно смотрит на бабулю, покрываясь багровыми пятнами, она бросает: – А ты чего расселся? Дуй давай. А то Михалыч ещё жаловаться удумает, если ты не поможешь.

– Бабуль… – нервно пытаюсь остановить бабушку, но куда там.

– А ты, Леночка, кушай, – нежно отвечает мне бабушка, будто не замечает моего умоляющего взгляда.

А Ване только того и надо. Он уже достаёт чистую тарелку, подаёт бабушке и только что не подталкивает Пашу на выход.

– Ну я тогда пойду? – неуверенно спрашивает Паша, осматривая нашу компанию. – Служба, – добавляет он и выходит из кухни.

Меня будто к месту приклеили. Я даже двинуться не могу. А ещё чувствую взгляд Валеры. И такое ощущение, что он хочет мне залезть под кожу, где и так всё горит. Горит и болит. Лёгкие наполняются запахом Валеры, а память-предательница начинает подсовывать картинки прошлого, отчего пальцы немеют, в глазах начинают плясать звёздочки.

Это, наверное, давление. Да, точно! Это давление. На погоду, наверное.

Господи, Лена, какая же ты дура!

– А ты и правда в технике хорошо разбираешься? – спрашивает Ваня, а я напрягаюсь.

– Ваня, некрасиво тыкать чужому человеку, – одёргиваю сына.

– Ну почему же чужому? – говорит Валера, а мне становится плохо от его тона, потому что мне кажется, что он сейчас Ване всё скажет, но он ведь не может знать. Не может же? – Мы с Иваном вчера ещё познакомились. И да, Вань, я хорошо разбираюсь в технике. С детства с отцом в сервисах проводил время. А сейчас у самого целая сеть сервисов.

– Круто, – выдыхает Ваня, и я замечаю такой озорной огонь в глазах сына, что вместо облегчения начинаю злиться.

– Ой, да Валерчик пришёл посмотреть, как у нас здесь устроено всё в ванной, – вмешивается бабуля, тоже усаживаясь за стол с нами. – Будет Пашке делать цивилизацию.

– Да, – улыбается Валера бабушке и переводит взгляд на меня. – А Елена мне покажет, как у вас всё сделано, чтобы я смог повторить.

– У Елены, – шиплю в ответ, – много работы. А вы можете в городе своём посмотреть, как всё делается.

– Мам, ну ты чего? – удивлённо тянет Ваня. – Давай я покажу, если хочешь баб Паше сделать такую красоту.

– Отлично, Вань. Буду благодарен, – отвечает Валера сыну, и я замечаю в его глазах что-то такое, что заставляет меня занервничать сильнее.

Нет! Нет, нет, нет! Он не мог догадаться!

Что там Валера сказал про Жорика? Я ушла к нему за лучшей жизнью?

Резко поднимаюсь из-за стола. Сил сидеть со всеми нет.

– Спасибо.

Ставлю тарелку в таз и выхожу, стараясь отдышаться, но не выходит. Внутри будто всё кипит. Захожу в комнату. Оглядываюсь по сторонам и пытаюсь сообразить, что я здесь делаю, но в голове всё перемешано.

А в следующий миг ощущаю сзади большое тело и злой шёпот на ухо:

– Ты себе даже не представляешь, Лена, как я хочу свернуть твою красивую шейку, но сначала ты мне всё расскажешь.

Дёргаюсь в сторону, но меня ловят и прижимают назад, только теперь вплотную, давая почувствовать всем телом то, что я уже и забыла.

– Убери свои руки, – рычу я, вгоняя ногти в ладонь Валеры, но эффект получаю обратный.

– О нет. Сейчас мы с тобой поговорим, и ты мне расскажешь, как так вышло, что мой сын называет меня дядей.

И столько злобы в голосе Валеры, что я теряюсь. Тело каменеет, а мысли улетают за горизонт, оставляя на своём месте белый шум и только одну надпись:

«Он знает. Он знает!»

## Глава 5

Валерий


Лена замирает в моих руках и, наверное, даже не дышит, а я, как бывший наркоман, что дорвался до дозы, чуть склоняюсь к её волосам и вдыхаю запах, который уже и не надеялся когда-либо вдохнуть.

Весь мир исчезает. Ничего нет. Только она… Но память быстро подбрасывает строки записки:

«Я поняла, Валера, что мы поспешили. Тем более ты сейчас занят явно не мной, а я хочу внимания и лучшей жизни, а не поднимать с тобой бизнес, который неизвестно, выживет или нет. Не ищи меня. Ничего не изменится. Я достойна лучшей жизни, и мне её дадут совсем скоро. А тебе удачи!»

Глаза застилает яростью. Где же твоя лучшая жизнь? Ты моего сына в этой глуши растила!

Вероятно, я не рассчитываю силу, сжимаю Лену слишком сильно и в ответ получаю удар по ноге.

– Отпусти меня! – зло бросает Лена. – Убрал свои грязные руки от меня и пошёл вон!

Слышу, что Лена сдерживается, чтобы не кричать, но даётся ей это тяжело. От боли в ноге делаю шаг назад, и Лена выкручивается. Резво разворачивается и отвешивает мне пощёчину, да ещё и попадает не по щеке, а по уху. Я теряюсь от шума и боли, но стараюсь не двигаться.

– Ты вообще никто, ясно? – шипит она. – И сына у тебя нет. Хотя как нет? Ритуля же тебе явно уже родила и не одного. Так что собрался и выкатился из моего дома калачиком. И чтобы духу твоего рядом с моим ребёнком не было. – Последнее она договаривает, выталкивая меня из своей комнаты, а я будто не только получил оглушение от удара, а ещё и попал в какую-то другую реальность.

– Какие дети? – спрашиваю ошалело, но Лена будто не видит моего шока.

Продолжает пихать меня к двери.

– Поел? Посмотрел, как у нас ванная сделана? – спрашивает она, но ответов явно не ждёт. – А теперь собрался и свалил отсюда.

Мне в руки прилетает моя куртка и ботинки. Я прихожу в себя, когда замечаю за спиной Лены ошалелого Ваню, который явно, как и я, не ожидал от своей мамы таких действий.

Смотрю на сына – сына! – и надеюсь, что он сейчас сам всё поймёт. Я пока не могу сообразить, как сказать ему, что я его отец. Хотя шёл я сюда с чётким намерением поговорить с Леной и потребовать тест ДНК. А сейчас понимаю, что здесь и без теста всё видно.

– Ма-а-ам? – тянет Ваня, и тут происходит удивительное.

Лена дёргается, поднимает на меня огромные глаза, округляет рот, а после делает какое-то резкое движение мне за спину и толкает меня.

А я только и успеваю услышать её такое спокойное: «Да, сынок», – будто это не она только что выпихнула меня в холодный коридор.

Как я не завалился на спину – понятия не имею. Но стою и смотрю на захлопнутую деревянную дверь и даже не могу понять, что чувствую сейчас.

– Охренеть, поговорил, – бурчу себе под нос и одеваюсь, так как холод быстро добирается до босых ног.

Пытаюсь выстроить в голове всё то, что Лена мне говорила в комнате, но у меня явно мало данных.

– Какие, блин, дети? – поднимаю взгляд на дверь и решаю зайти. Мне нужны ответы.

Какие у меня дети с Ритой? Откуда им взяться? Она ни разу за столько лет брака не беременела! Что за бред? Или Лена решила перекинуть всё на меня? Так я сейчас…

И только дёргаю за ручку, как дверь открывается, и в меня прилетает ещё и шарф с шапкой. Прямо в лицо!

Это что такое?! Это Ленка мне только что в лицо выкинула оставшиеся вещи, как какому-то проходимцу?

Та-а-ак! Я всё же получу от неё ответы!

Берусь за ручку, теперь отходя за дверь, чтобы в этот раз в меня ничего не прилетело. Дверь открывается так резко, что я даже не успеваю прикрыть лицо.

– Да вашу ж мать! – шиплю в руки, которыми прикрыл нос. Боль такая, что слёзы из глаз брызнули.

– Ой, я очень извиняюсь. – Я слышу голос Вани, но молчу, так как боюсь, что вместо слов сейчас у меня пойдёт местный диалект русского народного языка. – Ну нельзя же стоять за дверью, дядь Валер, – говорит он мне, как пацану какому-то. – Так и не долго к мамуле моей попасть на прием.

Опускаю голову и прищуриваюсь, смотрю на Ивана, а тот уже не может сдержать улыбку до ушей. Обращаю внимание, что он что-то мне протягивает. Присматриваюсь – небольшое полотенце.

– Протри возле носа. Крови вроде нет, но юшка может пойти. – И нет бы пожалел человека, которому в нос заехал, а он пытается сдержать себя, явно чтобы не заржать.

– Иван, а тебя учили, что дверь нужно открывать спокойнее? – спрашиваю я и слышу, что говорю в нос. Ох же и болит!

– Так у нас и в нос впервые получают за дверью, – всё-таки прыскает сын, и я как-то сам заражаюсь его весёлостью.

– Ладно, пока там мама успокаивается, пошли покажу тебе свой снегоход, – добавляет Ваня и машет мне рукой в сторону улицы. – Или передумал? А может, ты не такой и мастер, как говорила тетя Марина?

– Это ты сейчас меня на слабо берёшь, малец? – До меня начинает доходить, что мой сын, меня сейчас провоцирует. Охренеть!

– Ну почему же беру, просто почву проверяю, – хмыкает и открывает дверь на улицу.

У Лены двор не меньше, чем у бабы Паши, но очищенный весь. И кто же всё это делает?

Дом стоит впереди, а за ним начинается хозяйственный двор, огороженный плотным заборчиком. Как рассказывали мне сегодня бабульки, у всех всё одинаково. Такое чувство, что люди застряли в какой-то своей вселенной, и их всё устраивает.

Ваня толкает калитку и оборачивается ко мне, приглашая жестом войти.

– Вон, – кивает на деревянный сарай, – там мой гараж.

Я делаю шаг и дёргаюсь от испуга. Небольшая псина, мне где-то по колено, начинает так лаять и дёргать цепь, что мне кажется: она сейчас оторвётся.

– Дружок! – громко кричит Ваня, и тот перестает гавкать и начинает ластиться, видя, что Ваня идет к нему. – Он просто не привык к чужим. Мы его специально здесь держим, чтобы хозяйство охранял, – поясняет сын, а я удивляюсь, как парень в тринадцать лет может так рассуждать, будто ему уже двадцать.

– Молодец, Дружок, – говорю я немного нервно и всё ещё в нос.

– Идём, – зовет Ваня, возвращая взгляд мне. – Он больше не будет так лаять. Я же здесь.

Иван достает из кармана ключ и начинает открывать огромный замок на двери. Точнее, это больше на ворота похоже, по размерам.

– Я его собирал всё лето. А Мишка, ну тот, что вчера был со мной на дороге, приходил помогать, – рассказывает Иван. – Кто же знал, что он ничего не понимает, а только и помогает мне, чтобы я его катал после. Я сегодня не успел ещё посмотреть его.