# Победоносец

Anne Dar

Что порождает сильную личность и из чего возникает дух, который невозможно сломить, но который может обратить в прах всё, что ему будет угодно?

Это не история о становлении неоднозначного легендарного героя, рассказанная очевидцами. Мемуары одного из самых могущественных и таинственных Металлов Вселенной "Дикий Металл”.

⠀

Я шёл тропой нехоженой, тернистой,

и если б знал, как обернётся путь,

что не спасти на сем пути души пречистой,

я и тогда бы не решил свернуть.

Я шёл наперекор и напролом, и мимо,

не оборачиваясь, не сбиваясь ни на пядь.

Не зная знал: всё лучшее – незримо,

незримое же мне и победить, и взять.

⠀

Рождался я из жерла спящего вулкана,

но извергался лавой жгущей всё.

Там, где нельзя упорствовать, упрямо

я “отупорствовал” во всём.

⠀

Не так просты сияющие звёзды –

в них таинств боле, чем у праотцов.

Я не герой, чьи светлы тропы.

Победоносец. С гербом сов.

Посвящается N.

## ЧАСТЬ 1. МАЛЬЧИК

### Глава 1

Мне легко отсчитывать свой точный возраст, что важно, когда тебе суждено прожить дольше одной человеческой жизни. Я пришёл в этот мир перед рассветом, в шестой день пятого месяца две тысячи семьдесят седьмого года, названного годом красного огненного петуха. В этот день православные христиане почитают Георгия Победоносца. Георгием меня по итогу не нарекли, но прозвище Победоносец в определённый момент моей жизни закрепилось за мной, как прочное напоминание о моём происхождении. И огонь вспыхивает везде, где я задерживаюсь надолго.

Я помню себя с малых лет, ещё до того времени, как научился ходить – даже самые отдалённые и кажущиеся забытыми образы прошлого восстанавливаются во время перерождения. По неизвестной мне причине, самое яркое воспоминание из давно канувшего в Лету времени – ночь рождения моей сестры и смерти моей матери.

Мать моя была красивой женщиной. У неё были очень густые и немного вьющиеся каштановые волосы длиной до поясницы, которые она неизменно заплетала в тугую косу, привычно украшаемую разноцветными лентами. Я с братом внешностью вышли совсем непохожими на эту невероятную женщину: мы с рождения походили на черноволосого отца, но так как я всю жизнь знал его с густой, длинной и ровно подстриженной бородой, и густыми волосами длиной до плеч – образ славянского манера, как и образы большинства людей, бывших мне близкими в первые годы моей жизни, – я могу лишь утверждать, что у меня такой же ровный нос, какой был у него, и изначально у меня был цвет его глаз, пока их летняя зелень не смешалась с металлической серостью и не образовала новый оттенок.

Та далёкая ночь…

В погружённой в декабрьский мрак комнате горел живым огнём фонарь “летучая мышь”, освещая неровным светом грубые бревенчатые стены, массивную деревянную мебель отцовской работы и не покрытый коврами деревянный пол, по которому странно бегали дрожащие тени, отбрасываемые покачивающимися от сквозняка, грубыми льняными шторами. Несколько минут назад в соседней комнате стих материнский вопль, разрывающий мою испуганную детскую душу, и я перестал зажимать своими вспотевшими ладошками уши Ратибора. Мы с братом прятались на новой русской печи, построенной по старинному манеру, лежали на старых и очень больших гусиных подушках, с головами накрывшись обработанной овчиной, и в темноте, против воли, слушали страдания роженицы, прерываемые заунывными завываниями северного ветра, безжалостно врезающегося в стены нашей крепкой избы, также отстроенной по старинному манеру ещё до нашего рождения. Мать рожала долго: схватки начались перед закатом, и до рассвета оставалось совсем недолго, когда она вдруг умолкла. Подождав совсем немного и всё-таки отстранив руки от Ратибора, я, по его мерному сопению и его переставшим мокнуть от слёз щекам, понял, что он заснул. Аккуратно, чтобы не разбудить младшего, я спустился с печи по грубой деревянной лестнице на широкую лавку, а с неё тихо спрыгнул на голый пол. Я хотел узнать, почему мама замолчала, хотел открыть ведущую в соседнюю комнату тяжёлую деревянную дверь с резной ручкой в виде совы, но вдруг дверь сама отворилась прямо передо мной. От детского испуга я резко отпрянул назад и невольно сел на лавку, и в следующую секунду отец протянул прямо в мои руки свёрток белой материи, который сразу же показался моим ещё не успевшим налиться силой рукам необычайно тяжёлым. Увидев, что мне вверили крошечное дитя, я испугался ещё сильнее и чуть было не протянул свёрток назад отцу, как вдруг он положил свои большие руки поверх моих и, заглянув в мои глаза, впервые в жизни заговорил со мной на равных – с этой ночи он только так со мной и разговаривал, как мужчина с мужчиной. Он сказал: "Держи её крепко, Добронрав. Это твоя сестра. С этого момента ты должен заботиться о ней так же, как заботишься о Ратиборе". Я тут же интуитивно прижал свёрток к себе покрепче, отчего младенец вдруг закряхтел, а отец, больше не обращая внимания на мой испуг, ушёл назад, в комнату к моей умирающей матери, и не выходил оттуда следующие сутки… Может быть это странно, но в дальнейшем всякий раз, когда я держал в руках вверенную мне кроху, она забывала плакать.

У меня был замечательный младший брат и была прекрасная младшая сестра. Лучших не могло быть. И так со всей моей семьёй – лучшей быть просто не могло.

Мать звали Ефросинией. Ей было тридцать три, когда она умерла спустя несколько минут после того, как разродилась Полелей. Отцу в ту ночь было тридцать семь. Я был их старшим ребёнком, мне было четыре года, а Ратибору через десять дней должно было исполниться два года. Женщина, волосы которой я любил перебирать, лежа в своей безопасной постели и слушая мелодично рассказываемую мне и Ратибору сказку, та, чей запах действовал на меня успокоительно, и волшебный голос которой был способен завораживать мой слух – первая страшная потеря в моей жизни и, пожалуй, единственная, которую я действительно не мог предотвратить.

***

Самый лучший период моей жизни – её начало. Беззаботность, смешанная с ответственностью старшего брата: я должен был присматривать за Ратибором и Полелей, а так как мы были близки по возрасту и по душевной привязанности друг к другу, эта ответственность ничуть не отягощала меня и даже радовала. Схожие чувства испытывали и мои брат с сестрой – они присматривали за мной и заботились обо мне ничуть не меньше, чем я о них. С каждым прожитым годом мне всё меньше припоминались точные черты образа матери, в результате чего к моим десяти годам этот дорогой моему сердцу призрачный лик как будто потерял яркие очертания, стал совсем смутным. Но я продолжал помнить глубину своих чувств, связанную с этой женщиной, возможно, именно поэтому её образ в моих воспоминаниях в итоге обрёл ореол некоего волшебства.

Родители очень любили друг друга и нас, своих детей. Это была настоящая, единственная и неповторимая любовь для каждого члена нашей семьи. Поэтому после невосполнимой утраты в лице нашей матери отец больше не женился и не смог по примеру некоторых отцов, терявших своих жён в тяжёлых родах, испытывать к своему младшему ребёнку негативных чувств, рождаемых горем от потери любимой женщины. Он полюбил Полелю так же, как её полюбили я и Ратибор. К тому же, Полеля росла точной копией матери: густые каштановые волосы, заплетаемые в тугие косы, лазурные глаза, обрамлённые длинными ресницами и ровными бровями, курносый нос и губы цвета спелой рябины – наша сестра с раннего детства была редкой красавицей. Но что самое главное: красота, дарованная ей природой, не развращала её. Полеля была добродушной от рождения – качество, в полной мере передавшееся ей и от нашей матери, и от отца, который всю свою жизнь прятал своё уникальное добродушие за маской напускной суровости.

Именно благодаря людям, окружавшим меня с момента моего появления на свет, я считаю начало своей жизни счастливым. Если бы только было возможно, я бы обменял всё своё безмерное могущество, которым обладаю теперь, на то, чтобы вернуться назад и исправить ошибки своего прошлого бессилия. Я бы отдал свою жизнь, чтобы изменить или хотя бы просто забыть то, что сделало меня тем, кем я являюсь сейчас.

***

Сначала мы жили в небольшом камчатском поселении нововеров, образовавшемся в середине двадцать первого века: выйдя из леса в хорошую погоду, вдалеке, впритык к самому горизонту, можно было рассмотреть вершину Ключевской Сопки. В поселении было всего семьдесят две избы, отстроенных по традициям прошлых веков, и немногим больше трёхсот жителей. Почти в каждой избе общины было больше одного ребёнка, и ни в одной избе не имелось ни одного изобретения двадцать первого века. Я рос, не зная о существовании космических спутников, обыкновенного интернета, всех видов телефонов, телевизоров или радио, и даже машин мы не видывали: землю вспахивали конной силой, кони же и были нашим средством передвижения. Такая жизнь была непростой – труд с рассвета до заката: земля, скот и лес – обработка, уход, охота и сбор. Больше всего в нашей семье чтили лес, так что с землёй мы, в отличие от прочих жителей общины, возились меньше. У нас была делянка для сенокоса, делянка для картофеля и делянка для тыквы – всё прочее мы выменивали у соседей, которые с лесом дружили чуть меньше нас: дичь, грибы, ягоды, меха, рыба, сушёные растения и мёд диких пчёл – всё это высоко ценилось, особенно среди тех, кто в лес был не ходок. Благодаря природным талантам отца, мы не голодали, а благодаря заботам соседки, разменявшей седьмой десяток и в одиночку растившей внука на два года младшего Полели, всегда, когда нам приходилось трапезничать не под открытым небом, а под крышей родного дома, мы ели не только досыта, но и вкусно. Добрую старуху звали Домна, Полеля часто помогала ей, играя с её внуком – ещё до его появления Домна присматривала за Полелей, обучала её женским ремёслам и нововерским обычаям. Изба у Домны была совсем маленькая и сильно перекошенная, стояла впритык к нашему забору, так что зимние вечера она часто проводила в нашей просторной и светлой избе, читая нам сказки или наставляя отца ещё раз жениться: свободных девиц в округе хватало, даром что многие были не из нововерских, да он от каждой взгляд воротил – не мог забыть свою любовь к нашей матери.

Наше дремучее поселение образовалось стихийно. Дед Бессон рассказывал о том, как в две тысячи пятидесятом году произошло одно из самых сильных в истории русских земель землетрясение, сотворившее масштабный разрыв земной коры, практически полностью отделивший Камчатку от материка – связь с Большой Землёй сохранилась только благодаря узкому перешейку, впрочем, полностью затапливаемому каждую весну. В то же время на Камчатке разразилось массовое извержение вулканов, породившее оползни и затопления, и в мире начали появляться первые прорицатели, что, впрочем, никак не помогало здешним землям. Из-за отделения от материка, непрекращающихся извержений вулканов и частых землетрясений, люди начали массовый исход с камчатской земли, который завершился только спустя десятилетие, вместе с затуханием основной вулканической активности. Чтобы заново заселить опустевшую, плодородную землю, продолжающую вызывать сомнения в безопасности жизни на ней, власти того времени отменили налоги для здешних переселенцев. Так на Камчатке начали хаотично и совершенно бесконтрольно возникать новые, глухие деревни – до строения городов дело долго не доходило по причине продолжающейся сейсмической активности. Таким образом, в середине двадцать первого века на эту землю пришли русские, называющие себя нововерами. Суть их новой веры была незамысловата и до абсурдности проста – вера в наступающий конец света и в возможность спастись там, где современный мир может только загнуться. Придя на Камчатку, нововеры начали масштабную стройку своего первого и по итогу ставшего последним деревянного города, которому сразу же дали высокопарное наименование – Замок. Огромный город всего лишь за пять лет отстроился на потрясающей в своей красоте природной территории, когда-то принадлежавшей Кроноцкому заповеднику. Возвёл Замок Земский Храбр – могущественный человек, один из пяти основателей новой веры, самопровозгласивший себя не просто правителем удивительного города, но первым нововерским князем. У Храбра было трое сыновей: Красибор, Перекрас и Мстислав. Говорили, будто старшие братья были так же хороши, как их отец: и сильные, и смелые, да к тому же и добрые – как в лучших традициях старославянских сказок. Да вот только из всех сыновей остался у Храбра лишь младший, отличающийся силой, но точно не добротой: старшие в один день погибли во время сильного землетрясения, случившегося в час их охоты на медведей. Прошло время и на место состарившегося и ушедшего на покой Храбра, в две тысячи восемьдесят пятый год, в который наша семья перебралась из скромного лесного поселения в великие пределы Замка, пришёл к правлению Мстислав Земский. У нового князя в это же время шёл в рост наследник одного возраста с нами – весёлый и ловкий княжич. Мы были детьми нововеров. С нас всё и началось.

### Глава 2. Лето 2090-го года

С закрытыми глазами я лежу на опушке, раскинувшейся перед молодым лесом, и, ощущая на своём лице мелькание солнечных зайчиков, запускаемых братом издалека, почти дремля, слушаю звонкие трели жаворонков, свободно разлившихся в высоких небесах. Так бы и лежал часами напролёт, наслаждаясь лёгкими дуновениями ветра, летним теплом и предвкушением мальчишеских приключений… Но вдруг моего лица начинает касаться что-то маленькое и мягкое. Не открывая глаз, я знаю, что это Полеля – она не смогла, хотя пыталась, приблизиться ко мне тайком, и теперь дотрагивается моей щеки сорванной по пути, длинной травинкой. Я хорошо знаю повадки своей весёлой сестрицы: сколько будет длиться это лето, столько она будет пытаться тайно подловить меня в полудрёме, чтобы пощекотать травами мою кожу или украсить мои непричёсанные волосы полевыми цветами. В этот раз я не стал подрываться, чтобы напугать её до рогота – открыв глаза, тихо повернул голову вбок и встретился с озорницей взглядом. Не ожидав от меня такого тихого отклика, девочка замирает, и мы некоторое время смотрим друг другу прямо в глаза. Сестрёнка у меня красивая: большеокая, с кожей цвета топлёного молока, в каштановые косы вплетены белоснежные ромашки и голубые колокольчики, наряжена в цветастый длинный сарафан, скрывающий её нежные босые ножки. В расшитых сарафанах поверх рубашек со свободными рукавами-куполами ходят все женщины, девушки и девочки нововеров, и на Полеле сарафан сейчас самый красивый – его пошив заказал отец, отдав за работу портнихе целую дюжину набитых на охоте уток. Одну из тех уток сумел добыть я. Ничего, уже через год, когда стану постарше и половчее, самостоятельно смогу набить даже не одну дюжину птиц, чтобы в сундуке Полели стало обитать больше трёх сарафанов, да и сандалии её уж совсем поизносились… Мы не богаты, но я уверен, что со временем вместе с братом смогу это исправить.

Так и не дождавшись от меня бурной реакции, сестра вынимает из своей правой косы одну ромашку и, резко подскочив ко мне, вставляет её в мои густые волосы, и сию же секунду бросается наутёк. Но я всё же не в настроении играть в догонялки, так что, слыша, как Ратибор, смеясь, взбирается на растущее вблизи дерево, просто перевожу взгляд на выполненную из бруса величественную стену Замка, расположенного на противоположном берегу реки. Стена окружает собой весь город. Вход в Замок и выход из него только один – через главные ворота, которые опускаются в шесть часов утра и поднимаются в десять часов вечера, так что за пределами Замка ночью я не бывал с тех пор, как мы переехали жить в это странное место. Стена угнетает меня, но взрослые говорят, что во время конца света она станет нашим спасением, и всё равно, что она выполнена из бруса, а не из не поддающегося огню камня – нововеров огонь не берёт! Согласно предсказанию древней нововерской прорицательницы, которой уже и в живых давно нет: конец света придёт на Камчатку тогда, когда перед людьми предстанет человек, плоть которого не будет отделяться от костей во время его соприкасания с живым огнём. И человек этот будет не человек, а Знак. Прорицатели – странный народ: никогда не говорят как есть, всё-то намудрят, напустят пыль в глаза, а ты думай, что могут значить их сказки. Храбр Земский, отец нынешнего князя, истолковал это прорицание так, что огонь для нововеров будет спасителен, а значит, деревянный материал – лучший для постройки великого града. Я в этом ничего не понимаю, да и понимать не хочу: мои родные живы-здоровы, город, в состав которого входит дом моей семьи, процветает, а остальное не столь важно, когда тебе всего тринадцать лет и лето впереди, и рыбалка вот-вот начнётся…

Полеля резко залилась радостным смехом, и я поднял голову, чтобы проверить, что там у неё происходит: Ратибор догнал сестру и начал щекотать. Со стороны особенно заметно, насколько я и Ратибор похожи внешне – почти один в один, а одинаковые льняные штаны и рубахи, украшенные вышитыми красными нитями орнаментами, ещё больше усиливают схожесть: у обоих растрёпанная копна чёрных волос, зелёные глаза и характерные скулы, и даже наши походки идентичны. Только благодаря тому, что брат младше меня на два года, нас сейчас по росту и можно различить со стороны, но вот вырастем во взрослых мужчин, так и станем совсем уж одинаковыми, как мне кажется. Два лета назад мне было одиннадцать лет, как сейчас Ратибору, а ещё двумя летами ранее мне было девять, как сейчас Полеле… Прав дед Бессон: время летит быстро, бесшумно и совершенно неприметно, совсем как совы в ночи.

На чистом синем небе появляется странная белая полоса, и я замираю, наблюдая за ней с затаенным дыханием. Я знаю, что эту полосу оставляет железная птица. На железных птицах летают люди. Нововеры говорят, то есть мы говорим, что железных птиц скоро совсем не станет – останутся только настоящие. И мне грустно от этого: мне хотелось бы хотя бы раз в жизни увидеть железную птицу вблизи, узнать, какие у неё глаза и какие перья – неужели, металлические?

– Громобой идёт! – вдруг прерывает мои тоскливые мысли радостным кличем Ратибор, спрыгивающий с дерева. – И он не один!

Услышав о том, что Громобой не один, я сразу же облокачиваюсь на предплечье и вглядываюсь в сторону тропинки, бегущей от Замка. И вправду, Громобой не один. Узнав же в его попутчиках всех хорошо известных мне ребят, я сразу же хмурюсь, отводя взгляд от девочки в зелёном сарафане. Договаривались же без хвостов! Ну да ладно, я ведь сам же не сдержал обещание – взял навязавшихся Ратибора с Полелей, решив, что им и вправду будет скучно целый день просидеть в избе, когда на дворе такой погожий летний день.

Державин Громобой – мой лучший друг. Волосы цвета корицы, карие глаза и волевой подбородок… Внешне он выглядит старше меня не менее как на два года, но на самом деле он старше меня всего лишь на два с половиной месяца – он просто растёт быстрее прочих ребят, чем у всех наших ровесников вызывает зависть: какой мальчишка не хотел бы в свои тринадцать выглядеть на все пятнадцать, да и к тому же при этом быть не тонкой щепкой, а не иначе как крепкой скалой? Несмотря на свои габариты, Громобой по своему нраву рассудительный и аккуратный: он никогда не вступит в драку, только если не с целью разнять её, не повысит голоса в споре – одним лишь взглядом может пригвоздить противника так же, как мог бы своей большой ручищей в секунду выбить всю дурь из непутёвой головы вздумавшего вступить с ним в спор. Лучше друга, чем Громобой, быть не может, как мне кажется, и он такого же мнения обо мне, потому что он на меня, как и я на него, может смело положиться. Единственное, в чём мы периодически подводим друг друга: я часто привожу с собой на наши встречи Ратибора с Полелей, являющихся моим персональным хвостом, а он никак не может отбиться от людей, которые так и липнут к его на первый взгляд хмурой, но на самом деле доброй натуре, так что он тоже зачастую приводит с собой разнообразные хвосты, а порой и целые вереницы шумных ребят. Иногда это выглядит очень весело: хмурый Громобой, вокруг которого скапливаются весёлые подростки и дети, на ментальном уровне распознающие в нём безопасность – словно пчёлы на сладкий мёд слетаются. Однако сегодня его хмурое замешательство меня совсем не веселит, потому что к нему прилипли наши одноклассники Онагост Земский и Ванда Вяземская с её младшей сестрой Отрадой. В Замке, из-за женского бесплодия, живёт мало детей – в нашем классе всего лишь десять человек, – но вот нужно было Громобою из всех возможных людей подцепить сегодня именно Ванду, да ещё и с Онагостом! Лучших вариантов просто невозможно придумать, чтобы в одно мгновение изменить мой настрой относительно этого дня.

Онагост Земский – крайне весёлый и самоуверенный парень, очень светлый блондин с пышными кудрями, голубоглазый и благолепный на лицо, всегда одет лучше всех, ведь ко всему прочему он единственный сын князя, что сразу же делает его “не своим” во всех компаниях. Парень он, быть может, и не такой плохой – мог бы быть гораздо хуже, при его-то статусе, – но всё равно порой забывается и становится задиристым, а хорошенько подраться с ним нельзя, ведь никто не хочет навлечь на свою семью гнев его отца. Онагост младше Громобоя и меня, он родился в декабре, зато задорной громкости в нём столько, сколько нет во мне с Громобоем вместе взятых.

По мере того, как компания из четырёх ребят приближается, я всё больше начинаю безотчетно хмурить брови. И дело совсем не в Онагосте – пусть парень шумный, да разве шумиху можно считать проблемой? Я стараюсь не смотреть в сторону Ванды. Её сестра, Отрада, на три года младше нее, но на один год старше Полели – ей всего лишь десять лет. Сёстры Вяземские на редкость красивые девочки, даже, пожалуй, самые красивые во всём Замке. В красоте с ними может посоревноваться и, пожалуй, даже превзойти своих соперниц только Полеля, да только красота сестры меня не занимает, так что больше я, конечно, осознаю красоту Вяземских. Отрада – лучшая подруга Полели, и меня она мало интересует: она хотя и редкая красавица, а всё ж маловата, да и темперамент у неё не тот, что меня трогает, слишком уж тёплый. Но вот старшая, Ванда, меня откровенно интригует своим непонятным характером и более строгой красотой. Сёстры Вяземские очень сильно разнятся между собой не только своим внутренним строением, но и внешними данными: Ванда каштанововолосая и высокая, а Отрада золотоволосая и из-за того, что медленно растёт, выглядит не на десять, а только на семь лет. Такая разница между кровными сёстрами легко объяснима – девочки рождены от разных матерей. Внешне их только и роднят разве что их большие голубые глаза, доставшиеся им от их отца Вацлава Вяземского, являющегося правой рукой князя. Вяземский, как и многие приближенные к князю люди, не примыкает к тому типу людей, который можно назвать приятным. Говорят, мать Ванды сбежала от него, когда Ванде не было и года от рождения, из-за того, что он побивал её. Второй раз советник князя женился уже спустя три месяца после побега своей первой жены. Новая жена год за годом рожала новых детей – за три года брака родила трёх и была беременна четвёртым, когда, по примеру первой жены Вяземского, сбежала на лошади с двумя детьми: мальчиком четырёх лет и годовалой девочкой. Отраде было всего три года от роду, и её мать не смогла забрать по той причине, что в то время девочка находилась при смерти из-за серьёзной болезни. Все думали, что Отраду не спасти, но она вдруг выкарабкалась, а придя в себя, застала избу наполовину пустой: остались только отец да Ванда. Говорят, будто мать Отрады едва не схватили, но на перешейке её ждала железная птица, на которую она успела сесть вместе с братом и сестрой Отрады. Эта железная птица отнесла их далеко отсюда, в какую-то сказочную Канаду, в которой их уже ждал родной брат спасшейся беглянки. Я иногда думаю, может быть, душа нашей матери тоже улетела в Канаду на железной птице? Может быть, Канада – это место, в которое улетают все уставшие матери?

У нововеров в ходу исключительно старославянские имена – такова традиция, а традиции для нововеров священны, пусть их и нельзя назвать древними. Ванда – совсем не славянское имя, говорящее о происхождении матери этой девочки, и этим старшая Вяземская тоже выделяется на фоне остальных. И если есть в этой странной девчонке серьёзный недостаток, заставляющий меня хмуриться всякий раз, когда я о нём думаю, так это то, что она на целую неделю старше меня – уж лучше бы я был старше! Хватило бы с неё и того уж превосходства, что её улыбка подавляет мою!

***

Мы уже давно сидим под деревьями в ожидании Громобоя и Онагоста, отправившимися добывать наживку для своих удочек: Ратибор гоняется за Полелей и Отрадой, а я молча наблюдаю за ними, лишь бы только не смотреть на Ванду, сидящую рядом и плетущую цветочный венок.

– Не хмурься так, у тебя ведь красивые глаза! – вдруг обрывает тишину Вяземская необоснованно весёлым голосом, и стоит мне только обернуться, чтобы посмотреть на неё, как сразу же, с неприкрытым задорством, она набрасывает на мою голову венок из васильков.

Я не сразу, но всё-таки снимаю со своей головы венок, который едва не заставляет меня краснеть, и с наигранной невозмутимостью откладываю его на зелёные кленовые листья, собранные Полелей.

– Васильки больше подходят к твоим глазам, чем к моим, – вслух замечаю правду я.

– Вот как? – веселье в её голосе отчего-то неизменно вызывает во мне надобность потуплять взгляд. – А из каких цветов тогда подошёл бы тебе венок?

– Из обычной травы.

– Как хмуро! Но, пожалуй, ты прав… Глаза у тебя болотного цвета, а раз так, значит, красные цветы тебе подойдут.

– Почему красные?

– Потому что растущие на болотах брусника и клюква красные.

В тринадцать лет первое, непонятное и оттого не столько приятное, сколько мучительное чувство – особенное испытание, во время которого только и остаётся, что поджимать губы, совершать тяжёлый вздох и почти раздражённо отводить взгляд в противоположную сторону от источника своего странного беспокойства. Повезло, что Громобой с Онагостом вовремя вернулись, держа в своих руках банки с земляными червями – спасли меня от опасности быть до покраснения замученным смешками девчонки. И всё равно дальше всё пошло не гладко: усевшись на траве и став снаряжать свои гибкие удочки, Громобой и Онагост привлекли внимание младших детей. Подбежав к нам и рухнув рядом с Вандой, Отрада, не желающая молча терпеть важные мальчишеские приготовления, решила поразвлечься:

– Давайте погадаем? У кого из нас какой жених или невеста будут – как думаете?

Неожиданно все сразу же подхватили эту глупую затею и начали пинать её по очереди, словно играя в обыкновенный мяч, который даже в ворота забивать не нужно. Первым в игру включился Онагост:

– Когда стану взрослым, возьму себе в жёны любую девицу, какую только пожелаю! Я сын князя и сам будущий князь, так что за меня любая пойдёт!

– Я бы не пошла за такого хвастуна! – сразу же, совершенно неожиданно и с пристёгивающей бойкостью вдруг выпалила обычно ласковая и всеми любимая Полеля, при этом даже вскочив на ноги. Онагост, не ожидавший такой смелости от маленькой девочки, сразу же весь вспыхнул, замялся и даже порозовел, а тем временем сестра, уже совершенно не обращающая своего вовлечённого в игру внимания на задетое самолюбие княжича, бойко продолжала, восторженно размахивая руками, в которых удерживала помятые ромашки: – А вот я выйду замуж за доброго и прекрасного принца! Он обязательно будет из дальних-придальних заморских краёв, точно не из Замка! Он придёт сюда, и я сразу же его узнаю и влюблюсь в него тоже сразу же!

– А я, может быть, выйду замуж далеко и не за принца, – вдруг прервала детский лепет Ванда, и у меня отчего-то, сам не знаю отчего, вдруг перехватило дыхание. Девчонка продолжала говорить: – Но что я точно знаю: что замуж я пойду только за того, кого буду любить, и мой избранник должен будет любить меня всем сердцем, и никак иначе.

– Вам, девчонкам, лишь бы только любовь, – ухмыльнулся Ратибор, который сам ещё даже подозревать не начинал о том, насколько любовь к девчонке может быть могущественной. – Вот я уверен, нет, вот отчего-то прямо знаю, что моя невеста будет самой красивой на земле. Такой красивой, что другой такой ни у кого больше не будет.

– А как же любовь? – заухмылялась Отрада.

– Пусть не любит, но пусть самая красивая будет моей, – спокойно пожал плечами брат. – Я то, если понадобится, смогу любить её так сильно, чтобы одной только моей любви на нас двоих хватало.

– Вы как хотите, а я выберу себе самого сильного, – хмыкнула в ответ Отрада.

– Сила – это хорошо, – согласилась Ванда и вдруг обратилась к Громобою: – Державин, а ты какую девушку позвал бы в жёны?

– Самую ласковую, – не хмуро, но по-взрослому серьёзным тоном отозвался Громобой, при этом не отрываясь от перебора своих грузил. Сначала я подумал, что он ответил так, чтобы отдёрнуть Ванду, в которой как раз откровенной ласки совсем никогда не прослеживалось, гораздо позже я понял, что он отвечал всерьёз.

– Добронрав, а ты? Какой видишь свою будущую невесту ты? – Полеля подскочила ко мне и, споткнувшись о корни дерева, чуть не упала, но я вовремя успел удержать её за плечо. Не знаю, быть может, этот момент в итоге повлиял на мой ответ, но я ответил следующее:

– Та, которую я захочу и смогу защитить.

Вспоминая эту детскую забаву, давным-давно канувшую в Лету и лишь изредка оживающую в моих затуманенных поволокой времени воспоминаниях, я анализирую её теперь и удивляюсь тому, кто из нас насколько угадал свою судьбу, а кто промахнулся настолько, что и думать об этом не хочется, и напрочь забыть есть желание.

***

Лето на Камчатке – сказочная пора. Впрочем, в данном случае приятен лишь тот отрезок сказки, в который гнус не поедает тебя поедом со всех возможных и невозможных сторон. Моё тринадцатое лето удалось на удивление завидным в этом плане: мошек и мокрец почти не было, а комары были сонные, так что особого дискомфорта кровососущие насекомые не доставляли.

Камчатское лето обыкновенно короткое и относительно прохладное, зато словно невеста ритуальным платьем убранное длинными световыми днями: во время солнцестояния, особенно почитаемого у нововеров, продолжительность дня достигает целых девятнадцати часов. На крайнем же севере камчатской земли в летние месяцы можно наблюдать целые полярные дни, в которые солнце практически не заходит за горизонт. А какие здесь летом случаются грозовые дожди! Слушать величественное падение стихии с небес вечерними летними часами сидя у трещащей дедовской печи – лучшее, что может случиться с только что напившимися парным молоком детьми. После таких дождей на рассвете туманы не стелятся по земле рваной марлей и не висят на поломанной траве полупрозрачной паутиной, а стоят непроницаемой стеной и тянутся выше вековых деревьев, омытых небесной свежестью и гнущихся к земле от предчувствия новой бури. Рыбачить на плоскодонке с отцом в туманное летнее утро – одно из особенных чудес моего детства, неразрывно связанных с величием дикой природы, на лоне которой я возрастал свободной хищной птицей. Именно летом на Камчатке наступает время нереста лососевых рыб, так что летний сезон для здешних рыбаков, почитающих не временно запрещаемые сети, а бойкие удочки – самая заветная пора. Но, конечно, не только в рыбалке проявляется особенное, камчатское счастье. Например, ещё есть гейзеры и горячие источники, доступ к которым летом становится более открытым. Долина гейзеров навсегда останется в моей памяти, как место, в котором я раз в год ровно семь дней и семь ночей чувствовал себя не просто счастливым мальчишкой, но по-настоящему свободным человеком. Чтобы насладиться теплом лучших термальных источников, традиционно во второй половине июля мы всей семьёй приезжали в долину на лошади, запряженной в скрипучую повозку, разбивали старые палатки, при холодном свете звёзд жарили до состояния чёрных углей картошку в мундирах, тлеющую на останках догорающего костра, и с замиранием сердца слушали рассказы пришлых людей о том, что происходит не только за пределами Замка, но за пределами всей камчатской земли. Ряженные в необычные одеяния и играющие в странные светящиеся игрушки дети пришлых говорили, будто на Большой Земле есть скоростные изобретения – поезда – способные за считанные часы перевезти тебя так далеко, что назад пешком возвращаться придётся целые месяцы, а быть может, и годы. Рассказывали, будто люди на Большой Земле изобрели лекарство, способное лечить почти от всех болезней. Выдумывали, будто конца света в ближайшие времена не будет и зря нововеры заперли себя и свои семьи в Замке. Разное говаривали, да не всё мы брали на веру. А потом, спустя семь одурманенных впечатлениями дней, мы снова возвращались в Замок, в свои дубовые избы, и ещё до окончания текущего лета начинали с предвкушением ждать лето грядущее, наполненное ароматом цветущего малиновыми лепестками рододендрона, охотничьими прогулками между кедрового стланика, поздними сумерками, сияющими от света высоких звёзд, и яркими зарницами, разрывающими самые беспросветные ночи. Камчатка – дивное место, вышедшее из древнерусских сказок, в унисон с которым звучало моё разрывающееся от любви сердце и в угоду которому умерло.

***

Стрекоза села на поплавок – добрая примета. Значит, можно ждать хорошей поклёвки и богатого улова.

Я врезаю ладонью по своей уже успевшей нагреться на солнце шее и прибиваю очередного назойливого комара. Комары не мошки – можно и потерпеть.

Ходить на рыбалку с ребятнёй, да ещё и с девчонками – не самая удачная затея. Благо Полеля понимающая, так что вместо того, чтобы лезть в воду и пугать всю рыбу, заняла Отраду с Вандой плетением венков. Онагост рыбачит своей новой металлической удочкой по мою правую руку, я замер со старой бамбуковой удочкой деда Бессона, а Громобой выплыл на кедровом челне на реку, привычно отгородившись ото всех.

Река у стен Замка полноводная и кишащая рыбой, сюда, несмотря на присутствие человека, порой даже медведи забредают порыбачить, так что, идя на воду с младшими, далеко от грозных стен Замка мы не отходим – мало ли что.

Клёв этого дня выходил неплохим: пять рыбин за полчаса у меня, и три, но бо́льшего размера у Онагоста – всё привычная кета, только одна небольшая и редкая в этих местах щучка. Громобой на своём челне вытаскивал рыбину за рыбиной, так что я даже перестал вести подсчёт его успеха. Завтра пойдём на базар и продадим то, что не съедим на ужин, а за вырученные деньги, быть может, прикупим что-нибудь полезное для домашнего хозяйства: мыло, спички или керосин… У отца гвозди закончились – все изошли на починку дедовского курятника…

Сначала я прислушивался к весёлому смеху Ратибора и Отрады, гуляющих далеко за нашими спинами, но потом послеобеденное солнце разморило меня, клёв поутих, и я не заметил, как начал терять бдительность: веки прикрывались сами собой, голова то и дело клонилась к груди. Как так получилось, что Ванда, Ратибор и Полеля остались недалеко от нас, а Отрада оказалась на подвесном деревянном мостке, никто в итоге и не понял. Спохватились, когда уже случилось страшное: девчоночий визг разрезал пространство, и в следующую секунду раздался громкий плеск воды – я только успел увидеть, как цветастая юбка детского сарафана уходит под воду! Все сразу же закричали, я бросил удочку и побежал по берегу, чтобы нырнуть ближе к месту, в которое она ухнула, Онагост и Ратибор бросились за мной, пока Ванда громко вопила, а Полеля плакала… Я уже заходил в воду, но правда в том, что, скорее всего, никто из нас ничего бы не сумел сделать – течение реки в этом месте быстрое, совершенно неудачное… Нам повезло, что Громобой держал свой челн против течения, что у него были сильные руки, способные быстро грести, и что Отраду отнесло в его сторону. Сначала я думал, что Громобой нырнёт – он, похоже, и собирался так поступить, – но в последний момент он просто опустил обе свои руки в воду и в следующую секунду вытащил девочку, и одним лишь рывком переместил её из воды в свой челн. Весь этот ужас разворачивался секунд двадцать, может быть чуть больше – столько Отрада пробыла под водой с головой, ни разу не вынырнув! И тем не менее, искусственное дыхание ей делать не пришлось – как только девочка оказалась в челне, она сразу же громогласно разревелась! Громобой стал её гладить по голове одной рукой, второй разворачивая челн к берегу, а мы стали приходить в себя от не до конца пережитого страха, но всё никак не могли поверить в то, что только что произошло… Отрада единственная из нас, кто не умеет плавать, но она совсем не проблемный ребёнок, а мы отвернулись всего лишь на минуту – как же так вышло?!

Все испугались до побеления. Громобой даже потерял свою удочку, так рванул на спасение, и потом, сколько мы её ни искали по берегам, так в итоге и не нашли…

Стоило Отраде очутиться на берегу, как все сразу же обступили её: промокшая насквозь, девочка зашлась плачем и никак не находила в себе сил успокоиться, хотя до сих пор я ещё ни разу не видывал, чтобы этот ребёнок хотя бы раз плакал. Ратибор сразу же предложил самое мудрое: отправиться к нашему деду Бессону, живущему совсем близко. Так сразу же и поступили.

Отрада всю дорогу плакала от испуга, а Онагост ушёл сразу же при входе в черту Замка, объяснив свою поспешность тем, что князь будет искать его, но, по-моему, он просто побоялся, чтобы его отцу никто не передал сведения о том, что он водит дружбу с детьми из низшего сословия. Хорош Онагост, да как и все в этом городе, живёт не как думает, а как надо.

### Глава 3

Небольшая изба деда Бессона расположена на входе в город – самая первая слева, упирается в величественную стену Замка своим скромным двором, прячущимся за высоким забором из частокола. Изба деревянная, как и все постройки в Замке, зато во дворе при этой избе есть то, чего нет в других дворах – Совиная башня или, как многие её зовут, Совиная вышка. Дед заведует совиной почтой с самого нашего приезда в этот город – наша семья и привезла сюда особенных, обучаемых сов, вид которых был выведен в середине двадцать первого века. Из-за тесной связи с совиным племенем, на гербе рода Чаровых изображена именно сова. Вообще, родовые гербы нововеров – понятие новое, придумано даже не нашими прадедами, а дедами около четырех десятилетий тому назад. У каждой нововерской семьи свой герб. К примеру, у Земских на гербе изображён замок, у Вяземских – виноградная лоза, у Державиных – стена, у Ярчаков – солнце.

Поспешно миновав выметенный до блеска двор и войдя в избу, тёмную из-за наличия в светлице всего лишь одного окошка, мы, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, предстаём перед дедом Бессоном, сидящим на лавке и чинящим свои старинные сети, латаные великое множество раз.

Дед Бессон – отец нашей матери. Он не шибко старый, ему всего-то шестьдесят шесть лет от роду, но его густые волосы уже полностью белы, словно декабрьский снег. Ростом он совсем не высок, зато на ноги быстр, а зрение у него поострее, чем у некоторых молодых. Дед у нас самый лучший, поэтому мне особенно жаль, что мы не знали нашу бабушку, умершую ещё до моего появления на свет. Отец говорит, что она была очень мудрой и красивой, и наша мать была едва ли не её точной копией. Бабушка была не русской, и имя у неё было красивое, но совсем не нововерское: Бенигна.

– Ну, чего у вас уже случиться успело? – дед откладывает сети, и по тону его голоса я понимаю, что он успел обеспокоиться раньше, чем мы успели рассказать ему все волнения своих приключений.

Неожиданно, впервые с момента падения в воду, заговорила именно Отрада, при этом продолжая хлюпать носом и с силой потирать правой ладошкой глаза:

– Я в воду упала… С моста… Потянулась за бабочко-о-ой… – всё объяснение предсказуемо закончилось заячьим воем.

Дед сразу же поднялся с лавки и принялся успокаивать девочку:

– Ну-ну-ну! Жива, а значит, всё ладно!

– Сарафа-а-ан мо-о-окры-ы-ый! Если папа узнает, что произошло, он больше не отпустит меня гулять с Полеле-е-ей!

– Ну, день сегодня солнечный, так ещё поспеем обсушить твой сарафан. Ну-ну-ну! Не плачь, Отрадка, а я тебе мёду дам.

– С огу… С огурцами?

Свежие огурцы, макаемые в мёд – особое угощение деда. Я любил эту сладость даже больше, чем ядрёную домашнюю карамель, запекаемую в железных ложках и подаваемую на палочках, сделанных из бывших спичек.

***

Дед держал ласковую корову, полтора десятка разноцветных курей, пять пчелосемей и небольшой огород, так что сначала мы наелись огурцов с мёдом, а ближе к вечеру было и парное молоко, и свежий хлеб, и картошка с овощами и рыбой из казана, вынутого из русской печи – мы помогали деду с готовкой еды и этим были счастливы.

Этот летний день на удивление быстро клонился к своему завершению, сарафан Отрады так и не успел просохнуть до основания, но всё ж уже был почти сух, когда мы надели его на неё, вытащив девочку из чистой льняной рубашки деда. Обычно весёлая Отрада хотя и успокоилась, и больше не плакала, всё же на протяжении всего дня вела себя тише обычного: забившись в угол, играла с трехмесячным котёнком, которого дед назвал Дымом за его густую серую шерсть.

Ещё до вечера с севера начали набегать кучевые облака, ведущие за собой тяжеловесные тучи. Громобой как раз вызвался проводить Вяземских девчонок до их избы, которую все в Замке за глаза называли “хоромами” за то, что изба эта имела два этажа и по ширине была больше, чем это прилично в среде общего нововерского отречения, но стоило моему другу встать из-за стола, как в светлицу вошёл большой человек с бородой до самой груди – отец Громобоя, Утровой по фамилии Ярчак.

Утровой Ярчак был лучшим другом нашего отца: их дружба завязалась ещё до того, как у них появились дети. На самом деле, Громобой не являлся родным сыном Утровоя, у них даже фамилии не совпадали – Громобой был сыном лучшего друга Утровоя, с которым был в дружбе и мой отец, так что когда во время великого землетрясения Громобой осиротел в возрасте трёх лет, Утровой взял его себе на воспитание и с тех пор стал зваться его отцом. В возрасте двенадцати лет Громобой признался мне, что совсем не помнит своих родных родителей и что по этой причине считает, будто Утровой ему родной отец. Эти двое идеально подошли друг другу: оба молчаливые, предпочитающие тихое размышление громким словам, оба крупногабаритные, и мировоззрение у них не шибко отличалось – тот, кто не знал о том, что Громобой приёмный сын Утровою, никак не мог сказать, будто между этими двумя людьми совсем нет никакой кровной связи. И тем не менее, они считали друг друга родными настолько, что уже и позабыли о том, что на самом деле всё совсем не однозначно. Единственное, в чём они отличались: Утровой больше любил охоту, а Громобой почитал рыбалку.

– Утровой, где своего друга потерял? – сразу же поприветствовал нежданного гостя дед, спросив его о нашем отце.

– Белогор ещё не вернулся с охоты, – голос у Утровоя был низкий, с хрипотцой.

– Буря приближается…

– Не впервой ему. А вот детей лучше по избам развести, – подойдя к столу, мужчина взял жбан с кислым домашним квасом и в один присест выпил его весь, после чего, размашисто утерев усы, сказал сыну: – Громобой, бери Ванду с Отрадой, проводим девочек до их дома. А внуки твои пусть с тобой останутся, Бессон. Пока Белогор не вернётся.

Я, Ратибор и Полеля проводили гостей до скрипучей калитки, которую только со второй попытки заперли на тяжёлый ржавый засов. Время перед началом бури в детские годы особенно прекрасно: налетающие порывы влажного ветра заставляют дышать полной грудью, пляшущий под ногами травяной сор приглашает в бег, темнеющие небеса нагнетают атмосферу надвигающегося на тебя величия… Стоило гостям уйти, как мы втроём сразу же бросились к Совиной башне. Добежав до неё, я и Ратибор, не останавливаясь, начали подниматься вверх по узкой лестнице, даже не думая оборачиваться на Полелю – сестра с ранних лет боялась высоты, так что на Совиную башню никогда не поднималась. Боязнь перед высотой у неё была настолько велика, что она только отцу и позволяла носить себя на руках, да и в тот год перестала разрешать, начав считать себя взрослой. Обернувшись один раз, я увидел, что Ратибор не отстаёт от меня, а Полеля, отреагировав на первые крупные капли дождя, восторженно замахала руками и со всех ног побежала назад в избу, откликнувшись на призыв деда.

Остановившись только на самом верху, представляющим собой квадратную обзорную площадку, по центру которой был установлен дубовый столб с вырубленными в нём дуплами, в которых дневали совы, я упёрся обеими руками в защитную преграду и врезался взглядом в границу леса, над которой уже угрожающе бурлили чёрные тучи – отец сейчас там, но я почти не беспокоюсь за него, потому что он не впервые встречает бурю в лесу, и всё же, лучше бы он сейчас был дома, рядом с нами.

Чёрные тучи набегали с севера, но порывистый ветер был на удивление тёплым. Совсем рядом раздался первый раскат грома, и я посмотрел на Ратибора, чтобы узнать, не боится ли он, как вдруг, вглядываясь вдаль, брат заговорил:

– Однажды я уйду из Замка. Буду жить в таких дальних землях, о которых тут и не слыхивали. И у меня будет самая красивая среди всех красавиц жена, и мы будем жить счастливо: так, как сами будем хотеть, а не по правилам, которые нам кто-то продиктует. Да, так и будет.

– А как же наша семья?

– Я буду слать тебе совиные письма.

– А вдруг я сам уйду отсюда?

Брат вдруг встрепенулся и сразу же снизу вверх заглянул в мои глаза:

– Ты что же, тоже хочешь уйти?

– Я ещё не знаю, – я отвёл взгляд. – За Полелей ведь кто-то должен присматривать.

– Полеля рано или поздно выйдет замуж…

– Да за кого она выйдет замуж?! – неожиданно для себя вспылил я и, заметив это, сразу же взял себя в руки и продолжил говорить уже более спокойным тоном: – Ты видел здешних мальчишек? Красавцы, да и только. Сплошные Онагосты…

– Есть Громобой.

– Исключение из правил.

– Так может за него и пойдёт замуж-то…

– Было бы неплохо, – вдруг призадумался я, впрочем, нахмурившись ещё сильнее, потому как всё-таки не хотел, чтобы мой лучший друг и вдруг стал женихом моей сестрицы.

– Он ведь сам сказал, что взял бы в жёны самую ласковую, – тем временем не унимался Ратибор, – а наша Полелька очень ласковая.

Против этого факта мне нечего было поставить:

– Это точно. Как мама.

Помолчав немного, брат спросил неожиданное:

– Ты её помнишь?

Я непроизвольно нахмурился ещё сильнее:

– Лицо забыл. Только смутный образ и как будто голос припоминаю. А ты? – я посмотрел на брата в упор, и на сей раз он отвёл взгляд.

– Помню, что у неё были длинные волосы и такой голос, от которого перед сном становилось тепло на душе… Помню, как она пела колыбельные песенки. И ещё… Запомнилось, как я гладил её живот, в котором была Полеля. И больше ничего не помню.

Мы замолкли на целую минуту. И снова молчание оборвал Ратибор:

– И отца с дедом заберём, когда будем уходить, и Полелю тоже не оставим никакому мужу. Решено.

Пока Ратибор устанавливал для себя важное решение, я задумался о другом: почему это нам хочется уйти отсюда, если здесь наш дом, почему при этом мы хотим увести отсюда всю нашу семью и когда именно в наших детских душах зародилось это странное желание?

***

Рябиновые или воробьиные ночи – понятия, не присущее Камчатскому краю. Я знал, что в нашей родословной не одна только бабушка была не русской, однако прежде не задумывался об этом. Дед называл грозовые ночи с сильными зарницами именно рябиновыми, реже воробьиными. В ту ночь, в которую мы ждали возвращения отца из леса, случилась одна из сильнейших гроз моего детства, так что мы были уверены в том, что он остался ночевать на заимке в лесу и вернётся не ранее как на рассвете. Поэтому, зажёгши громничную свечу* и помолившись, мы до полуночи разошлись спать: Полеля легла на перине в единственной спальне, я с Ратибором забрались на печь, а дед улёгся на лавке (*Громничные свечи считаются одним из мощнейших инструментов восковой магии. Создаются раз в году, в феврале, и обладают универсальной силой света. Название связано с верой в то, что эти свечи защищают от гроз и грома, а также от других природных бедствий). Я заснул быстро и проснулся неожиданно, когда полночь уже давно миновала. Меня разбудил глухой скрип тяжёлой входной двери. Открыв глаза, я увидел Ратибора спящим на моей подушке. На улице всё ещё продолжала громыхать непогода, молнии ярко сверкали, но дождь как будто перестал лить. Аккуратно выглянув из-за печи, я увидел отца с дедом: дед сидел возле красного угла, а отец правее окна, и на столе всё ещё горела громничная свеча.

– Вот тебе и выделанная из дерева чаша для теста каравая… – вдруг хмыкнул дед, и я сразу смекнул, что речь идёт о происхождении нашей фамилии, но к чему вдруг они завели такой разговор?

– Чары есть чары, – нахмурился отец, и я впервые в жизни понял, что хмурое выражение лица, чаще всего присущее мне, я или со временем перенял от него, или попросту унаследовал. – Но не я, а твоя дочь была из чародеев, даром что фамилию мою примерила. Тех, кто во второй половине этого века начал открывать в себе способности к предвидению, становится всё больше, и Ефросиния скрывала свой дар неспроста. Скажи же, Бессон… Я ведь знаю, что она с тобой говорила незадолго перед рождением Полели. Что сказала?

Голоса взрослых звучали странно: как будто их глушил вес какой-то неведомой мне тайны.

Дед ответил не сразу, но, после тяжелого вздоха, всё же проговорил совсем не радостным тоном старика, который будто вдруг состарился прежде назначенного ему часа:

– Она сказала, что только один из трёх твоих детей проживёт так долго, что переживёт всех ныне живущих в этих землях. Будто он станет последним из Чаровых, но это будущее последнего из рода неоднозначно и ещё может измениться, если он сможет уберечь предназначенного ему потомка двух несокрушимых. В нём ли, или в предназначенном ему потомке несокрушимых, или в их союзе, но может открыться великий дар, какого земля ещё не видывала.

– Только один из трёх… Но у меня трое детей.

– Она сказала, что другие уйдут без потомков, и одного не станет по-особенному, отчего он будет вроде как призрак.

– Увидим ли это?

– Родителей переживут.

– А деда?

Дед вздохнул, и его плечи вдруг резко осунулись, как будто он хотел бы ответить совсем не то, что в итоге сказал:

– Не все.

– Прошла уже целая жизнь… Быть может, ещё не поздно выбрать иной путь.

– Ты сам всё знаешь, ведь Она тебе указала на Замок.

– Сказано ждать Падения Старого Мира летом.

– Значит, будем проживать в спокойствии осени, зимы и вёсны, и сторожить лета.

…Следующие несколько лет я думал, не приснился ли мне этот разговор деда с отцом, но в итоге Он правда пал именно летом.

## ЧАСТЬ 2. ЮНОША

### Глава 4

Две тысячи девяносто четвёртый год, прохладный летний вечер на Камчатке. Мне семнадцать лет, я иду по ветхой, потрескавшейся брусчатке, оставляя за собой пылевую дымку, вызывающе поднимающуюся из-под моих потёртых ботинок. На главной улице фонарщик зажигает калильные фонари, и я, видя это ежевечернее представление, уже вознёсшееся до ранга обряда, я который раз задумываюсь о философии нововеров: отказ от всех прогрессивных изобретений человечества, включая электроэнергию – откуда произошёл радикализм такой силы? Я бы хотел узнать об этом мире больше, хотел бы разбираться в том, что на Большой Земле считается не чем-то вроде сказочного волшебства, а обыденной нормой, я бы хотел… Уйти, не оборачиваясь. Но. Моя семья – моё всё. Подозреваю, что я могу без них, но не хочу; уверен в том, что они не хотят без меня, но совсем не уверен в том, что они смогут без меня. Отец ещё крепок, но вот дед продолжает заметно стареть, а Полеля только-только налилась опасной девичьей красотой – кто за ними всеми присмотрит? Уж точно не Ратибор – брат покинет Замок не оглядываясь, сразу после своего восемнадцатилетия. Об этом он уже предупредил меня. И как результат, мой выбор вытекает из его выбора, потому как я забочусь и о нём, ведь именно я старший брат: он может уходить со знанием того, что я присмотрю за дедом, отцом и сестрой. И ладно. Моя любовь к дорогим моему сердцу людям и природе пересиливает всё, даже желание бежать от них прочь.

Свернув с пыльной улицы во двор, принадлежащий нашей избе, я закрываю за собой высокую деревянную калитку и сразу же чувствую движение у ног. Опустив взгляд, вижу, как дедовский кот льнёт к моим сапогам: Дым теперь матёрый кот, знающий, что в нашем дворе он может есть досыта, из-за чего и кочует между нашей избой и избой деда, являющейся для него истинным домом.

По-дружески погладив кота, я прохожу по короткому двору, по крепким деревянным ступеням поднимаюсь на резное крыльцо и, только зайдя в сени, начинаю слышать весёлые голоса и понимаю, что к нам в гости пожаловал привычный человек – Вяземская Отрада. Вешая сетчатую сумку с рыбой на толстый ржавый гвоздь, вбитый в брусчатую стену, я задумываюсь о гостье. Отрада много времени проводит у нас, потому как с возрастом её дружба с Полелей только укрепилась. Ей скоро четырнадцать лет, и она уже считается завидной невестой с богатым приданым – недавно стало известно, что Вацлав Вяземский пророчит своей младшей дочери в приданое целую новую избу. У Полели из приданого – один наполовину пустой сундук, который сможет наполниться дополна, быть может, только к её семнадцати годам. Но страсти вокруг младшей Вяземской уже сейчас разворачиваются не только из-за богатого приданого. Отрада выросла в настоящую красавицу: если в детстве она выглядела младше своего возраста, в свой четырнадцатый год она по-настоящему расцвела и стала выглядеть старше даже некоторых своих ровесниц – средний рост, округлая грудь, большие голубые глаза, светлая кожа, толстая и длинная коса пшеничного цвета, неизменно украшенная дорогими уборами, звонкий заливной смех, способный развеять даже мою хмурость. Совсем неудивительно, что в весёлую красавицу Отраду уже влюблена половина всех парней, которых я знаю. Ратибор – один из по уши влюблённых. Поэтому к счастью, что блеск Отрады, который она сама, кажется, не осознаёт, меня не слепит. Но не слепит он меня только по той причине, что в это время я страдаю от более сложного сияния… Меня не просто всё ещё, а с каждым годом с большей силой интересует менее мягкая, более строгая и властная красота, принадлежащая старшей Вяземской. Неприступная красавица Ванда после окончания школы, обучение в которой мы одновременно завершили в возрасте четырнадцати лет, совсем отдалилась от нашей компании. Ванда старше Отрады на три года и на целых четыре года старше Полели, так что неудивительно, что её величавой сдержанности совсем не интересно находиться в компании младших веселушек. И присутствие Отрады в нашем доме совсем не облегчает мои переживания первой влюблённости: я не могу расспрашивать о Ванде у её младшей сестры, ведь я не хочу навести на себя неудобные подозрения.

Прислушиваясь к весёлым голосам, льющимся изнутри избы, я уже думал начать разуваться, когда две двери – ведущая в светлицу и ведущая на улицу – одновременно отворились: в дом вошёл Ярчак Утровой, а из светлицы выпорхнула Отрада. Я сразу же обратил своё внимание к старшему гостю: Утровой, кажется, за последние годы не постарел ни на день, остался таким же большим и могучим, правда, его одеяния стали ещё богаче, что, впрочем, никак не повлияло на его добрый нрав и благоразумие. Поздоровавшись с нами, Отрада сообщила о том, что уже уходит к себе домой, и стоило ей проскользнуть мимо Утровоя, как за ней следом увязался Ратибор, пропустив которого, в сени вошёл отец – такой же высокий и крепкий, как и его лучший друг, отчего в помещении сразу же не осталось лишнего места.

– Младшая Вяземская так дружна с твоей дочерью, что мне уже кажется, что она живёт с вами, – неоднозначно ухмыльнулся Утровой, и я попытался понять, знает ли он о том, что его сын так же, как сын его лучшего друга, пусть и недавно, но всерьёз стал сохнуть по этой красавице.

– Вяземский сволочь. Породниться с таким – не лучшая перспектива, – категорично заметил отец, поставив ведро с водой на лавку. Прозвучавшая истина сразу же легла на мои плечи тяжелым весом, поэтому я решился высказаться:

– Вяземский бил своих жён, но дочерей ведь холит и лелеет, – сказал так, а сам подумал о том, что Вяземский хотя и одаривает дочерей лучшими материальными благами, против его мнения идти его детям запрещено. Отношения внутри их семьи не идут ни в какое сравнение с отношениями в нашей семье: мы с отцом можем разговаривать на равных, как друзья, в то время как Вяземским доступно общение с отцом исключительно на уровне его статуса правой руки князя.

– Не бьёт дочерей, – фыркнул Утровой, подняв из-под своих ног пришедшего Дыма. – Ставить ему в заслугу это дело? Не бить женщин и детей – это нормальное поведение мужчины, которое в честь не ставится. – Он был абсолютно прав, так что противопоставить ему мне было нечего, как и отцу, который, в свою очередь, был также прав в том, что родство с Вяземским может принести одни лишь беды. – Добронрав, не окажешь услугу? У меня здесь послание для северной дозорной башни, может, отправишь, если тебя не затруднит?

Приняв из рук старого друга оформленное в цилиндр послание, я утвердительно кивнул головой: ведь думал сегодня деда проведать, значит, совпало.

***

Вечер налился силой колора: на небесах зажглись колючим мерцанием первые звёзды и выглянул остроконечный месяц, бордовые оттенки смешались с сиреневыми на западе, в воздухе запахло далёкой грозой, давно бушующей на востоке, и под ногами выпала первая вечерняя роса.

Мы жили вблизи выхода из Замка, так что до избы деда было недалеко.

Издалека увидев Бессона несущим ведро парного молока, я не удивился: с прошлого года дед периодически отдаёт свой вечерний удой малоимущей многодетной семье, поселившейся в избе напротив его – семь мальчишек и пять девчонок в возрасте от четырнадцати до одного года, отец промышляет охотой, а мать швейным делом. Думая о такой жизни, я непроизвольно хмурюсь: жить полуголодными в перекошенной избе во имя веры в грядущий конец света, рожать детей почти каждый год и не хотеть ничего менять… И наша семья – часть этой общины. Мы явно что-то упускаем. Что-то очень серьёзное, важное.

Дед, не заметив меня, вошёл в соседский двор, и я не стал его окликать – решил, что поговорю с ним после того, как отправлю письмо.

Я уже подходил к калитке дедовского двора, когда из входных замковых ворот показался бурый плащ. Остановившись, я распознал в очертаниях знакомого силуэта своего лучшего друга. У Громобоя, как и у Утровоя, всегда была отличная одежда: если мой плащ давно прохудился и был много раз заштопан заботливыми руками Полели – плащ Громобоя всегда был нов; если мои пряжки бессменны – его пряжки меняются раз в год; если мои сапоги затёрты – его только что пошиты. Утровой ведёт на редкость успешную охотничью деятельность – он, ни много ни мало, негласно признан самым удачливым охотником в Замке, так что его семья, состоящая всего из двух человек, считается хотя и не завидно богатой, а всё же зажиточной. Но что важно: материальный достаток никак не портит ни отца, ни сына – крепкий дух в этих двух, как говорит дед Бессон.

Громобой к нам уже месяц, как не ходит – с тех пор как узнал, что Ратибор смотрит на Отраду тем же взглядом, что и он сам. Если мой брат влюбился в Отраду постепенно, тогда я почти уверен в том, что Громобой наверняка был удивлён одним погожим весенним днём узнать, что его волнует эта девчонка. Ещё бы! Громобой серьёзный, крупный парень семнадцати лет, к тому же выглядящий гораздо старше своего возраста, Отраде же ещё полгода до четырнадцатилетия тянуть – с чего вдруг внимание зацепилось не за более старшую девушку, допустим, за ту же Ванду? Впрочем, я рад, что Громобоя никогда не интересовала Ванда – утратить такую крепкую дружбу из-за влюблённости было бы особенно досадно. С другой стороны, я совершенно неожиданно оказался между двумя огнями: единственный брат и единственный друг влюблены в одну девушку, как будто в Замке больше других вариантов не найти! Интересно, если Отрада будет выбирать не из всех влюблённых в неё парней, а только между Ратибором и Громобоем – на ком остановит свой выбор? Громобой, безусловно, выглядит посолиднее за счёт своей серьёзности и габаритов, зато у Ратибора намного веселее нрав и он обладает более утончённой красотой. Впрочем, пока что Отрада сама по себе и ни на кого всерьёз точно не смотрит: её всё ещё больше интересуют посиделки с подружками, чем любования с парнями, да и согласно традициям нововеров, ей и не положено миловаться с воздыхателями, пока не минует шестнадцатый год её жизни – с шестнадцати лет нововерская девушка вступает в брачный возраст, но всё равно замуж наши девицы в основном выходят в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, гораздо реже в более раннем или же позднем возрасте.

– Вечер добрый. Идешь на Совиную вышку? – приблизившись, Громобой вынимает из-под своего плаща бумажный цилиндр, и я сразу же протягиваю руку, предупреждая его просьбу об отправке. – Благодарю. Это на западную дозорную башню, отчёт.

– Приходил бы, что ли, в гости. А то тебя не только мы перестали видеть, – я не договариваю имя той, что также стала реже видеть его, потому как разрываюсь между дружеским и братским долгом. Однако Громобой и без лишних слов понимает меня – в этом его особенность:

– Была бы она́ старше, а не Ванда, у меня уже давно другой бы разговор был с ней, – более тонкого намёка на мою пассивность никто иной не смог бы выдвинуть. Прежде чем я успеваю привычно сдвинуть брови, друг рубит с плеча: – Чего ждёшь-то, раз уж для себя всё понял?

Всё понял, конечно… Разве только то понял, что мне ничего не светит.

– Сам ведь знаешь, что не захочет правая рука князя отдать мне свою дочь.

– Так не спрашивая бери.

– Это на тебя не похоже. Ты так с Отрадой точно не поступишь.

На сей раз нахмурился мой собеседник, будто подумав о том, что он и вправду так не поступит, но в следующую секунду он пояснил свои слова:

– Я имел в виду, не спрашивая её отца, а не саму девицу.

Мы развернулись спинами к дедовскому забору и, будто родные братья, продолжили одинаково хмуро молчать, пока я наконец не сдался:

– И что ж эти Вяземские такие красивые.

– Да кто ж их знает! Сам никак не пойму. Может, их матери ведьмами были.

Как-то раз он ответил мне словами: “Ну, Ванда не настолько хороша, как Отрада”, – после чего между нами завязалась небольшая ссора, в результате которой наши чувства к двум разным Вязимским и вскрылись перед друг другом. С тех пор эта тема только между нами, как отдушина – хоть с кем-то можно обсудить свою тяжкую ношу: Ванда для меня неприступна, а Отрада для Громобоя маловата – вот и мучаемся, с той лишь разницей, что Отрада через год-два окончательно повзрослеет, и тогда уж Громобой своего шанса не упустит, а вот Ванда с возрастом едва ли станет менее недосягаемой… Впрочем, жизнерадостная Отрада ведь тоже может остановить свой выбор вовсе и не на замкнутом Громобое – она может выбрать весёлого Ратибора или любого парня из сотни тех, кто уже сейчас мечтает видеть её своей невестой.

Помолчав немного, мы в итоге пожелали друг другу доброго вечера и разошлись в разные стороны. На чём наша дружба действительно держалась, так это на наших схожих темпераментах: удивительно, но весельчак Ратибор никогда не был на меня так похож внутренним строением, как всегда был похож предпочитающий уединение Громобой. Впрочем, с братом у нас тоже было много общего: мы не только внешне походили друг на друга, словно две капли воды, но и мысли в наших головах зарождались и текли примерно в одном русле.

Поднимаясь на Совиную вышку, я всецело был погружен в свои мысли о сложных чувствах, в которые невольно оказался втянутым. Почему всё не могло быть проще? Почему Громобой не положил глаз на Полелю? Почему Отрада всё ещё не смотрит на Ратибора, не просто как на друга? Почему я заинтересовался самой неприступной девушкой во всём Замке? Почему Ванда не снимет свою кольчугу неприкасаемости? Ответы, на самом деле, были просты: Громобой не смотрит на неоспоримую красоту Полели, потому что она младше даже Отрады и к тому же, он видит в ней исключительно мою сестру; Отрада не смотрит на Ратибора, потому что она ещё в принципе не интересуется парнями; я посмотрел на Ванду, потому что она не похожа на Отраду и Полелю – она совсем не ручная; Ванда не снимет свою кольчугу неприкасаемости, потому что она достаточно горда, чтобы позволить к себе прикасаться, да ещё и своему ровеснику, а не какому-нибудь взрослому, состоявшемуся, а значит, способному быть для неё интересным мужчине…

Сняв молодую сову, помеченную серой лентой на кольце у колышка, и пересадив её с красного шеста на шест чёрного цвета, я начал привязывать к её лапе послание Утровоя. Говорят, голубиная почта быстрее, но голубей бьют соколы и совы. В пользу совиной братии и тот факт, что совы летают по вечерам и ночам – в самое удачное время для отправки тех посланий, которые их посланники и адресаты предпочитают скрывать от лишних глаз.

Уйдя в свои мысли, уже отправив письмо Утровоя в полёт и взявшись за письмо Громобоя, я чуть не пропустил появление на Совиной вышке постороннего. Сначала я подумал, что это может быть Громобой, забывший что-то дописать в своём письме или решивший обсудить со мной что-то поважнее нашего совершенного непонимания противоположного пола, но почти сразу осознал свою ошибку: шаги были лёгкими, и за ними следовало лёгкое шуршание ткани, какое может быть от длинного женского платья. В секунду, когда шаги остановились, я обернулся через плечо и сразу же замер от неожиданности: на Совиную вышку явилась Ванда Вяземская! Сколько мы уже не виделись? Месяц и три дня назад я застал её в городе, в компании её отца – она даже не заметила меня. На Совиную вышку она вообще прежде никогда не приходила, хотя, может, и ходила, да я ни разу не видел… Получается, прав дед: помяни на закате дня вслух кого – явится перед глазами со звёздами!

– Добронрав… – каштанововолосая с большими голубыми глазами красавица вдруг чуть наклонила голову вбок и слегка улыбнулась своими жемчужными зубами.

Не выдержав не столько неземной красоты – она действительно казалась мне неземной, – сколько её самоуверенной энергетики, я отвёл взгляд и продолжил хмуро снаряжать выбранную сову.

– Давно не виделись, – мой тон определённо точно прозвучал грубее, чем я хотел бы, но я ничего не мог с собой поделать.

– Больше месяца прошло. Я видела тебя в городе, на базаре. Ты был в компании Полели. Вы, кажется, покупали ей платок.

Я едва нашёл в себе силы, чтобы продолжить дышать: получается, она тогда видела нас?! И откуда она знает, что прошло уже больше месяца?! Она ведь не могла считать дни, как это делал я?! Конечно не могла, с чего бы…

– Я пришла, чтобы отправить отцовское письмо на перешеек, дозорным. Оформишь? – она вдруг протянула мне миниатюрный цилиндр.

Не глядя на собеседницу и не снимая с лица маски хмурости, я принял в руку письмо и сразу же отложил его в сторону.

Она уже хотела уходить, когда я, продолжая заниматься письмом Громобоя, бросил:

– Ты не оставила верёвку для крепления послания.

– Ах, это… – как же звучал её голос! Совсем не как у обычных девчонок: не весело и легковесно, не ласково и мягко, а уверенно и твёрдо, и даже с какой-то нездешней прохладой. – Вот, привяжи этим, – повернув голову, я увидел, что она протягивает мне выдернутую из её косы шелковистую ленту голубого цвета. Другой девушке я бы сказал, чтобы она не дурила – такие ленты непригодны для посланий, так как их материал плох для надёжных узлов, – но Ванде я такого, конечно, не сказал. Протянув руку, я взял из её ладони ленту таким образом, чтобы даже случайно не коснуться своими пальцами её кожи. Она же уже не ухмылялась, а внимательно смотрела на меня, что мне понравилось: так обычно девушки смотрят не на своих ровесников, а на тех, кто намного старше их. И пусть я младше неё на неделю, однако я выше неё на целую голову, намного шире в плечах и вообще, я самый крупный из всех наших ровесников, за исключением, конечно, Громобоя. На самом деле, я уже выгляжу старше двадцати лет – всему виной отцовские гены и регулярные физические нагрузки. Это странно, но Ванда, высокая и гибкая, в этот момент впервые показалась мне хрупкой, и это при её-то параметрах… Быть может, Утровой не преувеличивает, когда говорит, что я иду и в рост, и в ширину чрезмерно быстро.

Так и не дождавшись от меня больше ничего, спустя десять секунд наблюдения за тем, как я управляюсь с совой Громобоя, девушка вдруг, не говоря ни слова, развернулась и начала уходить. От неё ничего другого и нельзя было ждать: она не из тех, кто будет выводить хмурого парня на разговор при помощи пустой болтовни или весёлого смеха. Мысленно заранее смирившись с отказом, всё ещё не отрывая взгляда от занятых рук, я произнёс твёрдым, уверенным тоном:

– Может быть, встретимся как-нибудь?

– Зачем? – она остановилась и повернулась, но я не стал на неё смотреть, как будто она была совсем мала, а я уже был слишком взрослым, чтобы лишний раз отвлекаться.

– Поболтаем.

– Скорее уж помолчим, с твоим-то нравом, – в её тоне проследился намёк на улыбку.

Я ничего не ответил, только сдвинул брови ещё сильнее. И вдруг она произнесла с неожиданным и нехарактерным для неё задором:

– Давай же не откладывать. Встретимся завтра на рассвете. В березняке, у Плакучего озера.

Я даже не удосужился повернуть головы, чтобы ответить – просто молча кивнул головой, и уже спустя секунду она поспешила уйти.

Я ещё долго хмуро прислушивался к её шагам на лестнице, но бой моего сердца заглушил их раньше, чем они окончательно исчезли. Дерзость – то качество, которое в нововерских девушках почти напрочь отсутствует. Пригласи я на свидание Отраду – она бы порозовела от кончиков пальцев до самой макушки. А эта совсем не смутилась… Всё-таки, как ни крути, а какая же эта Ванда необычная! И, безусловно, смелая, раз уж назначила встречу за пределами Замка, да ещё и на самом рассвете, у озера, в праздник, в который люди к воде не ходят. Хорошо она придумала: Плакучее озеро и не в обычные дни обходят стороной, не то что в особые праздники, так что нас точно не увидят…

Отпустив сову Громобоя, я по-быстрому оформил послание Вяземского для дозора на перешейке, привязав его к птичьей лапе обыкновенной бечёвкой, которая висела здесь про запас. Голубую шёлковую ленту я, не задумываясь, сунул в карман и, напрочь позабыв повидаться с дедом, поспешным шагом направился домой. Пока шёл, дорогой всё мял пальцами шёлк в кармане и никак не мог поверить в произошедшее: она согласилась встретиться со мной! Больше того: она сама назначила встречу таким образом, чтобы та вышла уединённой! Прав был Громобой – нужно быть настойчивее, и чего это я сам раньше не дошёл до этого?! Быть может, можно было попытаться и раньше – с чего взял, что ничего не получится?! Ведь получилось же! Само собой получилось!

По причине юношеской неопытности, я даже вскользь не задумывался о том, что Ванда могла специально прийти на вышку, в надежде столкнуться со мной, как и не рассматривал вероятности того, что она может испытывать ко мне нечто наподобие того, что я испытываю по отношению к ней. Я просто был счастлив тем, что всё так удачно совпало, что я оказался в нужном месте в нужный час, что я проявил наглость, а Ванда в ответ проявила достаточную дерзость.

Чтобы случайно не пропустить рассвет, я не спал всю ночь. Придя домой, я спрятал ленту туда же, куда четыре года назад поместил засушенный василёк, тайно выдернутый из венка, который Ванда, играючи, надела на мою голову в тот день, в который мы вылавливали из реки Отраду: вложил тонкий шёлк в книгу, на страницу перед сухоцветом, и спрятал тайник под матрас.

Не в силах заснуть от переживаний, порождаемых бесконтрольным предвкушением, я полночи просидел на кособокой лавке перед домом, смотря на усыпанный звёздами небосвод, слушая заливное пение камышовок и вторящих им сверчков, и всё думал о васильковых сухоцветах, лентах и глазах Ванды, о её длинных и наверняка мягких на ощупь каштановых волосах, и о её нерасточительной улыбке… Помню, мне тогда хотелось, чтобы она не струсила и всё-таки явилась на встречу. Впрочем, это ведь была Ванда, а не Отрада – её гордость не позволила бы ей струсить, но вот проспать рассвет она наверняка могла, разнежившись в роскошной постели, убранной дорогим кружевом… Какая девушка согласится променять жизнь в мягких шелках и кружевах на жизнь в грубом льне? “Влюблённая”, – ответила бы Полеля или Отрада. Но Ванда бы ответила менее романтично. В этом и заключалась если не вся, тогда очень большая часть всей прелести этой девушки – она не смотрела на мир через сахарную призму романтизма, потому что сама была отнюдь не сахарной. Какой же она была? Она была моей первой.

### Глава 5

До березняка с Плакучим озером на коне ехать больше десяти минут – внушительное расстояние, благодаря чему можно не беспокоиться о скрытности: в это время и в этом направлении посторонних глаз быть не должно.

Чтобы не опоздать, я выехал в первую же минуту рассвета, без спроса одолжив отцовского коня – проснётся, увидит пустое стойло и наверняка решит, будто я погнал Мрака на выпас. В любом случае придется объясниться с отцом по этому вопросу, а так как я врать не приучен, да еще и родному отцу, видимо, предстоит мне просто отмолчаться.

Стоило мне приблизиться к границе березняка, как к моей тонкой шерстяной накидке сразу же начали тянуться призрачные щупальца прохладного и кажущегося фантомным тумана.

Туманный летний рассвет в березняке на Камчатке – особенное зрелище, которое, увидев однажды, не забудешь уже никогда. Каждый местный с рождения знает о том, что на камчатских землях всего произрастает три вида берёз: каменная, кустарниковая и белая, которую самые старые нововеры называли маньчжурской. Настойки из берёзовых почек и листьев минимум на семидесятипроцентном спирте – вещь, которая неопытного пришлого могла и с ног свалить, и прожечь насквозь. Веники для бань и мётлы для уборки дворов, весенний сок, обереги, дрова и строительный материал – берёзы многое давали нововерам, за что и были особенно почитаемы, и охраняемы. Считается, что кощунственно попортивший берёзовую кору и в итоге не попросивший у пострадавшего дерева за своё злое деяние прощения навлекает порчу на свою голову. Только въехав в березняк, я понял, что, быть может, Ванда неспроста назначила встречу именно в березняке. Среди нововеров ходило пока ещё не укрепившееся, но всё же поверие: нанёсший обиду девице среди берёз долго не проживёт. Осознав, что Ванда вдруг проявила суеверность, присущую всем нововерам, я немного удивился, ведь именно Ванда казалась мне самой неверующей в поверья девушкой из всех, которых мне только приходилось встречать. Мне даже казалось, что она недолюбливала общепринятые нововерские традиции. Всё-таки был в ней какой-то непонятный мне бунтарский огонёк, который позволял ей говорить в лицо взрослого нововера слова вроде: “Вы можете верить в то, что даже у деревьев есть души, что девушкам нельзя состригать волосы или что старшим сыновьям нельзя оставлять свой род, но с чего вы взяли, что я должна верить в вашу веру?!”. И всё же, как я теперь понимаю, Ванда никогда не шла и не доходила до конца. Она могла высказаться очень дерзко, но обратить свой протест из слов в поступок ей было сложно – не хватало силы. Зато во мне через край было той самой силы, которой недоставало ей. Мне даже казалось, что это хорошо, что во мне есть то, чего нет в ней, а в ней есть то, чего нет у меня – мне не хватало дерзости, особенно в общении с ней, в то время как в ней дерзости было столько, что, пожалуй, ни один парень не смог бы с ней посоревноваться в этом качестве.

Думая обо всём этом, я спешился у самого края крошечного Плакучего озера и привязал коня к берёзе таким образом, чтобы он мог щипать лесную траву у своих ног и при этом не портил ствол угодившего мне дерева.

Ещё долго я проходил вокруг воды, всё перебирая в голове достоинства старшей Вяземской, и наконец начал подозревать, что девица провела меня вокруг пальца, просто посмеялась с меня или, быть может, не смогла прийти, как вдруг в тумане между берёз мой острый взгляд различил силуэт знакомой серой кобылы, в полупрозрачной дымке обретшей мистические очертания. Помню, я подумал: “Надо же, пришла”. Я действительно почти не надеялся на то, что, не являясь богатым парнем, могу интересовать эту девушку. Почему у меня изначально была такая стойкая уверенность в том, что разница между нашими социальными положениями может стать для неё непреодолимым препятствием, и почему я не подумал хотя бы попробовать разобраться, откуда растёт корень этого моего умозаключения? Ответ, на самом деле, прост: в семнадцать лет ты больше мечтаешь и выдумываешь, нежели зришь в корень.

***

– Есть тайный ход, в стене за моим домом – он отцовский, и отец не знает о том, что мы с Отрадой тоже иногда им пользуемся, когда хотим выйти из Замка незамеченными, – она уверенно делится со мной своей важной тайной, при этом совсем не глядя на меня: мы сидим у самого края озера, и она бесцельно рвёт дикие фиалки у своих ног и бросает их фиолетовые лепестки в воду. Подумав о том, что её тонкие пальцы теперь будут пахнуть сладковатым ароматом лесных цветов, я непроизвольно смущаюсь от собственных мыслей и отвожу взгляд в противоположную сторону. Тем временем обычно менее разговорчивая Ванда продолжает давать волю словам, и это спасает меня, так как я, кажется, совсем потерял дар речи, как только увидел её в расшитом орнаментом сарафане, в котором прежде её не видывал – должно быть, обновка, подаренная с щедрого плеча её отца: – Ты ведь тоже слышал, что на Большой Земле железные машины возят людей быстрее, чем лошади?

– Слышал.

– И будто есть устройства, по которым люди разговаривают друг с другом несмотря на то, что находятся на большом расстоянии друг от друга.

– Слышал.

– И будто бы железные птицы бывают разными, и не во всех краях царствуют все четыре поры года, и каменные города ночами светятся разноцветными огнями, и люди живут не за счёт милости природы, а за счёт своей изобретательности, и будто бы железные дороги могут умчать тебя на край света.

– Слышал.

– А увидеть бы хотел? – она вдруг резко, уверенно заглянула в мои глаза, и я замер. Должно быть, она ожидала от меня ответа на её вопрос, но я уже не помнил, о чём она спросила, потому что всецело сосредоточился на близости её лица к моему – надо же, какие у неё пушистые ресницы! Так и не дождавшись от меня ответа, она вдруг продолжила говорить, немного подавшись назад, но не отводя от меня настойчивого взгляда: – Добронрав, ты не чувствуешь нас обделёнными?

– Обделёнными? – переспросил я, а сам зациклился на том, что она обозначила меня и себя в сборное “нас”.

– Просто я постоянно ощущаю это. Будто я живу в мире, переполненном чудесами, существующими совсем рядом со мной, но которые от меня скрывают те, кто их успел повидать в своей жизни. Я чувствую несправедливость. Думаю, что так нечестно: наши деды и родители собственными глазами видели чудеса Большой Земли и самостоятельно приняли решение отречься от них, но кто давал им право решать за нас? Меня никто не спросил, хотела бы я так жить, согласна ли я отречься… Может быть, я не хотела бы прожить всю свою жизнь, ни разу не увидев чудесных машин, ярких электрических огней, домов выше деревьев и девушек, которым разрешено ходить не в одних только сарафанах, а во всём, в чём их душам только будет угодно. Может быть… Я не хочу быть нововеркой.

Более дерзких слов от нововерской девушки я не слыхивал, и это сразу же повлияло на биение моего сердца – оно заметно ускорилось.

Я не успел ничего ответить – только приоткрыл рот, сам не зная, что сказать на такой страстный выпад, как вдруг девушка резко встала, будто не желая давать мне и шанса на ответное слово. Прежде чем я понял, что́ она собирается сделать, я хотел подняться, но, заметив, что она начинает расшнуровывать свою накидку, остановился, и в следующую же секунду тяжелая красная материя упала рядом со мной, слегка задев моё правое плечо. Я не успел опомниться, как она уже сбросила свой сарафан и осталась в одной белоснежной сорочке длинной до щиколоток и без рукавов. Она сбросила всего лишь два предмета гардероба – накидку и сарафан, – но для меня это было всё равно что полное обнажение. Не смотря на меня, она начала поспешно входить в воду, и я, опомнившись, вскочил на ноги вместе с её накидкой в руках, совершенно не понимая, что происходит и как мне реагировать на всё это. Девушка же, смело зайдя по бёдра в воду, вдруг обернулась и, продолжая смотреть прямо в мои глаза, не моргая, продолжила входить в озеро, пятясь назад, хотя по её крепко сжатым губам и плавному шагу было ясно, что вода холодная, что совершенно неудивительно для лесного озера.

Я думал, что она остановится, когда зайдёт до линии солнечного сплетения, но она уверенно зашла по грудь, а потом по шею, после чего, широко размахивая руками под водой, погрузилась по самые губы. Не веря своим глазам и всё ещё не находя способное быть для меня понятным толкование происходящего, я уже смотрел на неё не просто широко округлившимися глазами, но даже со слегка приоткрытым ртом. Передо мной словно предстала самая настоящая, вышедшая из славянских мифов русалка, от которой я в буквальном смысле был не в силах отвести своего заворожённого взгляда. И вдруг она вынырнула до уровня своей белоснежной ключицы и, словно поддаваясь мистическому инстинкту, продиктованному ей диковинной женской силой, отчётливо и с неподражаемой улыбкой произнесла:

– Не хочешь присоединиться?

Я ушам своим не поверил. Ванда, самая неприступная и гордая красавица во всём Замке, приглашает парня – меня! – присоединиться к ней во время плавания, когда её наготу прикрывает одна лишь сорочка! Не знаю, что в этот момент выражало моё лицо – не иначе как шок, – но я сразу же отбросил на пень её накидку и, опомнившись, уже не так поспешно снял свою. Решив не раздеваться до нижнего белья, чтобы не смущать девушку, я в итоге снял только накидку и сапоги с носками. Как только я ступил босыми ступнями в мокрую глину, я сразу понял, что это будет сложнее, чем казалось со стороны – вода оказалась не просто прохладной, а по-лесному студёной! Однако же Ванда не дрогнула, так что этот факт не позволял мне проявить даже малейшую эмоцию. К тому же, я с раннего детства был закалён январскими ныряниями в проруби во времена крещенских ночей при температуре в минус тридцать градусов, и зимними прыжками в сугробы после настоящей русской бани, так что такое испытание холодом да ещё и при таких условиях просто не могло показаться мне существенным.

Ещё до того, как я вошёл по колено в воду, Ванда развернулась и поплыла к расщелине в величественном камне, стоящем посреди озера. Все в Замке знают эту расщелину, представляющую из себя небольшую пещеру с расколотым потолком. В детстве мы с Ратибором и Громобоем частенько здесь плавали, в основном дурачась вызовом эха и притапливанием друг друга: в притапливаниях Громобой всегда выходил победителем, а Ратибор, как самый младший и жаждущий победы, всегда выигрывал своим эхом – я оставался посередине, потому как у меня всё же не хватало габаритов перебороть неадекватную силу лучшего друга и при этом напрочь отсутствовало желание отбирать победу у ищущего первенства младшего брата. С девчонками мы сюда никогда не приходили, даже летом.

Я заплыл в расщелину и оказался в пещере, когда Ванда уже была внутри. Подняв взгляд, я обратил внимание на то, что щель в потолке с прошлого года заметно увеличилась: талые снега и проливные дожди делают своё дело – ещё пара десятилетий, и здесь вообще не будет никакого потолка. Я подумал, что это не очень уютное и совсем не безопасное место для прогулок с хрупкой девушкой, однако сразу же отметил, что Ванда совсем не из тех девушек, которых можно обозначить хрупкими.

Заплыв в ореол тусклого утреннего света, сочащегося из центральной щели, я остановился на расстоянии вытянутой руки от Ванды и замер – в этом месте до дна уже не доставали и мои ноги.

– Сразу за мной не пошёл. О чём думал? – ухмыльнулась девушка, и эта ухмылка выдала в ней дрожь, которую я даже не думал воспринимать за нервозную – счёл, что она наверняка замёрзла до костей при такой-то низкой температуре воды.

– Сегодня ведь праздник: Егорий Летний. Говорят, что в этот день вода “отдыхает”, так что заходить в неё не стоит, чтобы не нарушать её покой.

Она вдруг так звонко засмеялась, и эхо, словно колокольчик, так тонко отлетело от стен пещеры, что я чуть не почувствовал, как сердце всерьёз рванулось из моей груди – откуда у этой девицы такое красивое эхо? Сколько раз бывал здесь с мальчишками, ни разу не слышал ничего подобного…

– Чего бояться воды? – задорно улыбнулась она, к моему сожалению, перестав смеяться. – Тем более, ты ведь родился в день Победоносца, значит, Егорий тебе покровительствует.

– Да… Наверное… – я не знал, что говорить. Просто смотрел на неё и не верил своим глазам. Она такая смелая и, что важно, смелая именно со мной! Такая красивая: её тяжелая коса ниспадает по левому плечу и наверняка сильно отяжеляет её голову, сквозь белую кожу шеи филигранью просвечиваются голубоватые ве́нки, на пушистых ресницах дрожат случайные капли воды, а её платье… Платье стало почти прозрачным… Как же не отводить взгляда от её лица?! У неё ведь такая роскошная, пышная, белая грудь!

– А я бы сбежала… – она вдруг заговорила с придыханием и таким тоном, будто вступала со мной в неизвестный мне, тайный заговор. – Полетала бы на железных птицах! Покаталась бы на железных конях! Увидела бы много всего – целый мир! А ты?

– Что я? – в ответ нервно моргнул я, пропустив суть её вопроса, потому как был занят мыслями о том, какая же она дерзкая и смелая, и красивая, и с мокрой пышной грудью…

– Пошёл бы ты со мной?

Я замер, потому что первое, что подумал, было: “Мне необходимо позаботиться о старости деда и отца, о счастье младшей сестры…”, – в общем, первое, что я обычно думал, выслушивая речи Ратибора об уходе из Замка в сторону Большой Земли, и только после спохватился: “Она пригласила меня с собой?! Конечно пошёл бы! Куда идти-то нужно?!”.

Я всегда обходился без лишних слов. Немногословие – моя отличительная черта с самого моего рождения. Так что в ответ я только положительно кивнул, из-за чего слегка намочил свой подбородок, специально гладко выбритый накануне – бороды носят только те нововерские мужчины, которые вступили в брак или завалили минимум трёх медведей на своём веку.

То, что стало происходить далее, я никак не ожидал: стоило мне завершить свой кивок, как Ванда, смотря прямо в мои глаза, медленно сократила расстояние между нами и, подплыв ко мне впритык, вдруг обвила меня своими холодными и мокрыми руками за шею и, потянувшись вверх, поцеловала меня прямо в губы. Всё это произошло в считанные секунды, так что я, не успев ничего понять и тем более проанализировать, левой рукой обвил её талию и прижал её к себе покрепче, а правой рукой схватился за каменный выступ, чтобы иметь возможность удерживать нас на плаву. Мы целовались всерьёз: я целовался впервые в жизни, и моё сердце едва не разрывалось от осознания этого факта, от неожиданного прилива страсти, от нежелания останавливаться… Мне безумно хотелось спустить с её влажных плеч лямки кружевной сорочки, безумно хотелось оказаться на суше, понять, что её дрожь вызвана вовсе не холодом, мне хотелось целовать её сильнее… Но одновременно мне не хотелось её пугать, даже с учётом той решимости, которую она проявляла в этом моменте.

Всё продлилось не дольше пары минут. Могло бы быть дольше, но внезапный раскат неестественного грома и вибрация, отошедшая от стен пещеры, спугнула её… Это был вовсе не небесный гром – я был уверен в том, что такой методичный рокот может издавать только железная птица. Но ведь железные птицы Большой Земли никогда не летают так низко над камчатскими землями… Моё дыхание замерло, но в следующую же секунду сердце застучало сильнее: не говоря ни слова, выскользнув из моих рук, Ванда поспешила прочь из пещеры.

### Глава 6

Мы разошлись по очереди: она ушла первой, а я вышел следом только спустя час, чтобы наверняка избежать риска быть замеченными пытливыми взглядами. Натянув сухой сарафан и накидку поверх мокрой сорочки, Ванда только один раз, перед тем, как сесть на свою кобылу, одарила меня улыбающимся взглядом, но этого взгляда мне было достаточно, чтобы понять, что ничто не испорчено и даже лучше – я могу надеяться на новую встречу.

Домой я добирался как в тумане: снова и снова возвращаясь мыслями в пещеру, я практически не видел ничего кругом себя. Только подъехав к Замку, я вдруг осознал, что утро вступило в свою силу: редкие люди начали выходить на поля и тянуться к реке, и к лесу. Спешившись при самом въезде в город, так как по негласному правилу внутри Замка верхом могут передвигаться только люди, приближенные к князю, я вошел в город, ведя Мрака за узды. Я не торопился и, снова уйдя в свои мысли, задумчиво сверлил взглядом брусчатку под своими глазами, поэтому не сразу заметил Громобоя с Онагостом – парни остановились прямо напротив меня, явно ожидая, когда же я обращу на них своё внимание. Заметив же знакомых, лишь сравнявшись с ними, я сразу же остановился и наконец осознал чрезмерную степень своей отрешённости от реальности.

– Вы только посмотрите на него, даже когда счастлив, всё равно хмуриться, – вдруг произнёс Онагост, и его замечание о моём якобы счастливом состоянии сразу же вызвало во мне желание ещё больше сдвинуть брови к переносице.