Николай Свечин, Валерий Введенский и Иван Погонин представляют:
Записки провинциальных сыщиков

© Николай Свечин, 2025

© Валерий Введенский, 2025

© Иван Погонин, 2025

Предисловие

В конце 1866 года в Петербурге в порядке эксперимента было создано сыскное отделение – первое в стране полицейское подразделение, которое занималось исключительно раскрытием уголовных преступлений. О его действительности мы подробно рассказали в нашей книге «Повседневная жизнь Петербургской сыскной полиции».

Однако преступления совершались не только в столице, но и в остальных городах, а также и в сельской местности. И там и сям ловить преступников приходилось обычным полицейским, отвлекаясь при этом от других своих обязанностей. А их у них было немало – полиция Российской империи отвечала за чистоту улиц и дорог, контролировала техническое состояние зданий, отвечала за санитарию и гигиену, осуществляла регистрацию населения и т. п.

Подробно о структуре полиции Российской империи мы рассказываем во вступительной статье, из которой вы, дорогие читатели, и узнаете, кто такие исправники, урядники, становые и частные приставы – лица, служившие на этих должностях, как раз являются авторами этого сборника. На вверенной им территории они раскрывали преступления, а потом собственноручно писали об этом очерки. Не ждите от них запутанных историй а-ля Артур Конан Дойл – в реальной жизни придуманные этим замечательным автором хитроумные преступления почти не случаются. Но, как и Шерлоку Холмсу, авторам этого сборника для раскрытия преступлений требовались наблюдательность, знание психологии, смекалка, личное мужество и другие качества.

Источниками нам послужили:

• воспоминания исправника Виктора Петровича Селезнева;

• воспоминания начальника сыскного отделения в Ростове, помощника пристава Ивана Дмитриевича Склауни;

• очерки полицейских чиновников, опубликованные в 1909–1913 годах в журнале «Вестник полиции».

Из воспоминаний В. П. Селезнева взяты отдельные главы. Воспоминания И. Д. Склауни мы приводим полностью. А очерки из «Вестника полиции» прошли суровый отбор. Их было напечатано довольно много, хватит еще на том, а то и на два. Но далеко не все они повествуют о расследованиях – так, в произведениях самых плодовитых авторов «Вестника полиции» – Всеволода Попова и Эль-де-Ха – прежде всего описывались полицейские будни, тяготы и особенности службы. На наш взгляд, это малоинтересно современному читателю. Однако желающие ознакомиться с этими произведениями без труда найдут в библиотеках подшивки «Вестника полиции».

При выборе очерков мы пытались представить всю «палитру» тогдашних преступлений: грабежи (самое частое правонарушение), разнообразные мошенничества, противоправные действия фальшивомонетчиков, конокрадов, взломщиков, карманных воришек, насильников и т. п. Также мы стремились показать методы оперативной работы правоохранителей: опросы свидетелей, использование данных адресных столов и сведений от осведомителей из криминальной среды, внедрение в преступные группы «полицейских под прикрытием» и т. п.

Почти все авторы нашего сборника имели начальное образование (двух-, трех-, четырехлетний курс в городских училищах), поэтому литературных шедевров в сборнике не ищите, а некоторые очерки, увы, напоминают рапорт.

О каждом авторе (кроме тех, кто подписывался псевдонимом) мы попытались найти информацию в архивах, общероссийских и провинциальных адрес-календарях, а также в периодических изданиях того времени. Все обнаруженные нами сведения – в коротких заметках перед очерками каждого из авторов. Увы, как выяснилось, кое-кто из них практиковал незаконные задержания и истязания подозреваемых.

Полных сведений ни об одном из авторов мы не нашли, поэтому если вдруг вы, наши читатели, располагаете какими-то дополнительными сведениями или фотографиями, будем признательны, если свяжетесь с нами через почтовый ящик spbsp1866@mail.ru. Также просьба на этот адрес присылать замеченные вами ошибки, неточности, описки и опечатки. Ни одна книга от них не застрахована, что поделать…

Каждый очерк был «переведен» составителями с учетом современной орфографии, а длинные сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, которые тогда были в моде, разбиты на более мелкие. Заново проведено деление на абзацы (журналы и газеты в целях экономии места зачастую печатали текст без деления на абзацы), выделена по современным правилам прямая речь и диалоги. При явном пропуске автором или наборщиком какого-нибудь слова оно добавлялось с выделением скобками.

Для нас, составителей, была очень важна изографическая информация – портреты полицейских и преступников, а также виды городов начала XX века, поэтому, несмотря на довольно низкое качество большинства изображений, мы включили их в книгу.

Кроме вступительной статьи, составители написали очерки о двух самых известных провинциальных преступниках дореволюционной России: Соньке Золотой Ручке и Филиппе Полуляхове, а в послесловии рассказали о сыщиках, чьи произведения либо не были написаны, либо по каким-то причинам в сборник не вошли.

Все даты до 1918 года указаны по старому стилю, после 1918 года – по новому.

Авторы благодарят:

– Светлану Дмитриевну Мангутову, кандидата педагогических наук, заведующую библиотекой Санкт-Петербургского городского Дворца творчества юных – за редактирование библиографических ссылок;

– Александра Борисовича Филиппова (Санкт-Петербург) – за редактирование изографических материалов;

– Игоря Валентиновича Сирица (Краснодар), кандидата юридических наук – за предоставление материалов;

– Юрия Геннадиевича Степанова, кандидата исторических наук, главного архивиста Государственного архива Саратовской области – за помощь в архивных поисках;

– Максима Анатольевича Васильченко (Москва), кандидата исторических наук, доцента кафедры фундаментальных юридических и социально-гуманитарных дисциплин МФПУ «Синергия» – за помощь в архивных поисках;

– Алексея Михайловича Буякова (Владивосток), председателя Приморского краевого отделения Русского географического общества – Общества изучения Амурского края, историка спецслужб – за предоставление материалов;

– Никиту Валерьевича Иванова (Санкт-Петербург) – за помощь с редактурой текста;

– сотрудников Государственного архива Российской Федерации;

– сотрудников Российского государственного исторического архива;

– сотрудников Российской национальной библиотеки;

– сотрудников Российской государственной библиотеки.

Структура полиции Российской Империи

Городская полиция

До реформы 1862 года в каждом городе существовала своя, обособленная от уездной полиция, затем уездную и городскую полицию объединили. Отдельная городская полиция сохранилась только в губернских городах, городах, подведомственных градоначальствам[1], и некоторых уездных и безуездных городах, посадах и местечках, список которых утверждался законодательно.

Штаты городских полиций были двух видов:

1. Законодательно установленные для конкретного города. Обычно законодательно утверждались штаты для городских полиций крупных городов, или городов, имеющих особое значение.

2. Так называемые «Нормальные штаты городских полицейских управлений», утвержденные еще в 1862 году. По этому штату все городские полицейские управления империи, не имеющие законодательно утвержденного штата, делились на три разряда.

Руководитель городской полиции назывался полицмейстером. Каждое полицейское управление имело канцелярию, которой руководил секретарь. В ее штат входили два столоначальника и регистратор.

Для канцелярий полицмейстеру выделялись средства, на которые он закупал писчебумажные принадлежности и нанимал необходимое ему количество писцов. На эти же средства содержались сторожа и рассыльные. Так как средств катастрофически не хватало, на наем сторожей и рассыльных зачастую не тратились, поручая выполнять их обязанности городовым.

Крупный город делился на несколько частей (или участков), которыми руководили частные (или участковые) приставы. В некоторых городах (обычно в тех, в которых существовали законодательно установленные до реформы 1862 года штаты) были только части, в некоторых (обычно в тех, где штаты либо не были законодательно установлены, либо были установлены после 1862 года) – только участки, в некоторых были и части, и участки[2].

Приставу, так же как и полицмейстеру, полагалась определенная сумма на канцелярские расходы.

В некоторых городах, штаты полиций которых были утверждены законодательно, существовали должности околоточных надзирателей; наиболее близкий сегодняшний аналог – участковый инспектор.

Низшее звено городской полиции составляли городовые и полицейские служители.

В тех городах, в которых штаты полиции не были законодательно установлены, число городовых определялось по следующим правилам: «в городских поселениях, число жителей которых простирается до двух тысяч обоего пола, полагается не свыше пяти городовых, а в городских поселениях, в которых число жителей превышает две тысячи душ обоего пола, число городовых определяется по расчету, полагая не более одного городового на каждые четыреста душ населения»[3]. При этом каждый пятый городовой становился старшим, а остальные четверо – младшими. В городах, в которых штаты полиции были установлены в законодательном порядке, число городовых определялось этими штатами, однако если штатом было предусмотрено городовых меньше, чем по одному на каждые четыреста жителей, то количество городовых увеличивалось, исходя из этого расчета.

Некоторые функции полицейских выполняли дворники, которые были обязаны не только контролировать движение населения в своем доме (старшие дворники очень часто занимались пропиской и выпиской жильцов), но и смотреть за соблюдением общественного порядка, не пускать в дом и на двор посторонних подозрительных личностей, оказывать помощь городовым и другим чинам полиции в задержании правонарушителей и доставлении их в полицию.

Ночью городовым помогали сторожа. Обыватели каждой улицы были обязаны либо самостоятельно, в очередь, охранять покой своих соседей в ночное время, либо скидываться и нанимать для этого постороннего человека. Обычно все скидывались, но денег собирали так мало, что нанять могли только старого или малого. От такой сторожевой команды проку было мало. Разве что компанию городовому составить, чтобы он ночью не скучал.

Кроме вышеперечисленных должностей в состав некоторых городских полиций входили:

– сыскные отделения;

– речная полиция – в Нижнем Новгороде, Рыбинске и Санкт-Петербурге;

– конно-полицейская стража – в Санкт-Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде и Астрахани;

– Нижегородская ярмарочная полиция.

Уездная полиция

В отличие от городских полицейских управлений, штат уездных полиций всех губерний Российской империи, по общему учреждению управляемых, был утвержден законодательно и являлся одинаковым.

Главой полицейского управления в уезде являлся исправник. У каждого исправника был помощник. В уездном полицейском управлении полагались секретарь, два столоначальника и регистратор. Кроме этого, исправник на отпускаемые ему деньги нанимал писцов, рассыльных и сторожей.

Полицией непосредственно уездного города мог руководить либо полицейский надзиратель (если город был небольшим), либо городской пристав (в более крупных городах). У такого пристава даже мог быть помощник. Если уездный город был большим, но собственной полиции ему не полагалось, то в нем тоже могло быть несколько участков, или даже частей, каждой из которых заведовал полицейский надзиратель, или пристав. В таком городе могли быть и околоточные надзиратели.

Совсем маленькие города полицейских исполнительных чиновников не имели, если это был уездный город, то в нем полицией руководил помощник исправника, а если это заштатный городишко, то его под свою опеку брал становой пристав.

Кроме того, полицейские надзиратели с полицейской командой могли быть на железнодорожных станциях (они отвечали непосредственно за станционный поселок, линию отчуждения железной дороги обслуживали жандармы), на заводах, в шахтах, рудниках, в крупных селах и поселках.

Естественно, что в населенных пунктах, в которых имелись исполнительные чиновники полиции, были и городовые (по приведенным в разделе «Городская полиция» нормам).

Уезд делился на несколько станов, во главе каждого из которых стоял становой пристав. На отпускаемые ему 300 рублей в год он должен был нанимать письмоводителя и содержать канцелярию. До 1903 года становому приставу подчинялись урядники, сотские и десятские.

Должность урядника была учреждена в 1878 году. Это нижний чин уездной полиции, нынешний аналог сельских участковых. Существовали пешие и конные урядники.

Должность сотского и десятского была выборной, их выбирал сельский сход, сотского – от части стана, называемой сотней, десятских – от селений. Если сход не находил кандидата на вышеуказанную должность, то общество скидывалось и нанимало десятского или сотского, заключив с ними договор. Десятские подчинялись сотским, а те – уряднику и становому. В их обязанности входило поддержание общественного порядка, оказание помощи в розыске и задержании подозреваемых в правонарушениях, охрана арестованных при становой квартире, их конвоирование, работа рассыльных. На практике сотские и десятские становились бесплатными слугами станового пристава, особенно это касалось тех, кто проживал в том населенном пункте, где была квартира станового.

В 1903 году в губерниях, по общему учреждению управляемых, была введена уездная полицейская стража. Должность полицейского урядника в этих губерниях была ликвидирована, взамен была введена должность урядника полицейской стражи. Количество урядников увеличилось, и урядник стал полагаться в каждой волости, ему подчинялись стражники.

После учреждения уездной полицейской стражи должности сотских упразднили, а десятских вывели из подчинения становых и урядников, подчинив их непосредственно крестьянскому самоуправлению – сельским старостам и волостным старшинам. В уезде полагалось иметь одного стражника на 2500 человек населения. Задумка была хорошая: вместо выбираемого или нанимаемого миром безоружного крестьянина в помощь уряднику поступали несколько строевых нижних чинов, надлежащим образом вооруженных и экипированных. Но в 1905 году началась революция, власть свела стражников в отряды, которые дислоцировались в уездном городе или в распоряжении станового пристава. Урядник в селе остался один на один с преступниками. Стражники в уездных городах изнывали от безделья, а урядник не знал, за какое дело хвататься. Такое положение просуществовало до 1913 года до реформы В. Ф. Джунковского[4], который большую часть стражников из уездного города перевел «на землю», в подчинение урядников.

С этого времени уездная стража имела следующую структуру: часть (до 25 %) составляла конные команды, которые находились в уездном городе и при становой квартире, а оставшаяся часть стражи распределялась по уезду: в подчинении каждого урядника находились несколько стражников.

Стража имела двойное подчинение: по всем полицейским вопросам уездная полицейская стража подчинялась исправнику, становым и полицейским надзирателям, стражники еще и урядникам. Общее руководство вооружением, конским снаряжением и строевым обучением всей стражи в губернии осуществлял начальник ГЖУ, непосредственное – его помощник и адъютант, а при «недостатке в губернии чинов ОКЖ» – специально назначаемые офицеры этой стражи. На практике такие офицеры были в каждой губернии. Их полагалось по одному на каждых 300 пеших или 150 конных стражников, т. е. один офицер полагался на несколько уездов.

Эти офицеры, получая неплохое содержание, непосредственным руководством стражников занимались плохо, так как свои должностные обязанности были вынуждены исполнять периодически, наездами, перемещаясь по уездам, от команды к команде. Многие из них, понимая, что из-за больших территорий, которые следовало объезжать, спрос с них будет невелик, вообще от исполнения своих обязанностей отлынивали.

Непосредственно на месте стражниками должны были руководить унтер-офицеры отдельного корпуса жандармов. Но так как их тоже не хватало, то практически повсеместно одного из стражников в команде делали старшим, он-то и осуществлял ежедневное руководство командой, получая за это дополнительно до 100 рублей в год.

Землевладельцы, фабриканты, общественные учреждения и частные общества могли приносить ходатайства об учреждении на их средства дополнительных должностей исполнительных чиновников, урядников, команд конной или пешей полицейской стражи. Такие ходатайства рассматривал: от землевладельцев об охране их имений – губернатор (закон принимался во время революции, нужна была оперативность в принятии решений), от иных лиц – министр внутренних дел.

Пик таких ходатайств пришелся на революционные 1905–1908 годы. В некоторых губерниях по таким ходатайствам даже были учреждены полицейские должности, не предусмотренные законом, – помощники становых приставов.

Неизвестный автор

Окурок выдал (из воспоминаний станового)[5]

Крестьянин Новоторов, мужчина лет 47–50, будучи на базаре в селе на расстоянии от места своего жительства 18 верст, в этот день и затем на другой не вернулся домой, вследствие чего жена его заявила об этом.

За отсутствием моим из стана за 75 верст, урядник, узнавши, что Новоторов пьянствовал в трактире с какими-то женщинами, а вечером уехал по направлению к своей деревне. Разыскивая пропавшего и предполагая, не находится ли он где-либо в деревенских шинках, урядник вместе с женой его с дороги увидал привязанную к луговой изгороди на расстоянии от села в 2 верстах и от дороги в 300 саженях лошадь, запряженную в сани. Подойдя к ней, жена Новоторова признала ее за свою. При дальнейших розысках по кочкарным лугам, изредка покрытым мелким можжевельником и соснами, урядник нашел и самого Новоторова с явными признаками насильственной смерти и ограбления, о чем за отсутствием моим он тотчас же доложил только что прибывшему в мой стан молодому судебному следователю из кандидатов N-ского окружного суда.

Следователь, обыскав окружающую местность, где находился труп, взял с собой рычаг, на котором оказались следы крови и волосы, произвел вскрытие трупа, причем на теле покойного оказалось 18 колотых ран, кроме раздробления черепа, а в горле трупа оказался обломок клинка ножа длиной около 1 вершка и шириною 1/2 вершка. Я по случаю распутицы, дальнего расстояния и массы разных поручений пробыл в стане после убийства двое суток и уже на третьи приехал ввиду посланного за мной нарочного. Придя к следователю, я нашел его взволнованным ввиду того, что не удавалось открыть виновных. Урядник же доложил мне, что день убийства был базарный, что найти виновных трудно и что он задержал тех проституток, которые с Новоторовым гуляли.

Вообще все поиски, как следователя, так и урядника, ни к каким благоприятным результатам не привели, и мне даже пришлось тотчас же разочаровать урядника освобождением из-под стражи проституток, так как было установлено, что они с Новоторовым пили два часа, а затем он уехал из трактира один, уже сильно выпивши. Они же оставались до закрытия трактира с другими любителями женского пола.

Также пришлось установить, что в трактире в момент отъезда Новоторова около восьми часов вечера народу оставалось очень мало, и вслед за ним никто не выходил. Я прежде всего счел необходимым осмотреть место преступления, на что следователь заметил, что осмотр местности бесполезен, так как время теплое, все следы сапог и т. п. растаяли, и что около трупа нет ничего такого, что могло служить для пользы дела, и что лучше поездить по ближайшим селениям.

Но я все-таки, идя от следователя и надевши охотничьи сапоги, пригласил с собой двух своих знакомых и пошел осматривать то место, где был убит Новоторов.

Местность эта волнообразная, кочкарная, луга покрыты мелким лесом. В одной из мелких балок по указанию урядника и найдены были следы преступления – взрытый снег и вообще следы борьбы. Около того места, где лежал труп, я нашел несколько мундштуков от папирос, из коих два обратили на себя мое внимание. Они были фабрики «Бостанджогло», и на них ясно были [видны] пятна кровяных пальцев. Другие были вдвое толще первых, без всякой надписи – эти, как мне известно, курил лишь местный врач, третьи – фабрики «Персичан», каковые курил всегда мой урядник и, наконец, известные крученые из бумаги «ножки». Будучи затем уверен, что убийца, как бы он ни был неопытен, не возьмет с собой поломанного ножа, я стал искать его по лугам на более отдаленном расстоянии, и розыски мои увенчались успехом. Саженях в 70–90, теперь уже точно не помню, в моховом болоте на ледяном дне, покрытом сверху на две четверти водой, я увидел складной нож с черной ручкой с остатком клинка. Нож был складной с деревянной ручкой, в конце которой было ввернуто медное колечко.

Рис. 1. Коробка от папирос «Пахарь» фабрики М.И. Бостанджогло.

Радости следователя не было конца, когда находившийся у него кончик клинка, найденный им при вскрытии в горле убитого, с точностью пришелся к остатку его в черенке. Следователь просил меня тотчас же принять меры к обнаружению владельца этого ножа, но я, прежде этого, под видом покупки себе папирос, обошел все лавки, спрашивая папиросы только фабрики «Бостанджогло», которые все простолюдины уже бросили курить, предпочитая «Персичан», но ни в одной лавке и трактирах таковых не оказалось, и все лавочники усердно предлагали мне «Персичан», «Даферм», «Богданов» и т. п., уверяя, что папирос «Бостанджогло» давно уже они не держат.

Один из числа многих лавочников, кстати сказать, мой товарищ по охоте, у которого я засиделся долго сравнительно с другими, разговаривая о предстоящей весенней охоте, сначала не поверил, что я ищу папиросы-дешевки для себя, а потом сказал, что уж если я так хочу именно этой дряни, то, чтобы послал в деревню Уколово в трактир, содержатель которого в прошлый базар скупил у него всю эту заваль. Я тотчас же туда отправился, застав в трактире не самого хозяина, мне, конечно, известного, а сына его, 20-летнего парня, оказавшегося страшно дерзким и нахальным, только что вернувшимся из губернского города, где служил кем-то вроде «вышибалы».

Лицо его и глаза ясно показывали: «что мы-де дело имели с чинами повыше вас». Оставив понятых около трактира и взяв с собой только своего рассыльного вместо ямщика, я потребовал от сидельца его свидетельство на право торговли или доверенности, но он вместо ответа наговорил мне дерзостей. На сделанное мной ему надлежащее внушение прибежала из соседней комнаты его мать и, узнавши меня, привела сына к должному повиновению, и парень стал хоть куда. Зная, что содержатель трактира не сознается, что он покупал, а тем более продавал папиросы, не имея на это узаконенного свидетельства, я побоялся приступить прямо к делу и, спросив себе пива, сказал, что еду в соседнее село, и страшно захотел пить, а затем начал ругать своего рассыльного, что он забыл взять мою дорожную сумку с пищей, а главное, с папиросами; на это любезная хозяйка предложила мне какой-то вяленой рыбы, а что папирос она бы и дала, да не держат они их, так как патент стоит пять рублей, а местные крестьяне-раскольники не курят, курят только проезжие, а потому расчету [заниматься продажей папирос] нет. Вскоре пришел и сам хозяин и, узнав, в чем дело, сказал:

– Да вот я на базаре купил немного папирос для себя и дорогих гостей, так, пожалуй, угощу и вас. – И принес откуда-то из сеней две пачки ржавых[6] папирос именно фабрики «Бостанджогло».

Выкурив штуки две, я спросил хозяина:

– Где вы купили такую редкость?

И получил ответ, что в прошлый базар в селе. Угостив хозяина пивцом, я сказал ему, чтобы он не стеснялся продавать папиросы кому угодно и что я даю слово не преследовать за это, вынудив этим хозяина сказать мне, что он по усиленной просьбе продал за четыре-пять дней не более пяти пачек и в том числе две приходившему к нему вечером в понедельник в 10 часу какому-то молодому простолюдину из деревни Огибной.

При дальнейшей беседе мне удалось узнать, что этот парень покупал у него водки и на закуску воблу, которую разрезал на стойке складным ножом с черным черенком. При этом он выносил к трактиру два стакана водки какому-то пассажиру, которого будто бы вез на своей лошади до деревни Огибной. Объяснив затем доброму хозяину цель своего прихода, я, составив коротенький протокольчик, прямо из трактира поехал в деревню Огибную, где и дознал, что на базаре из числа молодых простолюдинов, описанных трактирщиком, приметен был только Федор Серов, но лошади своей у него нет.

Придя в дом Серова, я застал его молодую бабенку, которая при виде меня побледнела и при [всем своем] желании встать не могла. Федора дома не оказалось. По объяснениям жены и соседей, он ушел в соседнюю деревню в гости к зятю. На [мой] вопрос, где та одежда и белье, в которых был Серов в прошлый понедельник на базаре, жена его, едва двигаясь, подала мне только что плохо вымытую белую ситцевую рубашку, на подоле которой оказались едва заметные ржавого цвета пятна. Штанов не дала, говоря, что не знает, куда муж девал их. Штаны были [мной] найдены в овинной яме; на них оказалось много кровяных пятен, и они почему-то были изорваны.

Пока я писал протокол, рассыльного своего вместе с местным урядником послал задержать Серова и привести прямо в мою канцелярию, а сам стал производить дознание о поведении и образе жизни Серова, а также имел ли у себя он нож, какой именно и т. д.

Большинство крестьян показали, что Серов поведения хорошего, хозяйством правит хорошо, пьет очень редко и никогда не судился, и что нож он иногда брал с собой в лес на заработки, похожий с тем, который я нашел. После этого я уже убедился, что убийца не кто другой, как Серов.

Когда я приехал домой, ко мне минут через 5–10 привели Серова. На первые мои вопросы он отвечал уклончиво, ни в чем не признаваясь. Когда же я показал ему внезапно нож и сказал, что вот [то], чем ты резал Новоторова, Серов затрясся и упал. Придя в себя, рассказал следующее. В базарный день в трактире он увидал сидевшего в отдельной комнате Новоторова, который, будучи выпивши, целовался с какой-то бабой, [и] заметил ему: «Смотри, старик, эти бабы тебя оберут». На это Новоторов ответил, что у него денег много, всех не вытащат. Напившись затем в трактире чаю и выпивши водки, Серов задумал взять у Новоторова деньги, но мысли об убийстве не было. Выйдя на улицу, он долго поджидал Новоторова, предполагая в темноте вынуть у него деньги. Новоторов вышел часа через полтора-два и направился на постоялый двор, где была его лошадь, но на улице Серов не решился его ограбить и пошел дорогой, ведущей к деревне, где жил он, и сел к нему в сани. Новоторов обрадовался соседу и просил править его лошадью. Таким образом, они доехали до деревни Уколово, где он заходил в трактир, купил водки и папирос, а Новоторов лежал в санях. После этого он, пользуясь темнотой, поворотил лошадь назад не по направлению к деревне Новоторова, а обратно через село в луга.

Новоторов протестовал, но так как Серов кричал на лошадь очень шибко, то пьяной воркотни Новоторова никто не слышал. Доехав до лугов, Серов начал обшаривать свою жертву, и, когда полез в карман штанов изнутри, Новоторов как бы вдруг отрезвел и стал упорно сопротивляться, причем показал преимущество своей физической силы. Тогда Серов, направляя одной рукой лошадь вглубь болота, другой вынул из кармана полушубка нож, [и] нанес им Новоторову нескольку ударов по лицу и, когда лошадь стала у изгороди, оборвал все пуговицы на его полушубке, и нанес ему [еще] несколько ударов ножом в грудь и живот, но Новоторов все еще сопротивлялся. Последний удар ножом он сделал ему в горло, где нож и изломался. Тогда он бросил его около трупа, а сам, выломав жердь, осколком добил Новоторова по голове, вынул деньги – 21 рубль, покурил, нашел нож, пошел к болоту, бросил его в сторону и, вымыв руки и полушубок, отправился по направлению к дому.

Весь добытый мною материал я передал следователю. Убийца был приговорен к восьмилетней каторге.

С. Губанов

Оригинальный способ изобличения заподозренного в убийстве[7]

В делах обнаружения виновных в совершении того или другого преступления полицейским чиновникам, кроме указанных мер и приемов, допускаемых законом, сплошь и рядом приходится прибегать к разным уловкам по-своему, доходящим иногда до наивности и даже до смешного.

Рис. 2. Форма обмундирования станового пристава. Образцовый рисунок, 1884 г.[8]

В моей полицейской практике был такой случай: в 1878 году во время моего служения в Казанской губернии в одном селении на своем дворе оказался мертвым хозяин дома, старик лет 65.

Местный становой пристав произвел осмотр [тела] и надлежащее дознание, по которому обнаружено было, что смерть старика произошла от его старческой болезни, с чем согласился и осматривавший труп уездный врач, и что, хотя на голове умершего и оказалась опухоль, но сын покойного, Павел, и другие лица отозвались, что произошло это от падения старика со срубов при работе его на новом строящемся доме у него во дворе, чему они и были свидетелями. На основании изложенного тело было предано земле, а дознание по прежде существовавшему порядку представлено в полицейское управление на прекращение.

Служил я в то время исправником и, прочитавши все дознание, нашел в нем некоторое сомнение и недоразумение, почему никак не мог согласиться с заготовленным уже постановлением полицейского управления о прекращении дела. Выехав сам на место происшествия, я взял с собой все производство.

По тщательному негласному распросу разных лиц [из] соседних деревень, знавших покойного, мне удалось собрать сведения, что покойный был вдовцом, имел хорошее состояние: деньги, скот и разное другое имущество, и всем распоряжался всегда сам лично, не допуская ни до чего своего единственного сына Павла, который ленился работать, и потому держал его, как говорится, в ежовых рукавицах, и хозяйничать сыну не дозволял, что очень не нравилось снохе умершего, молодой жене Павла. При всем этом все отозвались, что старик с сыном и снохой жил хорошо и ссор у них никогда не было.

С юридической точки дознание подлежало прекращению, но мне все думалось, что в смерти старика виновен сын его Павел и преступление совершено из-за какой-нибудь корыстной цели.

Думая, как поступить, что сделать для раскрытия истины, я наконец решил: внезапно арестовал Павла и посадил его в арестантскую при квартире пристава, куда ранее сего тоже посадил переодетого полицейского, которому внушено было притвориться арестованным тоже по известному делу, и вместе с тем он должен был зорко наблюдать за Павлом. Таким образом, означенные лица просидели вместе одни сутки, и Павел все это время, как оказалось, ничего не говорил, а только все вздыхал.

На другой день, явившись в квартиру пристава, я взял два стакана, налил в них воды и в один из них влил часть кислоты, затем в особую чайную чашку налил воды с содой. Приготовив все это, я вошел в камеру к арестованным и стал уговаривать Павла рассказать всю правду о смерти отца его. Павел рассказал все то же, что и было объяснено при дознании, но при этом сильно волновался и то бледнел, то краснел.

На предложение мое сознаться во всем, Павел, стоял на своем, говоря:

– Знать больше ничего не знаю, я хорошо жил с отцом, все знают.

Тогда я, возвысив голос, сказал ему:

– Все ты говоришь неправду. Я узнаю, кто убил твоего отца. Вот мы сейчас увидим.

И тотчас же приказал войти в камеру [заранее] приготовленным [мной] трем посторонним свидетелям, а сам, обратившись к приставу, сказал:

– Прикажите, пожалуйста, принести два стакана и чайную чашку с водой, налив в них воды в каждую посудину наполовину.

Когда пристав с письмоводителем принесли заранее приготовленные два стакана и чайную чашку с водой, я тот стакан, в котором заключалась кислота, дал в руки Павлу, а другой, с чистой водой, мнимому арестованному (переодетому полицейскому), а сам взял в руки чайную чашку с содой и громко сказал:

– Вот. Смотрите все, я буду вливать из чашки в стаканы, и у того, кто виновен в смерти старика, пойдет из стакана пена и будет шипение.

После чего я вылил из чашки часть содержимого в стакан мнимоарестованного, и у того, конечно, в стакане ничего не произошло, а когда я влил из чашки остальное в стакан Павлу, у него моментально пошла из стакана пена и зашипела от соединения соды с кислотой.

Тогда Павел задрожал и выпустил из рук стакан, который, упавши, разбился вдребезги, и тотчас же Павел упал на колени и закричал:

– Ваше Высокоблагородие, виноват, вина моя, я убил родителя, наказал меня бог.

После этого Павел подробно рассказал, что, когда старик, отец его, с ним работал на срубах, то он, Павел, сзади сильно ударил отца кулаком по виску и нанес несколько ударов по голове, отчего отец свалился со срубов на землю с высоты трех аршин и тут же оказался мертвым.

Павел в страхе побежал к своему приятелю и рассказал ему обо всем и просил об этом никому не говорить. Совершил Павел убийство с целью воспользоваться деньгами и имуществом покойного отца и быть самостоятельным хозяином.

Дело, конечно, приняло другое направление, и виновный был передан в руки судебной власти.

Описанный мною случай, бывший назад тому 32 года, может служить ярким доказательством того, что в прежнее время в народе существовала особенно сильная вера в бога, под влиянием чего всякое суеверное обстоятельство имело сильное влияние на всякую преступную душу, как бы она черства ни была. Ныне же, я полагаю, при раскрытии преступлений ни о какой соде с кислотой не может быть и речи, ибо всякая искра совести у нынешнего преступника совершенно погасла.

Виктор Петрович Селезнев. «Записки старого исправника» (избранные главы)[9]

Об авторе

К сожалению, формуляр В. П. Селезнева мы не нашли. Но так как он написал подробные воспоминания, его биографию можно восстановить по ним.

В 1854 году Селезнев окончил среднее учебное заведение (гимназию или реальную гимназию), поступил на военную службу и участвовал в Крымской войне. Был ранен в ногу под Евпаторией. Вышел в отставку из-за ссоры с эскадронным командиром и поступил на службу в Крымское соляное управление, откуда перед его упразднением в 1859 году Виктор Петрович был переведен в Екатеринославское[10] губернское управление. В 1860 году он был откомандирован в Комитет по освобождению крестьян, а оттуда переведен в Екатеринославскую палату государственных имуществ, где его назначили помощником контролера. В 1864 году палата была упразднена, и Селезнев «остался за штатом».

Селезнев к тому моменту был обременен семьей и нуждался в деньгах. Пробовал заняться коммерцией, но не получилось. Тогда местный полицмейстер, хорошо знавший способности Селезнева, уговорил его поступить на полицейскую службу. Конечно, у Селезнева были сомнения, и он сказал: «Я отвечал, что вообще чины полиции пользуются не совсем хорошей репутацией в общественном мнении и что при тех средствах, которыми они располагают, трудно быть исправным на службе и выйти из нее чистым». Однако надо было кормить семью, и Виктор Петрович по совету жены принял предложение.

Он прошел почти по всем ступенькам карьерной лестницы: начинал помощником пристава 2-й части Екатеринослава (на этом посту раскрыл ограбление помещицы Аксютиной), потом перевелся в Никополь на должность полицейского надзирателя (где раскрыл загадочное ограбление судебного следователя). Но, не поладив с никопольским городским головой, Селезнев перевелся на ту же должность в Верхнеднепровск (об этом повествуют главы про убийство еврейки с сыном и Мартина Грицая). Позднее его повысили до пристава 2-го стана Верхнеднепровского уезда (и он раскрыл произошедшую в почтовом отделении кражу из почтовой сумки).

В 1875 году Виктор Петрович получил от губернатора предложение занять должность исправника в Славяносербском уезде, которое и принял. Затем ту же должность Селезнев исправлял в Новомосковске, а потом, наконец, вернулся в Верхнеднепровск, где прослужил исправником 17 лет. В 1902 году он опубликовал свои воспоминания и, видимо, покинул службу, так как его фамилия больше в адрес-календарях не встречается.

В воспоминаниях Селезнева много подробностей полицейской службы, отношений начальников с подчиненными, подробностей борьбы с саранчой, конокрадами, недоимками по налоговым платежам и т. п. Все это мы опустили, оставив лишь очерки про сыск. Заинтересованные в полном варианте читатели без труда найдут воспоминания Виктора Петровича Селезнева на сайте РГБ.

Ограбление помещицы Аксютиной

Спустя полгода после моего поступления на службу[11] во вторую часть [Екатеринослава] был назначен новый пристав, некто Веркацкий, из отставных военных, человек очень хороший и нравственный. Приехал он однажды в часть, где застал меня, расстроенный и говорит:

– Вообразите, Виктор Петрович, в нашей части прошлую ночь случилось ужасное происшествие, и никто ничего не знал. Губернатор меня арестовал, а вам приказал исполнять мою должность и во что бы то ни стало открыть виновников преступления.

Происшествие заключалось в следующем: в Екатеринославе на проспекте был дом с флигелем во дворе, принадлежащий помещице Павлоградского уезда вдове Аксютиной. Дом этот стоял рядом с местом, где теперь находится Европейская гостиница. Дом нанимался, а флигель оставался для приездов в город хозяйки. При флигеле содержался дворник. Аксютина приехала в город со своим управляющим, человеком лет пятидесяти, и горничной. Ночью шайка замаскированных злоумышленников пробралась через слуховое окно в квартиру. Когда управляющий, услышав шум в доме, выскочил на двор, то тут еще на пороге ему был нанесен тупым орудием удар по голове. Он упал без чувств, и что потом происходило, не знает. Злоумышленники, предполагая, что он убит, отволокли его за амбар. Хозяйку же и горничную связали и прикрыли пуховиками, а затем приступили к грабежу: взяты ими полученная [Аксютиной] пачка денег из банка – 1200 рублей, дамские и мужские (управляющего) часы, 12 серебряных ложек с вензелем и много других золотых и серебряных вещей.

Часов в десять утра управляющий, лежавший за амбаром, очнулся и едва добрел до флигеля. Увидавши свою госпожу и горничную связанными, он вышел во двор и начал кричать. Пришли из дому жильцы, освободили связанных и послали за доктором, который забинтовал управляющему рану на голове.

Аксютина, вместо того чтобы об этом происшествии дать знать в часть или полицию, взяла с собой управляющего с забинтованной головой и поехала прямо к губернатору.

Полицмейстер, бывший у губернатора с рапортом, доложил, что в городе все благополучно, а между тем жертвы ночного разбоя были налицо. Полицмейстеру сильно досталось от губернатора, а пристава он приказал арестовать при гауптвахте на семь суток.

Рис. 3. Екатеринослав, общий вид. Дореволюционная открытка.

Выслушав все это от пристава, я сейчас же взял из части двух городовых и отправился на место преступления.

От Аксютиной и ее управляющего я ничего нового добыть не мог; дворника не было с ночи: он сбежал; жильцы главного дома тоже никаких сведений не дали; при осмотре квартиры и двора ничего не найдено. И во дворе и в доме скопилась масса народа. С такими сведениями я отправился в часть – придумывать план розыска преступников. В отдаленные от места происшествия питейные заведения я разослал нескольких городовых с тем, чтобы они выспросили у содержателей, кто из публики посещал их заведения перед происшествием за день-два и в тот вечер. Старшего городового части я послал осмотреть все места пустопорожние, как то: развалившиеся фабричные постройки, кирпичные заводы и тому подобное; приказав ему, чтобы, найдя где-либо признаки пребывания разбойников, ничего на месте не трогал и немедленно дал мне знать. Сам же я решил лично обойти питейные заведения, находящиеся поближе к месту происшествия.

Около 10 часов вечера в часть собрались разосланные мной по питейным заведениям городовые, [которые, как оказалось], ничего не добились. Старший же принес две пары старого штатского платья и две фуражки, которые нашел на кирпичном заводе, невдалеке от казармы сборной команды, среди сложенного в ярусы кирпича.

На другой день с раннего утра я разослал нескольких городовых по всем квартирам подозрительных лиц для того, чтобы расследовать и проверить, кто из них и где находился в день происшествия, а сам со старшим отправился на кирпичный завод, где было отыскано платье. Придя на место, я тщательно осмотрел его, но решительно ничего не нашел ни там, где оказалось платье, ни во всем кирпиче. Тогда мы зашли в печь, где выжигают кирпич, и мной была там найдена обложка с денег с надписью «1200 р.» и, кроме того, много окурков, бумага коих была, очевидно, вырвана из записной книжки. Большие окурки я взял с собой и отправился на соседний кирпичный завод, где также среди кирпича в одном месте нашел три пары штатского платья поношенного и три маски из картона самого незатейливого изделия. В каждых брюках в кармане оказалось по одной ложке с вензелем Аксютиной, а в кармане сюртука – золотые старые часы с серебряной цепочкой. При дальнейшем осмотре кирпича нашли еще одну пару платья, серебряную ложку и хорошие дамские часы с золотой цепочкой. Больше ничего не было найдено. Отсюда мы отправились в часть, и я осмотрел платье, найденное накануне, причем в карманах брюк нашел несколько листов такой же бумаги, из какой были свернуты взятые мной окурки.

После этого я отправился со старшим городовым по питейным заведениям. В одном из них после настоятельных расспросов я узнал от содержательницы, что два дня кряду перед происшествием заходили в заведение по утрам между 10 и 11 часами солдат с черными погонами и в старенькой шинели и с ним какой-то человек в простом мужицком платье, никогда прежде не посещавшие ее заведения. Они выпивали полкварты[12] водки, разговаривали вполголоса и часто шептались. Я описал ей приметы дворника; она признала их очень похожими и сказала, что ни мужика, ни солдата больше не видала. От городовых относительно подозрительных лиц серьезных сведений не было получено.

За текущими служебными обязанностями продолжать расследование в этом доме я не мог. Но имея уже такие данные в руках, вечером я отправился с докладом к полицмейстеру и сказал, что, по моему мнению, я завтра найду всех виновников преступления, так как имеющиеся данные дают несомненное основание предполагать, что оно совершено солдатами Екатеринославской сборной команды с участием дворника. Мое предположение разделял и полицмейстер, он немедленно поехал к губернатору и доложил ему все обстоятельно.

Вызвали и меня туда. Губернатор был со мной очень ласков и входил в самые мельчайшие подробности этого дела. Вследствие моей просьбы и заявления, что трудно в одно время разыскивать преступников и заниматься текущими делами, он приказал полицмейстеру немедленно освободить из-под ареста пристава; мне же он приказал ехать домой и отдохнуть, а также распорядиться, чтобы городовые, которые находились в розысках, эту ночь провели в отдыхе.

На следующий день в 9 часов утра я со своим старшим городовым был уже в казарме сборной команды. Вызвав фельдфебеля, я произвел обыск и в одной из солдатских кроватей под тюфяком нашел книжку, из которой были вырваны листы, найденные в брюках. Затем при обыске его самого также нашли в кармане шинели несколько листов, вырванных из той же книжки, и табак, тождественный с табаком окурков. После этого я взял солдата в отдельное помещение для допроса в присутствии фельдфебеля. Солдат страшно изменился в лице, да и фельдфебель имел вид растерянный. Когда уликами и убеждениями я уже привел солдата к сознанию[13], фельдфебель тут же заявил мне, что он от этого и еще других десяти человек рядовых отобрал сего числа более 1000 рублей и передал начальнику сборной команды капитану Бочкину. В том же, где они взяли эти деньги, они не сознались фельдфебелю, и по этому поводу должен был посетить казармы начальник.

Действительно, когда я собирался послать за начальником (это было около часа дня), он сам приехал и вручил мне деньги – 1000 рублей с лишними новыми кредитными билетами, объяснив, что об этом случае он не успел еще дать знать полиции, но хотел объявить уже после допроса солдат. Десять солдат сейчас же сознались в совершенном преступлении, а одиннадцатый запирался и не хотел сознаться. В преступлении этом по предварительному уговору участвовал и дворник, который тогда не был разыскан.

За такое успешное раскрытие преступления я получил личную благодарность от полицмейстера и губернатора.

Перевод в Никополь. Ограбление судебного следователя

После этого случая служба моя стала чрезвычайно трудной: где бы ни случилось в городе преступление, убийство или серьезная кража, полицмейстер, бывало, сейчас командирует меня, не стесняясь частью. Но еще сильнее одолевали меня командировки в праздничные и табельные дни в собор для наружного порядка во время богослужения. Прежде эта обязанность лежала на полицейских чиновниках 1-й части, так как собор по своему местонахождению входил в ее состав. Потом дежурили поочередно из всех частей; и не проходило праздника или табельного дня без того, чтобы за беспорядок не был губернатором арестован дежурный полицейский чиновник. Только мое дежурство всегда обходилось счастливо, вследствие чего полицмейстер и назначил меня на постоянное дежурство. Все эти разъезды по чужим частям и в собор вынудили меня, хотя и из очень ограниченного содержания, завести свою лошадь.

Расходы не по средствам и непосильная служба заставили меня при открывшейся в местечке Никополе должности полицейского надзирателя просить губернатора о назначении меня туда. Губернатор согласился, но сожалел, что я оставляю городскую службу, и обещал мне первую, какая освободится, вакансию пристава в городе. Я отказался, имея в виду, что в городе жизнь дорога, служба непосильная и, в конце концов, сделаешься несостоятельным. Таким образом, после 10 месяцев городской службы я очутился в уездном Никополе под начальством исправника.

Вступив в должность полицейского надзирателя Никополя, я вздохнул свободно, во-первых, потому что получил содержание более чем на 300 рублей в год, а во-вторых, потому что там не было той суеты и почти ежедневных преступлений, да и подальше я был от начальства. Служба моя в Никополе была делом удовольствия – за время около двух лет краж и серьезных преступлений не было; одна только была громадная работа с евреями, торговавшими хлебом. Во время навигации не было такого дня, чтобы крестьяне не жаловались на евреев за обвес. Судопроизводство в то время было очень затруднительно, поэтому большей частью дела эти приходилось кончать миром. Но случались более серьезные проделки, как, например, следующая: евреи устраивали под весами погреб и от доски весов проводили туда белую волосинку. В этом погребе сидел еврейчик и посредством волосинки то отдавал, то притягивал весы по стуку еврея, весившего хлеб. Такие дела передавались в суд.

Уголовное дело только одно было в бытность мою в Никополе, это – с местным судебным следователем Кречетом.

Кречет часто ездил в Екатеринослав, но всегда один за жалованьем, а также и за другими надобностями. Он был поляк-католик и знакомство вел по преимуществу с поляками. В имении великого князя Михаила Михайловича, находящемся в Херсонском уезде невдалеке от Никополя, жил врач, тоже поляк, Гарин, человек богатый и семейный. Кречет часто бывал у него. Однажды Гарин попросил следователя при поездке его в Екатеринослав получить из приказа общественного призрения 4400 рублей. Как-то я захожу к Кречету и узнаю, что он уже дня два как выехал в Екатеринослав и даже, против обыкновения, взял с собою письмоводителя. Мне говорят, что он не сегодня завтра возвратится. Спустя дня два перед светом (это было в летнее время) будят меня и говорят, что приехал верховой от следователя с заявлением, что в 7 верстах от Никополя у каменного моста разбойники связали следователя и ограбили и что он там и лежит. Я сию минуту отправился на станцию, чтобы взять лошадей и скорее отправиться на место происшествия.

На станции я уже застал запряженных лошадей в перекладную с ямщиком, которого прислал следователь, чтобы ехать за ним. Я поехал с одним десятским, который был у меня на дежурстве. Во время переезда от ямщика я узнал следующее. В экипаже Кречета отвинтилась и затерялась дорогой гайка, и почти у самого моста свалилось колесо. Поэтому, не имея возможности ехать далее, он послал ямщика в Никополь на станцию запрячь лошадей в перекладную, чтобы доставить его в Никополь и прислать других лошадей в экипаж. Следователь ехал из Екатеринослава домой. Отъехав версты четыре от предпоследней станции, он послал туда ямщика верхом за забытой там серебряной табакеркой; тот отпряг одну лошадь, съездил и привез забытую вещь, затем благополучно ехали до этого случая.

Рис. 4. Неточанка. Рисунок из «Прейскуранта экипажной фабрики С.П.Корявина». Клинцы, 1913. С. 13.

Прибыв на место происшествия, когда было уже совсем светло, я застал такую картину. Открытая неточанка[14] без одного колеса на самой почтовой дороге была опрокинута, и из нее все было выброшено. Следователь со связанными руками и ногами лежал головой на подушке, и во рту у него было несколько бумажек, совсем не мешавших, однако, говорить. Чемодан был открыт, замок в нем сломан, и из него выброшены вещи, а также три «дела» с изорванными листами. В двух-трех шагах от следователя валялся золотой хронометр с такой же цепью, довольно полновесной.

Прежде всего я освободил его рот от бумажных лоскутков, как видно, вырванных из «дел», а затем начал развязывать ему руки и ноги. Он был связан вожжами, оставленными, по его требованию, ямщиком в экипаже. Руки были связаны совсем слабо; едва дотронулись, [как] узел развязался.

Следователь это объяснил тем, что он все время старался освободить руки. Серебряная табакерка также отыскалась в десяти шагах от него. По освобождении потерпевшего от вожжей и бумажек он мне рассказал, что вез из Екатеринослава по поручению доктора Гарина 4400 рублей и что эти деньги, в отсутствие ямщика, неизвестными пятью злоумышленниками у него отняты. Деньги находились в чемодане, откуда взяты также разные золотые вещи. Злоумышленники после ограбления удалились по направлению к деревне Нечаевка в 2–3 верстах от почтовой дороги. Раньше явившемуся туда приказчику Нечаевской экономии он не позволил развязать себя для того, чтобы я мог видеть, в каком положении он находится.

Сообразив виденное мной и сообщенное ямщиком, я пришел к убеждению, что тут дело неладно. Но, чтобы не дать следователю заметить мое сомнение и подозрение, я выразил ему искренне соболезнование по поводу такого несчастья и сейчас же послал своего десятского в деревню Нечаевку с приказанием старосте оказать самое быстрое и усердное содействие розыску злоумышленников. Я распорядился, чтобы нарядили для этого верховых и в случае поимки преступников представили их в Никополь под строжайшим караулом. Потом разыскавши и собравши все вместе, мы со следователем сели на перекладную и поехали в Никополь. Дорогой я сказал Кречету, что по приезде в Никополь я только выпью чаю и сейчас же сам пойду в деревню Нечаевку, и просил описать приметы злоумышленников и платья их.

Но он мне на это ответил, что тогда сильно испугался и решительно ничего не помнит, тем более что на дворе было еще темновато, а эта катастрофа произошла очень быстро, почему он и не успел заметить злоумышленников. При этом он просил меня в тот же день послать с нарочным письмо к доктору Гарину, не особенно утруждать себя пространным дознанием по этому делу, а только составить протокол осмотра и с нарочным отправить его в суд.

Оттуда, мол, будет командирован следователь для производства следствия и, таким образом, они уже расследуют все детали этого дела с помощью его, Кречета. Я согласился с его мнением, сказав, что действительно так нужно поступить, чтобы не испортить дела, и мы по приезде в Никополь расстались.

Передав жене всю эту историю со своим мнением и напившись чаю, я поехал в деревню Нечаевку, предупредив жену, что ежели я сегодня не ворочусь, то, значит, я заеду к своей двоюродной сестре, живущей от этой деревни верстах в пятнадцати.

Приехав в деревню Нечаевку, я еще застал своего десятского, которому приказал сообщить дома, будто [я] напал на след злоумышленников, а сам поехал дальше. Между тем я полагал, что так как буду иметь дело с самим судебным следователем, то нужно на случай неудачи принять относительно себя все меры предосторожности, – по пословице: «Не суйся в воду, не спросясь броду». Я поехал прямо в Екатеринослав, явился к исправнику и обстоятельно все доложил ему, причем высказал свое подозрение, что все это устроил сам Кречет, и уверенность, что мне удастся доказать это фактически с разысканием даже денег. Исправник, выслушав все это, сейчас же, хотя уже было более девяти часов вечера, повез меня к губернатору.

Губернатор принял нас, вполне согласился с моим мнением и послал нас к прокурору для доклада об этом деле. Мне он сказал: «Вас же прошу поторопиться с производством этого дела». А так как я доложил ему об опасности быстрого командирования следователя, которое может испортить и прекратить все мои расследования, то он, обращаясь к исправнику, сказал: «Попросите прокурора не торопиться посылкой следователя, а его лично попросите завтра утром [прийти] ко мне». Мы с исправником прямо от губернатора отправились к прокурору и, на мое счастье, застали его дома.

Он выслушал все подробно и предложил немедленно отправляться и произвести самое тщательное расследование, пользуясь широчайшим образом статьей закона, где говорится, что чины полиции в отсутствие следователя располагают его правами. От прокурора исправник пригласил меня к себе ужинать, а после ужина я выехал обратно в Никополь.

Дорогой я узнал, что письмоводитель Кречета проехал на почтовых лошадях в Никополь за день до приезда его самого и что вещей у него было далеко немного, так что, по моему мнению, и это обстоятельство имело большое значение. Ямщик с предпоследней станции перед Никополем, везший Кречета, к своему показанию ничего не прибавил. Только на мой вопрос: «Подмазывали ли на станции неточанку?» – он решительно заявил, что не подмазывали.

Возвратившись домой в тот же день, перед вечером я зашел к Кречету, застал там Гарина, прочел им обоим составленный мной протокол осмотра и сказал, что сейчас отправляю его прокурору. Они нашли, что протокол прекрасно составлен. Когда же я передал, что все мои поиски злоумышленников остались напрасными, то Гарин чрезвычайно смутился, а Кречет в утешение сказал:

– Поверьте, это ничего не значит. Увидите, приедет следователь, вероятно, по важным делам, так он отыщет деньги и разбойников.

Но видно было по наружному виду Гарина, что он мало этому верил; жена Кречета тоже была в большом волнении и произносила только: «Это ужасно, это ужасно». Она жаловалась на то, что им нечем будет жить целый месяц, так как и жалованье, полученное в Екатеринославе, также ограблено. При виде искреннего горя Гарина и разыгрываемой супругами Кречет комедии мне стало тяжело на душе, и так как я был очень утомлен, то не остался ужинать и отправился домой.

На другой день рано утром я послал за письмоводителем следователя и от него узнал, что он взят был Кречетом в Екатеринослав неизвестно для чего, прожил там почти два дня, ничего не делая, а затем ему было вручено жалованье за месяц и довольно толстый пакет на имя жены Кречета; покупок было очень мало. Кречет приказал ему покупки и пакет отдать жене и предупредил, что это очень важный пакет и его нужно беречь, чтобы не потерять. Сообразив все это, я пришел к несомненному заключению, что Кречет всю эту историю с деньгами Гарина сам подготовил и устроил и ссылается на вымышленный грабеж. Гайка с колеса не могла свалиться сама: ее отвинтил Кречет, когда ямщик уехал за табачницею. По его же приказанию ямщиком были оставлены на неточанке вожжи. Письмоводителя он брал, собственно, для того, чтобы отослать в пакете жене деньги, принадлежащие Гарину. Я обо всех этих данных составил протокол с заключением: сделать у Кречета обыск.

Пригласив двух местных купцов для приcyтствия при обыске и захватив двух десятских, я отправился с ними на квартиру следователя Кречета. Его и жену мы застали пившими чай; оба при нашем появлении очень смутились. Он взволнованным голосом обратился ко мне с вопросом:

– Что это вы навели целую ватагу полиции и посторонних людей?

Когда я сказал, что мне предстоит сделать у него обыск, он начал горячиться, кричать, что этого не позволит, что это небывалая история – у следователя делать обыск.

– Как вы смели даже подумать об этом? – закончил следователь.

Жена его пришла в ужас и упала в обморок. Заметно было, что это искусственный обморок, но я все-таки послал за доктором. Как только я сделал это, она вскочила с кресла и хотела уйти, но я остановил ее, предупредив, что если она не исполнит моего приказания добровольно, то я заставлю силой выполнить его. Тут пришел доктор; я приступил к обыску.

Прежде всего был осмотрен комод, и там в первом же ящике я нашел более ста рублей денег. Затем при дальнейшем обыске в углу за большим в раме «Распятием Спасителя» я нашел все 4400 рублей. Осмотрев же корзину с порванными бумагами, я нашел не совсем изорванный конверт, на котором был адрес жены Кречета, писанный его рукой. Когда я вложил в него найденную мною пачку кредиток, то оказалось, что он как раз вмещает эти деньги. Я составил протокол обыска и постановление о домашнем аресте Кречета.

Сделав все это при страшной растерянности супругов, я ушел из квартиры Кречета. Гарина уже не было в Никополе, он отправился домой. Поэтому я послал за ним нарочного, и в то же время обо всем подробно донес исправнику и прокурору тоже с нарочным.

На другой день вечером около 10 часов приехал исправник со следователем по особо важным поручениям и застал у меня Гарина, который уже получил сполна свои деньги и заявил всем присутствующим, что только благодаря чуду его деньги не пропали и что он никак не надеялся на такой оборот этого дела. Изготовив в надлежащем порядке все бумаги по этому делу, я передал их прибывшему следователю.

Суд приговорил Кречета к лишению всех прав состояния и чинов и к ссылке на поселение не в столь отдаленные губернии Сибири.

Перевод в Верхнеднепровск. Убийство еврейки и ее сына

В последнее время службы моей в Никополе вышли некоторые недоразумения с [городским] головой. Он начал требовать от меня содействия в его незаконных делах. Так как его поддерживал исправник, то я во избежание дальнейших неприятностей просил у губернатора перевода и в скором времени меня назначили полицейским надзирателем в г. Верхнеднепровске. Здесь открылось широкое поле для моей деятельности по раскрытию серьезных преступлений.

Рис. 5. Верхнеднепровск. Здание уездного земства.

Вскоре по вступлении моем в должность на главной улице города в питейном заведении была убита хозяйка его, еврейка, с 14-летним ее сыном. Помню хорошо, что это случилось накануне праздничного базарного дня, ночью, в начале октября месяца 1869 года. Дело было так: утром является ко мне старший десятский, докладывает, [что] в городе все благополучно, и уходит. Затем через полчаса он торопливо возвращается и докладывает, что случилось несчастье: в питейном заведении, невдалеке от моста, на главной улице города убита еврейка с сыном. Я наскоро оделся и с ним же отправился на место преступления. У дома, в котором лежали убитые, народу было масса; но мало этого, народ забрался уже и в комнату убитых. Я сейчас же удалил оттуда всех, оставив только двух понятых, десятского отправил за двумя другими десятскими, а сам зашел к исправнику и судебному следователю доложить о происшествии и последнего пригласить для осмотра. Следователь ответил, что он прийти не может, болен. Тогда я приступил к осмотру трупов, комнаты и всего находящегося в ней.

Труп еврейки (с несколькими рассеченными ранами) лежал на земляном полу вблизи большого деревянного открытого сундука. Замок был отперт, в замке торчал ключ, на котором висело несколько других ключей. Вокруг трупа огромная лужа крови. Мальчик, тоже убитый, лежал на печке, весь в крови, также [как и женщина] с раздробленной головой. Внизу на полу возле печки валялся топор, лезвие и рукоятка которого были в крови. В сундуке все платье было перерыто, и денег не оказалось нигде; окно и двери были совершенно целы. На столе стояла потушенная сальная свеча в подсвечнике и около нее лежала пачка простых фосфорных спичек. Преступниками не оставлено никаких предметов, которые могли бы служить уликой, но по всему видно было, что убийство совершено злоумышленниками, близко знавшими убитую еврейку.

Поставив караул в квартире убитых, я приказал никого не впускать туда, а сам отправился к евреям, жившим в том же доме, где совершено убийство, через коридор напротив. В этой квартире евреи были все спокойны, так что заподозрить их участие в этом преступлении я решительно не мог. Я начал расспрашивать их, с кем была знакома еврейка и кто ее посещал из более или менее подозрительных личностей.

Многие показали, что несколько дней у нее работал на дворе в качестве поденщика отставной солдат Фома Горбань, да и так вообще бывал у нее частенько и сиживал во дворе. Зная Горбаня за человека нетрезвого, ленивого и уже замеченного в небольших кражах, я сейчас же с понятыми и десятскими отправился к нему на квартиру, которая была, кстати, близко от места происшествия. Хозяина мы не застали дома, застали только его любовницу, спавшую на печи. Разбудив ее, я приказал ей слезть с печи и позвал к себе. На допросе она чрезвычайно растерялась; видно было, [что] она ночь провела без сна и пьянствовала. Я провел обыск квартиры. На столе найдены остатки хлеба, два пустых шкалика из-под водки и два кувшина, наполненных водкой; на лавке стояла миска с мутной водой розоватого цвета, в ней, вероятно, мылся Горбань.

На вопрос, где ее сожитель, она ответила, что он пошел на базар. Я сейчас же послал за ним десятского, а сам с понятыми расположился ожидать. Десятскому приказал, что если он найдет Горбаня, то чтобы очень за ним смотрел и привел сюда. Просидев около 20 минут, мы в окно увидели, что Горбань идет домой один с корзиной в руках. Войдя в избу и увидя меня с понятыми, он совершенно растерялся; даже корзина с съестными припасами выпала у него из рук. На мои вопросы он отвечал невпопад. Когда я его обыскал, то за обшлагом рукава солдатской шинели нашел 14 рублей: девять кредиток рублевыми билетами и одну пятирублевую в крови. Осмотрев [его] шинель, я на ней нашел много свежих кровяных пятен, происшедших, вероятно, от взмаха топора. У него на руках, хотя они и были вымыты, в складках кожи видны были следы крови. То же оказалось и на сапогах; хотя они были свежесмазаны, но кровь была явственно видна между подошвами.

Долго Горбань не сознавался в своем преступлении, лживо опровергая все фактические доказательства; но когда я нарисовал ему картину преступления и сказал, что еврейчик жив, все видел и рассказал, то тут уже Горбань перестал запираться и сознался.

Он рассказал следующее: месяца за три до преступления он по нужде заложил этой еврейке пальто своей любовницы за два рубля. Так как наступала осень, начались холода и ходить без пальто нельзя было, то любовница его не давала ему покоя. Наконец, не имея денег, он решился пойти ночью к еврейке и выпросить у нее пальто, обещая следуемые деньги отработать; в крайнем случае он намерен был отнять у нее пальто. С этой целью он почти уже на рассвете отправился к еврейке и, так как был хорошо с ней знаком, постучал в окно и просил ее отворить дверь. Он сказал ей, что желает выкупить пальто и принес деньги, а пришел так рано потому, что его любовнице нужно идти на базар. Еврейка долго не соглашалась отпереть дверь, но наконец отворила и впустила его в дом, где уже горела свеча, стоявшая при входе на столе. Едва войдя в комнату, он потребовал, чтобы еврейка показала ему пальто, но та, в свою очередь, упорно требовала прежде деньги, наконец согласилась, отперла сундук и вынула оттуда пальто. Горбань хотел было схватить пальто и убежать, но в то время, когда он отнимал пальто, еврейка ударила его по лицу. Это его взбесило. Оглянувшись кругом, увидел под скамейкой топор, схватил его, ударил еврейку по голове, а потом уже бессознательно начал наносить ей удары. В то время, когда он уже покончил с еврейкой, мальчик на печке начал кричать. Горбань и его хватил по голове топором, сначала обухом, а потом несколько раз ударил лезвием. После всего этого он взял находившиеся наверху в сундуке деньги, 22 рубля кредитными билетами, и пальто, потушил свечу, затворил все двери и ушел.

Горбань за это убийство присужден был к пятилетней каторжной работе.

Убийство Мартина Грицая

По истечении нескольких месяцев прислал однажды за мной совсем во внеурочное время исправник и приказал мне сейчас же отправиться в подгородное село Пушкаревку для производства дознания по делу об убийстве крестьянина того села Мартина Грицая с целью ограбления. Через час я уже был на месте происшествия и увидел такую картину: на пороге избы, находившейся шагах в двадцати от ворот, лежал труп человека лет семядесяти. Большая половина трупа выдавалась во двор. Он был босой, в холщовой рубахе и таких же штанах, в которых левый карман был совсем вырезан. Рана нанесена ниже левой лопатки острым орудием и довольно широким; под трупом и около него видна была лужа крови. Я приступил к расследованию.

В избе находилась жена убитого, старуха, которая показала, что незадолго до рассвета кто-то постучался в окно, и ее муж, отворив дверь, вышел на двор. В ту же минуту он сильно вскрикнул, и затем все затихло. Подождав немного, она засветила свечку и, так как муж не возвращался, вышла в сени и слышит, что кто-то хрипит. Она заметила, что дверь на двор открыта. Тогда она взяла свечу и увидела, что муж ее окровавленный лежит на пороге совершенно без чувств. Разумеется, она пришла в ужас, начала кричать, но на помощь никто не приходил. Тогда она отправилась к соседям, которые и нашли убитого в том положении, как выше сказано.

Так как на месте преступления вещественных доказательств не было найдено никаких, то открыть убийц представлялось возможным только посредством расспросов. Вследствие этого я обратился к старухе за разъяснениями. Она рассказала, что муж ее на последней ярмарке в селе Лиховке продал две пары волов за 180 рублей; да, кроме того, у старика еще были свои деньги, сколько, она не знает, и что он деньги носил всегда при себе, это могли знать и посторонние. К ним в дом часто заходили соседи – мужики и бабы – поговорить, потому что старик был умным и добрым человеком. Часто заходил и сын убогонького соседнего помещика, жившего верстах в восьми от них за речкой, и всегда подолгу просиживал. Больше она не припомнила посетителей.

Из расспросов соседей об убогоньком помещике выяснилось, что это мелкопоместный дворянин Иван Воронов, который имеет двух сыновей и дочь. Старший сын лет двадцати пяти, малограмотный; долго шлялся по Кавказу и другим местам, теперь же живет у отца и занимается сапожничеством. Семья эта живет чрезвычайно бедно и хозяйством почти не занимается. Посторонние люди подтвердили показания старухи, что сын Воронова действительно часто бывал у убитого старика.

О старике сказали, что он слыл за богатого человека и имел деньги, которые всегда носил при себе. Сообразив, что этому кавказцу у убитого крестьянина нечего было делать ни по положению, ни по каким-либо общим интересам, я заподозрил его и, взяв понятых, поехал к Вороновым. По приезде к ним во дворе я застал младшего сына Воронова, мальчика лет пятнадцати. Подозвав его к себе, я начал [его] расспрашивать, но он был бледен и дрожал как в лихорадке. Несомненно было, что тут что-то неладно. Я его сдал десятскому, а сам с понятыми отправился в избу. В избе была бедность ужасная; в ней сидел старший сын Воронова Николай и шил простые сапоги. При моем появлении он заметно взволновался и побледнел. Когда я осматривал его руки, они дрожали. При расспросах старика Воронова о том, отлучался ли сын его куда-либо в эту ночь, он утверждал, что Николай никуда не отлучался, что он не совсем здоров, все утро проспал и только что встал с постели. Сам Николай сказал, что действительно он уже несколько дней не выходит из дому и всю последнюю ночь провел дома, так как ему нездоровится.

Видя, что тут ничего не добьешься, я оставил десятского с понятыми у Воронова смотреть за ними, а сам, взявши младшего сына Петра, отправился к соседнему помещику Гапоненко и там начал расспрашивать. Хотя Петр немного оправился, но таки в нем были заметны волнение и страх. Долго пришлось его уговаривать и увещевать, чтобы он сознался; я объявил ему, что брат его уже сознался, но я хочу еще и от него услышать, как было дело. Тогда он в присутствии Гапоненко рассказал следующее: еще накануне происшествия брат его водил в степь и говорил, что в эту ночь он его возьмет к старику Грицаю, что ему там нужно взять семена для баштана[15] и что когда он будет идти, то разбудит его. Действительно, ночью Николай разбудил его, и они степью и вброд через реку, а потом через огород, пришли к избе Грицая. Николай оставил его у ворот и приказал ему смотреть, чтобы никто не пришел, а сам постучал в окно. Что там происходило – он не видел и не знает, но слышал скрип отворяющейся двери в избе и вслед затем вскрик старика.

Потом, через несколько минут, брат вернулся к нему, и они ушли домой тем же путем. По возвращении домой, так как у них было белье мокрое от перехода через речку, то они зашли в свою клуню[16] и там переоделись в приготовленное заранее белье. Он из клуни вышел раньше, а затем [вышел] его брат, и они отправились в дом спать. В доме отец и сестра спали. Что случилось со стариком Грицаем, он не знает, но помнит, что когда они проходили мимо избы, то там слышался крик. Петра я оставил под присмотром у Гапоненко, а сам опять возвратился к Вороновым и обыскал Николая Воронова, но ничего не нашел. Затем я зашел с понятыми в клуню, где нашел две пары мокрого нижнего белья и спрятанный в соломе кровли полотняный сверток, в котором оказался карман, отрезанный от холщовых штанов, и в нем 275 рублей денег разными кредитными билетами. Николай Воронов сознался во всем и вместе с братом был передан суду.

После этого, спустя месяца два-три, я был в клубе и засиделся с компанией почти до рассвета. Перед моим уходом из клуба прибежал ко мне крестьянин из предместья Рыма с заявлением, что живущую по соседству с ним старуху дворянку Саржеву в эту ночь душили и ограбили. Так как это было верстах в трех от города, то я крестьянина отпустил, сказав, что сейчас приеду, а сам отправился на станцию, приказал запрячь в перекладную лошадей и, взяв с собою двух десятских, отправился на место происшествия. Приехал я, когда совсем рассвело. Саржевой уже не было дома; она, как мне сказали, ушла к соседям. Я пригласил ее в дом и приступил к расспросам, причем она рассказала следующее.

Несколько дней тому назад муж ее отправился в Киев на богомолье. Оставшись одна, она была совершенно покойна, так как никогда раньше, до этого происшествия, с нею не случалось ни воровства, ни грабежа. Так и накануне с вечера, поужинав и помолившись богу, она спокойно легла спать.

В доме, кроме нее, никого не было, так как она жила без прислуги. Около полуночи она услышала в комнате, где спала, шум и только что хотела зажечь свечу, как кто-то схватил ее за руки и повалил на кровать. Другой человек завязал ей глаза. В таком положении один человек держал ее на кровати и иногда давил ей горло, выпытывая, где спрятаны деньги. Денег у них много не было: в комоде находились всего 50 рублей кредитными билетами, да в запертом ящике столика, что стоял в углу с образами, находилось около 100 рублей медью и серебром. Вследствие того, что ее душили, требуя денег, она рассказала им все и отдала ключи. В этом положении она пробыла часа два, затем ее оставили [в покое]. После ухода грабителей Саржева развязала глаза и еще долго оставалась одна в доме, пока не начало светать. С рассветом она пошла к соседям. В доме, как оказалось, все было забрано, комод и сундук открыты, окно и двери отворены. Кто душил и ограбил ее, она не знает и подозрений ни на кого не заявила.

Пригласив понятых, я приступил к осмотру дома и нашел, что в окне было вынуто стекло; значит, преступники проникли в дом через отворенное снаружи окно. Дом Саржевой состоял из двух комнат и кладовой. Первые были отделены от кладовой сквозными сенями. Все двери были отворены; несколько ключей, связанных ленточкой, лежали посреди комнаты на полу; сундук, комоды и ящики были открыты и пусты: все в них находящееся было забрано. Всего денег, платья и белья – взято было больше чем на 800 рублей. У Саржевой на шее вокруг горла видна была сильная опухоль, и голос у нее хрипел. Никаких вещественных доказательств, уличающих преступников, в доме не найдено. При осмотре двора была найдена у порога медная солдатская пуговица, Саржева заявила, что таковой пуговки между ее вещами не могло быть.

При расспросах соседей и Саржевой о том, не посещал ли ее кто-нибудь и не видели ли соседи вблизи дома Саржевых кого-либо, узнать ничего не удалось, потому что никто и ничего не видел. Мне известно было, [что] во многих открытых в Верхнеднепровске кражах в известной степени часто бывал замешан богатый крестьянин Чабан, живущий против дома Саржевой, хотя улик против него никогда не было. На этот раз я тотчас же обратился к нему и произвел строжайший обыск как в доме, так и во дворе и в саду, но ничего не нашел. Тогда я отправился в кабаки, находящиеся вблизи места происшествия, и в одном из них узнал, что дня за два перед этой ночью заходил какой-то солдат в шинели и крестьянин Чабан. Первый из них заплатил за свои заложенные месяц тому назад сапоги 2 рубля. Затем они взяли полкварты водки и ушли; в шинке водки не пили. После такого показания еврея-шинкаря я опять возвратился к Чабану и допросил его о том, был ли он в шинке и с каким солдатом? Он решительно отрицал это, уверяя, что никогда ничего подобного не было. Не доверяя Чабану, я его арестовал и опять зашел к Саржевой, вновь осмотрел дом, двор и сад и в саду на берегу высохшей речки нашел кусок холста двадцати пяти аршин, который Саржева признала за свой. Тогда я перешел реку и начал осматривать стоявшие тут копны хлеба. В них я нашел все ограбленные вещи, за исключением немногих, а именно: не было куска холста и теплого пальто ее мужа. Несмотря на отрицания крестьянина Чабана и придавая серьезное значение рассказу шинкаря, я решился отправиться к командиру Феодосийского полка, расположенного в Верхнеднепровске, с просьбой дать мне сведения о штрафованных солдатах и командировать со мной офицера для производства у них обыска и отыскания того солдата, который выкупил в шинке сапоги и который был подробно описан шинкарем. На другой день утром ко мне явился офицер со сведениями о штрафованных солдатах. Так как вторая рота расположена была невдалеке от дома Саржевой, то, взяв еще фельдфебеля 2-й роты, который знал квартиры всех солдат, мы отправились в расположение 2-й роты. Штрафованных в ней было три человека, и мы начали с них обыски и допросы о том, где они находились в ночь происшествия. У первых двух, совершенно неподходящих к описанным приметам, мы нигде ничего не отыскали, и они доказали, что в ночь происшествия были в другом месте. Третьего, живущего ближе всего к месту происшествия, мы не застали дома: он был по назначению на службе. По описанию хозяина дома приметы этого солдата были схожи с приметами, переданными шинкарем, вследствие чего я сделал более тщательный обыск в его квартире и в саду. Здесь, за погребом, я заметил свеженарушенную землю, велел раскопать ее и в небольшой яме, заложенной дощечками, нашел завернутое в кусок полотна пальто, медные и серебряные деньги и 10-рублевую кредитку, всего денег там было 37 рублей. В то же время послан был фельдфебель за этим солдатом, который скоро и доставил его на квартиру. Оказалось, что он совершенно подходил к описанным приметам; притом у него как раз не доставало одной пуговицы [на шинели]. Солдат этот, по фамилии Синеруков, был допрошен, но в преступлении не сознавался и был отправлен офицером на военную гауптвахту. Там объявили ему, что Чабан во всем сознался, вещи и деньги все найдены. Тогда Синеруков повинился и объявил, что подговорен на это преступление Чабаном и что все деньги и вещи последний взял себе, а ему досталось лишь только то, что найдено у него. Кроме их двух, никого не было, он все время держал старуху, а Чабан укладывал и выносил вещи, а уж последний узел он нес сам и в это время, вероятно, оборвал пуговицу. Чабан все-таки не сознался, но оба были преданы суду и сосланы в каторжные работы.

Кража в почтовом отделении

Во время службы моей приставом 2-го стана Верхнеднепровского уезда я постоянно вызывался для раскрытия преступлений по распоряжению исправника и прокуратуры в 1-й и 3-й станы того же уезда. Почти всегда, за малыми лишь исключениями, расследования мои оканчивались успехом.

Помню, однажды я получил с нарочным предписание исправника немедленно прибыть в Верхнеднепровск и явиться к товарищу прокурора Лoшадкину, а для чего – не было сказано. Я сейчас же собрался, поехал и узнал от Лошадкина, что в почтовом отделении в Куцеволовке обворован сундук, в котором находилось денег на сумму более 5 тысяч рублей.

Так как следователь в то время был болен и на место происшествия поехать не мог, то товарищ прокурора просил меня поехать в Куцеволовку вместе с верхнеднепровским почтмейстером и расследовать это преступление. Он обратил мое внимание на то, что если не будут отысканы деньги, то пострадают многие почтовые чиновники.

Как ни устал я от разных поездок по своему стану и производства дела в 3-м стане, но нечего было делать, пришлось поехать. Пообедавши у почтмейстера, мы вместе отправились в Куцеволовку – я в качестве следователя, а он – депутата от почтового ведомства. По приезде туда мы застали на месте начальника почтового отделения, еще молодого и неженатого человека, в страшно угнетенном состоянии.

Также и еврей, служивший приказчиком почтовой станции, был этим происшествием сконфужен и перепуган, – все повторял, что теперь он пропал, потому что начальник почтового отделения его подозревает. Этот еврей был, по-видимому, чистосердечен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Современный аналог – город областного подчинения. Всего, по состоянию на 1913 год, было 5 провинциальных градоначальств: в Одессе, Севастополе, Керчь-Еникале, Николаеве, Ростове-на-Дону. Кроме этого, градоначальства были и в столицах. Петербург, а с 1906 года и Москва, не подчинялись губернаторам, ими руководили градоначальники (современный аналог – города-субъекты федерации: Москва и Санкт-Петербург).

Вернуться

2

Целями реформы полиции 1862 года были среди прочих и сокращение полицейских инстанций: вместо трех: полицмейстер – часть – квартал, хотели сделать две: полицмейстер – участок. Но в некоторых городах, преимущественно в тех, в которых штаты полиции были утверждены законодательно еще до реформы, это сделали, переименовав квартальных надзирателей в помощников частных приставов, а кварталы – в участки.

Вернуться

3

Свод законов Российской империи, повелением государя императора Николая составленный: изд. 1892 г. СПб., 1892. Т. 2. С. 195.

Вернуться

4

В.Ф. Джунковский (1865–1938) – московский губернатор. В 1913 году был назначен товарищем министра внутренних дел. Во время пребывания на этом посту он провел реформу полиции.

Вернуться

5

Печатается по: Окурок выдал (из воспоминаний станового) // Вестн. полиции. 1908. № 24. С. 6–8. Подпись: Становой.

Вернуться

6

Так в тексте. Выскажем предположение, что папиросы в процессе хранения были подмочены, а затем высушены: в этом случае папиросная бумага от взаимодействия с влагой и табаком приобретает красноватый оттенок.

Вернуться

7

Печатается по: Оригинальный способ изобличения заподозренного в убийстве // Вестн. полиции. 1911. № 3. С. 75–76. Подпись: С. Губанов.

Вернуться

8

ПСЗ. Собр. 3. Т. 4. Док. 2097

Вернуться

9

Печатается по: Воспоминания старого исправника / Сост. В. П. Селезневым. Верхнеднепровск, 1902.

Вернуться

10

В советское время Днепропетровск, ныне – город Днепр (Украина).

Вернуться

11

В. П. Селезнев поступил на службу в полицию в феврале 1866 г.

Вернуться

12

Полкварты – 615 мл.

Вернуться

13

Признанию.

Вернуться

14

Неточанка – рессорный экипаж.

Вернуться

15

Баштан – то же, что и бахча.

Вернуться

16

Клуня – хозяйственная постройка для молотьбы и хранения хлеба.

Вернуться