# Бросить вызов Коко Шанель

Джин Макин

1940 год, Париж.

Столица мод в страхе перед угрозой войны, и все высшее общество старается провести каждый бал так, словно он последний.

Закружившись в этом блеске, Лили решает остаться в Париже и устраивается в бутик Эльзы Скиапарелли, оказавшись меж двух огней: с одной стороны, эксцентричная Скиапарелли, с другой – аскетичная, но устремленная к роскоши Коко Шанель. У каждой своя судьба, свои предпочтения в одежде и свои мужчины.

Две совершенно разные женщины, объединенные страстью к своей работе, каждая по-своему изменившая мир.

«Остроумный, проникновенный и захватывающий взгляд на печально известное соперничество между Коко Шанель и Эльзой Скиапарелли, развернувшееся на фоне захватывающего периода истории. Мощный роман Макин оживляет этих персонажей и увлекает читателя, сочетая в себе веселье и напряженность предвоенного Парижа.

Эта потрясающая книга идеально подойдет для чтения как любителям исторической литературы, так и поклонникам моды». – Шанель Клитон, автор бестселлера «Следующий год в Гаване»

Jeanne Mackin

The Last Collection


© 2019 by Jeanne Mackin

© Галочкина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

## Часть I. Синий

Из трех основных цветов синий таит в себе наибольший парадокс: это цвет тоски и печали, но в то же время цвет радости и новых свершений. Ночью с корабля видно, как синяя вода сливается с синим небом, поэтому синий – это цвет, означающий отсутствие границ и пределов.

Если бросить соль в огонь, пламя станет синим. Соль, попавшая на рану, возобновляет боль, усиливает ее. Видеть, как другие целуются и обнимаются, сродни соли на ране, сродни голубому пламени, обжигающему меня с ног до головы.

Синий лучше всего отражает противоречивость сердца, потребность быть любимым и опекаемым, но в то же время стремящимся к свободе.

Синий – это цвет уортовского платья, которое Эльза Скиапарелли, будучи маленькой девочкой, нашла на своей древнеримской веранде, а также цвет дешевых романов, обнаруженных Коко Шанель на чердаке приюта.

Синий – это то, что сделало фирменный цвет Эльзы Скиапарелли, «шокирующий розовый», столь особенным: розовый с примесью синего, превращающий скромный румянец в электрическую волну. Добавив нотку синего, Скиапарелли превратила девичий розовый в цвет соблазнительницы.

И, конечно, синий – это парижское небо в июньский день.


Послушайте – я поведаю вам историю, в которой, подобно трем основным цветам, переплетутся три, главных элемента: политика, мода и, конечно, любовь.

### 1

Нью-Йорк, 1954


– Это вам. – Лиз, ассистентка галереи, протянула мне телеграмму.

Бледно-голубая бумага, жирные синие буквы. Я нервно повертела ее в руках. За время войны мы привыкли бояться телеграмм. Война закончилась, и тот, кому было суждено, уже вернулся домой, но остался страх прочитать: «С горьким сердцем сообщаем вам, что…»

– Не откроете? – спросила она.

– Да, да. – Я колебалась. Единственные люди, которых я любила и которые все еще оставались рядом, жили всего в нескольких кварталах отсюда, в центре. Если бы у них что-то случилось, вряд ли бы они послали телеграмму; они находились на расстоянии одного телефонного звонка. Открывай, приказала я сама себе.

Я села на ящик и стала разрывать бумагу поломанными ногтями, напоминая себе, что иногда телеграммы сулят и хорошие вести. Такое бывает.

Сообщение было кратким:


Приезжай в Париж. Нам нужно увидеться.

Скиап.


Эльза Скиапарелли. Конечно, Эльза из тех, кто отправляет телеграммы вместо того, чтобы позвонить за океан, и дело не в стоимости звонка, а в одной из ее многочисленных фобий и суеверий: она ненавидела телефоны.

Шум галереи на Мэдисон-авеню – удары молотков, жужжание рулеток, скрежет приставных лестниц, передвигаемых по полу, – внезапно стих. Нью-Йорк растворился в пространстве, и я снова оказалась в Париже.

Я закрыла глаза и представила аккордеониста на углу улицы Сент-Оноре, игравшего «Поговори со мной о любви», гортанный смех Скиап, когда она рассказывала очередные сплетни своей ассистентке Беттине. Обычно все они были о Коко Шанель, ее главной сопернице. Чарли, красавчик в смокинге, белокурая дива Аня, заставляющая всех в баре «Ритца» привстать со своих мест и повернуться. Вкус крепкого кофе, запах хлеба, цвета, сияние Эйфелевой башни, средневековые витражные розы в окнах церквей.

Сколько уже лет прошло? Мне было двадцать пять, когда я познакомилась со Скиап в Париже. Ей было сорок восемь – всего на девять лет больше, чем мне сейчас, и я считала ее старой, хотя она никогда таковой не была. «Женщины не стареют, если их одежда всегда остается новой, – сказала она мне однажды. – Взрослые женщины не должны одеваться по-детски, но они также не должны воспринимать возраст как что-то неизбежное. В моде это точно не так».

После войны наши со Скиап пути разошлись, нам не терпелось вернуться к жизни, к тому, что было поставлено на паузу, и обрести то, что было утрачено. Конечно, нельзя вернуться назад. Время – это стрела, которая смотрит только вперед. Я хорошо усвоила этот урок. Если слишком часто оглядываться в прошлое, превратишься в соль, как жена Лота. В соль, которая горит синим.

В любом случае зачем Скиап так «нужно» увидеться со мной? Почему бы просто не написать «хочу» или потребовать встречи, как она любила делать? Обычно Эльза добавляла в свои послания капельку драматизма, капельку собственной важности и эго, которые часто встречаются у крайне целеустремленных и успешных личностей. Она заслужила эту драму, так как была очень знаменитой, некоторые бы даже сказали – печально известной Эльзой Скиапарелли, дизайнером самой красивой, а иногда и самой странной женской одежды, которая когда-либо появлялась на свете.

– Плохие вести? – Ассистентка поставила на пол деревянную раму, которую несла.

– Нет. Не могу сказать точно… Это от одной старой подруги. Из Парижа.

Она картинно вздохнула. Сотрудница галереи мистера Розенберга была очень эмпатичным человеком. Такие люди могут обнять безо всякой причины, а стоит им заподозрить, что у вас что-то случилось, они возьмут вас за руку. Мне нравилось это качество и то, что ее руки, бледные и худые, напоминали об Ане.

– Париж. Я бы с удовольствием съездила однажды. Вы же там были, не так ли?

– Да. Была. – То еще было времечко. – Мы почти закончили. Может, на сегодня все?

Мне требовалось подумать о телеграмме и принять решение.

– Но мы должны оформить выставку к понедельнику.

Ассистентка выглядела более встревоженной, чем обычно: мы готовились к моей первой выставке в знаменитой галерее Розенберга, и к этому нельзя было относиться легкомысленно. Мне доводилось участвовать в нескольких групповых выставках и даже продать пару картин, но, если в этот раз все пройдет хорошо… это станет большим шагом.

Лиз взглянула на телеграмму, которую я все еще держала в руках.

– Ну хорошо, – согласилась она. – Закончим завтра. Отправляйтесь домой.

Точно такие же слова сказала мне Скиап много лет назад. Жизнь делилась на рефрены, возвращая меня в прошлое.

Эхо ее фразы не испугало меня, однако перечитывание телеграммы наводило ужас. Приезжай в Париж. Нам нужно увидеться. Точно так же писал мой брат Чарли шестнадцать лет назад.

Конечно, я поехала – в обоих случаях было невозможно поступить иначе. Когда Лиз начала прибираться, я нашла клочок бумаги и принялась составлять список, необходимый для любого сложного путешествия, совершаемого в напряженное время. Я останусь на открытие, а потом полечу на самолете в Париж. На самолете! До войны океан был заполнен пароходами, курсирующими туда-сюда; теперь же люди путешествовали по воздуху. Дешевле. Быстрее. Скиап была одной из первых, кто совершил трансатлантический перелет, ей нравилась возможность завтракать в Париже в понедельник, а во вторник уже быть в Нью-Йорке.

Лиз сложила стремянку и еще раз озабоченно посмотрела в мою сторону поверх своих очков, которые всегда носила очень низко. Так же делала Коко Шанель, когда думала, что ее никто не видит.

За окном галереи на Мэдисон-авеню бурлила жизнь: Нью-Йорк оправился после войны. Полки магазинов по соседству были забиты; витрины «Бонвит Теллер», «Мэйсис» и «Хенри Бендел» выглядели роскошно. Город стал сильнее, чем когда-либо, как больной гриппом, который после нескольких дней, проведенных в постели, проснулся и внезапно обнаружил себя здоровее. Мамы и няни гуляют с сытыми детьми, на женщинах новые послевоенные пальто и платья, в основном «Диор» или его копии, и новый образ включает в себя километры ткани на пышных юбках, говорящие о богатстве и процветании, и узкую талию, добавляющую женственности.

Женщины на Мэдисон-авеню выглядели такими веселыми в своих новых нарядах, мода на которые должна была вернуть миру величие или, по крайней мере, нормальную жизнь. Одежда – это не просто одежда, учила меня Скиап. Это настроение, желания, качество нашего внутреннего мира и наши мечты, выставленные напоказ. Внешний вид женщины становится символом мечтаний и надежд целого поколения. По словам моей подруги, одежда – это алхимия, философский камень. Вторая кожа, которую мы вправе выбирать, преображающая сила искусства, которую мы носим на спине.

Во время войны женщины заполняли нехватку рабочих рук на заводах по производству боеприпасов, проводили одинокие ночи на крышах небоскребов, прислушиваясь к злобному рычанию мессершмиттов. Некоторые ухаживали за ранеными в Нормандии или Арденнах. Теперь все закончилось. Женщины сидели дома, создавали семьи. Нью-Йорк был полон младенцев и колясок, а благодаря новым бюстгальтерам женская грудь стала такой же пышной и точеной, как оружие.

Но время от времени мимо окна проходили и женщины с иным выражением лица, заставляя меня вздрагивать: потеря нарисовала темно-синие тени вокруг их глаз перманентным маркером. Мое лицо выглядело точно так же во время войны, когда я открыла свою телеграмму со словами «С горьким сердцем сообщаем вам, что…»


Я смотрела в окно галереи, пока Лиз не вышла из кладовки, позвякивая ключами. В следующий раз, когда я посмотрю в окно, передо мной будет не Мэдисон-авеню, а Вандомская площадь, вид на которую открывался из бутика Скиап в том элегантном и знаменитом округе Парижа, который охранял Наполеон с высоты своей колоннады. Наполеон и его маленькие солдатики. Вот только без Чарли. Без Ани… и без многих других.

Что ж, Скиап. Послушаем, что ты хочешь мне сказать. Может, у нее появились новые сплетни о Коко Шанель, ее старой сопернице? Эта мысль заставила меня улыбнуться. Как в старые добрые времена, полные злобы и веселья…

Нет. Не будет. Ничто уже не будет таким, как было раньше.

А потом я вспомнила о еще более давних днях, о долгих печальных днях, когда я еще не познакомилась со Скиап и когда, несмотря на молодость, думала, что моя жизнь уже закончена.


Англия, 1938 год


В жизни случаются моменты идеальных совпадений, когда звезды выстраиваются так, как нужно. Каждая обыденная деталь, начиная с подгоревшего утреннего тоста и заканчивая зацепкой на новых чулках, оказывается решающей, как будто сама вселенная становится вопросом, требующим ответа. И от этого ответа зависит вся ваша жизнь.

Остаться или уйти?

Такой момент наступил для меня 6 июня 1938 года.

– Тебе телеграмма, – сказал Джеральд, школьный медик, мой куратор и в прошлом мой шурин. К тому времени мы оба распрощались с любыми семейными узами, ограничиваясь чопорными приветствиями и холодными кивками, когда встречали друг друга в школьных коридорах или собирались, чтобы обсудить работу.

Телеграмма, лежавшая у него на столе, уже вскрытая, была из Франции. Поскольку я работала в школе, Джеральд решил, что любая моя корреспонденция касается исключительно работы и он имеет право прочитать ее. Но в этот раз он оказался не прав.

– От твоего брата, – добавил он, но не передал мне конверт. Мне пришлось протянуть руку и самой взять его со стола.


Приезжай в Париж. Хочу увидеться. Приехал из Бостона, буду тут все лето. Встретимся в кафе «Дё Маго». 9 июня. Два часа дня.

Чарли.


Я перечитала записку дважды, затем сложила ее и сунула в карман.

– Ты ведь не поедешь, – сказал Джеральд, отрываясь от папки с медицинскими картами. – Повидаться с братом.

Его взгляд был ледяным. Я не винила его за это и не была удивлена. Если бы ситуация была обратной, если бы я считала, что Джеральд виновен в смерти моего брата, я бы смотрела на него точно так же и даже хуже, взглядом дракона, дракона, который желает его испепелить.

– Не поеду? – переспросила я.

– Занятия еще идут. Семестр не закончился.

– Конечно, – кивнула я. – Вот заметки за неделю.

Я вела записи о девочках, посещавших мои уроки рисования, особенно о тех, кто болел, и Джеральд, будучи школьным доктором, прилежно их читал. Школа-интернат имела прекрасную репутацию в плане обучения и ухода за особенными девочками, теми, кто отличался серьезными и долговременными проблемами со здоровьем. У нас было несколько выздоравливающих от полиомиелита, неспособных уверенно ходить, которые нуждались в ежедневном лечении и физических нагрузках, и девочка с таким сильным заиканием, что она еле могла говорить. В школе они могли получать должное лечение, одновременно общаясь со сверстницами.

Ведение записей об ученицах было одним из пунктов моего контракта со школой. Взамен в контракт входило бесплатное жилье и питание, а также приличная, если не сказать щедрая, зарплата. Два года назад после похорон Аллена, когда я понятия не имела, как и где мне жить, эта работа казалась разумным решением. Предложение, поступившее от школы, было своего рода ответом и означало, что я смогу остаться там, где была счастлива с Алленом.

Передача этих заметок стала восприниматься как предательство учениц, подрыв их доверия. Искусство начинается как приватное исследование мечтаний и желаний, которое должно храниться в тайне до тех пор, пока художник не решит, что оно готово к аудитории. Мои заметки Джеральду выдавали те секреты, которые я видела в картинах и отмечала во время разговоров в классе. А что насчет тех темных уголков сознания, которые нужно оставлять лишь себе, тех таинственных закоулков, куда другие не могли бы вторгнуться со своими «следует» и «не следует», всякими фрейдистскими теориями и авторитетными предписаниями?

Флорри, тихая девочка с рыжими косичками, вчера призналась, что нарисовала набросок обнаженного мужчины, но порвала его прежде, чем кто-либо смог его увидеть. В следующий раз, сказала я, сначала покажи его мне. Рисовать руки и ноги, со всеми костями и сухожилиями, – сложно. Все остальное на самом деле довольно легко. Взгляните на статуи Микеланджело. Простая геометрия.

Флорри, будучи умной девочкой, хватило ума не захихикать. Через несколько лет она выйдет замуж. А потом станет матерью, занятой, ответственной женщиной, хранящей на чердаке сундук, полный неиспользованных художественных принадлежностей.

– На этой неделе заметки вышли какими-то скудными, – отметил Джеральд, все еще не глядя на меня.

– Не о чем было писать. – Конечно, я не собиралась раскрывать ему растущее любопытство Флорри к мужскому телу. – Отвратительная погода, не так ли?

Дождь барабанил в окна, стекая вниз печальными ручейками. Не поехать в Париж? После того, как Чарли попросил увидеться с ним?

– Полезно для растений. – Джеральд изучал аккуратно разложенные по его столу бумаги, отодвигая и сортируя их и как бы намекая тем самым, что встреча окончена.

– Столько зелени, – сказала я.

Зеленый – это производный цвет, получаемый путем смешивания желтого и синего. Синий – небо, желтый – солнце; хлорос, или зеленый, – природа. И в этом вся проблема: только истинная зелень природы выглядит естественно. Вся остальная зелень выглядит так, как и должна: лишь подделкой. Зеленый цвет ненадежен. Существует так много неправильной зелени, зелени, в которой доминирует желтый, придавая ей болезненный оттенок, похожий на последствия от синяка, или зелени, в которой синий слишком темный, так что зелень выглядит подобно грозовой туче над разъяренным океаном. На мой взгляд, только когда на картине зеленый акцентирован черным, это выглядит аутентично. Черный пигмент создается из обожженных костей. Огонь. Так много в нашей жизни связано с огнем и разрушением.

– Путешествовать в наши дни стало очень трудно, – произнес Джеральд. – А всё австрийские беженцы, которые кричат у посольств.

Часы печально тикали. В коридоре раздались шаги: одна из девочек опаздывала на урок. Я изучала узор на потертом ковре, разрываясь между повиновением Джеральду, своим долгом перед школой и растущим желанием увидеться с Чарли. Мы так долго не виделись.

Джеральд поднял голову, и я увидела в его взгляде все тот же страшный вопрос: Почему она жива, а мой брат мертв? Я была виновна в смерти его брата, такое не прощают. Я его понимала.

В тот вечер я поела вареной говядины с овощами вместе со студентами и другими преподавателями в школьной столовой, а затем отправилась в свою студию. Я не брала кисть в руки со времен той трагедии, со смерти Аллена. Краски бросали мне вызов, цвета не выходили такими, какими должны были. Я бы попробовала нарисовать этюд синим, но, высохнув, он станет серым, исключительно серым, и я не понимала, изменилось ли мое зрение или проблема в красках. Я чувствовала себя певицей, потерявшей голос, знающей ноты, но не способной их воспроизвести. Смерть меняет все, заставляет реальность подобно воде ускользать из-под пальцев.

В тот вечер я пыталась подготовить холст, просто чтобы проверить, остался ли у меня навык. Мне казалось важным не утратить техническую способность рисовать, даже если искусство уже покинуло меня. Ученицы были на танцах в актовом зале, пили ананасовый пунш и притворялись, как когда-то мы с Алленом, что находятся где-то в другом месте, торжественном и радостном. Из граммофона до меня доносилась песня Фредди Мартина «Апрель в Париже».

Одна из любимых песен Аллена. Я отвлеклась, так что нанесла слой слишком густо и испортила холст. Я решила больше не пробовать. Зачем впустую тратить школьные принадлежности? Я выключила свет, заперла класс, пересекла покрытый гравием школьный двор и зашла в свою маленькую спальню, расположенную над школьными гаражами. Там пахло бензином, но зато у меня был свой отдельный вход, капелька личного пространства.

Ухала сова. Где-то в полях за ухоженными лужайками залаяла лиса, закричал кролик. Жизнь и смерть в мирной английской сельской местности.

Подкрадывалась темнота, дождь легко стучал по крыше. Что, если я все-таки поеду в Париж и увижусь с Чарли? Я позволила себе слегка предаться счастливым мечтаниям, и перед глазами начало появляться нечто бледно-голубое, возникающее из серого. Не совсем радость, но что-то близкое к этому: предвкушение.

Я не видела брата с похорон мужа. Чарли хотел навестить меня, но я всегда говорила нет. Мне не хотелось жалости или напоминаний о прежних временах, хотелось побыть наедине с моим разбитым сердцем.

Мой отец был врачом, ставшим знаменитым во время Первой мировой войны благодаря своим методам пересадки кожи. После того как они с матерью умерли от испанского гриппа, нас с Чарли взяла к себе сестра отца. Мне было пять лет, а Чарльзу всего три. Он едва помнил родителей, поэтому все детство я делала небольшие наброски портретов мамочки и папочки из своих собственных воспоминаний и показывала их Чарли, чтобы он знал их хотя бы по моей памяти. Искусство обладает способностью сохранять для нас самые лучшие моменты прошлого.

Тетя Ирэн вышла замуж за человека, владевшего северо-восточной частью франшизы «Фуллер Браш Компани», но у них не было детей. Их стиль воспитания предполагал, что нас кормят, содержат и дают образование, но не лелеют, так что мы с Чарли выросли полностью зависимыми друг от друга, двумя основными цветами, которым не требуется третий для полноты картины.

После того как я окончила школу, тетя и дядя поддерживали меня в течение года учебы в лиге студентов-искусствоведов. Я представила один портрет маслом на небольшой выставке в маленькой галерее в центре города и думала, что вот оно, начало моей карьеры, но когда мне исполнилось девятнадцать, тетя Ирэн сказала: «Хватит! Ты не можешь вечно быть студенткой!» Она предложила «добить» меня поездкой в Париж на месяц. Я отказалась ехать без Чарли.

Это был август 1933-го, когда после мирового кризиса за музеем Метрополитена на Пятой авеню вырос Гувервилль – город лачуг из жести и картона, построенный новоявленными бездомными. В Париже деньги растягивались – всякий раз, когда тетя говорила это, я представляла себе банкноты и монеты из резины, растягивающиеся как порванные резинки для волос. Мы ходили по магазинам, обедали в ресторанах, гуляли в парках. Когда тетя отдыхала в жаркий полдень, мы с Чарли ходили в Лувр.

Однажды, когда я в очередной раз пришла взглянуть на «Мону Лизу», на скамейке, которую я к тому времени уже считала своей, сидел молодой воспитанный англичанин в твидовом костюме. Он, не отвлекаясь, смотрел на «Мону Лизу», и рыжий цвет его волос и усов, резкая линия носа напомнили мне один из ранних автопортретов Ренуара. Что бы вы ни говорили о приторной сладости некоторых его сюжетов, Ренуар знал, как работать с цветом.

Англичанин галантно поднялся и предложил мне разделить с ним скамейку.

– Аллен Саттер, – сказал он, беря меня за руку. Одним этим прикосновением, теплым рукопожатием, меня как будто вырвали из глубокого сна.

– Лили Купер, и мой брат Чарли.

Мы втроем уселись и начали притворяться, что изучаем «Мону Лизу», в то время как я искоса то и дело поглядывала на Аллена, и он отвечал мне тем же. Он был худым и высоким, с темно-карими глазами, а не бледно-серыми, как обычно бывает у рыжих, и это необычное сочетание пробудило во мне желание написать его портрет. А потом я представила, каково было бы поцеловать его и обнять.

Почему именно он? Это было подходящее время, подходящее место, и в его темных глазах горел такой озорной блеск, что мне захотелось рассмешить его. Ударом молнии называют это французы, то есть любовь с первого взгляда. Любовь – это то, что мы чувствуем к другому человеку, и отчасти то, что этот другой человек заставляет нас почувствовать к самим себе. С самой первой встречи с Алленом я ощутила себя уверенной и красивой, как девушка на одной из картин Ватто с «галантными празднествами».

После знакомства мы виделись в Лувре каждый день в течение следующих двух недель, пока моя тетя дремала после обеда.

Когда тетя Ирэн наконец-то решила возвращаться в Нью-Йорк в сентябре, я отказалась поехать с ней, настояв на том, что собираюсь остаться в Париже и изучать искусство.

Она пристально посмотрела на меня, услышав об этом.

– Если до меня дойдет хотя бы малюсенький слушок о твоем плохом поведении, твое пособие будет урезано и ты немедленно вернешься в Нью-Йорк, – сказала она. – Ты все поняла?

Чарли уставился в потолок и легонько ткнул меня под ребра.

Когда на пирсе Чарли обнял меня на прощание перед тем, как подняться на борт, у меня возникло первое и единственное мимолетное сомнение. Мы всегда были неразлучны.

– Будь плохой, – прошептал он. – Повеселись.

Три месяца спустя мы с Алленом поженились на церемонии в мэрии Парижа.


Полагаю, на этом для тебя все кончено, – написала тетя в ответ на мою телеграмму с сообщением о замужестве. – Постарайся быть счастливой. Ты вскоре обнаружишь, что это не так-то просто. Удачи и любви. Держу кулачки.


Мы с Алленом провели наш медовый месяц в однокомнатной студии на левом берегу, ели хлеб с сыром и редко вставали с матраса, который лежал на полу. Мы были так молоды и наслаждались друг другом, что и представить себе не могли, что нам понадобится что-то еще. В тот первый год я даже не скучала по брату, который начал изучать медицину в Бостоне. Аллен был беспечен и шутлив – идеальное противоядие от моего мрачного детства, его солнечно-желтый цвет соседствовал с моим серо-голубым. Однажды он научил детей в нашем многоквартирном доме наполнять шарики водой и сбрасывать их с крыши – утренняя работа, которая не вызывала симпатии у соседей. Он был игривым и страстным в постели, обучая меня наслаждениям, которые могут доставить плотские утехи, раскрывая, как цвета вспыхивают на закрытых веках в момент, когда ты достигаешь оргазма.

Аллен работал репетитором по математике и помогал студентам готовиться к сложным экзаменам для получения степени бакалавра, а я получала пособие – оно должно было выплачиваться до моего двадцать первого дня рождения, – так что мы целый год жили в Париже с матрасом на полу и единственной конфоркой, протащенной в комнату. Но одним утром глупые шутки закончились, и Аллен напустил на себя серьезный вид. Когда я спросила, что случилось, он ответил, что пришло время задуматься о будущем.

– Я должен обеспечивать тебя, – сказал он. – У нас ведь могут появиться дети.

Дети. Хотите верьте, хотите нет, но я даже не думала об этом и не понимала, как в мире может быть больше любви, чем у меня уже есть.

– Дети, – повторила я. – Отлично. Может, потренируемся?

Его брат Джеральд устроил его учителем математики в школу-интернат для девочек в пригороде Лондона, где сам работал доктором. Лишь недавно став серьезными людьми, несколько неохотно мы покинули Париж и отправились в сырую, холодную Англию. Как бы сильно я ни успела полюбить Париж, я не возражала, потому что была рядом с Алленом. Вместе мы составляли в моих глазах целую вселенную.

Мы все еще были тихой вселенной из двоих человек, все еще ожидающих первой беременности, когда я, спустя два года такой жизни заскучав от сельского существования, упросила Аллена пойти со мной на танцы в город.

Он устал и хотел остаться дома. Он уже надел тапочки, раскурил трубку. На столе лежала стопка контрольных по алгебре, ожидающих оценок.

– Пойдем со мной, – умоляла я.

И он согласился.

Если бы я тогда знала, как легко за следующим поворотом может оказаться полное разрушение, я бы заперла его в комнате, как сокровище, и себя вместе с ним.

Вместо этого я убила его. Я была за рулем, наехала на лед и врезалась в дерево. Краткое воспоминание, крик в ушах – и вот я очнулась уже в больнице. Рядом сидел Чарли, который пытался утешить меня, успокоить и вернуть к жизни, но даже ему это было неподвластно. Моя вселенная рухнула, потому что Аллен погиб в этой автокатастрофе.

После похорон я отправила Чарли обратно в Бостон, продолжать учебу в медицинском институте. Джеральд, мой шурин, разрешил мне оставаться в школе столько, сколько понадобится, и перевел меня в комнату поменьше, комнату на одного человека, комнату вдовы. Это было моим наказанием, и я приняла его, я хотела этого. Джеральд больше никогда не смотрел мне в глаза.

Но теперь Париж, город, где я влюбилась в Аллена, звал меня снова. Париж и Чарли – я жаждала их увидеть. Обоих. Мне хотелось сделать глубокий вдох, пройтись по городским улицам, хотя бы немного отдохнуть от страданий, от постоянной тоски по Аллену. Я нашла клочок бумаги и начала составлять список необходимых вещей.


Через два дня после получения телеграммы Чарли Джеральд отвез меня на вокзал. Я выставила девочкам итоговые оценки, передала документы и досрочно завершила семестр. Джеральд был в ярости, и по его лицу было видно, что он жаждал, чтобы я потеряла в Париже свой паспорт и никогда больше не возвращалась, не появлялась у него на глазах, не служила постоянным напоминанием: я жива, а его брат нет.

Когда на следующий день я вышла на Северном вокзале, стоял солнечный июньский полдень, и похожий на пещеру вокзал был полон девушек в летних платьях, предпринимателей с портфелями и закатанными рукавами, молодых мужчин, сидевших за столиками кафе и пьющих кофе, наблюдая за толпой и высматривая кого-то, а может, и просто любое симпатичное личико. Я поймала такси на улице Дюнкерк и отправилась на встречу с Чарли, моим младшим братом.

Когда я приехала в кафе «Дё Маго», все еще с небольшим головокружением после пересечения канала и поездки на поезде, его там не было. Я проверила телеграмму – время и место были верными. Чарли опаздывал. Совсем не похоже на вежливого, ответственного Чарли, но стояла весна, меня окружал Париж, и я решила не волноваться и осмотреться, понаблюдать за парижанками, устроившимися в креслах: как эти красавицы с темными глазами и яркими платьями, словно бы сошедшие с картин Матисса, склоняют головы набок, поднимают чашечки кофе, собственнически обхватив их рукой.

Сен-Жерменский квартал был наводнен людьми, кафе переполнено. Все столики, сгрудившиеся под выцветшим навесом или вынесенные на улицу, были заняты, в воздухе витали гул разговоров, звон кофейных ложек о фарфор и случайные взрывы смеха. Когда дверь кафе широко распахнулась, я рассмотрела две китайские статуэтки в ярких тонах, стоящие на колоннах, из-за которых кафе и получило свое название. Эти двое выглядели очень довольными и обладали таким спокойствием, как будто ничто не могло их удивить.

Солнечный свет озолотил тротуар и серые фасады зданий на противоположной стороне улицы. Мимо с важным видом прошествовал кот; выгнув спину, он вынюхивал дорогу к рыбной лавке. Школьники в голубой форме и шотландках, продавец фруктов с лотками апельсинов, яблок и винограда – все цвета радуги, собранные в одном месте.

Небо было того же оттенка голубого, который Россетти использовал для изображения неба на картине «Любовь Данте». Я не была большой поклонницей эфемерных прерафаэлитов, но их передача реальных цветов неба производила неизгладимый эффект.

– Еще кофе? – надо мной навис официант в строгом костюме с черными брюками и белым полотенцем, повязанным вокруг талии. Я постучала пальцами по книге, разложенной на столе, притворившись, что поглощена собственными мыслями, хотя с тех пор как я заняла столик полчаса назад, я не прочитала ни единого слова.

– Да, пожалуйста.

Он прищурился и слегка наклонился ко мне.

– Может аперитив? «Перно»?

Я покачала головой.

– Только кофе, пожалуйста.

Группа молодых людей, одетых в новую форму французской армии цвета хаки, заняла столик рядом со мной. По данным Би-би-си, около двух с половиной миллионов молодых французов надели военную форму в этом году, и все же мы все надеялись, продолжали верить, что войны не будет. Рузвельт повторял это снова и снова в своих «Беседах у камина».

Был теплый день, поэтому недавно призванные молодые солдаты сняли свои головные уборы и аккуратно сложили в карманы, убедившись, что золотой якорь, символ армии, остается на виду и блестит. По громкости их обсуждения меню и полевых тренировок я поняла, что они пытаются меня впечатлить. Один из них, самый высокий и красивый, подмигнул мне. Я нахмурилась и отвела взгляд.

За столиком напротив меня сидели четверо молодых немецких солдат, щеголяя своими высокими черными ботинками и формой, выкроенной по фигуре, и искоса поглядывали на проходящих мимо девушек, перешептываясь, как это делают мальчишки, игнорируя любопытные, порой даже враждебные взгляды пожилых посетителей кафе, наверняка помнивших Верден, Сомму и другие кровавые сражения времен Первой мировой войны.

В марте Германия аннексировала Австрию, но многие люди считали, что они имели право вернуть территорию, когда-то принадлежавшую им. Раз Гитлер буйствовал в Германии – это их проблема, а не наша. По крайней мере, мы так думали. Это было то время, тот короткий период времени, когда французские и немецкие солдаты еще могли мирно обедать в одном кафе.

За столиком по другую сторону от меня сидела молодая пара, пристально глядя друг другу в глаза и игнорируя всех вокруг. Пели птицы. Легкий ветерок покачивал края тента, заставляя его развеваться словно парус. Счастье омывало меня, как волна берег, но я была отделена от него, как вода и песок отделены друг от друга даже при соприкосновении.

Полчаса спустя я пила уже третью чашку кофе. Где же Чарли? Неужели он забыл? Это было совсем на него не похоже, хотя, возможно, он изменился. Я вот определенно изменилась.

Но стоило мне начать волноваться, как у тротуара перед кафе остановилась голубая «Изотта» с откидным верхом. Машина цвета пачки сигарет «Голуаз», того самого оттенка синего, который Гоген использовал, чтобы нарисовать лагуны Таити. Водитель, лицо которого было прикрыто шелковым шарфом и солнечными очками, подъехал вплотную к деревянной тележке, так что продавец овощей, вздрогнув, отскочил к обочине.

– Эй! Красотка! – крикнул водитель.

Я уставилась в книгу, из которой не прочитала еще ни строчки, и притворилась, что не слышу.

– Лили, – произнес голос более мягко.

– Чарли? Чарли! – Все краски улицы засияли еще ярче, когда я узнала его голос. – Где ты взял эту машину? – крикнула я в ответ. На таком автомобиле ездили кинозвезды вроде Гэри Купера или Фреда Астера, но явно не студенты-медики из Гарварда.

– Одолжил у друга, – подмигнул Чарли.

Он снял солнечные очки и начал внимательно изучать мое лицо. В его глазах было так много… любви и беспокойства и чего-то еще, чему я не смогла бы дать точного названия. Ожидание, торжественность. Он выглядел так, будто за спиной у него спрятан какой-то подарок.

– Залезай! – пригласил он. Его рука лежала на дверце машины, я уцепилась за нее, крепко сжав, будто меня вытаскивали из опасного места.

– Так давно не виделись, – сказал он.

Мы еще немного постояли так, наслаждаясь воссоединением. Спустя какое-то время он рассмеялся.

– Что это на тебе? – Я опустила глаза и стряхнула несколько ворсинок со своего платья. Талия начиналась под линией груди, длинная юбка доходила почти до лодыжек.

– А что не так?

– Ничего, но выглядит просто отвратительно.

– Одежда не имеет значения.

– Поверь мне, еще как имеет.

– Итак, твой друг с машиной. Это женщина?

– Если быть откровенным, то да, женщина.

– Если ты так не хочешь о ней рассказывать, то могу предположить, что замужняя.

Чарли перестал улыбаться.

– Ох, Чарли, а ее муж знает, что ты одолжил у него и жену, и автомобиль?

Мой брат имел особую… репутацию, и в этом была не только его вина. Женщины находили его неотразимым, и, по словам тети Ирэн, уехав из Нью-Йорка в Гарвард, он оставил далеко не одну дебютантку с разбитым сердцем.

– Нет, не знает, но мы ведь ему не скажем?

– То есть мы с ним встретимся?

– Надеюсь, что нет, но этого нельзя исключать. Ты надолго? Уже забронировала номер в отеле «Регина»?

Респектабельный отель «Регина», расположенный в нескольких шагах от Лувра, был тем самым отелем, который наша тетя выбрала много лет назад. «Прощай, прощай, черный дрозд», – пропела она, когда впервые увидела его.

– Нет. Я решила остановиться в гостинице «Париж». Она дешевле.

– И расположена на левом берегу, где живут все художники, – кивнул он. – Меня не проведешь. Ты сняла комнату Оскара Уайльда? Интересно, там остались те же обои? «Либо эти обои уйдут…» – Чарли ткнул меня под ребра.

– «Либо я», – закончила я. Предполагается, что это были последние слова несчастного Оскара Уайльда перед его смертью. Он ушел, обои остались.

Чарли крутанул руль, и автомобиль отъехал от тротуара. Я вздрогнула, как только он нажал на педаль газа.

– Все в порядке, Лили, – сказал он.

С момента аварии прошло два года, но у меня все еще кружилась голова от страха всякий раз, когда я садилась в автомобиль, все еще ощущался тот внезапный крен, утянувший автомобиль с дороги в густые заросли.

– Куда мы едем?

– За подарком на твой день рождения. Чем-то, что можно надеть на вечеринку.

– На вечеринку. Как мило с твоей стороны, Чарли. – Я попыталась придать голосу энтузиазма, но он все равно почувствовал мое нежелание. Я усилием воли расслабила руки и опустила их на колени ладонями вверх.

– Когда ты последний раз веселилась, Лили? Думаю, давно. Но сегодня мы это изменим, и да, для меня в этом есть своя выгода. Если сегодня все пройдет хорошо и всем понравится, позже меня пригласят на еще более роскошную вечеринку. Ту, на которую ходит много богачей. Ты должна выглядеть как можно лучше, так что мы купим тебе платье. У тебя есть с собой наличные? Мне может не хватить.

– Немного есть. И мой день рождения только через два месяца.

– Это неважно. Итак, мы едем к Шанель!

– Коко Шанель? Высокая мода? Может, купим что-то в обычном универмаге?

– В этот раз мы не экономим. Ты должна выглядеть шикарно. Даже лучше, чем шикарно. Великолепно.

– Это так не работает, Чарли. Даже если мы найдем шикарное… великолепное платье, которое будет стоить всех денег, которых у нас нет, на подгонку уйдут недели. – Кроме того, великолепная, да даже шикарная, – не те прилагательные, которыми можно описать женщину в трауре, женщину, которая, взглянув в зеркало, видела отражение трагедии, которую сама и сотворила.

– Ну пожалуйста, Лили, – начал он тоном, который использовал, когда мы были маленькими и я не разрешала ему играть с моими бирюльками, пусть сейчас ему и шел уже двадцать второй год, а мне стукнуло двадцать три.

Я стянула с него водительскую кепку и взъерошила волосы.

– Твоя взяла. Но только не Шанель. – Я хотела купить платье в другом месте. Аллен иногда заглядывал в модные журналы, которые я читала, и ему не нравились изделия Шанель, он считал их слишком строгими, почти маскулинными.

– Ты шутишь? Каждая женщина хочет иметь вечернее платье от Шанель.

– А эта женщина в данный момент хочет Скиапарелли. Давай поедем туда. Ее дочь училась в нашей школе. Интересно, помнит ли она меня.

Моя ученица Мари Скиапарелли – она использовала фамилию матери, а не отца – имела акцент, который свойственен тем, кто везде является одновременно и чужим, и своим. Она родилась в Нью-Йорке, училась во Франции, Германии и Англии. У нее был полиомиелит, и Аллен с его братом Джеральдом были очарованы ее историей болезни, длинным списком методов лечения и операций, которые сумели превратить ее искривленные полиомиелитом тонкие ноги в ноги красивой молодой женщины, которая плавала и каталась на лыжах.

Иногда по воскресеньям из Парижа приезжала ее мать, закутанная в меха, обвешанная тяжелыми украшениями и в невероятно стильных платьях и костюмах, чтобы отвести дочь на воскресный обед.

– И повидаться с британским любовником, – прямо заявила мне Мари. – На самом деле с двумя. Братьями.

В одно унылое ноябрьское воскресенье, когда небо было затянуто серыми облаками, мадам Скиапарелли пригласила нас с Алленом присоединиться к ним.

– Гого говорит мне, что ей нравятся ваши уроки рисования, – сказала она, стоя в коридоре школы, ее крошечная голова еле выглядывала поверх огромной соболиной шубы. – Так что присоединяйтесь. Ростбиф и салат. Никакого хлеба и пудингов. Из-за этой школы моя дочь растолстеет! – Даже в полутемной комнате благодаря драгоценностям и золотым вышивкам мадам светилась, словно райская птица, забредшая в голубятню.

Мы поехали в Лондон, шофер мадам лавировал между велосипедистами и прогуливающимися священниками, и в столовой отеля, щедро уставленной сверкающим серебром и белыми скатертями, мы наелись ростбифа – больше мяса, чем мы обычно съедали за две недели в школе.

Мари – я все еще не могла называть ее этим странным прозвищем Гого, которое использовала ее мать, – вела себя застенчиво и редко поднимала глаза от своей тарелки. Мадам Скиапарелли сыпала шутками и историями. Даже суровый официант улыбнулся, когда мадам рассказывала историю о том, как в молодости поехала на Кубу с певицей Ганной Вальской. В перерыве ей пришлось тайком выводить Вальскую через задний ход, так как гаванская публика начала бунтовать из-за ужасного голоса певицы.

– На улицах Гаваны меня приняли за Анну Павлову. Мы были так похожи, – вздыхала мадам. – Так жаль. Мне не очень-то нравятся танцоры.

Мари вскинула голову и со знанием дела приподняла одну бровь.

– Они склонны красть мужей у других женщин, – добавила она.

Мать проигнорировала ее.

Эльза Скиапарелли в своем нескончаемом монологе, перемежаемом шутками, поведала, что она родилась в Риме; затем сбежала – именно это слово она использовала – из строгой семьи в Нью-Йорк вместе, как я предположила, со своим мужем, который вскоре ушел; после, снова одна, отправилась туда, куда устремлялись все творческие люди и искатели приключений, – в Париж.

– Я езжу в Рим только навестить мать, и стараюсь делать это как можно реже. Рим полон коричневых рубашек. – Она вздрогнула. – Ужасный человек этот Муссолини. Что он сотворил с моей страной! Увидев его фотографию с Гитлером в газете, я села на бордюр и заплакала.

– Муссолини и итальянский модный совет запретили печатать там мамочкины дизайны, – пояснила Гого. – Она отказалась от приглашения на ужин с дуче.

– Позвольте раз и навсегда заявить, что я не буду иметь ничего общего с фашистами и, боже упаси, не хочу, чтобы они носили мою одежду. Ну что, по чашке кофе? Пора возвращаться.

– Разве она не очаровательна? – спросила я Аллена, когда лимузин мадам отъехал от школы. – Такая уверенная в себе и одновременно простая в общении. Утонченная. А эта великолепная меховая шуба!

– Неплохо для пожилой леди, но мне нравятся мадам помоложе. – Он поцеловал меня в шею, как раз в то место, где колючий шерстяной воротник платья касался кожи.


– Ну что ж, – сказал Чарли, забирая кепку и надвигая ее на лоб. – Пусть будет Скиапарелли. Выбор за тобой. Но мне нужно сделать один звонок. Мы должны были кое с кем встретиться в салоне Шанель. – Он зашел в кафе и через минуту снова вышел, смущенно улыбаясь.

Чарли на голубом автомобиле встроился в плотное движение Сен-Жерменского квартала. Мы пробирались по переулкам и проспектам, уворачиваясь от тележек с фруктами и овощами, конных полицейских, переходящих дорогу пешеходов и других автомобилей. Переехали через Сену.

– Мост Руаль, – закричал Чарли. – Тюильри, – снова воскликнул он, когда мы пронеслись мимо пастельных садов. – Помнишь?

Мы играли там в детстве. Чарли увидел, что я вцепилась в дверь так, что побелели костяшки, и притормозил.

Прозрачная Сена, деревья в листве, горшки с красной геранью на каждом крыльце и окнах, ряды школьников в форме, следующих за черно-белыми монахинями, красивые жандармы, и над всем этим незримо нависало ощущение, что это лучшее место на земле. Даже я, равнодушная ко многому, чувствовала это. Июнь в Париже.

– Вандомская площадь. – Чарли притормозил у обочины.

Огромная открытая площадь переливалась в лучах солнца, раскрашивая тротуары и каменные фасады.

– Вон там, наверху, Наполеон, – сказал он, указывая на центральную колонну, украшенную бронзовым орнаментом, выплавленным из пушек времен битвы при Аустерлице. – Они продолжают снижать высоту колонны, расплавляя бронзу, и переделывают его наряд.

– Не думаю, что императору понравились бы голуби, сидящие у него на плечах.

– А вот, кажется, – он махнул рукой, – и бутик Скиапарелли. Ты уверена? Посмотри на эту дурацкую витрину.

Позолоченные бамбуковые стебли обрамляли стекла так, что окно походило на музейную экспозицию, или на дворец с закрытыми ставнями, или… на тюрьму? За окном, позади позолоченного бамбука, стояли соломенные фигурки, склонившись над подносами с землей и держа в руках кувшины, как будто ухаживали за летним садом. Но вместо цветов из земли торчали лобстеры, некоторые наполовину вкопанные, с красными клешнями, выступающими на фоне неба. Фигуры были одеты в платья, которые свисали с плеч до самых колен, красочные, с множеством различных пуговиц разных цветов и форм. Некоторые пуговицы были в форме рыб, другие представляли собой большие квадраты или цветочные горшки.

– И правда странновато, – согласилась я. Однако цвета платьев были прекрасны – глубокие, насыщенные оттенки оранжевого, синего, красного.

– Скиапарелли шила приданое для герцогини Виндзорской. В журнале «Вог» был целый разворот.

– Бьюсь об заклад, она бы не носила то ожерелье из позолоченных шишек. – Чарли указал на украшение.

– Полагаю, что нет, – хмыкнула я.

Первый этаж бутика был заполнен готовой одеждой: шляпами, шарфами, сумочками, свитерами, перчатками – вещами, которые можно было носить без многочисленных примерок, необходимых для пошива одежды на заказ. Консультанты в элегантных черно-белых костюмах скользили по залу, показывая изделия и отвечая на вопросы. Я примерила летнюю шляпку с широкими полями.

– Такую же шляпку купила Марлен Дитрих, – сообщила консультант. – Вам идет.

– Не сегодня. – Чарли снял ее с моей головы и прошептал: – Никаких аксессуаров. Мы не в «Мэйсис», и есть причина, по которой на этих вещах нет ценников.

– Верно, – сказала я, придя в восторг от перчаток, которые только что заприметила. Они были цвета запеченного лосося, с оборкой по центру, которая напоминала рыбьи плавники.

Женщины оборачивались на нас, холодно оценивая меня и мою одежду; судя по презрению на лицах, они записали меня в побирушки. Эти женщины, богатые и стильные, никогда бы не появились нигде в вещах, купленных по скидке, или в обносках. Но их взгляды задерживались на Чарли, они смотрели на него так, как дети смотрят на витрины с тортами и конфетами. Высокий и подтянутый, он был похож на летчика Лаки Линди. Чарли, с его густыми белокурыми волосами, сапфировыми глазами и привычкой застенчиво переминаться с ноги на ногу и прижимать шляпу к груди, словно нуждаясь в защите, должно быть, считался самым красивым мужчиной в Париже. Намек на уязвимость мужчины тут же подстегивает кокетство женщин.

Чарли проигнорировал их, что заставило женщин уставиться на него еще пристальнее, и мы поднялись по лестнице в выставочный зал. Мы сели на маленькие позолоченные стульчики. Чарли положил ключи от машины на чайный столик между нами.

– Могу я вам чем-то помочь, месье? – спросила молодая женщина, ее глаза сузились от удовольствия.

– Да, пожалуйста. Платье для моей сестры. Что-то… – Он не мог найти подходящее слово. – Что-то струящееся, если понимаете, что я имею в виду.

– Сестры? – Она искоса бросила на меня коварный взгляд. Чарли был светловолосым мужчиной скандинавского типа, в то время как я была темненькой. Каштановый цвет волос, карие глаза, оливковая кожа – наследие дедушки из Италии. – Конечно, – сказала она в той манере знатока, которая свойственна всем продавцам.

– Синий по-прежнему твой любимый цвет? – спросил меня Чарли.

– Наверное.

Я никогда не задумывалась. Это был любимый цвет Аллена.

– Синее платье, – сказал он девушке. – Вечернее.

Через несколько минут перед нами появился манекен с подведенными черными глазами, в темно-синем платье в пол, обтягивающем до колен, а затем расходящемся до щиколоток. На розовом жакете, надетом поверх, были вышиты слоны.

– Нет, – отрезал Чарли.

Он был прав. Я, не привыкшая к вечерним платьям, совершенно точно споткнулась бы в подобной одежде, хотя мне и показалось, что слоны добавляли нотку необычности.

– Что-нибудь покороче, – попросил Чарли.

У следующего платья был вырез практически до талии. Чарли поморщился. Следующее платье шло вместе с фиолетовым болеро в стиле матадора, расшитым танцующими лошадьми с перьями.

Когда перед нами появился четвертый манекен, уложенные локоны девушки уже слегка растрепались, а в глазах появился нетерпеливый блеск, и мы с Чарли оба с интересом подались вперед. Платье из белого шифона с принтом в виде синих линий нотной тетради и с красными розами в качестве нот. Узорчатый вырез, подчеркнутая талия.

– Это оно, да, Лили? Сколько стоит? – спросил Чарли, что было еще одним свидетельством его обаяния, так как никто другой не смог бы задать столь грубый вопрос в салоне высокой моды и остаться безнаказанным. Девушка наклонилась к нему и что-то прошептала на ухо. Платье зашелестело от ее движения, красные розы затрепетали.

Его пальцы забарабанили по деревянному подлокотнику кресла.

– Как трехмесячная зарплата стажера, – прошептал он мне на ухо. Внутри меня все оборвалось, желание заполучить это платье ускользало из-под ног, как будто бы говоря, я так и знала. Как ты могла желать вообще хоть что-либо?

Около арочного входа возникло движение. Все повернулись, чтобы посмотреть на только что подошедшую женщину, высокую, величественную, в светлом летнем платье, развевающемся у колен, как будто бы она несла с собой свой собственный ветерок. Это была женщина, которая заставляла всех обращать на себя внимание благодаря своей внешности и чувству стиля. У нее были светлые волосы, но без того бронзового оттенка, который давала латунь; ее глаза были цвета меди, длинные и узкие, так что казалось, что она улыбается всегда.

– Чарли. Как я рада тебя видеть! – Она подошла к нам и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. Была ли я единственной, кто заметил, что она тактично взяла со стола ключи, которые он туда положил? И сунула их в сумочку.

– Я приехала, как только смогла. Столько дел! Чарли, что ты сказал этой женщине? У Коко истерика, что я ушла, не сделав заказ.

– Только то, что мы встречаемся в салоне Скиапарелли, – заявил Чарли.

– Боже мой. Ну немудрено. Коко и Скиап ненавидят друг друга. Она, как бы так сказать, вне себя от ярости.

– Они же занимаются одним и тем же. Я думал, они коллеги, – смутился Чарли, краснея.

– Это врачи могут считаться коллегами, но не дизайнеры. – Она рассмеялась, продемонстрировав неровный зуб – изъян, делавший ее еще более очаровательной. – Но почему мы здесь? Ты же знаешь, что я люблю Шанель.

– Выбор моей сестры. Аня, это моя сестра Лили.

– О. Как ваши дела? – официальным тоном спросила она. – Мне кажется, я немного тебя побаиваюсь. Чарли так много рассказывал о своей старшей сестре.

Продавец придвинула к нашему столику третий стул, и Аня села между мной и Чарли. Я заметила, как их пальцы соприкоснулись под столом, а затем переплелись так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я отвела взгляд, ошеломленная подобной близостью.

– Какое странное место, – прошептала Аня. – И эта витрина! Они показали вам что-то стоящее?

– Да, но вот цена…

– Внушительная, конечно. И что понравилось? – Чарли описал ей платье, и одна из ее длинных бровей, бледных, как крыло мотылька, взлетела вверх. – Я видела его. Оно из коллекции, которую Скиапарелли демонстрировала перед «Цирковой коллекцией».

Тон, с которым она произнесла словосочетание «Цирковая коллекция», указывал на то, что мы все должны были знать, о чем идет речь. Но я, учительница рисования в школе для девочек, и Чарли, студент факультета медицины, не имели ни малейшего понятия. Аня заметила тень невежества на наших лицах.

– «Цирковая коллекция», – повторила она. – Пуговицы в форме скачущих лошадей, платья, расшитые слонами, барабанами. Скиапарелли представила коллекцию в феврале, когда Гитлер возглавил немецкую армию и его стали назвать директором манежа.

– Этот сумасшедший, – пробормотал Чарли. – И почему немцы от него не избавятся?

– Он пообещал им работу, – тихо сказала Аня. – Он обещает, что сделает Германию великой. И они ему верят.

– Он уже заставил работать коммунистов. В трудовых лагерях, – хмыкнул Чарли.

Последовало долгое молчание. Упоминание о Гитлере всегда переходило в нечто подобное, прекращая разговор и превращая слова в бессмысленные звуки. Никто не знал, что делать с ним и с тем, что происходило в Германии и в Австрии, никто не понимал, что будет дальше. До нас уже доходили новости о лагерях, о том, как Гитлер отменил все немецкие законы и оставил заключенных на милость охранников и администрации. Мы сидели, ведя светскую беседу о погоде, последних голливудских фильмах, о том, вернется Мэй Уэст на экраны или нет. Ее последний фильм провалился, и «Голливудский репортер» внес ее в список провальных для кассы актеров наряду с Гретой Гарбо, Фредом Астером и Кэтрин Хепберн, о ком, как они уверяли, мы никогда больше не услышим.

Аня наклонилась над Чарли, чтобы обратиться непосредственно ко мне, и я заметила, как он вдохнул запах ее духов, на мгновение прикрыв глаза и наклонив голову, как будто солнце внезапно осветило его лицо.

– Как твоя поездка? – спросила она. – Переправа через Ла-Манш была не слишком плоха? У меня случается эта, как она там называется, Чарли, mal de mer? Морская болезнь?

– Если смотреть прямо перед собой, а не вниз, укачивает не так сильно, – сказал он, открывая глаза.

– Твой брат такой умный.

– Да, – согласилась я. – Он такой.

Чарли был старостой своего курса на медицинском факультете Гарварда, но не любил этим хвастаться.

Разговор зашел в тупик. Бронзовые часы тикали, стоя на мраморном камине.

Продавцы перешептывались по углам, уныло поправляя изделия на витринах и раскладывая свитера… самые странные свитера с бантами, сюрреалистично вписанными в плетение.

– Мадам не хочет что-нибудь примерить? – Девушка, которая одарила меня таким взглядом, будто я пробралась сюда через задний вход, теперь чуть ли не пресмыкалась перед красавицей Аней.

– Нет, думаю, нет. Слишком все странное! – Она рассмеялась.

– Давай же, Аня, – предложила я. – Раз уж мы здесь.

И зачем я это сказала? Зачем я решила заговорить, поощряя эту великолепную Аню примерить платье, которое было смехотворным и не обязательно красивым?

– Что ж, у нас есть немного времени, – согласилась Аня.

Парад начался снова, модели с важным видом демонстрировали одно платье за другим, пока Аня в задумчивости наклоняла голову и прикладывала палец с красным камнем к подбородку с ямочкой. В ее обручальное кольцо был вставлен огромный бриллиант, который сверкал каждый раз, когда она двигала рукой.

– Это! – воскликнула Аня, когда принесли манекен в длинном облегающем платье из черного атласа с белой блузкой в крестьянском стиле из органзы, подвязанной на талии. Полчаса спустя она также выбрала коричнево-желтый утренний костюм с пуговицами большого размера, коктейльное платье, расшитое блестками и сияющее, как чешуя русалки, и экстравагантные широкие шелковые брюки в четырех разных цветах.

– Такая шалость! – умилялась Аня. – У Коко я покупаю красивые костюмы и платья, но, возможно, ей не хватает щепотки юмора? У нее такая серьезная одежда.

Я взглянула на Чарли, который начал ерзать, как ребенок, которого задерживают после школы. Его девушка была богатой. Или, по крайней мере, ее муж. Я почувствовала глухой удар внизу живота, который был дурным предзнаменованием.

Аня как раз вставала, чтобы пойти в примерочную, когда атмосфера в комнате вдруг наэлектризовалась.

– Она здесь, – пробормотал кто-то, и было такое ощущение, что даже вешалки, на которых висела одежда, вдруг выпрямились.

Эльза Скиапарелли, маленькая и стройная, с оливковым цветом лица и глазами с нависшими веками, была скорее привлекающей внимание, чем красивой, но она оставалась в точности такой, какой я ее и запомнила. Со своим торжественным древнеримским лицом она могла бы сойти за святую, готовящуюся к мученической смерти, столь суровым было ее выражение. На ней был простой черный костюм, подпоясанный на талии, на запястье – огромный браслет с трижды обернутой золотой змеей, а на голове – маленькая шляпка с завитком в виде черного пера, которое почти закрывало один глаз.

Она вошла в зал и бросила злобный взгляд на застывших продавцов. Те разбежались по разным сторонам, вернувшись к своим стойкам и примерочным. Затем хозяйка салона направилась прямиком к нам, расплывшись в улыбке. Точнее сказать, к Ане.

– Мадам Бушар? Точно, это вы. Как чудесно наконец встретить вас в моем салоне. С вами хорошо обращались? Что-нибудь приглянулось?

– Я давно хотела прийти, – соврала Аня. – Да, самое восхитительное платье, жакет и костюм. Для пляжа…

– Я сама проконтролирую примерку, – объявила мадам Скиапарелли.

– Моя подруга тоже нашла себе платье. Только вот… – Аня, которая была на восемь дюймов выше Скиап, наклонилась и прошептала что-то на ухо дизайнеру. Скиапарелли нахмурилась, а затем прошептала что-то в ответ. Они переговаривались так в течение нескольких минут.

– Лили Саттер, – сказала я, прерывая их и протягивая руку. Я ждала, вспомнит ли она наш совместный ужин в Лондоне с Алленом и ее дочерью, как Аллен позабавил ее, пытаясь объяснить парадокс стрелы Зенона, связанный с изменением и временем.

– То есть их не существует? – кричала она на Аллена. – Ничего никогда не меняется? Это очень плохо для моды.

Но она не вспомнила, и было бы невежливо упоминать о знакомстве с ее дочерью в тот момент, когда мы торговались о цене платья.

Скиапарелли и Аня продолжали шептаться еще несколько минут, после чего Аня улыбнулась мне.

– Ты можешь купить это платье за полцены. Оно из заказа, который так и не забрали. Идет?

– Да! – Я схватила платье со стула, на который оно было положено, и подошла к зеркалу, приложив его к себе спереди.

Позади меня в зеркале отразилась мадам Скиапарелли. Ее деловое выражение лица сменилось любопытством.

– Я ведь знаю тебя, – сказала она. – Учительница рисования Гого в той отвратительной школе. Она из-за нее так потолстела!

– Да, – отозвалась я, испытав облегчение от того, что она заговорила об этом сама. – Однажды вы пригласили меня на ужин. Ростбиф и салат, никакого хлеба и пудинга.

– И вашего мужа, который заявил, что ничего не меняется, и нес ту бессмыслицу про Зенона. Как он?

Я отложила платье и почувствовала, как все краски этого дня тут же померкли. Чарли положил руку мне на плечо и крепко прижал к себе.

– Он умер, – тихо сказал Чарли. – Два года назад.

– О, моя дорогая. Мне так жаль. Вы двое так любили друг друга. Это было заметно. – Она слегка развернулась, задумавшись, затем подошла к стеклянной витрине и достала шляпку из голубого атласа, похожую на матросскую фуражку. – Это тебе, к платью. Подарок. – Она бросила недовольный взгляд на мою потрепанную соломенную шляпу, лежащую на столе рядом с кофейной чашкой Ани.

– Я не могу… – запротестовала я, потеряв интерес к платьям и шляпам.

– Это ерунда, – настаивала она. – Будучи ребенком, в Риме я раздала все мамины шубы и вечерние платья. Выбросила их из окна людям на улице, как Екатерина Сиенская. После этого меня лишили сладостей на неделю, но оно того стоило. Иногда полезно отказываться от вещей. И от людей тоже, – добавила она.

Я обняла ее: по ощущениям это все равно что обнимать ребенка, такой она была крошечной. Словно одетый с иголочки ребенок.

– Как мне вас благодарить, мадам Скиапарелли?

– Я подумаю над этим, – сказала она. – Но называй меня Скиап. Все мои друзья так делают, и с тобой мы тоже подружимся. – Она посмотрела на Аню. – Мы ведь подружимся, верно? Примерь платье, и, если нужно будет что-то переделать, я отправлю его в отель сегодня вечером. Ты ведь идешь на званый ужин к Элси? Пойдешь в нем.

– Переделать за сегодня? Вы с ума сошли! – пожаловалась продавщица.

Скиап хлопнула в ладоши. В арку вбежала швея, розовая подушечка для булавок на ее запястье подпрыгивала, а несколько рулеток, обернутых вокруг шеи, покачивались. Поразительно быстрыми и точными движениями она измерила меня от плеч до талии, от талии до колена, вокруг груди, плеч, ее руки двигались так четко, словно у яванской танцовщицы, проводящей ритуал.

Аня втолкнула меня в примерочную и переодела из выцветшего хлопкового платья в платье от Скиапарелли, прежде чем я успела вымолвить хоть слово. Пришла швея и сняла повторные мерки, пока платье было на мне. Ткань была такой легкой, что вздымалась и закручивалась при малейшем движении.

– Хорошие плечи, – заявила Скиап. – Тонкая талия. Сняли все мерки правильно? – спросила она швею, которая все еще стояла на коленях с булавками во рту. – Хорошо. Оно должно сесть идеально.

Затем настала очередь Ани. Зеленое платье с блестками разгладили по груди, бедрам и ногам. Оно сидело идеально, даже по длине. Аня имела идеальные формы для модели.

– Я бы с удовольствием надела его сегодня, – сказала Аня.

– Обязательно наденешь это самое платье. – В глазах Скиап блеснул огонек. Он предвещал грядущую победу, но об этом я узнаю лишь спустя время.

Когда мы выходили из магазина, Скиап еще раз обняла меня. Она повернулась и посмотрела в окно на колонну, на вершине которой позировал Наполеон, возвышаясь над Вандомской площадью.

– Ты, скорее всего, года на четыре старше Гого? Ты напоминаешь мне о том времени, когда моя дочь была школьницей и все еще нуждалась в своей мамочке. Дети так быстро растут, – вздохнула она. – А потом уходят. Его маленькие солдатики, – пробормотала она. – Это наше с Гого выражение. Она говорит «Наполеон», а я отвечаю «и все его маленькие солдатики». Для нас это способ сказать «я тебя люблю».

Как раз в тот момент, когда мы перешагивали порог магазина, внутрь зашла компания, говорившая по-итальянски. Мы с Чарли достаточно хорошо знали школьную латынь, чтобы понять их речь. Они обсуждали парады в Риме, прошедшие несколько недель назад, когда туда приехал Гитлер, и ликующее величие Муссолини, показавшего ему город.

– Не весь город, – тихо сказала Эльза Скиапарелли. – Папа римский запер двери музеев Ватикана и выключил свет.

Итальянцы ее не услышали, да и не должны были. В конце концов, они были ее клиентами. Эти слова предназначались только нам с Чарли.

– Судя по тому, что я слышал о творческих амбициях сэра Гитлера, это был мудрый шаг, – заметил Чарли.

Когда я немного споткнулась, выходя за дверь, Скиап сказала:

– Быстро. Коснись чего-нибудь железного – на удачу. – Она направила мою руку к металлической форме шляпы на столе.

### 2

Коко


Коко Шанель сидела за столом, закипая от злости. Очки в черной оправе съехали с носа, придавая ей совиный вид, а левой рукой женщина накручивала на палец бусы из явно поддельного жемчуга. Под ними скрывался настоящий жемчуг, подаренный князем Дмитрием. Ей нравилось смешивать подлинник и подделку. Все как в жизни, говорила она себе. Все как с мужчинами.

В закрытую дверь постучали.

– Да-да?

Коко быстро сняла очки. На людях она старалась, насколько это возможно, избежать того, чтобы ее видели в них: очень толстые линзы увеличивали морщинки под глазами. Она выпрямила спину. Как у всех детей, выросших под слишком большим авторитетом взрослых, которые убеждали ее проводить как можно больше времени, склонившись над книгой и убегая в другие миры, ее спина округлялась, если не держать ее в тонусе.

– Войдите.

В комнату вошла администратор салона, высокая строгая женщина, которую нелегко напугать, отчего произрастало ее умение находить контакт с Шанель, известной своим трудным характером.

– Звонок из другого офиса, – сказала она. – Леди Мендл хочет убедиться, что вы получили приглашение.

– Элси знает, что я его получила. Она любит поворчать. Пусть немного поволнуется. Это хорошо для бизнеса. Передай, что я не могу подойти к телефону, у меня примерка с… – Коко сделала паузу. Надо придумать что-то стоящее. – Скажи, что с принцессой. Пусть гадает.

– Хорошо, мадемуазель. – Дверь вновь закрылась.

На самом деле принцесса, о которой она подумала, но не назвала имени, не была у нее ни на этой неделе, ни даже в этом месяце. Она пошла в салон той итальянки. Она сбежала, как и некоторые другие клиенты. Бизнес по-прежнему процветал. Мадемуазель была одной из богатейших женщин в мире, именем нарицательным в народе, поставщиком не только одежды, но и образа жизни, мечтаний современной женщины, стройной, свободной, подтянутой, независимой. Коко Шанель перенесла женщин в двадцатый век, освободив их от корсетов и двойных стандартов. Я, подумала она. Я сделала это. И даже больше.

Но теперь эта итальянская переселенка превращала женщин в клоунов. Платья с дурацкими пуговицами размером с теннисные мячи, натыканные повсюду перья, шлейфы длиной в три ярда, вышивки в виде животных и блестки, как на цирковых костюмах. Пальто из плетеной меди весом по меньшей мере сто фунтов. Кто такое наденет? Шляпа в форме ботинка… просто шутка, конечно. Но та, другая шляпа, то ужасное изделие, которое она называла головным убором идиотки, продавалось тысячами… Это была вязаная шапочка, плотно натянутая на голову. Даже у американской наследницы Дэйзи Феллоуз хватило наглости надеть такую для похода в салон Шанель!

Так не пойдет, сказала себе Коко. Отнюдь. Она только недавно начала обретать покой и сумела убедить себя в том, что Скиапарелли была лишь модным веянием на пару сезонов, как Аня выкинула этот трюк.

– Мне пора, – сказала она, вставая так быстро, что уронила записку, которую ей принесли минуту назад, – сообщение, оставленное по телефону в бутике внизу. Аня выбежала, не взглянув ни на одно платье, не сделав ни единого заказа. Скрывшись от глаз, Коко наклонилась, чтобы поднять записку. Встречаемся у Скиапарелли, а не у Шанель – гласила она.

Эта итальянка, опять.

Одно или два платья не имели значения: Коко могла уйти на пенсию и по-прежнему зарабатывать на своих духах «Шанель № 5» больше, чем большинство людей могло заработать за несколько жизней. Но Аня имела вес. Она была тем типом покупательниц, которые благодаря своей красоте заставляли всех вокруг оборачиваться, куда бы они ни пришли, и она появлялась везде. Все мужчины хотели ее. Все женщины хотели быть похожими на нее. Если она начнет носить Скиапарелли, захотят и другие. Это был вопрос репутации, известности. Так не должно было случиться.

Снова раздался стук. На этот раз Коко не потрудилась снять очки – ассистентка видела ее в них уже тысячи раз.

– Да-да? Что теперь?

– Леди Мендл настаивает на разговоре с вами.

– Скажи ей, что я перезвоню позже. Занята.

Вновь оставшись одна, Коко коснулась стоявшей на столе статуэтки: маленькая мужская фигура работы Арно Брекера, любимого скульптора Гитлера. Фигура была сродни Аполлону в своем неоклассическом почитании мужских форм. Ее друг Сальвадор Дали, увидев статуэтку, упал на пол в притворном припадке. Он хотел выкрасить ее в лимонно-зеленый цвет и вбить в нее гвозди не потому, что придерживался твердых взглядов относительно политики Германии, а потому, что ненавидел, всей душой ненавидел неоклассицизм.

Дали был красив, будучи смуглым испанцем, но слишком странен, чтобы заняться с ним сексом. Коко сдвинула свои прямые густые брови. Как давно она последний раз была влюблена, по-настоящему влюблена? Да, у нее были мужчины. Так, игрушки. И бывшие любовники, теперь ставшие старыми друзьями, все еще иногда делили с ней постель.

День выдался грустный, а от воспоминаний о своей спальне, обо всех одиноких ночах, ей стало еще грустнее. Ни один из ее любовников не мог сравниться с Боем Кейпелом, первым среди первых. Он был самым красивым, самым щедрым, самым понимающим. Он помог ей начать бизнес, а его красивые английские блейзеры вдохновили ее на новые образы. Как ей нравилось рыться в его гардеробе: накрахмаленные рубашки и плиссированные брюки, дюжины шелковых галстуков, пальто для верховой езды и ботинки – все сшито на заказ, продумано до мельчайшей детали.

Она так до конца и не оправилась после его смерти, случившейся двадцать лет назад. Прошло уже два десятилетия? Представить невозможно. Казалось, что только вчера; и каждый раз, когда она вспоминала об этом, ощущался ножом в сердце. Бой погиб в автокатастрофе, когда ехал к ней на рождественские каникулы.

А затем три года назад умерла вторая ее большая любовь, Поль Ирибе, художник, который использовал лицо Шанель для стольких прекрасных картин. И снова внезапно, играя в теннис у себя дома на юге в Ла-Пауза. Коко любила физические упражнения, верховую езду, плавание и теннис, но каждый раз, беря в руки теннисную ракетку, снова видела его, падающего на землю. Так много смертей. Они преследовали ее с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать и ее мать умерла, оставленная мужем в бедности. Однажды ночью в крошечной арендованной комнате на чердаке, где она спала с матерью и сестрой, Коко – в то время еще носившая имя Габриэль – услышала, как хриплое, астматическое дыхание матери замедляется, становится все тише, а затем исчезает совсем.

Слишком давно это было, сказала себе Коко, подойдя к зеркалу, чтобы нанести помаду. Зачем вспоминать об этом сейчас? Она увидела себя, смотрящую в ответ: красные блестящие губы, большие темные глаза.

Она не влюблялась со дня смерти Ирибе. Много секса, много вечеринок. Но она всегда чувствовала себя одиноко, не только после, но и во время, когда шелковые простыни все еще путались и извивались, когда все еще хлопали пробки от шампанского, она как будто была одна. И это заставляло ее чувствовать себя старой.

Нет, так не пойдет. Она встала, одернула юбку, расправила плечи и направилась к двери.

– Шарлотта! – крикнула она одной из своих ассистенток. – Позвони леди Мендл. Скажи ей, что я могу говорить. У меня к ней вопрос.

Будет ли там сегодня барон Ганс Гюнтер фон Динклаге? Они виделись на нескольких званых ужинах, но поговорили лишь мельком. Как и Бой Кейпел, он был мужчиной необычайной красоты и культуры. На скачках в Лонгчампе она чувствовала на себе его взгляд, и его желание грело ей сердце. Она не проявляла никаких знаков внимания. Не встречалась взглядами, не коснулась его руки, принимая от него сигарету, не вставала ближе, чем все остальные, во время вечеринки.

Она чуяла, что он не тот мужчина, с которым можно просто развлечься, не тот любовник, который хотел бы провести с ней только выходные. Если она планировала ответить ему взаимностью, это должно было что-то значить. Если бы он сделал шаг. Если бы… Шанель все еще могла выбирать из огромного списка любовников, но она достигла того возраста, когда больше не принимала свою привлекательность и способность удержать кого-то рядом с собой как должное.

Он был моложе. Он был влиятельным и важным лицом в абвере, немецкой разведке. По силам ли ей удержать в руках такого мужчину, который мог выбрать себе любую из красавиц Парижа?

Она проверит. Коко чувствовала, как прежняя энергия наполняет ее, и от мыслей о трофее и борьбе, ведущей к нему, желание растеклось по венам. Сегодня она выйдет из офиса немного раньше обычного, зайдет в свой номер в «Ритце» и будет долго принимать ванну, потом тщательно выберет себе наряд и позаботится о том, чтобы макияж был идеальным.

Сегодня вечером.


– Никаких ужинов в следующем полугодии, – наигранно проворчал Чарли, когда мы вышли на улицу. – Хотя признаю, что платье тебе идет. Скиапарелли, ха? Неплохой дизайн, я считаю.

– Да что ты понимаешь в дизайне и одежде, – поддразнила его Аня.

– Только то, как ты в ней выглядишь. – Он пожирал ее глазами. – Эти новые вещички мне нравятся.

– А старые нет? – Аня притворно надула губки, но ее глаза искрились весельем.

– Думаю, эти нравятся мне больше. И ты выглядишь в них гораздо счастливее.

– Тогда сегодня вечером я надену новое атласное платье с блестками. Для тебя. Скуплю все у Эльзы Скиапарелли.

– И как итальянку могут звать Эльза? – спросила я, напоминая о своем присутствии.

– Ее родители так сильно хотели сына, что, когда она родилась, отдали медсестре право назвать ребенка. – Аня посмотрела в голубые глаза Чарли и наклонилась к нему. – По крайней мере, так она рассказывает. А где уж тут правда – кто знает.

Ее шофер в форме появился из-за угла, посмотрел на часы и выбросил недокуренную сигарету на обочину. Он шел размеренно, без капли угодничества. Я решила, что это потому, что он работает на мужа, а не на жену. Чарли и Аня виновато отпрыгнули друг от друга на расстояние вытянутой руки. Шофер открыл пассажирскую дверь.

– Увидимся вечером? – спросила Аня у Чарли прохладным тоном.

– Почему бы и нет. – Он наскоро поцеловал ее в щеку, и я поняла, что эта отчужденность, эта публичная беспечность были всего лишь спектаклем. После того, как Аня села в машину и шофер отъехал от тротуара и влился в поток машин, Чарли взял меня за руку и мы пошли на угол ловить такси.

– Где вы познакомились? – спросила я.

– Здесь, в Париже. После того несчастного случая, когда ты попала в больницу…

– И Аллен умер, – закончила я.

– И Аллен умер, а ты никого не хотела видеть, тогда я подумал, что, вместо того чтобы вернуться в Нью-Йорк, мне стоит остаться здесь на некоторое время, чтобы быть ближе к тебе, просто на всякий случай. Я провел лето в медицинском колледже Сорбонны, подтягивая свой французский и анатомию. И однажды я увидел Аню в парке, эту прекрасную девушку, от которой у меня перехватило дыхание. Мы разговорились. Слово за слово… Потом, когда я вернулся в Нью-Йорк, она не выходила у меня из головы. Так что этим летом я вернулся и начал искать ее. И нашел. В том же самом парке.

– Спасибо, что был рядом, хоть я этого и не знала. И спасибо за платье, Чарли.

– Теперь я не буду есть несколько недель и не смогу купить книги для следующего семестра. Абсолютно ничего страшного. Скиапарелли все-таки дала нам очень хорошую скидку. Это суперспособность Ани.

Подъехало такси, и мы забрались внутрь.

– Дочь Скиапарелли училась в нашей школе, – сказала я.

– Это объясняет, почему она решила подарить тебе шляпу.

Чарли назвал водителю адрес моего отеля.

В такси он снова обнял меня за плечи.

– Тебе пришлось нелегко, – сказал он. – Я рад, что ты приехала. Посмотрим, получится ли у меня снова заставить тебя улыбаться. Я правда скучал по тебе, Лили. Сама жизнь уже тоже соскучилась. Ты исчезла. Возвращайся. Время пришло.


Мой номер был самым дешевым в отеле: почти что детская кровать, стул с прямой спинкой, комод с тремя выдвижными ящиками и порванная шелковая ширма, скрывающая раковину. Комната располагалась на четвертом этаже, под карнизом, так что я едва могла встать в полный рост, но окно выходило на восток, и я могла видеть, как солнце встает над красными крышами левого берега.

Я распаковала вещи и развесила ту немногочисленную одежду, которую взяла с собой, положила расческу на умывальник, а фотографию Аллена – на маленькую прикроватную тумбочку.

На улице Бо Ар под моими окнами женщины подметали ступеньки, мимо проносились студенты из Латинского квартала, а дети в синей школьной форме гоняли мяч и играли в пятнашки. Выглянув из окна, я могла увидеть Нотр-Дам и витражи на окнах в виде розы, переливающейся всеми цветами.

На улице было так много цвета: красный полосатый тент кондитерской, витрины с розовой геранью и зелеными папоротниками, розовые и желтые летние платья женщин, пыльно-угольные береты мужчин. Я заснула под ржавый ритм скрипящих пружин кровати, то погружаясь, то выпадая из цветового пространства, как пчела, потягивающая нектар.

Меня разбудил шум с улицы и крик ребенка, которого успокаивала мать. Проснувшись лишь наполовину, я подумала, что снова нахожусь в больнице и зову Аллена и что этот крик – мой собственный; мне казалось, что я чувствую гипс на своей сломанной ноге и бинты на обожженной левой руке.

Болезненная обстановка аскетичных белых палат, подобных бесцветной пустыне, бесплодной и перегретой, место, где люди ходят на цыпочках по высохшему бетону вины и горя, где никто никогда не повышает голоса. Чтобы перебить всю эту белизну, в больнице мне снились очень яркие сны, все оттенки синего, красного и желтого, кружащиеся, переходящие во все остальные цвета, а затем снова разделяющиеся.

Синий. Цвет болезни, обреченности, цвет одновременно воздуха и воды, дня и ночи. Будучи прикованной к постели, я могла достаточно сконцентрироваться, чтобы белая униформа медсестер стала синей в моих глазах, и я чувствовала себя живой от этого простого акта творения, а затем память снова окрашивала все в белый. Я заставляла себя вспомнить секрет основных цветов – их никогда нельзя получить путем смешивания.

Синий, красный и желтый нельзя подделать или намеренно воспроизвести, они существуют сами по себе, меняясь, как настроение, но всегда по собственному желанию. Всегда будучи идеальными.

Аллен был человеческим эквивалентом основного цвета.


Проснувшись несколько часов спустя, я потянулась к Аллену, моя рука искала знакомого утешения на его плече, спине. Паника охватила меня, когда я вспомнила, где я и что я теперь одна. Смерть – тот факт, который усваивается крайне медленно. Каждый день случалось три или четыре ситуации, когда я забывала и, следовательно, должна была снова осознавать, что Аллен мертв. Момент пробуждения был одной из них.

Мгновение спустя раздался стук в дверь, и голос портье через замочную скважину произнес:

– Вам посылка, мадам.

Скиапарелли сдержала свое слово. Я нехотя открыла коробку и разложила несколько слоев ткани. Даже в коробке платье выглядело великолепно. Какая бездумная трата! Скорее всего, я надену его от силы раз. Я плеснула водой на лицо и руки, натянула платье через голову и зачесала волосы назад, не взглянув в треснувшее зеркало над умывальником.

После этого я повернулась и посмотрела на себя. Платье село идеально, подол из белого шифона развевался в районе икр, вышитые красные розы обрамляли плечи и шею, будто рама для картин. Розы на белом шифоне придавали моей оливковой коже розовый оттенок. Вырез открывал плечи и шею.

Мне хотелось, чтобы Аллен мог увидеть меня такой.

– Шикарно, – сказал Чарли, увидев меня позже в лобби отеля.

– Я думала, что должно быть великолепно, – поддразнила я.

– Близко к этому. Кстати, ты здесь надолго? Возможно, мне следует записаться на тренировки, чтобы спасать тебя от настойчивых ухажеров. – Чарли поднял кулаки и нанес удар невидимому противнику.

– Не смешно, – сказала я. – Ухажерам меня не заинтересовать.

– Когда-нибудь, Лили, ты все-таки должна позволить себе вернуться к нормальной жизни. Ты должна начать все сначала.

– Я здесь на неделю.

– И только? Я буду тут до конца месяца, и я надеялся, что ты составишь мне компанию. Мне бы хотелось, чтобы ты осталась подольше. Ну пожалуйста.

– Я поняла. Ты хочешь, чтобы я сопровождала тебя и твою девушку.

– Это было бы неплохо. Мы могли бы проводить больше времени вместе без лишних пересудов. И мне бы хотелось, чтобы ты узнала ее получше. Подумай об этом. Ну то есть куда тебе спешить?

Чарли взял меня под руку, и мы вышли в бледные июньские сумерки. Он был в смокинге, весь в черно-белых тонах, с красной гвоздикой в петлице, со сдвинутым набок цилиндром, и все прохожие глаз не сводили с этого красивого молодого человека в вечернем наряде.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно побыть вдали от этой школы, – заметил он. – Я никогда не пойму, почему ты решила остаться там после смерти Аллена, вместо того чтобы вернуться в Нью-Йорк.

– Там я чувствую себя ближе к Аллену. – Как я могла покинуть место, где мы с Алленом были так счастливы, где каждый столик, каждая комната, каждая садовая дорожка напоминали о нем?

Чарли словно прочел мои мысли.

– Его там больше нет, Лили. Он ушел навсегда. Я знаю, что твое сердце разбито, я знаю, что ты любила его. Но это своего рода эмоциональное самоистязание, и я не позволю тебе продолжать. Живи с разбитым сердцем, но главное – живи. Не отгораживайся от всего и всех, кто может принести в твою жизнь немного счастья. И, честно говоря, будущее Европы сейчас выглядит не столь уж радужно. Франция может оказаться втянутой в войну, и если туда вступит Франция, то Англия сделает то же самое. Кто знает, где и когда остановится Гитлер.

– Теперь ты похож на паникера. Никто в это не верит, Джеральд уж точно. – Те несколько разговоров, которые случались у меня с братом Аллена за последние два года, были такими же безликими, как статьи в газетах.

– Что ж, мне кажется, что Джеральд вполне может даже немного восхищаться Гитлером, его законами и порядками и поездами, ходящими вовремя. Довольно многие в Англии, включая герцога Виндзорского и его жену, кажется, откровенно симпатизируют ему. Но ты, Лили… Ты чересчур похудела, а твоим волосам нужен хороший уход. Держу пари, ты даже перестала рисовать.

– Я пытаюсь. Время от времени.

Мы остановились у реки, Чарли облокотился на перила, а я на него. Где-то под нами, в темноте, после дневной работы женщины стирали белье, и мы слышали, как они переговариваются между собой, и чувствовали запах отбеливателя. Раздался лязг и грохот, в реку полетела бутылка.

– Думаю, они расслабляются, выпивая немного вина. Мне бы тоже не помешало, – сказал Чарли. – Лили, мне становится грустно оттого, что грустишь ты.

– Ты – единственный, кого я люблю в этом мире, мой младший братик. И прямо сейчас я сильно беспокоюсь о тебе.

Мы продолжили нашу прогулку, повернув в другую сторону от реки и направившись к Вандомской площади, чувствуя нотку стеснения от признания во взаимной любви. Любовь может быть чем-то само собой разумеющимся, но, когда о ней говорят вслух, она наполняет тебя, улицу, город; она становится конечным пунктом, за которым всегда следует типичная светская беседа, так как все самое важное уже было сказано.

– Почему мы идем пешком, Чарли? Где машина?

– В такой час уже занята.

Как и Аня, подумала я, но не сказала вслух.

– Выше нос. Ты прекрасно выглядишь, – заверил меня Чарли, когда мы оказались у входа в «Ритц». Вандомская площадь уже была освещена десятками уличных фонарей, круглые пучки света от которых танцевали в сгущающихся сумерках. Днем шел небольшой дождь, отчего тротуар блестел. Прожектор, направленный на статую Наполеона на высокой колонне, был включен и буквально пронзал темноту ночи, будто упавшая звезда, которая оставила вечное напоминание о своем падении.

Огромный отель с колоннами и сводчатыми окнами был столь велик, что мог вместить целое поселение. Его нельзя было охватить взглядом полностью; приходилось поворачивать голову влево и вправо, чтобы осмотреть его от начала до конца. Позже Аня рассказала, что там работало по меньшей мере пятьсот человек.

Я посмотрела на один из балконов второго этажа и увидела женщину, стоявшую там, слегка облокотившись на перила, и накручивающую на палец жемчужное ожерелье. Она была одна, и дело было не в том, что рядом с ней никого не было; она была одна во всех смыслах этого слова. Одиночество отражалось в ее позе, во взгляде, устремленном вдаль. Это был первый раз, когда я увидела Коко Шанель, одинокую женщину, которая казалась такой же одинокой, как и я.

Должно быть, она почувствовала мой взгляд. Она посмотрела на меня сверху вниз, после чего повела плечом и скрылась внутри.

– Ну что, готова? – Чарли галантно согнул руку, чтобы я взялась за нее.

Рука об руку мы поднялись по ступеням отеля «Ритц».

Будущее всегда на два-три шага впереди нас. Мы шагнули в это будущее с его радостями, опасностями и множеством воспоминаний. Я чувствовала, что Аллен рядом, я ощущала легкое прикосновение его руки к моей шее, которая затекла после целого дня рисования. Тебя нет уже два года, сказала я ему. Две минуты, две секунды. Все одно.


Скиап


Был уже вечер, когда Эльза Скиапарелли сбросила свои туфли на каблуках, потерла затекшие пальцы и вытянула ноги на заваленный бумагами стол. Ей уже пора было одеваться, но она хотела насладиться победой, одержанной днем.

Настоящий переворот – именно так можно было назвать полдень с мадам Бушар, ни больше ни меньше. Одна из самых известных и почитаемых клиенток Шанель только что заказала сезонные наряды от Скиапарелли. Одна из последних парижских противниц пересекла модную границу и сегодня вечером будет блистать в платье, которому не требуется переделка, так как у мадам Бушар была идеальная фигура, такая же, как у американской богини Беттины Баллард, для которой изначально и было сшито это платье. Беттина не особо переживала из-за того, что платье продали, по крайней мере, после того, как узнала, кто его приобрел.

– И она наденет его сегодня вечером, – рассказала ей Скиап.

– Это сведет Шанель с ума! Ее лучшая клиентка придет в одежде от Скиапарелли! – Они с Беттиной немного потанцевали, после чего Беттина ушла на ужин с мужем.

В узком холле своей студии Скиап – так она называла себя и того же просила от друзей – могла слышать, как гризетки носятся взад и вперед с рулонами тканей, убирая дневные рабочие принадлежности и готовясь к вечеру, к походу в различные кафе и танцевальные залы, а также к отходу в постель, где они заканчивали свой долгий день.

Она платила им столько, сколько могла; слухи о ее большевистских наклонностях имели под собой прочную основу. Но в парижских швейных мастерских была традиция, согласно которой гризетки увеличивали свой доход за счет платных вечерних клиентов, и кто мог их осуждать? Коко начинала как гризетка; скорее всего, у нее были платные клиенты, которыми она занималась после долгих часов, проведенных за швейной машинкой.

Скиап же вышла замуж. Замужество было полной катастрофой во всех аспектах, кроме одного: это дало ей Гого, дочь, которую она любила больше всего на свете.

Она работала не покладая рук, чтобы разбогатеть ради своей дочери. Она заискивала перед самыми известными, самыми влиятельными людьми Европы, чтобы обрасти нужными связями, полезными дочери, и теперь хотела убедиться, что сможет вывезти Гого из Европы до того, как разразится катастрофа.

Солнце опустилось за крыши и шпили городских зданий, отчего в темной студии стало еще темнее. На Вандомской площади, дом двадцать один, комнаты были больше и светлее, но Скиап предпочитала эту, отсюда она могла видеть и слышать все, что происходило на улице.

Несколькими часами ранее красивый мальчик-американец и его сестра стояли там с мадам Бушар, ожидая появления водителя мадам.

– Чудесные! – сказала мадам Бушар о своих новых платьях. – Почему я не приходила сюда раньше? Я скуплю всю коллекцию. – Скиап вслушивалась в каждое слово. Вслушивалась и ликовала.

Впрочем, она знала, почему мадам Бушар не появлялась здесь раньше: ее возлюбленный… не этот американец, а другой, немец… не любил Скиапарелли. Скиапарелли, которая во время всеобщей забастовки два года назад вела переговоры со своими рабочими, а не пыталась вышвырнуть их на улицу, как это сделала Шанель. Что ж, лучше уж большевизм, чем фашизм.

«Я всем им покажу, – подумала она. – Мадам Бушар наденет платье от Скиапарелли на вечеринку у Элси сегодня вечером. Пусть Муссолини подавится своей трубкой». Муссолини, который думал, что сможет напугать ее, подослав своих головорезов и шпионов в квартиру ее матери в Риме.

Та американка, учительница, способствовала появлению мадам Бушар, так что нужно как-то ее отблагодарить. Услуга должна быть большей, чем просто снижение цены на платье. Она одевала некоторых женщин бесплатно, потому что они появлялись везде и хорошо смотрелись в ее одежде, чего нельзя было сказать об этой американке. Она, словно Атлант, удерживала на своих плечах тяжелую ношу печали, а печаль не была чем-то привлекательным.

Скиап встала, потянулась, закурила сигарету и от радости станцевала небольшую джигу в центре студии. Она позвонила в колокольчик. Вошла ассистентка, уже одетая в повседневную одежду, красную юбку и жакет, и встревоженно всплеснула руками.

– Мадам! Неужели! – Языческий танец Скиап закончился посреди студии рядом с грудой отвергнутых идей и экспериментов, буйством цвета и фактуры – красный атлас, плетеная золотая тесьма, коричневая фланель, оранжевый шелк, изделия из которых хорошо выглядели на бумаге, но не сгибались, не висели и не складывались так, как она хотела, в реальности. Огромная куча испорченных тканей заставляла ее выглядеть еще миниатюрнее, чем обычно, делая похожей на непослушного ребенка, что усиливалось озорной улыбкой на лице.

Ассистентка погрозила пальцем и забрала у Скиап сигарету, двигаясь аккуратно, чтобы не просыпать пепел на какие-нибудь ткани до того, как она найдет пепельницу.

– Что же надеть на сегодняшний вечер? – спросила Скиап у стен, зная, что ее помощница точно не сможет ответить на столь сложный вопрос. – Это должно быть что-то особенное и привлекающее внимание, но не слишком броское. Ты же знаешь, как консервативны эти люди.

Скиап знала это не понаслышке. Она знала, что многие люди считают ее одежду подходящей скорее для костюмированных вечеринок, чем для более практичного гардероба, и описывают ее вещи как странные и сюрреалистичные. Но мода – это же искусство, а не ремесло. Почему бы ей не быть сюрреалистичной? У Дали, Ман Рэя и Магритта это сработало. Конечно, они были мужчинами, а следовательно, творцами. То есть если она была женщиной, то могла рассчитывать лишь на звание портнихи? Ну уж нет!

– Что-нибудь непромокаемое на случай, если пойдет дождь, – посоветовала ассистентка.

– Ты считаешь мои платья нелепыми?

– Миру всегда необходимо немного смеха, не так ли?

Скиап взяла книгу со стола рядом с собой и сделала вид, будто собирается кинуть ее в девушку. Ассистентка, уже зная ее довольно хорошо, не дернулась и не подняла руки.

– Положите на место, иначе завтра утром вас не будет ждать чашка кофе.

– Сегодня вечером, – сказала Скиап, опуская книгу. – Сегодня вечером я раз и навсегда покажу миру, кто является дизайнером номер один. Сегодня вечером большинство женщин придет в платьях от Скиапарелли, а не от Шанель. Ох, вот бы Гого была здесь.

– А где сейчас Гого? – Ассистентка задернула занавеску, готовясь запирать помещение.

– Думаю, в Лондоне. – Скиап надвинула шляпу на один глаз, пристально разглядывая себя в зеркале. – Или это было на прошлой неделе. Может, в Каннах? Ты же знаешь Гого. Она не любит подолгу находиться на одном месте. – Именно благодаря этому она с детства получила свое прозвище: еще толком не научившись ходить, Мари уже всегда пребывала в движении, передвигалась по полу, карабкалась на стулья и диваны.

А потом настало время делать первые шаги, но когда Скиап навещала свою малышку, отправленную к сельской медсестре вместо шумного болезненного Нью-Йорка, она увидела, что ее дочь не только не ходит, но и не ползает так, как следовало бы.

Полиомиелит. Муж разбил ей сердце, бросив ее, но это чувство было иным. Вина, страх, отчаяние. Да, отчаяние.

Болезнь дочери не сломила ее так, как может сломить дурацкая любовь к мужчине. Напротив, это закалило ее сердце, сделало невероятно уверенной в том, что она сможет вновь сделать Гого здоровой. И она смогла. Но какой ценой! Врачи, операции, терапия, специализированные школы, еще операции. Было время, еще когда Гого была совсем маленькой, Скиап замечала, как лицо дочери омрачалось страхом, когда та видела приближающуюся к ней мать, так как это всегда означало какую-то новую терапию, нового врача, новое упражнение, возможно, даже еще одну операцию.

Это была цена, которую мать обязана была заплатить, цена любви, которую она дарила.

– Ну так что? – Скиап поправила свой жакет. – Может, я надену сегодня новое горчично-желтое платье. Тебе не кажется, что в нем моя кожа кажется слишком оливковой, с таким зеленоватым оттенком?

– Нет. Этот цвет отлично подходит для брюнеток. Вы будете сиять как свеча, как огонь.

Эльза притворно плюнула три раза. Тьфу, тьфу, тьфу.

– Не упоминай про огонь, когда надеваешь что-то красное. Это не к добру. Иди вызови такси. И если Гого позвонит…

– Я запишу номер и скажу, что вы перезвоните ей позже.

Когда дверь кабинета закрылась за ней, Скиап легонько похлопала по ней, на удачу и в знак любви.

– Не забудь запереть все двери и окна, – сказала она.

– Никогда не забываю, мадам.

– Да, знаю. Но у меня предчувствие.

– У мадам часто бывают предчувствия. Все будет заперто.

Скиап коснулась двери еще три раза, чтобы в итоге получилось четыре, ее счастливое число.

### 3

Когда Сезар Ритц строил свой великолепный отель, он стремился воплотить два важных принципа: роскошь и приватность. В парижском «Ритце», в отличие от других отелей, нет вестибюля. Вход устлан толстым ковром, по бокам которого стоят несколько услужливых клерков, а дальше сразу начинаются частные комнаты.

Праздношатающиеся фотографы и обозреватели светской хроники были здесь персонами нон грата. При отсутствии просторного лобби им негде прятаться.

Мы с Чарли, притворившись ничуть не удивленными, последовали за коридорным, который провел нас в частные покои леди Мендл, мимо знаменитого бара, где Ф. Скотт Фицджеральд однажды съел целый букет, лепесток за лепестком, в попытке соблазнить молодую женщину. Я заглянула в комнаты, и Чарли сделал то же самое. Там, блистая среди голубого дыма, сидела Аня и болтала с барменом. Я подняла руку и хотела было окликнуть ее, но Чарли остановил меня.

– Проходи дальше, – сказал он себе под нос. – Мы с Аней не можем войти туда вместе.

Отдельную комнату, куда я поднялась по парадной лестнице вслед за Чарли, наполнял аромат сотни гардений, которые стояли в вазах на столах и по углам. Фуршет состоял из блюд с охлажденными омарами и ростбифом; стеклянных баночек с икрой, сервированных в вазочки побольше, наполненные льдом; и засахаренных мандаринов, разложенных словно на голландских натюрмортах. Красные, розовые, угольно-черные, синие, белые оттенки цветов отражались от полированного металла.

Я взяла тарелку и положила в нее салат из лобстера.

– Здесь двести самых близких друзей леди Мендл, – прошептал Чарли, ухмыляясь, и мы вновь почувствовали себя детьми, одевшимися во все самое лучшее и влившимися в общество взрослых. Однако подруги нашей тети никогда не одевались вот так, от-кутюр, развесив драгоценности на запястья, шею и мочки ушей.

– Улыбайся, – прошептал Чарли, провожая меня к входу. – Притворись, будто мы проводим так каждый вечер. Веди себя как богачка. – Он легонько ущипнул меня за руку.

– Хочешь сказать, мне не следует тереть салфеткой подбородок? – прошептала я в ответ.

Мы прошли мимо подиума, где джазовая группа играла «Джорджию в моих мыслях». Темноволосый усатый гитарист брал аккорды лишь двумя пальцами левой руки; остальные два пальца были прижаты к ладони, будто замороженные. Его рука выписывала пируэты по грифу гитары с головокружительной скоростью.

– Джанго Рейнхардт, – представил Чарли. – Цыганский джазовый музыкант. Чуть не сгорел во время пожара в табаре, когда ему было восемнадцать, и заново учился играть поврежденной рукой. – В этот момент Рейнхардт поднял голову и нахмурился, будто понял, что мы говорим о нем.

Через минуту после нас вошла Аня и села за столик с группкой женщин, которые выглядели так, будто им принадлежала большая часть рубинов, добываемых в Индии, и алмазов из Южной Африки. На Ане было новое платье от Скиапарелли, бледно-зеленое, расшитое блестками, тюрбан темно-зеленого цвета, обернутый вокруг головы, и тяжелое ожерелье из бирюзовых и золотых топазов. Когда она поднялась, чтобы поприветствовать нас, все повернулись в ее сторону. Позже я поняла, что Аня всегда производит такой эффект.

– Не нервничай, – прошептала она мне после того, как одарила Чарли la bise, французским приветственным поцелуем в обе щеки, который во Франции мог быть адресован практически любому, кроме дантиста, собирающегося вырвать тебе зуб. В моей памяти возникли их сплетенные под столом руки в салоне Скиапарелли, будто говорящие «никогда не отпускай меня».

– Я не нервничаю.

Чтобы нервничать, нужно переживать об этом месте, этих людях и их мнении. Чтобы нервничать, нужно быть полностью пробужденной внутри. Прошло уже два года с тех пор, как я последний раз нервничала, как я последний раз была полностью в сознании.

Аня взяла меня за руку и провела через освещенную свечами комнату. Чарли последовал за нами. Она нашла маленький столик в углу комнаты и усадила меня туда.

– Улыбнись. Это Сесиль Битон, фотограф. – Аня кивнула в сторону худощавого лысого мужчины, жадно оглядывавшего толпу в поисках достойных снимков. – Рядом с ним Дейзи Феллоуз, наследница швейной фабрики, с герцогиней д’Айен. А тот мужчина, который выглядит как бездомный, это Кристиан Берард, художник. Там актер Дуглас Фэрбенкс с женой Сильвией. Дэррил Занук, продюсер. Морис де Ротшильд, банкир. Герцог и герцогиня Виндзорские…

– А это… – продолжила она более мягким голосом, когда Чарли подошел к столу с тарелкой фуа-гра и печеньем, – это самый красивый и самый прекрасный мужчина в мире. Без гроша в рукаве.

Мы сидели и слушали музыку, страстный джаз с саксофоном, извлекающим грустные ноты. Группа официантов передвигалась по переполненному залу с ведерками шампанского, подносами с коктейлями цвета драгоценных камней: аметиста, рубина, кварца, жемчуга. Аня взяла один из коктейлей цвета аметиста под названием «Авиатор», приготовленный из джина и фиалкового ликера. Фиолетовый – производный от синего и красного, холодного и горячего, цвета знати и траура, цвета раннего вечера в пасмурный день.

Чарли передал мне коктейль и прошептал:

– Постарайся хорошо провести вечер, Лили.

Комната мерцала от сочетания хрусталя, свечей и расшитых блестками платьев. Я мысленно сравнила этот вечер с моими вечерами в Англии, большинство из которых я провела в одиночестве в студии, притворяясь, что вот-вот начну рисовать, слушая тиканье часов, помехи на радио и ощущая, что никогда и ничего больше не изменится.

Чарли ходил от столика к столику, болтая со всеми: у него в этот вечер была своя миссия – никогда не поздно задуматься о богатых покровителях. Зал был полон богатых американцев, а также французов и англичан. Я видела, как много взглядов устремилось к нему, женских и мужских, следя за этим очаровательным амбициозным молодым человеком. Аня тоже упорхнула к другим людям, как только поняла, что мне комфортно просто сидеть и наблюдать.

Я достала из сумки карандаш и начала рисовать на салфетке: просто линии, никакой структуры, никакого намека на свет и тень, только черный графит на белой бумаге.

– А вы тихоня, – сказал мужчина, наклонившись, чтобы прошептать это мне прямо в ухо. – И я бы не позволил Берарду увидеть эту карикатуру на него, которую вы нарисовали.

Это был черноглазый гитарист. Вблизи я смогла разглядеть капельки пота на его высоком лбу и седые волосы, начинающие проглядывать в его черных усах. От его черной куртки и рубашки пахло дымом походных костров.

– Полагаю, Берард счел бы ее оскорбительной.

– Нет. Он бы позавидовал. Она очень хороша. – Джанго сел напротив меня и глотнул коктейль, который оставила Аня.

– Мне по душе ваша музыка, – признала я. – Особенно ваша версия песни «Очи черные»[1]. Обычно ее играют очень медленно, с такой грустью.

– А я играю ее как джаз. Жизнь и без того печальная штука. Музыка должна заставлять тебя двигаться. Но ты, сестренка, я вижу, не танцуешь. Почему?

– Не в настроении. Тебя зовут Джанго. Что это значит? – спросила я.

– Цыганское слово. Означает «очнувшийся». В отличие от большинства в этой толпе. Это же сплошной цирк, не так ли? Вон та женщина… – Он кивнул в сторону столика слева от нас. – На ней столько золота, что на него можно было бы купить себе целую страну. А может, она у нее уже есть. – Он рассмеялся и закурил сигарету.

– Это герцогиня Виндзорская, – кивнула я, надеясь, что герцогиня нас не услышала.

– Герцогиня! – Джанго окликнул ее и помахал рукой. Уоллис Симпсон натянуто улыбнулась и посмотрела в другую сторону. Я поняла, что участники группы не должны сидеть с гостями. Но какая разница? Я придвинула свой стул поближе к Джанго и улыбнулась ему, заговорщически вглядываясь в его темные цыганские глаза.

– К черту герцогиню, – прошептала я.

– Вот это настрой, сестра. К черту ее и ее мужа, любящего нацистов. Не могу дождаться окончания рабочего дня. Слишком много снобов, слишком много золота. Я скучаю по своим людям, и, поверь мне, они не едят икру в «Ритце».

Он откинулся назад и прищурился, вглядываясь в меня сквозь сигаретный дым.

– Американка? Первый раз в Париже?

– Второй. Приезжала сюда, когда была моложе.

– Странное же время ты выбрала для возвращения. – Он кивнул в угол зала, на стол, за которым сидела группа мужчин в военной форме и громко смеялась. В немецкой форме.

– Знаешь, они ненавидят цыган. – Джанго закурил сигарету. – Может, даже сильнее, чем евреев.

Один из солдат, должно быть, услышал эти слова. Он повернулся и уставился на нас, переводя взгляд от Джанго ко мне. Джанго в свою очередь смерил его взглядом, после чего настала очередь офицера покраснеть и отвести взгляд.

Гитарист пробормотал что-то на языке, слова которого казались древними как мир и столь же непонятными.

Чарли и Аня стояли в тени, прислонившись к колонне.

– Ты знаешь последнюю строчку песни «Очи черные»? «Знать, увидел вас я в недобрый час». Эта блондинка приносит неудачу, и она будет передавать ее дальше. Ты пришла с ним?

– Это мой младший брат.

Громкий шум в другом конце зала прервал гул разговоров, и все внимание переключилось туда, как будто мы были на корабле, который накренился.

– Это Элси, – пояснил Джанго. – Элси де Вулф. Леди Мендл.

Стройная женщина, чей возраст сложно было понять, вошла в зал и по-королевски оглядела его. Она была освещена сзади, и огни в холле делали ее похожей на ангела с верхушки рождественской елки. Крой ее красного платья с рукавами, ниспадающими поверх юбки, и высоким воротником напоминал восточный стиль.

Точно платье от Скиапарелли, подумала я.

Леди Мендл с гордо поднятой головой направилась прямиком к столику справа от нас, и когда она заговорила с герцогиней Виндзорской, это услышали все.

– Уолли! Дорогая моя. Почему ты не сказала, что навестишь нас? Я бы в кои-то веки пришла вовремя!

У Элси де Вулф был самый явственный и громкий нью-йоркский акцент, который я когда-либо слышала, и это настолько не сочеталось с ее стильной внешностью, царственной манерой, с которой она вошла в зал, и с почтением, с которым все остальные посетители явно к ней относились, что я не смогла сдержать смех.

Джанго затянулся сигаретой и выпустил дым поверх моего плеча.

– Не позволяй акценту одурачить тебя, – сказал он. – Она здесь самый умный человек, как среди мужчин, так и среди женщин. Попытайся расположить ее к себе и задержаться рядом, если хочешь добиться успеха.

Он затушил сигарету о бронзовую пепельницу, отодвинул стул и пробормотал:

– Что ж, вернемся к работе.

Остальные музыканты уже собрались на сцене и исполняли первые такты песни.

– Они уже начали без тебя, – заметила я.

Он ухмыльнулся.

– Если эта толпа не перестанет вести себя как живые трупы, они без меня и закончат. Спасибо за компанию.

Эльза Скиапарелли появилась в середине второго сета. Она была одета в фиолетовый джемпер, расшитый серебряными цветами. Ее зоркие черные глаза оглядели комнату, заметив меня, она помахала рукой.

Краем глаза я видела своего брата и его девушку в центре танцпола, кружащимися вместе, его белокурая голова склонилась к ее, еще более светлой. Мне стало любопытно, был ли ее муж в этой толпе, наблюдал ли он за ними. Скиап тоже увидела Чарли и Аню и ненадолго остановилась, чтобы поговорить с ними. Мне показалось, она сказала им что-то, что напомнило о том, что они здесь не одни, потому что после этого они стали танцевать на некотором расстоянии друг от друга.

Скиап подошла и села рядом со мной:

– Только что предупредила мадам Бушар, что блестки могут отвалиться, если она продолжит танцевать так близко к вашему брату. Да и люди уже судачат. Вижу, платье село отлично. Хорошо.

Скиап улыбнулась, так что ее маленькое благодатное личико просияло. Один из официантов, обслуживающих зал, немедленно принес ей стакан шампанского, но она к нему даже не притронулась. Ее поза говорила о том, что для Скиап данное мероприятие – часть работы, а на работе она не пила.

– Тебе следует встать и походить, чтобы продемонстрировать людям свой наряд, – посоветовала она.

– Обязательно. Через пару минут.

Музыка закончилась, и Чарли с Аней вернулись к столику. Аня раскраснелась и выглядела очень мило, Чарли же казался обеспокоенным. Скиап, прищурившись и осознавая последствия всей этой сцены, подняла бокал нетронутого шампанского за пару.

– Видите вон ту женщину? В черном бархатном платье с открытой спиной? – Скиап наклонилась ко мне, и ее глаза сверкнули. – Это одно из моих творений, но она сняла белый атласный бант, который должен находиться чуть выше попы. Я предупреждала ее, что, если она продолжит переделывать мои платья под себя, ей будет запрещено посещать салон. Я творец. Мои творения не подлежат изменениям.

– Да и зачем? – согласилась Аня.

Мне показалось, что реакция Скиап была слишком резкой для обычной размолвки с клиенткой, пока не увидела, на чем сконцентрирован ее взгляд: женщина сидела за одним столиком с немецкими офицерами.

Скиап встала.

– Что ж, пора идти общаться. Ах да, скажу еще одну вещь: автомобиль барона фон Динклаге подъехал минуту назад. – Она произнесла слово «барон» с некоторой желчью в голосе. Было очевидно, что Скиап не питала особой любви к титулам. Она улыбнулась Ане и ушла.

– Я думала, он все еще в Санари-Сюр-Мер, – прошептала Аня и побледнела.

После чего опустила руку Чарли. Они оба стали похожи на двух провинившихся подростков, которых застукали за чем-то нехорошим. Кто такой барон фон Динклаге? Я не могла понять. И кем он приходился мадам Бушар? Уж точно не мужем, если только она по какой-то причине не использовала другое имя. У меня возникло желание убежать и увести отсюда Чарли, как в детстве, когда за нами гналась рычащая собака, а я утаскивала брата подальше от опасности.

Что, если бы я тогда так и сделала? Все сложилось бы по-другому?

Группа Джанго заиграла быстрый фокстрот как раз в тот момент, когда в зал вошла женщина, которую я видела на балконе. Я узнала это длинное ожерелье из жемчуга и облегающее трикотажное платье. Теперь, при более ярком свете, я могла разглядеть черты ее лица: густые черные брови над черными глазами, вытянутый алый рот. Она была худой, как восклицательный знак, и слегка отклонялась назад при ходьбе.

Ее сопровождал мужчина в военной форме, немецкой форме. Он был на голову выше, широкоплечий, суровый, такой же красивый и светловолосый, как Чарли.

– Коко Шанель. На ней жемчуг – подарок великого князя Дмитрия, – прошептала женщина, стоящая позади меня.

– И браслет с бриллиантами от герцога Вестминстерского, – добавила вторая женщина. В ее голосе читались одновременно благоговейный трепет и неодобрение.

Коко, не улыбаясь, оглядела комнату. Судя по их рассеянности, она и сопровождавший ее немец встретились случайно, а не запланированно. Фон Динклаге слегка поклонился, как будто собирался пересесть за другой столик, но Коко положила руку ему на плечо, и ее браслет с бриллиантами блеснул тысячами граней. Немец утвердительно кивнул. Они сели за пустой столик, через два от нас.

Аня допила очередной коктейль, который принес Чарли, и слегка отвернулась от него, чтобы оказаться лицом ко мне. В ее глазах я увидела панику. Я никогда не была на охоте, но, наверное, примерно так выглядела лиса, когда собаки нападали на ее след.

Я улыбнулась, немного посмеялась, сказала что-то глупое, вроде тех замечаний, которые ты делаешь в середине повседневного разговора, притворившись, что мы уже несколько часов говорим о ее парикмахере. Аня подыграла.

– Слишком много помады для волос, – согласилась она. Чарли с опаской встал и направился к буфету.

Фон Динклаге помог Коко снять ее элегантное болеро и передал его помощнику, который следовал за ними по пятам. Мужчина, молодой и почтительный, наклонился, щелкнув каблуками, и отправился на поиски гардероба.

К этому времени Аня тоже встала из-за столика. Ее первоначальная паника сменилась уверенностью. Она подошла к барону, протянула ему руку и подставила этому представительному мужчине, который оглядывал зал так, словно ожидал аплодисментов просто в честь своего появления, щеку для поцелуя.

Чарли, вернувшийся с тарелкой клубники, наклонился ко мне и заговорил как можно тише.

– Это Ганс Гюнтер фон Динклаге. Глава отдела немецкой прессы и пропаганды в Париже. Аня – его любовница.

– А с Коко Шанель они тоже любовники? – спросила я. Было что-то интимное в том, как она смотрела на него и взяла за руку, когда он отодвигал ее стул. В воздухе витала тайна и опасность.

– Не знаю. Надеюсь. Может, это будет держать его подальше от Ани. И это Коко Шанель? – Мы с Чарли не сводили с них взгляда, наше внимание было приковано к происходящему так, словно мы были на костюмированном спектакле со световыми эффектами: знаменитая дизайнер, немецкий офицер и Аня, стоящая рядом с опущенными руками, как ребенок, которому вот-вот сделают выговор.

Чарли выглядел абсолютно несчастным.

– Ох, Чарли. Во что ты ввязался?

– В любовь, – ответил он.

Коко подняла взгляд от того места, где положила свою сумочку.

– Добрый вечер, – сказала она Ане, наконец-то признав ее присутствие. – Новое платье, я смотрю. У Скиапарелли отличное чувство юмора. Вы поэтому так наскоро покинули мой салон?

«Скажи что-нибудь, – мысленно приказала я Ане, – что-нибудь остроумное и беспечное». Но она не смогла. Взгляд черных глаз Коко, кажущихся больше из-за тусклого освещения, был слишком пугающим.

– Это так? – Фон Динклаге отклонился, чтобы рассмотреть ее получше. – А мне даже нравится это платье. – Он поспешил поправиться. – Конечно, оно не такое красивое, как ваши, мадемуазель Шанель.

Мадемуазель. Он не называл ее Коко. Они не были любовниками. По крайней мере, еще нет. Но, судя по выражению лица Коко, будь на то ее воля, могли бы стать.

Помощник, стоявший в напряженной позе позади фон Динклаге, заметил наши взгляды. Он покраснел, когда мы встретились глазами, а затем нахмурился. Коко и фон Динклаге встали из-за стола, чтобы отправиться танцевать, а помощник подошел и встал передо мной, щелкнув каблуками. На вид он казался моим ровесником. В уголках рта виднелись первые морщинки – признак того, что ему уже далеко за двадцать, но у него был тот же светлый цвет лица, что и у Чарли с Аней, который выглядел почти детским.

– Спасибо, извините. Я не танцую, – сказала я.

– Разрешите присесть? – Он сел, не дождавшись моего ответа.

Аня и Чарли снова танцевали, но на довольно большом расстоянии, ведя себя не как любовники, а как просто знакомые мужчина и женщина. Они избегали смотреть друг другу в глаза, даже когда перешептывались, обсуждая других людей, которых всего несколько мгновений назад для них не существовало. Мне стало интересно, о чем они разговаривают. На ее лице сквозил страх, на его – беспокойство.

– Ваш брат знаком с мадам Бушар? – спросил помощник, постукивая пальцами по столу.

– Думаю, да, – сказала я, изображая незаинтересованность. – Хотя я не уверена. Она очень хорошенькая, не правда ли?

– Если вам нравится такой типаж. – Он продолжал барабанить пальцами по столу.

Что ж, игра началась, да еще и так стремительно. Мой первый день в Париже, а сцена уже готова, актеры выбраны, а я ощущала смутное покалывание в затылке, то волнение, которое испытываешь в театре перед поднятием занавеса. Такое ощущение, будто идешь гулять по незнакомой улице и случайно обнаруживаешь себя на кладбище.

Большая часть вечера прошла как в тумане, потому что один коктейль, который я позволила, превратился во второй и третий, и я ощутила знакомое онемение во рту и в носу, которое говорило о том, что я выпила слишком много и пора остановиться.

Музыка Джанго Рейнхардта, этот грустный саксофонный джаз, проникновенный перебор гитарных струн, требовательность барабанов заставили встать и меня и отправиться танцевать с помощником, который оказался за моим столиком. Он был удивительно неловок, настолько, что мне стало его немного жаль.

– Мне недостает опыта в танцах, – признался он.

– И то только марши, наверное.

Он услышал нотку враждебности в моем голосе и вновь покраснел.

– Да, у нас есть военные марши. «Чертова песня». Но также Мендельсон, Гендель, Шуман.

В какой-то момент я поймала на себе взгляд Коко Шанель, ее глаза были широко раскрыты от любопытства и внушительной доли враждебности.

Помощник, имени которого я до сих пор не знала, напевал во время танца, нежные вибрации щекотали мое ухо. В течение вечера мне удавалось время от времени наблюдать за Чарли, Аней и фон Динклаге. Иногда я замечала, как Аня танцует с кем-то с напускной маской веселости, плотно сжатыми губами и улыбкой, никогда не отражавшейся в ее глазах.

Леди Мендл следила за тем, чтобы шампанское лилось рекой, а всем посетителям было с кем посмеяться. Это была ее вечеринка, и она подходила к ней с профессионализмом, уводя одних людей друг от друга, а других сводя вместе. Я чувствовала какую-то цель, стоящую за всем этим смехом, разговорами, как будто бы я попала в самый разгар какого-то спектакля. Комнату переполняли тайны, измены, соперничество и враждебность, но помимо этого всех объединяла непреодолимая потребность просто наслаждаться тем, что есть, ведь из-за опасности войны на горизонте эти люди, отчаянно любящие есть, пить и веселиться, чувствовали, что им есть что терять.

В полночь, колдовской час, к столику подошла Коко Шанель. Я неловко поднялась, чтобы поприветствовать ее, будто собиралась поклониться королеве или что-то в этом роде. Коко улыбнулась, обрадованная моим почтительным отношением. Она изучала меня, как студенты-искусствоведы, пытающиеся определить визуальный стиль через позу модели, вычленить эмоцию согнутого локтя, значимость одной слегка опущенной брови.

– Такая молодая, – пробормотала она себе под нос. Коко в тот год исполнилось пятьдесят пять лет, она все еще отличалась красотой, но той, которую начинают описывать как «хорошо сохранившуюся». Пятьдесят пять лет для женщины, особенно для женщины, построившей свою славу и состояние на привлекательности, – опасный возраст. А фон Динклаге, пробывший на вечеринке всего час, уже заскучал.

– Интересное платье, – сказала Шанель, и по ее тону было понятно, что оно совсем не кажется ей таковым. – От Эльзы Скиапарелли? Оно тебе не идет. Не тот цвет. Тебе следует носить что-то цвета слоновой кости, не белое, да и сидит оно так себе. Жаль, что вечеринка леди Мендл оказалась такой скучной и дурацкой. Должно быть, дело в этих платьях от Скиапарелли. Даже мадам Бушар, которая выглядит так красиво в моих нарядах… Эти смехотворные платья с перьями и крестьянскими вышивками до добра не доведут.

Она закончила разговор, пожав плечами, и сказала помощнику:

– Барон готов ехать. Пойдемте.

Я почувствовала, как через весь зал на нас устремился взгляд Скиап. Она показала мне большой палец, и я поняла, что эта ночь стала для нее победной. Уходя, Коко прошла мимо Скиап, и они смотрели друг на друга как две голодные львицы, увидевшие добычу. Воздух между ними стал таким колючим, что они могли бы проткнуть себя им.

С уходом фон Динклаге в зале стало спокойнее. Аня и Чарли вновь танцевали рядом, прикрыв глаза.

Где-то около двух часов утра за мой столик присела леди Мендл.

– Зови меня Элси. – Она пронзила меня взглядом.

Элси была одной из немногих, кто был абсолютно трезв.

– Итак. Ты старшая сестра Чарли.

– Да, – кивнула я.

Потерев ладонью свое подтянутое, нестареющее лицо, она наклонилась чуть ближе.

– Знаешь, нам всем очень нравится Чарли. Прекрасный мальчик.

– Я люблю его как брата, – сказала я.

Элси засмеялась.

– Поговори с ним. Мне кажется, он в неприятной ситуации.

Я скопировала ее позу, опершись локтем на стол и уткнувшись лицом в ладони. Комната вокруг меня слегка кружилась.

– Он меня не слушает, – пожаловалась я. – Ох, разве я не пыталась предупредить его об опасностях, связанных с женщинами. Вы бы только видели его на балах дебютанток в Нью-Йорке. Груды разбитых сердец.

– В этот раз сердце разобьют ему.

– Мне нравится Аня, и она, мне кажется, тоже в него влюблена. – Муж, напомнил мне внутренний голос. У нее есть муж.

– Мне тоже нравится Аня. Я никогда не утверждала обратное. Что ж. – Элси вновь выпрямилась. Наш минутный тет-а-тет закончился. – Никогда не жалуйся, никогда не объясняйся, – сказала она, вставая с места. – Ты здесь надолго? Да? Надеюсь, мы увидимся снова. Может, поговорим о Нью-Йорке.

– Возможно, но я уже давно там не была, – сказала я.

– Подумать только, раньше эмиграция приравнивалась к бунтарству. Времена изменились.

Она нежно пожала мне руку и смешалась с толпой, ее красное парчовое платье растворилось в буйстве красок.

– Ты понравилась Элси, – сказал Чарли позже, около трех часов ночи, набрасывая мне на плечи шаль. – Нас пригласят на бал Дерста.

Его галстук-бабочка развязался, пиджак был помят, а в глазах сквозила потерянность маленького мальчика – выражение, которое я начала ассоциировать с отсутствием Ани. Она ушла раньше, одна, как будто разное время ухода могло стереть открытую интимность их танца, за которым наблюдало так много людей.

– Бал Дерста. Очередная вечеринка, – протянула я.

– Нет, это не так. Это будет самый большой бал сезона, на котором соберутся лучшие люди. И самые богатые. Когда-нибудь такие знакомства точно пригодятся.

Чарли был амбициозен. Закончив учебу, он планировал открыть клинику, а это стоит денег. Много денег. Без хотя бы парочки богатых покровителей он мог на это не рассчитывать.

– Ну даже если и так. Меня здесь уже не будет, так ведь?

– Ты всегда можешь вернуться, ты же знаешь. На день-два. Я уверен, Джеральд и администрация школы не будут возражать.

– Скорее всего, нет.

Когда мы с Чарли покинули «Ритц», вечеринка все еще продолжалась, хотя и декорации, и гости уже выглядели потрепанными. Пары устало прижимались друг к другу на танцполе, едва двигаясь. Женщина отрубилась в углу, вытянув ноги, так что людям приходилось перешагивать через нее. Пьяные мужчины спорили, размахивая друг перед другом сигаретами.

Джанго стоял, прислонившись к дверному проему на выходе из отеля, держа сигарету в зубах. Он разговаривал с каким-то мужчиной, и я услышала медленное нарастание несогласия в его тоне и убедилась в этом, увидев изгиб его густых черных бровей.

– Спокойной ночи, – крикнула я ему.

Он махнул рукой, даже не взглянув на меня.

– Ты заметила, что, когда фон Динклаге уехал, все начали рассуждать о вероятности войны? Сейчас в городе слишком много немцев. Все задаются вопросом почему. – Чарли пнул носовой платок, который кто-то уронил на улице, и швейцар «Ритца» сурово взглянул на него, а затем подошел и осторожно поднял платок большим и указательным пальцами.

– Рузвельт говорит, что мы не будем вмешиваться, даже если начнется война, – сказала я.

Чарли вздохнул так, как он делал в детстве, прежде чем начать дразнить меня.

– Рузвельт – первопроходец Америки. Многие с ним не согласны и уверяют, что, если в Европе начнется война, мы тоже вступим.

– И ты тоже, Чарли?

– Если до этого дойдет.

– А что Аня думает по этому поводу? Что говорит ее муж?

Чарли внезапно притих. Его руки дрожали, когда он закуривал сигарету.

– Прости, – выдохнула я.

– Ничего страшного. Ты думаешь, мне весело от мысли, что я влюблен в чужую жену, и от попыток найти во всем этом какой-то смысл? Я пытался забыть ее, но она… – Он сделал паузу и затянулся. – Она – та самая. Ничего не могу с этим поделать, Лили. Представь, что тебе нужно было бы как-то справиться с чувствами к Аллену. Любовь берет верх над тобой, не так ли?

– Да, – согласилась я. – Это настолько охватывает тебя, что ничто другое уже не имеет значения.

Подъехало такси, и Чарли открыл мне дверцу. Мы слишком устали, чтобы идти дальше пешком.

– Итак, расскажи мне о нем. О бароне, – сказала я, прижимаясь к Чарли, чтобы согреться.

– Друг семьи. Больше даже деловой партнер. И да, они являются или, по крайней мере, были любовниками. Из того немногого, что Аня рассказывала, я подозреваю, что муж это даже одобряет. У барона хорошие связи, и он занимает высокое положение в правительстве Германии, что может оказаться полезным, если начнется война. Не делай такое лицо, Лили. Здесь это не такая уж и редкость.

За окном такси Сена сияла в предрассветных лучах, как потускневшая оловянная посуда.

Чарли мрачно взглянул на реку. Ночь сменялась рассветом, и Париж из серости окрашивался лавандовыми оттенками раннего утра.

– Она тоже меня любит. В этом я уверен, – добавил он.

– Тогда почему Аня просто не разведется с мужем и не сбежит с тобой? Это не лучший выбор, но хоть что-то.

– Дело в ребенке. У Ани есть маленькая дочь. И ее муж не отдаст нам ребенка.

Я опустилась на мягкую обивку, шокированная этим открытием.

– Ох, Чарли, – вздохнула я. – Ты в такой беде.

### 4

Когда я проснулась на следующий день – на самом деле день был тот же, – птицы, сидевшие на каштанах, уже закончили свой утренний ритуал пения, а соседские домохозяйки звали детей на обед. Едва открыв глаза, я сразу погрузилась в тревогу и чувство вины, что заставило комнату закружиться еще сильнее, чем при похмелье. Я пропустила первый урок, Джеральд непременно разозлится.

Медленно, ощущая сердцебиение, бьющее по вискам, словно молоток, я села на кровати и вспомнила, где нахожусь. Париж. Никаких уроков. Никакого Джеральда. Свобода охватила меня. Мне не придется бояться ненавидящего взгляда Джеральда или перешептываний школьниц, превративших историю Аллена и Лили в трагедию, которую рассказывали друг другу поздно ночью, в темноте.

Под дверью лежала записка.


Увидимся, – писал Чарли. – Заеду за тобой в шесть. Мне нужно посетить лекции в Сальпетриере. Оставшийся день проведем вместе.


Целый день, в котором не нужно ни перед кем отчитываться, в котором нет ни работы по дому, ни уроков, ни скучных посиделок с преподавателями школы. Этот день был чистым холстом, который я могла раскрасить сама. Однако за удовольствием тут же тянулось чувство вины, словно бродячая собака, которая не хотела уходить.

Я была одна.

Я надела свое старое платье и покинула отель, чувствуя на себе подозрительные взгляды разодетых парижанок, которые с первого взгляда могли распознать вышедший из моды наряд. В кафе я выпила чашечку кофе и съела булочку с маслом. Прогулялась вдоль книжных киосков, притаившихся под платанами, после чего заглянула в другое кафе на берегу реки за еще одной чашечкой кофе, с самого начала зная, куда я на самом деле направляюсь, но желая отложить и просмаковать это, как предвкушают рождественские подарки и объятия в темных комнатах.

Сена искрилась серебром в ярком послеполуденном свете. В саду Тюильри было полно нянечек, толкающих детские коляски, молодых влюбленных, прогуливавшихся в обнимку. Клумбы под кронами деревьев были усеяны розами такого же цвета, как на одном из платьев в салоне Эльзы Скиапарелли. Шокирующий розовый. Но сейчас мне хотелось увидеть не розовый, а голубой: «Мону Лизу» Леонардо, с разноцветным небом и рекой на заднем плане.

В то лето в Париже эта картина больше всего поразила мое воображение своими золотыми, красными и синими оттенками, где синева была выполнена из драгоценного азурита и ляписа с гор Афганистана. На скамейке перед ней я влюбилась в Аллена, который обожал эту картину за ее таинственную геометрию.

– Здесь нет прямых линий, – с восторгом отмечал он. – Никаких намеков на начало или конец или на движение. Никакой борьбы.

Я вошла в переполненный Лувр в крыле Денон, поднялась по парадной лестнице, вновь влюбившись в мозаичные полы, величественные сводчатые потолки, толпу людей.

Улыбка Моны Лизы отражала концепцию картины Леонардо: счастье. Лиза была женой Франческо дель Джокондо, и само это имя означало улыбающаяся, счастливая, беззаботная – все то, что было полной противоположностью несчастливой, печальной, отчаявшейся. Когда ты впервые влюбляешься, Мона Лиза улыбается, соглашаясь с вашей радостью. Когда ты остаешься без возлюбленного, ее улыбка становится напоминанием о вашей потере.

Многие наблюдающие за «Моной Лизой» не понимают, что цвета, эти приглушенные коричневые, красновато-коричневые, золотые и голубые оттенки, были изменены временем. Лак добавил слой желтого всей картине. Первоначально небо и озеро за спиной Лизы были невероятного голубого цвета, а рукава – ярко-красными. Увидеть Мону Лизу означало увидеть сразу две картины: ту, что существовала раньше, и ту, что есть сейчас. Она стала символом того, что украдено временем.

Я села на полированную деревянную скамью, погружаясь в эти меняющиеся синие тона, красный цвет дороги позади Лизы, темноту ее одежды, которая в те времена, когда да Винчи писал картину, считалась очень стильной. Даже вечная Мона Лиза хотела быть модной.

Это всего лишь картина, сказал бы Джеральд. Но спокойствие синего и приглушенный оттенок красного навеяли воспоминания. Я тихонько заплакала, слезы текли по моим щекам. Я плакала так, как не плакала со времени похорон. Люди проходили мимо меня на цыпочках, и я вспоминала, что мой отец сказал мне однажды после целого дня катания на коньках в центральном парке, за год до того, как в город вторгся испанский грипп: когда пальцы ног отморожены, они немеют, но когда кровь вновь начинает течь по ним, что сигнализирует о возвращении жизни, появляется боль и ужасное жжение.

Я сидела перед любимой картиной Аллена, и меня пронзало жаром от горечи потери.


Чарли с Аней пригласили меня на ужин в кафе «Доум», где мы могли недорого поесть и сидеть столько, сколько захотим. У Ани под глазами пролегли фиолетовые круги, она утратила прежнюю непринужденную жизнерадостность. На ней был костюм от Шанель с приталенным жакетом и эполетами в стиле милитари и браслет из пяти нитей идеально подобранного жемчуга. Чарли скрестил руки на груди. Казалось, они были в разгаре ссоры, поэтому я какое-то время мысленно говорила за троих, задавая вопросы и отвечая на них сама. Как прошел день? Отлично. А твой? Удалось ли выспаться? Не особо.

Может, сплетни?

– Любопытно встретить Коко Шанель, – начала я.

Это пробудило к жизни хотя бы Аню.

– Любопытно, – повторила она. – Такое незначительное слово для нее. Ты же знаешь, что она родилась в бедности. В большой бедности. Где-то на юге. Ее мать умерла; отец бросил ее, сестер и братьев. Она научилась шить в приюте, хотя и рассказывает людям, что ее воспитывали тети. Детство, – вздохнула Аня. – Сколько историй мы придумываем сами для себя.

– Нас с Чарли воспитывала тетя, – сказала я, вспоминая, как потеря родителей еще сильнее привязала нас с братом друг к другу. – У Шанель есть близкие?

– Где-то есть сестра, – сказала Аня. – Кто-то рассказывал, что у Коко, возможно, есть и ребенок, которого она представляет своим племянником, но я так не думаю. В ней мало материнской любви.

Ее голос стал тихим, что, как я потом поняла, было признаком того, что она думала о собственной дочери.

– Какие истории придумывала ты? – спросил Чарли, положив руки на стол, надежные сильные руки. Но, возможно, Аня еще не знала, что он вот так рассматривает свои руки, когда ему плохо.

– О прекрасном принце, который приедет за мной. У него светлые волосы и голубые глаза. Дай-ка посмотрю. Он выглядел прямо как ты!

– И вот я здесь. – Не в силах сопротивляться ей, не в силах продолжать эту ссору, в чем бы она ни заключалась, он взял ее руку, ту, на которой не было обручального кольца, и поцеловал ее.

– Коко знала, как использовать свою внешность, – выдохнула Аня. – Она знает, как доставлять удовольствие мужчинам. Я доставляю тебе удовольствие, Чарли?

– Ты ведь уже знаешь ответ.

Аккордеонист занял свое место в углу и заиграл печальный мюзетт парижских улиц. Там, за нашим маленьким столиком в кафе «Доум», я потянулась за багетом, а официанты в черных костюмах и белых фартуках суетились вокруг, Аня начала плакать, две крупные хрустальные слезинки скатились по ее щекам.

– О боже, – простонал Чарли. – Я не могу это выносить.

Он встал – стул заскрипел по полу, как коробка передач в плохо оборудованной машине, – и тихонько направился в сторону бара. Я села рядом с Аней и накрыла ее руку своей. Ее плечи затряслись, и она спрятала лицо в кружевной накидке. Мы сидели так довольно долго, пока накидка не упала на стол. Аня поморщилась и выпрямилась, одергивая изумрудное болеро, надетое поверх платья.

– Хочешь поговорить? – предложила я.

– Все так ужасно, – сказала она своим глубоким, красивым голосом. – Все так ужасно и так трудно. Чарли этого не понимает.

Она не стала объяснять, что именно не понял бы Чарли, но, учитывая, что у нее был муж, ребенок и любовник и она, похоже, была также влюблена в моего брата, я подумала, что ситуация вполне объяснима.

Долгий летний день подошел к концу, и вечер украл все краски. Мы с Аней сидели в серости сумерек, перемежаемых мерцанием свечей, тлеющих кончиков сигарет и фар проезжающих машин. Мы сидели снаружи, и я слышала, как Чарли спорит с кем-то в баре. Он не вернулся к нам, и когда в десять за Аней приехала машина, она наскоро обняла меня и отправилась к водителю, который уже открыл для нее дверь. Ее плечи обреченно поникли. Кто-то ждал ее на заднем сиденье: мужчина сидел, отвернувшись от кафе. Фон Динклаге.

– Аня! – крикнул Чарли, выбегая на улицу, когда машина уже отъехала.

– Ты опоздал, – сообщила я. – Присядь со мной. Выпей чего-нибудь. Чарли, что ты вообще о ней знаешь?

– Она из Варшавы. Вышла замуж совсем юной, по договоренности. Думаю, это помогло оплатить какие-то долги ее отца. Ее муж – торговец антиквариатом. Мебелью. Другими вещами.

– Антиквариат? – Она носила драгоценности, о которых герцогини могли только мечтать, и, казалось, одевалась исключительно от-кутюр. Ее мужу пришлось бы продать много стульев времен Людовика XVI, чтобы оплатить все это. Мне стало интересно, не придумала ли Аня, как и Коко, собственную историю.

Чарли отвернулся и провел своим длинным крепким пальцем по декоративной лепнине на черном железном стуле кафе.

– Кем мы были вчера, не имеет значения.

В нем говорил врач. Прошлое можно было отрезать, как поврежденную ткань, как сломанную конечность.

Следующий день мы с Чарли провели вместе, от завтрака до отхода ко сну, и по его полной самоотдаче я поняла глубину его ссоры с Аней. Они держались друг от друга подальше.

– Просто позвони ей, – посоветовала я. Мы поднялись на Эйфелеву башню, побывали в Версале. – Слишком много садов, слишком много роз. Я устала быть туристом, да и ты на самом деле витаешь где-то вдали от меня.

– Прости, – вздохнул он. – Но я не могу просто так позвонить ей.

Нет, конечно, нет. Неизвестно еще, кто может ответить на этот звонок.

Мы сидели в тени платанов на площади Дофина, наблюдая, как старики играют в боулз. Чарли, устроившийся рядом со мной на скамейке, наклонился вперед, чтобы я не могла видеть его лица.

– Я хочу, чтобы она ушла от мужа. Поехала со мной в Бостон. Возможно, она неидеальный выбор для врача. Жениться на разведенной женщине…

– Если она вообще сможет получить развод…

– Разведенная женщина не была бы первой в моем списке, но я люблю ее, Лили. И ничего не имею против ее дочери. Я виделся с ней однажды. Ей около семи, выглядит точь-в-точь как Аня, милейший ребенок.

Чарли, мальчик, который учился на отлично и преуспевал в спорте; который встречался с девушками, чьи отцы владели банками, а матери устраивали благотворительные балы, которые занимали видное место на страницах светской хроники; Чарли, который планировал открыть частную клинику, рискнул бы всем этим ради Ани.

– Она чудесная, – согласилась я, – но…

– Стой, – прервал он. – Никаких нотаций.

Мы сидели в тишине и наблюдали, как пожилые мужчины играют в боулз с таким ожесточением и соперничеством, которые заставили меня задуматься, на какие поступки они были готовы в прежние годы ради своих любимых.

– Я очень сожалею о случившемся с Алленом, – сказал Чарли. – Не могу представить, как трудно тебе пришлось. Хотя, может, теперь и смогу, после всей ситуации с Аней. Если я потеряю ее…

– Понимаю. Тоска по Аллену – единственное, что у меня осталось.

– Тебе нужен кто-то, кто будет заботиться о тебе, кто будет здесь, рядом.

– Думаешь? Знаешь, я ведь никогда по-настоящему не оставалась одна дольше чем на месяц или два. Мой шурин не проявлял ко мне особой снисходительности после смерти Аллена, но, по крайней мере, он убедился, что у меня есть крыша над головой. Теперь я понятия не имею, на что я способна.

Он не выглядел уверенным.

– Разве сейчас не лучшее время проверить? Скоро может начаться война.

– Если и так…

Война – это что-то, что случается с другими людьми, так ведь? В течение двух лет я чувствовала неприкосновенность, непроходимое ощущение, что самое худшее уже случилось. Во всяком случае, в Париже это ощущалось сильнее всего. Ничто не способно было затронуть меня. Ничто, кроме печали моего брата.

### 5

Коко и Скиап


В пятом акте тучи сгустились. Бури, убийства, слезы и, наконец, победа.

Коко сидела в своей личной ложе в опере, стараясь не обращать внимания на пустое сиденье рядом. Снова одна. Но ненадолго, пообещала она себе.

«Гамлет» был любимой французской оперой фон Динклаге – по крайней мере, он так сказал. Другие – «Беатриче и Бенедикт», «Кармен», «Жизнь парижанки» – отличались некой фривольностью, которая годилась для танцевальных залов, но не для большой сцены. Опера должна была возвышать и вдохновлять душу, а не наполнять ее интимной эфемерной романтикой, которая улетучивается так же быстро, как пузырьки из открытой бутылки шампанского. Но вот «Гамлет»… Вагнер одобрил бы партитуру Амбруаза Томаса и либретто Барбье. Они позволили себе несколько вольностей: не было никакой финальной многолюдной сцены, где все, включая Гамлета, умирают. В этой версии, заканчивающейся на кладбище, Гамлет убивает фальшивого короля и слышит возгласы призрака своего отца: «Живи для народа! Бог сделал тебя королем!»

Это был прекрасный момент, по мнению Коко, блестящий момент, но каких же трудов стоило добраться в эту точку! Что ж, в следующий раз, когда она встретится с фон Динклаге, она сможет упомянуть об этой постановке, о прекрасном голосе Офелии – кто ее играл? Коко тайком надела очки и, посмотрев в программке, запомнила имя.

У нее болела спина, затекли ноги, и больше всего на свете хотелось оказаться в своей маленькой мрачной спальне в дорогом маленьком номере отеля «Ритц», чувствуя, как сон наконец подкрадывается к ней, овладевая нежнее, сладостнее, чем любой любовник. Этому могла помешать лишь бессонница, которая мучила ее с тех пор, как умер Ирибе. Независимо от того, насколько Коко уставала, ей никогда не хотелось спать.

Скоро, пообещала она себе. Скоро ее кровать, ее маленькие помощники, так она называла маленькие таблетки, или, может быть, даже шприц, помогут ей уснуть. И когда-нибудь после этого, через день, неделю, месяц, фон Динклаге приедет к ней. Власть мадам Бушар над ним не продлится долго, и она, Коко, могла подождать, потому что знала, что он придет. Он должен. Она так повелела!

Но сначала нужно выйти из театра. Это оказалось настоящим испытанием, потому что Скиапарелли, эта итальянка, тоже была там в этот вечер, сидела не в ложе, а в партере, так что вся публика будто бы расположилась вокруг нее. Такое умение выступать напоказ, такая потребность быть в центре внимания. Коко слышала, что эта женщина была в Нью-Йорке со своим мужем, фальшивым польским графом, который бросил ее, они появились вместе на сцене в дешевом представлении о чтении мыслей и гипнозе, и нью-йоркская полиция довольно спешно попросила их покинуть город, пригрозив выдвинуть обвинения в мошенничестве. Ха! По крайней мере, нью-йоркская полиция сумела распознать бездарную мошенницу.

Коко рассчитала наилучший момент, чтобы покинуть ложу и спуститься по левому крылу величественной мраморной лестницы. Слишком рано – и ее никто не увидит. Слишком поздно – и все уже уйдут или, того хуже, соберутся вокруг этой Скиапарелли.

Сосчитать до ста. Медленно подняться, позволить помощнице накинуть ей на плечи накидку. Медленно подойти к парадной лестнице, на минутку задержаться на самом верху в эффектной позе, а потом…

Они окружили ее. Фотографы, журналисты, поклонники, клиенты, неизвестные женщины, которые хотели стать клиентками и мечтали о частных показах, но не знали ничего лучше, чем носить тяжелые меха теплым вечером, мужчины, которым нужен был совет по поводу гардероба для своих любовниц, мужья, которые выбирали особенный подарок, чтобы компенсировать особенный «проступок», обнаруженный их женами.

Это была опера, а не мюзетт, так что они были вежливы, не толкали и не кричали, но все равно выражали свое обожание.

Она притворялась безразличной, усталой, даже немного скромной, отвечала «да», «нет», «да», «да», «нет». «Может быть».

Там был фон Динклаге, стоявший далеко за пределами круга ее поклонников и наблюдавший за происходящим, под руку с этой белокурой шлюшкой, мадам Бушар. В платье от Скиапарелли. Другом. Сколько она их купила?

На лице Коко застыла улыбка. Она помахала рукой. Фон Динклаге с большого расстояния отвесил ей легкий поклон, не отрывая взгляда от ее лица, пробегая глазами по фигуре. Ему нравилось то, что он видит, Шанель читала это по его глазам. Его вежливость и внимание на вечеринке у Элси не были вынужденными или наигранными. Ее улыбка стала искренней. Она почувствовала, как между ними пробежала дрожь общей страсти. Скоро.

Раздался взрыв громкого смеха. И вот позади фон Динклаге и мадам Бушар появилась она, Эльза Скиапарелли, вырядившаяся в нелепый белый крепдешин с серыми полосками и в развевающуюся накидку из гусиных перьев. «Тонущая утка» – так назвал бы ее Бендор, герцог Вестминстерский. Он ненавидел ее и ее большевистские наклонности.

Скиапарелли шла вместе с испанским художником Сальвадором Дали, одетым еще более вызывающе – в изумрудный атлас. Черные усы художника были слишком длинными и слишком уложенными.

Дали поклонился фон Динклаге, эффектно обернув плащ вокруг руки, и театрально поцеловал руку мадам Бушар. Втроем они начали серьезный разговор, вероятно, о голосе маленькой сопрано в душераздирающей версии Офелии. Но итальянка держалась слегка в стороне, глядя на Коко сверху вниз.

Ни одна из них не помахала и не кивнула. В этот момент в огромном фойе существовали только два человека Эльза Скиапарелли и Коко Шанель – и энергия, струящаяся между ними, готова была воспламенить все вокруг.

«Скучно, – подумала Скиап. – Неужели она никогда не носит ничего, кроме черного, неужели в ней нет ни капли чувства юмора или остринки?» Но это был хороший трюк – спуститься по парадной лестнице в одиночестве, даже ее помощница держалась позади. Торжественный выход. Скиап все это видела, внимательно наблюдая и делая все возможное, чтобы отвлечь мадам Бушар и ее немца как можно дольше, чтобы они не смотрели вверх, на эту лестницу из белого мрамора, на эту женщину в черном и жемчугах, на продуманный черно-белый костюм и лицемерную чопорность.

Это сработало. Шанель была уже на последней ступеньке, когда фон Динклаге наконец поднял глаза и заметил Аню. Его взгляд задержался на ней, и Скиап не могла прочитать выражение лица своей новой клиентки. Испугалась ли мадам Бушар конкуренции или почувствовала облегчение? Не каждая любовница мечтала, чтобы ее любовник всегда был рядом, и мадам Бушар, казалось, сильно увлеклась этим американским мальчиком. Муж, богатый, как Крез, хотя никто точно не знал, откуда он берет деньги, красивый покровитель, считающийся одним из самых влиятельных людей в правительстве Германии, и мадам угораздило влюбиться в мальчика, которому пришлось торговаться из-за стоимости платья.

Что ж, так устроен мир. L’amore domina senza regole. У любви нет правил. Или здравого смысла, если уж на то пошло. «Молодец, Аня, – подумала Скиап. – Прикоснись к железу на удачу, она тебе понадобится».

Картина маслом: Коко и фон Динклаге смотрят друг на друга, мадам Бушар смотрит вдаль, Скиап наблюдает за всем этим. Мгновение прошло. Коко отвела взгляд, поговорила с мужчиной, который только что похлопал ее по плечу, и теперь Дали тянул Скиап за руку; он хотел уйти прямо сейчас, чтобы спуститься к реке, в одно из матросских питейных заведений, где, как предполагалось, был человек, способный проглотить ножи длиной в два фута.

Люди, которые мгновение назад казались застывшими, как на фотографии, начали двигаться, разговаривать, направляясь к многочисленным арочным проходам оперного театра, на улицу Скриб, где их ждали такси и лимузины.

– Фрицы скоро двинутся в Чехословакию, помяни мое слово, – услышала Скиап слова мужчины позади нее, сказанные в разгар спора, который она, будучи слишком сосредоточенной на Коко, заметила только сейчас. – Любитель нацистов Генлейн завернет ее в подарочную упаковку на день рождения Гитлера.

– Даже если и так, – сказала его спутница. – Чехословакия так далека от Франции. Какая разница? – Она пожала плечами, так что ее меховая накидка слегка соскользнула с плеч.

«Какая разница? – Скиап почувствовала приступ паники. – Неужели я единственная, кто это видит? Кто что-то понимает? Нужно придумать путь к отступлению. Я должна знать, что смогу вывезти дочь из Франции, когда придет время. Нужны связи. Больше связей. Хороших связей. Аня может помочь с этим». Повинуясь импульсу, Скиап крепко обняла Аню, ее маленькая темноволосая голова едва доставала девушке до плеч.

Фон Динклаге, не улыбаясь, взял Аню за руку и увел ее. Он даже не взглянул на Скиап, и она знала почему. Два года назад он пришел в ее салон с одной из своих любовниц, и Скиап отказалась здороваться с ним, этим воплощением нацистской пропаганды. Учтивый и холодный, как московская зима, он был из тех людей, кто менял тему, как только поднимался еврейский вопрос, кто отказывался признавать наличие трудовых лагерей, которые Гитлер начал строить, едва взойдя на трон канцлера. Из-за вещей, которые он отстаивал, Скиап и отказалась приветствовать фон Динклаге, и это было большой ошибкой. Держи друзей близко, а врагов еще ближе.

Конечно, Коко видела все, это пренебрежение в глазах фон Динклаге, и была удовлетворена, заметив, что Скиапарелли была так же смущена, как и она. Их взгляды встретились, вспыхнули, и обе отвели глаза.

– К шпагоглотателю! – весело сказала Скиап сердитому Дали, который был зол на то, что последние несколько минут ему уделялось так мало внимания. – Пойдем быстрее, потому что как только моя дочь будет здесь, я не хочу, чтобы она знала, что я хожу смотреть на такие ужасы.

Скиап и Коко развернулись спиной друг к другу и ушли через разные выходы.


Следующие несколько дней мы с Чарли и Аней практически все время проводили вместе. Было в нашей веселости что-то вынужденное, и маленькая морщинка на лбу Чарли стала постоянным атрибутом. Мы с Алленом были счастливы вместе, в отличие от Чарли и Ани, которые метались между ссорами и отчаянием. Однако нам с Алленом не требовалось прятаться, лгать и притворяться.

Однажды днем, когда Чарли нужно было отправиться на очередную операцию, я повела Аню в Лувр, и мы сидели в задумчивом молчании перед «Моной Лизой», Аня изучала ее лицо, по-детски сложив руки на коленях, ее красный лак на ногтях перекликался с красными цветами дороги в пейзаже, ее голубое платье вторило синеве реки.

– У тебя такие же медно-карие глаза, как у нее, – сказала я ей.

– Скажи это Чарли. Он хотя бы посмеется. Боюсь, сейчас он делает это слишком редко. – Она встала, и ее каблуки застучали по паркетному полу. В ее сторону развернулись сразу несколько голов; охранник у двери небрежно пожал руку у запястья – тот самый парижский жест, являющийся эквивалентом посвистыванию. Она ничего не замечала, погруженная в собственные мысли.

Мы вышли на улицу, между зеленью садов Тюильри и оловянной Сеной.

– Я должна вернуться в Англию через пару дней, – сказала я.

Аня застыла, в ее глазах пробежала паника. Она взяла мои руки и прижала их к своей шее. Мы были похожи на двух персонажей сцены готовящегося убийства, настолько драматичным было выражение ее лица.

– Не уезжай, – попросила она. – Пожалуйста, Лили. Чарли намного счастливее, когда ты здесь. – Она опомнилась и отпустила мои руки, улыбнувшись одним уголком рта. – Да и что там делать в этой Англии? Париж же лучше, правда?

Я подумала о своей комнате над гаражом, обо всех местах, где я встречала напоминания об Аллене: каждый поворот, лестничная клетка школы, сад, лесные тропинки. Я подумала о том, как Джеральд смотрел на меня, о своей студии, где два года не могла начать рисовать, о чистилище, на которое было похоже мое существование там. Орфей и Эвридика. Живи в подземном мире со своим возлюбленным или оставь его позади и возвращайся к свету.

– У меня скоро закончатся деньги. – По исполнении двадцати одного года мне перестали платить пособие, и я жила на ту небольшую сумму денег, которую мы с Алленом скопили для покупки дома.

– Что-нибудь придумается. Я чувствую. Пожалуйста, пожалуйста. – Аня снова взяла меня за руки, на этот раз с радостью, потрясла их и потянула в направлении офиса «Американ Экспресс» рядом с отелем «Де Вилле».

Задерживаюсь в Париже, – написала я в телеграмме Джеральду. – Надеюсь, у тебя все хорошо.

Джеральд ответил на следующий день. Хорошо. Отнесу твои вещи на склад. Ни единого дружеского слова, ни намека на то, что моя работа все еще будет ждать меня, когда я вернусь.

В моем воображении это стало с грохотом захлопнувшейся перед моим лицом дверью, и вот я уже стояла в офисе «Американ Экспресс», трясясь от сомнений и уже скучая по воспоминаниям, которые хранились там, в школе. Сколькими еще способами ты можешь потерять любимого человека? Казалось, каждый день предлагал что-то новенькое.

# Примечания

1

Здесь действительно имеется в виду романс, созданный С. Герделем на слова В. Гребенки для московского ресторана «Яр» в начале 1880-х годов. Композиция прославилась за рубежом благодаря выступлениям Федора Шаляпина и не раз исполнялась на других языках. Рейнхард создал инструментальную версию в собственной переработке. (Здесь и далее: прим. лит. ред.)