Якоб фон Икскюль
Путешествие в окружающие миры животных и людей. Теория значения

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

* * *

Герменевтика живых существ Якоба фон Икскюля

В настоящем издании представлены переводы двух ключевых текстов Якоба фон Икскюля (1864–1944) – биолога, натурфилософа и признанного основателя зоо- и биосемиотики. «Путешествие в окружающие миры животных и людей» (1934) – одна из самых известных и блестящих научно-популярных его работ. «Теория значения» (1940) – систематическое изложение биологической теории Икскюля и ее основных концептов, которое резюмирует его предшествующие работы по теоретической биологии[1].

Сколько-нибудь заметных следов рецепции идей Икскюля в России мы не смогли отыскать – за редкими исключениями[2]. Его труды и идеи не входят в научный канон современной научной биологии, кроме одного направления – биосемиотики. Не претендуя на какую-то полноту, настоящее предисловие имеет целью поставить некоторые основные идеи немецкого биолога в релевантный исторический и систематический контекст, прежде всего – философского характера, а также дать отсылки к современной литературе, связанной с главными аспектами его наследия, которое несколько раз заново открыто в последние десятилетия.

Икскюль родился на территории Российской империи в аристократической семье балтийских немцев. С 1884 года в течение четырех лет он изучал зоологию в Дерптском университете, а в 1888 году перебрался в Гейдельберг, где занялся физиологическими исследованиями в институте Вильгельма Кюне. Много путешествовал с научными целями, в частности работал на старейшей морской зоологической станции в Неаполе. В 1907 году получил звание почетного доктора Гейдельбергского медицинского факультета за экспериментальные исследования нервов и мышц. После русской революции 1917 года и последовавшей земельной реформы потерял свое состояние в Эстонии, хотя и продолжал затем приезжать на побережье в летний дом. В 1924 году получил приглашение на место научного сотрудника и заведующего аквариумом в Гамбургском университете, где с 1925 по 1940 год возглавлял Институт исследований окружающей среды. В 1940 году переехал на Капри, где и скончался в 1944 году[3].

Нельзя не упомянуть, что Икскюль разделял антисемитские взгляды[4] и до конца своей научной карьеры был сторонником национал-социализма, постепенно, впрочем, отходя от активного в нем участия. Подписал, как и большинство биологов-холистов того времени, «Заявление профессоров немецких университетов и вузов о поддержке Адольфа Гитлера и национал-социалистического государства» (1933). Поддерживал отношения с теоретиком расизма Хьюстоном Чемберленом. Последние исследования показывают, что он, видимо, играл даже более активную роль в Комитете по немецкому праву Академии немецкого права, чем также приглашенные туда в 1934 году Мартин Хайдеггер[5] и Карл Шмитт. В настоящее время связь теоретических идей и политических воззрений Икскюля привлекает пристальное внимание, помимо прочего, в силу того что к его наследию обращаются представители так называемой «консервативной экологии», идентитаризма и в целом «новых правых». Эти изыскания, помимо безусловной исторической ценности, обнаруживают, впрочем, обескураживающую наивность современных политически-ангажированных историков, поскольку для них удивительным образом открывается, например, следующее: «Холистическое мышление не обязательно фашистское – но оно имеет тенденцию и процветает в соответствующей политической среде лучше, чем где-либо еще. Для того чтобы занять свое место в поле современных практик апроприации экологического мышления, важно серьезно отнестись к аргументу, что экология как таковая на самом деле не является левой»[6]. Ниже мы еще затронем вопрос о сопряжении теоретических и практических взглядов в теориях холистского и органицистского типа, к которым можно с некоторыми оговорками отнести и учение Икскюля.

К несомненным теоретическим инновациям Икскюля, прочно вошедшим в современную биологию, экологию, а также теорию систем или кибернетику (так что даже их источник часто забыт), можно отнести следующие.

Понятие «окружающего мира» (умвельта, нем. Umwelt)[7], введенное Икскюлем в 1909 году в работе «Окружающий и внутренний мир животных», плюрализирует представление о мирах живых существ. Они обитают не в едином мире, а в рамках собственных миров, каждый из которых формируется набором воспринимаемых признаков (Merkmal), релевантных для данного животного, реагирующего на их появление определенными действиями (Wirkmal). Всякое живое существо является «субъектом», вокруг которого формируется его собственный окружающий мир; организм и его среда образуют единое целое. Существа редуцируют сложность мира, чтобы обитать в нем с какой-то определенностью[8]. Чем проще животное, тем проще, но также и надежней его окружающий мир, однако «по мере возрастания количества действий, которые способно выполнить животное, возрастает и количество предметов в его окружающем мире»[9]. Речь идет не только о каких-то отдельных чувственных качествах или воздействиях. По отношению к субъекту релятивизируется также само пространство и время, возникает мир «мыльных пузырей», – так Икскюль поясняет пространственный эффект формирования окружающего мира. Мир дан живому существу лишь в избирательном аспекте его окружающего мира, в своей полноте он остается непознаваемой вещью самой по себе. По отношению к миру в целом мы все подобны обитателям того лесного дуба, о котором Икскюль пишет: он является «надежной опорой для всех окружающих миров, субъекты которых не знают и никогда не узнают о его существовании». Индивидуация окружающего мира по отношению к характеристикам его вида происходит благодаря опыту каждого существа.

Разумеется, речь идет о воспроизводстве в новом масштабе «коперниканского поворота» Канта, осуществленного в «Критике чистого разума»: «До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразоваться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно установить относительно предметов, что расширяло бы наше знание о них. Поэтому следовало бы попытаться выяснить, не разрешим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием…» (в XVI). Впрочем, в теории окружающего мира Икскюля можно также найти некоторые отголоски монадологии Лейбница[10].

К началу XX века сформировались две основные линии интерпретации Кантовой теории субъективности. Одна из них (первоначально Якоб Фриз, затем Альберт Ланге и раннее неокантианство) трактует эту теорию психофизиологически: мир субъекта определяется его конкретной физиологической и психологической конституцией. В этом же русле находится также теория окружающего мира Икскюля, распространившего идею Канта, а заодно и понятие субъекта на весь органический мир: каждое живое существо конституирует мир своего собственного опыта. Отличие заключается в том, что психофизическая интерпретация оперирует поначалу родовым антропологическим понятием (человек как таковой) и лишь позднее возникают разного рода культурные и/или лингвистические варианты фрагментации и релятивизации (по типу, например, гипотезы Сепира – Уорфа). В этом же направлении продолжает развиваться и современная социальная теория, а следовательно – можно допустить – также и реальность, которую она стремится описывать: субъективация по отношению к прежним социальным классам или другим крупным группам – именно так можно резюмировать современные теории Рональда Инглхарта, Герхарда Шульце, Андреаса Реквица, Жиля Липовецки и др. Икскюль же сразу – и намного раньше – решительно распространяет субъектность и, следовательно, уникальность окружающих миров на всех живых индивидов: «всякий субъект живет в мире, где существуют лишь субъективные реалии, а сами окружающие миры представляют собой лишь субъективные действительности». Конечно, сегодня есть желание повторить подобный ход и распространить принцип субъектности также на неживые существа – искусственный интеллект и т. п. Современные биологи – последователи Икскюля используют в основном понятия «агентность» и «агент», иногда – понятие «самость» для обозначения момента субъективности живых существ. Но при этом продолжают проводить принципиальное различие между живыми и неживыми агентами. В своем всестороннем освещении биосемиотической теории и эволюционной истории агентности Алексей Шаров и Мортен Тённисен отмечают: «Одновременное использование термина „живой организм“ к искусственным системам было бы путаницей и вводило бы в заблуждение. Лучше и точнее использовать термин „агент“, который одинаково подходит и для живых организмов, и для созданных человеком автономных устройства»[11]. Последователь Икскюля из области культурной антропологии Эдуардо Кон предпочитает использовать для своих субъектов понятие «самость»[12].

Что же, однако, со второй возможной интерпретацией теории субъективности Канта? Она имеет форму трансцендентальной, а не психологической интерпретации и была развита в позднем неокантианстве (Пауль Наторп) и в какой-то мере в феноменологии Эдмунда Гуссерля после его трансцендентального поворота. Если ее предельно упростить, то она заключается в том, что познающий субъект не является собственно биологическим существом. Любое существо, перед которым могла бы возникнуть проблема познания, пришло бы к формированию инструментов и элементов, родственных человеческой науке, используя логику, математику, эксперимент, модели пространства и времени и т. д. У Гуссерля близкая идея выражена иным образом: восприятие и познание мира сущностно сходно для всякого сознания интенционального типа: так, Бог не имел бы никаких преимуществ перед человеком в познании вещей внешнего мира[13]. Применительно к работам Икскюля напрашивается в этом контексте следующий вопрос: не стоит ли предположить, что всё же существует возможность заглянуть за пределы своего «мыльного пузыря» и открыть перспективу окружающих миров других существ? Очевидно, что работы самого Икскюля открывают нам именно такую возможность: они дают нам объяснение (в «Путешествиях» часто сопровождаемое иллюстрацией), позволяющее до определенной степени понять поведение самых разнообразных существ – от клеща и астронома до девушки и коровы. Икскюль не может обойти этот вопрос и обращается к нему в финале обеих публикуемых здесь работ. В «Путешествии» его критический ответ на возможность расширения горизонта человеческих окружающих миров заключается в том, что у самих ученых, представителей разных дисциплин, они различны: «…роль, которую играет природа как объект в разных окружающих мирах естествоиспытателей, глубоко противоречива. Если мы попытаемся охарактеризовать ее объективные свойства, получится хаос». Это соображение является глубоко скептичным и может быть прочитано как выражение культурного кризиса научного миропонимания начала XX века, которое погружается в состояние всё большей дисциплинарной фрагментации и специализации, утрачивая роль интегрирующего мировоззрения, каким оно еще выступало в конце XIX столетия[14]. В заключении «Теории значения» Икскюль вновь возвращается к этому фундаментальному философскому вопросу, в той или иной форме пронизывающему все современные научные дисциплины и философские дискуссии[15]: «Хотя мы можем при помощи постоянно совершенствующихся аппаратов постигать все вещи, при этом мы не получаем нового органа чувств, и все свойства вещей, даже если мы разлагаем их на мельчайшие частицы – на атомы и электроны, – всегда остаются лишь воспринимаемыми признаками наших чувств и представлениями». Хотя это более оптимистичная позиция, Икскюль продолжает ограничивать возможности человеческого познания его сенсуалистической и психологической перспективой, оставляя нас в пределах человеческого «мыльного пузыря»[16]. В другом месте «Теории значения» он замечает в этой же связи: «Очевидно, что мы способны возвыситься над собой не посредством расширения пространства нашего окружающего мира на миллионы световых лет, но посредством знания того, что некий всеохватный план подразумевает существование вне нашего личного окружающего мира окружающих миров наших собратьев – животных и других людей». Это высказывание, с одной стороны, соответствует одной из ключевых идей Леопольда фон Ранке, выбранных Икскюлем, чтобы сформулировать свое отношение к теориям биологического прогресса («каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к Богу»), с другой – вступает в перформативное противоречие с картиной окружающих миров других животных и людей, рисуемых самим его автором, равно как и с той теорией, которая за ней стоит. Чего стоит только вот эта прекрасная формулировка Икскюля в пользу этой теории: «Если мы попытаемся взглянуть на воздействия окружающего мира с точки зрения самого дуба, то вскоре обнаружим, что они подчинены общему природному правилу». Выразительные рисунки, сопровождающие текст работы о путешествиях в окружающие миры животных и людей, дают нам представление о еще одном ограничении нашей способности взглянуть на мир глазами других существ. Пытаясь описать метафорами и аналогиями картину восприятия морского ежа, автор в конце концов безнадежно резюмирует: «Изобразить это невозможно технически». Этот вывод Икскюля, как мне кажется, отложился в научной культуре биологов, несмотря на отсутствие его самого в научном горизонте львиной доли современных ученых. Когда в процессе подготовки этого текста я консультировался по поводу тонкостей его примеров с морскими ежами у одного из наших квалифицированных морских биологов, он почти буквально воспроизвел эту цитату, заметив: «Мы не представляем, как мыслит морской еж».

Как мы видим, Икскюль не совсем последователен в своей собственной позиции о возможности «перевода» различных окружающих миров, что ведет – даже если ограничиться кругом только миров человеческих – вглубь проблематики релятивизма во всех его многообразных исторических, культурных и политических изводах, в которую здесь не место вдаваться.

Тезис о том, что Икскюль в философско-теоретическом плане является последователем Канта, является общим местом в его интерпретации. Но стоит заметить, что это влияние всё же ограниченно в ключевом моменте: Икскюль не разделяет основной пункт представлений Канта о специфике живых организмов как систем, описываемых в терминах целей и средств[17], хотя и согласен с ним в том, что живое создание нельзя объяснить посредством «механической» закономерности. Икскюль явно избегает даже употребления понятия «организм», оно не входит в число основных концептов его теории, что явно противопоставляет его традиции органицизма, берущей начало в немецкой классической философии. Его позиция последовательно антидарвинистская, но далее он, скорее, колеблется: в его работах присутствуют элементы и телеологии (без которой Кант считал невозможным регулятивное понимание природы организмов), и креационизма («композитор», стоящий за дизайном живых существ), и витализма в духе Ганса Дриша, признающего за жизнью наличие особого типа причинности (Eigengesetzlichkeit)[18]. В целом Икскюль находится в той традиции мысли, которая противостоит механистическому монизму и рассматривает жизнь как сферу, где действуют собственные закономерности, но всё же не ограничивается простым (можно сказать – слишком простым) постулированием особой «жизненной силы». Он стремится найти третий путь – между дарвинизмом и витализмом – с опорой на стандартные научно-экспериментальные методы.

Еще один момент, который представляется мне актуальным в работах Икскюля, связан с окружающими мирами, но придает ему новое измерение. Какие бы оговорки он ни делал по поводу ограниченности человеческой способности постигать другие миры, он сам приглашает к путешествию и прогулкам по ним. И это путешествие основано на внимательном эмпирическом наблюдении и остроумном экспериментировании, стремящемся понять причины поведения тех или иных существ. В этом Икскюль следует за «Энтомологическими воспоминаниями» Жана Анри Фабра (в России традиционно публикуются избранные тексты этого десятитомного издания – «Жизнь насекомых»), ряд кейсов которого являются для него излюбленными примерами. Экспериментируя и наблюдая в своем небольшом саду в Провансе на протяжении многих десятилетий, Фабр, писавший вполне доступным языком[19], открыл читающей публике странный и сложный мир крохотных существ, от которых, за исключением разве что бабочек, люди привыкли лишь отмахиваться. Фабр по-домашнему вводит нас в жизнь своих насекомых, например описывая свое отношение к ним во время тяжелой болезни: «Когда из мрака бессознательности стали проступать моменты ясности, первой моей мыслью было желание проститься с моими перепончатокрылыми, давшими мне мои лучшие радости, и прежде всего с моим соседом галиктом»[20]. С такой же теплотой и проницательностью Икскюль открывает перед читателями множество окружающих миров различных существ, для обозначения которых он выбирает метафору сада, наполненных для нас поначалу совершенно загадочными символами: «Если мы будем перебирать в нашем уме окружающие миры, то мы обнаружим в садах, расположенных окрест телесных домов, субъектов, самые причудливые создания, служащие носителями значений, понимание которых нередко представляет большие трудности. Из-за этого создается впечатление, что носители значения являют собой тайные знаки или символы, которые понятны только индивидам одного вида, оставаясь совершенно непонятными для представителей чужих видов». Тем не менее кропотливое наблюдение и изобретательный эксперимент позволяют разгадать эти тайные знаки и понять причины или мотивы действий существ (последнее, разумеется, возможно в случае тех, у кого они могут быть). Икскюль, не будучи теоретическим доктринером, не всегда последователен. Так, он борется с антропоморфным понятием «цель» в биологии, хотя и не отказывается вполне от элементов телеологии. Однако на основании приведенных описаний окружающего мира даже такого создания, как инфузория-туфелька – существа, не обладающего, видимо, восприятием пространства и времени в каком-то доступном для нас смысле, – мы всё же понимаем его жизненный «план» (термин, которым Икскюль, насколько я понимаю, полемически заменяет ключевое понятие Фабра «инстинкт»).

Икскюль, как и Фабр, предлагает не только некоторую теорию живого, но, как и многие писатели-натуралисты, обладавшие не меньшей наблюдательностью, полноценную герменевтику живых существ[21]. Классическая богословская и историко-филологическая герменевтика постепенно расширяла свои границы, отталкиваясь от отдельных видов текстов, пока не замкнула свой горизонт всей совокупностью созданных человеком артефактов[22]. Биологическая герменевтика Икскюля открывает для понимания необозримое множество новых миров – уже не человеческих. И при этом сохраняет родовую эпистемологическую черту герменевтического познания – его незавершенный характер, чем и можно объяснить скепсис Икскюля в отношении совершенства нашего перевода чужих окружающих миров. К этому добавляется еще один аспект – эстетический. Неведомый создатель жизни – «композитор», а сама жизнь основана на музыкальных контрапунктах, музыкальной композиции, мелодии и музыкальной гармонии[23]. Но дело не ограничивается ключевой ролью музыкальной модели взаимодействия: «техника природы напоминает возникновение любого произведения искусства». Таким образом, два основных элемента «Критики способности суждения» Канта – эстетика и учение об организмах – приводятся Икскюлем в единство.

Это эстетическое отношение к живым существам, принимающее также форму удивления их функциональным совершенством, проявляется также в отрицании Икскюлем эволюции как формы прогресса живых существ. Он признает, что в прошлом живые существа были проще, но отказывается считать их несовершенными: «даже при изучении простейших животных мне никогда не встречалось и тени несовершенства». Взгляд натуралиста, соединяющий в себе эстетический аспект и оптику научного знания, открывает нам новый – совершенный и прекрасный – мир. Подобная способность видеть окружающий мир – как живой, так и неживой – изобретение модерной культуры, полностью оформившееся лишь в XIX веке. Ключевую роль здесь сыграл Александр фон Гумбольдт, исследования и экспедиции которого вдохновили множество современных естествоиспытателей[24], ему же мы обязаны закреплением за универсумом наименования «космос» (то есть гармонично упорядоченный). И надо сказать, что далеко не все мыслители того времени обладали подобным взглядом на мир. Тут можно вспомнить Гегеля, совершенно равнодушного к красоте природы. В особенности же наглядный антипод Икскюля в этом отношении – Владимир Соловьев. С одной стороны, Соловьеву принадлежит грандиозная и по сей день актуальная утопия эстетизации окружающего человека природного мира. С другой стороны, он смело ранжирует живые существа на объективно прекрасные и безобразные, причем больше всего в эстетическом порицании от него достается как раз излюбленным персонажам Икскюля – паразитам[25]. Здесь, не вынося эту ремарку в примечания, поделюсь одной личной историей. При посещении Воронежского заповедника, который был создан в свое время для воссоздания в первую очередь популяции бобров, мы встретились с Борисом Ромашовым, изучающим паразитов бобров (а это лучший специалист по теме, возможно, в мире)[26]. В своем кабинете он, конечно, раскрыл стеллажи с их заспиртованными образцами. Мягко говоря, я не проявил интереса. Но тогда он взял наугад препарат и положил под микроскоп. Заглянув в него, можно было увидеть волшебную симметрию не хуже, чем в калейдоскопе в детстве: эстетика в природе раскрывается не с первого взгляда.

Важнейший вклад Икскюля в биологию, а также затем в кибернетику состоит в формулировке принципа обратной связи между организмом и средой, который он называет «функциональным кругом» (Funktionskreis) – см. рисунок 3 в работе «Путешествия». Но если для кибернетического движения наследие Икскюля находится, насколько я могу судить, на периферии[27], то для биосемиотики он является несомненным классиком[28]; также в ее развитие во второй половине XX века внес заметный вклад его старший сын Туре фон Икскюль[29]. Важнейший принцип биосемиотики, сформулированный в теории значения (Bedeutung) Икскюля, заключается, по выражению Калеви Кула, в том, что организм рассматривается как коммуникативная структура. В связи с теорией значения и функциональным кругом возникает, однако, вопрос, насколько они потенциально соответствуют его собственному стремлению отделить живые организмы в особый регион, где не действуют «механические» закономерности. Вопрос возникает потому, что именно кибернетическая и информационно-семиотическая модель, существующая во множестве разновидностей, во второй половине XX века становится важнейшим претендентом на то, чтобы стереть границу между миром механизмов и организмов, то есть ликвидировать дуалистическую самостоятельность этих онтологических регионов. Причем это происходит путем формирования механизма более сложного типа. На мой взгляд, теория значения Икскюля также открывает подобную возможность, несмотря на его собственную уверенность в нередуцируемости органической жизни к каузальным механизмам неорганической природы. В стандартной классификации Чарльза Пирса, выделяющего знаки-символы, иконические[30] и индексальные знаки, биологическая семиотика Икскюля работает с одним типом знаков – индексальными[31]. Их особенность заключается в том, что они связаны со своим означаемым каузальным («механическим») образом: так, столбик термометра, являющийся для нас знаком температуры, движется в силу совершенно естественных причин. По емкому определению Гуссерля, который в своей классификации называет некоторые подобные знаки также вполне икскюлевским термином «метка» (Merkmal), знак и означаемое связаны здесь таким образом, что «некоторые вещи могли бы или должны существовать, так как даны другие вещи»[32]. И хотя Икскюль семиотизирует существование живых существ в их окружающем мире, однако это семиотизация индексального, то есть причинно-следственного, типа. Что и открывает возможность для монистической интеграции органического и неорганического в рамках последующих кибернетических моделей или своеобразных семиотических теорий эволюционного развития универсума[33]. В этой особенности биосемиотики также обнаруживается определенная двойственность идей Икскюля, которая в любом случае является продуктивной для их дальнейшего развития.

Эта двойственность, проходящая через разные аспекты его научного наследия, проявляется и в политических аспектах его взглядов. Маттиас Юнг в предисловии к немецкому изданию работ Икскюля, аналогичному данному русскому изданию, не мог, разумеется, обойти вопрос о политических импликациях его теоретических взглядов[34]. Не будем повторять подобное упражнение в расстановке политкорректных оценок, а попробуем пояснить механику действия научно-теоретических воззрений в концептуальной рамке Икскюля на следующие их них (если автор к этому склонен) политические воззрения. Не будем здесь повторять также то, что уже сказано в других публикациях по онтологическим, эпистемологическим и политическим аспектам герменевтики и органицизма – основного прототипа разных версий холизма[35]. Максимально упрощая, можно резюмировать это так. Холизм, то есть стремление анализировать феномен в целом, а не в разрозненных его частях, имеет две основные разновидности – назовем их плюралистической и тоталитарной. Для первой «целое» – это способ сделать целью каждую его часть; такова теория организма и этика Канта, которую можно проследить, например, до идеала всеединства Соловьева, в этом же русле находится и историзм Леопольда фон Ранке, к теории которого также обращается Икскюль. Для второй «целое» – это то, что важнее всех его отдельных частей (опыты Дриша с препарированием морских ежей, которые легли в основу его витализма, являются аргументом в пользу именно этого тезиса). В эпистемологическом измерении это ведет к следующему вопросу: знаем ли мы в полной мере целое и, соответственно, его части? В рамках эпистемологического правила герменевтики мы никогда не можем ответить на этот вопрос положительно[36]. И всё же может возникнуть искушение предположить, что целое и его части нам в фундаментальных чертах известны. В практическом (политическом) плане из этого следует, что для идеального функционирования этого целого необходимо лишь убрать мешающие, вмешивающиеся в его функционирование инородные «части». В теории Икскюля мы находим и ту и другую линию. Окружающие миры субъектов-организмов, представленные в образе телесно-индивидуализированных садов, – одна из лучших манифестаций холистического плюрализма, а метафора «парламента вещей» Бруно Латура, на мой взгляд, меркнет перед Икскюлевой метафорой морского ежа как «рефлекторной республики». Но это соседствует с его теоретической доктриной, в которой действует однозначно детерминированный «план» жизни любого живого существа, в котором всё однозначно определено рефлекторными дугами и функциональными кругами, где нет ничего избыточного и, выражаясь термином классического историзма и Юка Хуэя, контингентного. Икскюль часто не прочь нарисовать нам жесткий функциональный мир живого существа, в котором нет места ничему лишнему: «Абсолютно все объекты, попадающие в сферу окружающего мира, переиначиваются и преобразуются до тех пор, пока не превратятся в носитель полезного значения, в ином случае они совершенно не принимаются в расчет». Если перенести эту теоретическую рамку в сферу политики, где кто-то, как ему кажется, знает, как в целом и в частях устроен мир живого политического организма (например, государства), то возникает большой соблазн редуцировать все ненужные «значения» до оптимального состояния «плана» его жизни, что, собственно, и делал Икскюль в своих работах по «политической биологии». Всё это, разумеется, противоречит львиной доле логики его собственных работ об окружающих мирах животных и людей. С учетом понимания этой двойственности работ Икскюля их и стоит, мне кажется, прочитывать.

В заключение я хотел бы выразить признание Беломорской биологической станции МГУ за гостеприимство, возможность вновь окунуться в живую среду биологов и доступ к библиотеке ББС. Директору биостанции – Александру Борисовичу Цетлину – отдельное спасибо за обстоятельное обсуждение вопросов, связанных с идеями и тезисами Икскюля, и нюансов жизни морского ежа, а также за новейшую литературу по биосемиотике. Возможно, Икскюль поспорил бы с нами поначалу, но окружающие миры представителей разных наук всё еще проницаемы друг для друга.

Виталий Куренной

Путешествие в окружающие миры животных и людей

Предисловие

Настоящая книжка не претендует на роль проводника в новую науку. Ее содержание можно было бы скорее назвать описанием путешествия в неизвестные миры. Миры эти не просто неизвестны, они также незримы, и, более того, многие зоологи и физиологи отказывают им даже в самом праве на существование.

Такое утверждение, которое может показаться странным всякому знатоку этих миров, становится понятным благодаря тому, что доступ к ним открыт не для каждого, и, кроме того, некоторые убеждения способны столь плотно замуровать вход в них, что ни один луч грандиозного сияния, исходящего от этих миров, порой не может пробиться сквозь запертые двери.

Желающий и впредь придерживаться убеждения, что все живые существа – лишь механизмы, утрачивает надежду когда-либо увидеть их окружающие миры (умвельты)[37].

Не разделяющий же механическую теорию живых существ пусть задумается над тем, что будет сказано ниже. Все предметы нашего обихода и машины – это не что иное, как вспомогательные средства человека. Те из них, что нужны для работы, принято называть орудиями действия, к которым относятся все большие машины, служащие на наших фабриках для переработки природных материалов, а также железные дороги, автомобили и самолеты. Наряду с ними известны и вспомогательные средства восприятия или, иными словами, инструменты восприятия, например телескопы, очки, микрофоны, радиоаппараты и т. д.

Следуя этим умозаключениям, мы можем предположить, что животное – это не что иное, как набор необходимых орудий действия и восприятия, соединенных посредством аппарата управления в нечто целое, которое, хотя и остается механизмом, способно выполнять жизненную функцию животного. В сущности, это и есть позиция всех приверженцев механистической теории – и тех, кто сравнивает животных с неподвижными механизмами, и тех, кто прибегает к их сравнению с пластическими динамизмами. Такие теоретики склонны видеть в животных лишь объекты. При этом они не обращают внимания на то, что берут за основу искаженное представление о самом главном, а именно о субъекте, который использует вспомогательные средства, воспринимает и действует благодаря им.

Посредством ирреальной конструкции комбинированного орудия восприятия и действия была предпринята попытка не только сочетать органы чувства и органы движения животных подобно частям некоей машины (не принимая во внимание их восприятие и действие), но даже более того – попытка «машинизировать» человека. С точки зрения сторонников теории поведения (бихевиористов), наши ощущения и воля – лишь видимость, в лучшем случае их предлагается рассматривать как отвлекающие посторонние шумы.

Но если мы будем придерживаться того мнения, что наши органы чувств стоят на службе нашего восприятия, а органы движения – нашей деятельности, мы будем смотреть на животных не просто как на механическую (машинальную) структуру, но обнаружим и машиниста, который встроен в эти органы так же, как мы сами в свое тело. И тогда мы станем говорить о животных не как об объектах, а как о субъектах, активность которых почти целиком состоит из восприятия и действий.

Таким образом, мы приоткрыли врата, ведущие в окружающие миры, ибо всё, что воспринимает субъект, становится его миром восприятия, а всё, что он делает, становится его миром действия. Мир восприятия и мир действия вместе образуют замкнутое единство – окружающий мир.

Окружающие миры, столь же разнообразные, как и сами животные, открывают каждому любителю природы новые земли такого богатства и такой красоты, что путешествие по ним стоит того, даже если они откроются не телесным очам, а лишь его духовному взору.

Подобное путешествие лучше всего начать в ясный день у цветущей поляны, наполненной жужжащими жуками и порхающими бабочками, и мы начнем его с того, что поместим каждого ее обитателя в умозрительный мыльный пузырь, который представляет собой их окружающий мир и наполнен всеми теми воспринимаемыми признаками[38], что доступны для субъекта. Как только мы сами попадаем в такой мыльный пузырь, окружение, простиравшееся прежде вокруг субъекта, целиком преображается. Многие свойства пестрого луга полностью исчезают, другие утрачивают свою взаимосвязь, создаются новые сочетания. В каждом мыльном пузыре возникает новый мир.

Мы предлагаем читателю настоящего путевого дневника вместе совершить странствие по этим мирам. Авторы книги так распределили работу над ней, что один (Икскюль) трудился над текстом, а другой (Крисцат) занимался иллюстрациями.

Мы надеемся, что благодаря нашим путевым заметкам удастся значительно продвинуться вперед, убедить многих читателей в реальном существовании окружающих миров и открыть новую, бесконечно богатую сферу для исследования. Также эта книга должна служить свидетельством о той творческой и дружеской атмосфере, которая объединяет сотрудников Института исследований окружающей среды в Гамбурге[39].

Наш долг мы видим в том, чтобы выразить особую благодарность доктору К. Лоренцу, приславшему нам изображения, которые поясняют его глубокие наблюдения над галками и скворцами и очень помогли нам в работе. Профессор Эггерс любезно поделился с нами текстом обстоятельного доклада о своих опытах над мотыльками. Известный акварелист Франц Хут по нашей просьбе набросал изображения комнаты и дуба. Иллюстрации 46 и 59 были исполнены Т. фон Икскюлем. Еще раз выражаю всем перечисленным мной свою глубокую благодарность.

Якоб фон Икскюль

Гамбург, декабрь 1933

Введение

Всякому сельскому жителю, часто прогуливающемуся со своей собакой по лесу и зарослям, известно крошечное существо, которое, вися на ветвях кустов, караулит свою добычу, будь то человек или зверь. После того как это существо, величина которого не достигает и двух миллиметров, низринется на жертву и напьется ее крови, оно набухает до размера горошины (илл. 1).

Хотя клещ, или иксод, не опасен, всё же для млекопитающих и людей он – нежеланный гость. Мельчайшие подробности течения его жизни так хорошо описаны в новейших работах, что в ней почти не осталось белых пятен.

Из яйца вылупляется ещё не до конца оформившееся маленькое существо, у которого пока не хватает пары лапок и половых органов. В этом состоянии клещ уже способен нападать на хладнокровных животных, например ящериц, которых он поджидает, притаившись наверху травинки. После многократных линек клещ обзаводится недостающими органами и теперь отправляется охотиться на теплокровных.

Илл. 1. Клещ

После оплодотворения при помощи всех своих восьми лапок самка взбирается на вершину ближайшей ветки любого кустарника. Этой высоты ей должно хватить, чтобы броситься на небольшое млекопитающее, которое будет пробегать под кустом. Если животное более крупное, оно может захватить клеща с собой, задев ветку.

Существо, лишенное глаз, находит путь к своей сторожевой башне при помощи общей светочувствительности наружного покрова. Слепой и глухой разбойник узнает о приближении добычи благодаря обонянию. Запах масляной кислоты, который источают кожные железы всех млекопитающих, служит клещу сигналом к тому, чтобы покинуть свою засаду и броситься вниз. Если при этом он упадет на что-то теплое, о чем ему сообщит его тонкая чувствительность к температуре, значит он настиг свою добычу – теплокровное животное и ему остается, руководствуясь своим чувством осязания, лишь найти место, где будет поменьше шерсти, чтобы вонзиться с головой в кожную ткань жертвы. После этого он медленно вбирает в себя струю теплой крови.

Опыты с искусственными мембранами и другими жидкостями, заменяющими кровь, показали, что у клеща нет вкусовых ощущений, ибо он, пронзив мембрану, поглощает любую жидкость, лишь бы она имела правильную температуру.

Если, среагировав на масляную кислоту, клещ падает на что-то холодное, это означает, что он упустил добычу и должен вновь взобраться на свой наблюдательный пункт.

Изобильная кровяная трапеза клеща в то же время является предсмертной, ибо теперь ему только и остается, что упасть на землю, отложить свои яйца и умереть.

Ясная картина того, как протекает жизнь клеща, может послужить для нас пробным камнем для подтверждения правильности биологического подхода в сравнении с принятым на настоящий момент физиологическим способом рассмотрения.

Для физиолога всякое живое существо – это объект, находящийся в его мире, то есть в мире человека. Он исследует органы живых существ и их взаимодействие подобно тому, как инженер изучал бы неизвестную ему машину. Биолог же отдает себе отчет в том, что каждое живое существо – это субъект, живущий в собственном мире и являющийся его центром. И потому его следует сравнивать не с машиной, а с управляющим ею машинистом.

Иными словами, всё сводится к вопросу: является ли клещ машиной или машинистом, просто объектом или субъектом?

Физиология провозглашает клеща машиной и заявляет: у клеща различимы рецепторы, то есть органы чувств, и эффекторы, то есть органы действия, которые связаны воедино аппаратом управления в центральной нервной системе. Всё в целом – это машина, а самого машиниста мы совсем не видим.

«В этом-то и состоит заблуждение, – ответит биолог, – ни одна из частей тела клеща не носит характера машины, всюду действуют машинисты».

Физиолог возразит на это: «Как раз на примере клеща хорошо видно, что все действия опираются исключительно на рефлексы[40], а рефлекторная дуга образует основу каждой животной машины (илл. 2). Рефлекторная дуга берет начало в рецепторе, то есть в аппарате, пропускающем лишь определенные внешние влияния, такие как масляная кислота и тепло, отбрасывая все прочие. Ее окончанием служит мускул, приводящий в движение эффектор, будь то аппарат передвижения или аппарат, позволяющий клещу вонзиться в тело.

Илл. 2. Рефлекторная дуга

Условные обозначения: R. – рецептор; S. C. – сенсорные клетки; M. C. – моторные клетки; E. – эффектор.

Сенсорные клетки, вызывающие возбуждение чувств, и моторные клетки, вызывающие двигательный импульс, служат лишь связующими элементами для передачи мускулам, запускающим эффектор, волн телесного возбуждения, которые рецептор производит в нервах под внешним воздействием. В рефлекторной дуге передача движения работает так же, как в любой машине. Субъективный фактор, который можно было бы списать на счет одного или нескольких машинистов, нигде не проявляется».

«Всё с точностью до наоборот, – возразит биолог, – здесь мы повсюду имеем дело с машинистами, а не с частями механизма. Ибо каждая клетка рефлекторной дуги работает на передачу не движения, а возбуждения. Возбуждение же должно быть воспринято субъектом и никогда не происходит у объекта».

Каждая часть механизма, например язык колокола, лишь в том случае работает подобно механизму, когда ее определенным способом раскачивают из стороны в сторону. На другие вмешательства – на воздействие холода, тепла, кислот, щелочей, электричества – колокол реагирует подобно любому другому куску металла. Однако благодаря И. Мюллеру[41] нам стало известно, что мышца ведет себя совершенно иначе. На все внешние воздействия у нее один ответ – она сокращается. Мышца преобразует любое внешнее вмешательство в одинаковое возбуждение и отвечает на него одним и тем же импульсом, провоцирующим сокращение ее клеточного тела.

Кроме того, Мюллер показал, что все внешние воздействия, касающиеся наших зрительных нервов, будь то эфирные волны, давление или поток электричества, вызывают светочувствительность, иными словами, наши зрительные клетки отвечают на эти воздействия одинаковым «признаком восприятия».

Из этого мы могли бы заключить, что каждая живая клетка суть машинист, который воспринимает и действует и потому обладает характерными для него (специфическими) признаками восприятия, а также импульсами, или «признаками действия». Таким образом, многогранное восприятие и действие целостного животного субъекта базируется на совместной работе малых клеточных машинистов, у каждого из которых имеется по одному признаку восприятия и одному признаку действия.

Чтобы обеспечить скоординированную совместную работу, организм использует клетки мозга (которые также являются элементарными машинистами) и в части мозга, воспринимающей возбуждение («орган восприятия»), группирует половину из них («клетки восприятия») в малые и большие соединения. Эти соединения соответствуют внешним группам возбуждения, которые доходят до животного субъекта в виде вопросов. Другую половину клеток мозга организм использует как «клетки действия», или импульсные клетки, группирует их в соединения и при помощи их руководит движениями эффекторов, сообщающих ответы животного субъекта внешнему миру.

Связи клеток восприятия заполняют «органы восприятия» мозга, а связи клеток действия составляют содержание его «органов действия».

Хотя мы представляем себе орган восприятия как место меняющихся связей клеточных машинистов, которые являются носителями специфических признаков восприятия, эти клетки остаются отдельными существами, обособленными в пространстве. Изолированными остались бы и их признаки восприятия, если бы у них не было возможности претвориться в новые целокупности за пределами пространственно ограниченного органа восприятия. И такая возможность действительно существует. Признаки восприятия одной группы клеток восприятия образуют вне органа восприятия и даже за пределами тела животного объединения, которые становятся свойствами объектов, внеположных по отношению к животному субъекту. Этот факт всем нам хорошо известен. Все ощущения, доступные человеческим чувствам и представляющие собой наши специфические признаки восприятия, соединяясь, становятся свойствами предметов внешнего мира, которые служат ориентирами для нашей деятельности. Ощущение «синего» превращается в «синеву» неба, ощущение «зеленого» – в «зелень» лужайки и так далее. По признаку синевы мы распознаем небо, а зеленый цвет воспринимаем как признак луга.

То же самое происходит и в органе действия. Клетки действия выполняют здесь роль простейших машинистов, которые в данном случае распределены в стройные группы в соответствии с их признаками восприятия или импульсами. Здесь также существует возможность связать изолированные признаки действия в объединения, которые воздействуют на подведомственные им мышцы как замкнутые в себе импульсы движения или ритмически расчлененные импульсные мелодии. Вслед за этим приведенные мышцами в движение эффекторы наделяют «признаком действия» объекты, внеположные субъектам.

Признак действия, который эффекторы субъекта сообщают объекту, можно сразу распознать – как рану, которую клещ наносит своим хоботком на кожу млекопитающего, ставшего его жертвой. Однако представление о деятельности клеща в его окружающем мире получает завершенность лишь при учете кропотливых усилий этого насекомого в поиске признаков масляной кислоты и тепла.

Образно говоря, инструмент нападения каждого животного субъекта на объект состоит из двух элементов – элемента восприятия и элемента действия. При помощи первого из них субъект наделяет объект признаком восприятия, при помощи второго – признаком действия. Так определенные свойства объекта становятся носителями примет восприятия, а другие – действия. Поскольку все свойства объекта связаны друг с другом благодаря его строению, те из них, что были затронуты признаком действия, посредством объекта оказывают свое влияние на свойства, являющиеся носителями признака восприятия и, в свою очередь, измененные, уже иначе воздействуют на последний. Можно наиболее точно выразить это следующим образом: признак действия погашает признак восприятия.

Наряду с разнообразием видов возбуждения, проходящих сквозь рецепторы, и положением мышц, определяющим возможности деятельности эффекторов, в процессе всякого движения всех животных субъектов решающим является прежде всего количество и расположение клеток восприятия, которые при помощи своих сигналов восприятия наделяют перцептивными признаками объекты окружающей среды, а также количество и расположение клеток действия, которые своими сигналами действия наделяют те же объекты признаками действия.

Объект вовлечен в действие лишь в том случае, если он обладает необходимыми свойствами, которые могут служить, с одной стороны, носителями признаков восприятия, с другой – носителями признаков действия, которые должны быть соединены друг с другом, будучи частями общей структуры.

Связи между субъектом и объектом наиболее наглядно можно пояснить при помощи схемы функционального круга (илл. 3). Она демонстрирует, как субъект и объект встроены друг в друга, как они образуют закономерную целокупность. Далее, если мы представим себе, что субъект связан несколькими функциональными кругами с одним объектом или несколькими разными объектами, то получим первый фундаментальный тезис учения об окружающем мире: все животные субъекты, самые простые и самые сложные, в равной степени совершенно приспособлены каждый к своему окружающему миру. Простому животному соответствует простой окружающий мир, сложному – окружающий мир столь же богато разветвленный.

Илл. 3. Функциональный круг

Поместим теперь в схему функционального круга клеща в качестве субъекта, а млекопитающее – в качестве его объекта. И мы увидим планомерную и последовательную работу трех функциональных кругов. Кожные железы млекопитающего образуют носитель признаков восприятия первого круга, ибо раздражение от масляной кислоты вызывает в органе восприятия специфический перцептивный признак, который переносится вовне как обонятельный признак. Процессы в органе восприятия благодаря индукции (о которой нам ничего не известно) вызывают в органе действия соответствующие импульсы, следствием которых является то, что клещ отрывается от своей опоры и падает вниз. Клещ сообщает шерсти млекопитающего, на которую он упал, признак действия – удар, в свою очередь запускающий у клеща осязательный признак, при помощи которого погашается обонятельный признак масляной кислоты. Новый признак восприятия приводит к тому, что клещ начинает бегать и перемещается до тех пор, пока этот признак не погашается на первом свободном от шерсти месте кожи другим перцептивным признаком – теплом, вслед за чем следует укус.

Без сомнения, в данном случае речь идет о трех рефлексах, сменяющих друг друга, которые всякий раз вызываются объективно данным физическим или химическим воздействием. Однако довольствоваться этим утверждением, посчитав, что проблема уже решена, может только тот, кто изначально не видел саму ее суть. Для нас имеет значение не химическое раздражение, которое вызывает масляная кислота, не механическое (спровоцированное шерстью) или тепловое раздражение кожи, но только тот факт, что из тысячи воздействий, источником которых являются свойства тела млекопитающего, лишь три становятся носителями признаков перцепции для клеща. Почему именно эти три, а не какие-либо иные?

Мы имеем дело не с обменом энергией между двумя объектами, но речь здесь идет о связях между живым субъектом и его объектом, и эти связи осуществляются в совсем иной плоскости, а именно между перцептивным признаком субъекта и раздражением объекта.

Клещ неподвижно висит на конце ветки над лесной поляной. Его расположение позволяет ему упасть на млекопитающее, пробегающее мимо. Никакой раздражитель из его окружения не достигает до него. И вот приближается млекопитающее, кровь которого нужна клещу для продолжения потомства.

И происходит нечто удивительное: из всех воздействий, исходящих от тела млекопитающего, раздражителями становятся лишь три, и притом в определенной последовательности. Во тьме огромного мира, простирающегося вокруг клеща, три раздражителя светят словно сигнальные огни и служат клещу указателями, которые твердо ведут его к цели. Чтобы ориентироваться таким образом, у клеща вне его тела с рецепторами и эффекторами имеются три перцептивных признака, которые он может использовать как ориентиры. Эти признаки восприятия так строго предписывают порядок его действий, что клещ может проявлять только совершенно определенные признаки действия.

Весь богатейший мир, окружающий клеща, съеживается и превращается в нечто скудное, состоящее главным образом из трех признаков восприятия и трех признаков действия, – это и есть его окружающий мир (умвельт). Однако именно скудность этого окружающего мира обеспечивает надежность действий, а надежность важнее, чем богатство.

Как мы видим, на примере клеща можно вывести основы построения окружающих миров, которые применимы ко всем животным. Но клещ обладает еще одной очень примечательной способностью, позволяющей нам глубже взглянуть на проблему окружающих миров.

Очевидно, что такой счастливый случай, когда млекопитающее приходит под ветку, на которой сидит клещ, выпадает крайне редко. И даже если в кустарнике таится множество клещей, это невыгодное обстоятельство всё равно остается неблагоприятным условием для продолжения вида. Для повышения вероятности того, что на пути добычи окажется клещ, необходимо, чтобы он также обладал способностью долгое время оставаться без пищи. И действительно, клещ обладает исключительной способностью такого рода. Согласно наблюдениям, проводившимся в Зоологическом институте в Ростоке, клещи, совсем не принимающие пищи, оставались живыми на протяжении восемнадцати лет[42]. Клещ может ждать восемнадцать лет – мы, люди, на это не способны. Наше человеческое время состоит из ряда моментов, то есть очень кратких временных отрезков, на протяжении которых мир остается неизменным. Пока длится один момент, мир замирает. У человека такой момент охватывает одну восьмую секунды[43]. Позже мы увидим, что длительность моментов у разных животных разнится, но как бы мы ни определяли эту длительность для клеща, его способность переносить неизменную окружающую среду в течение восемнадцати лет находится за пределами возможного. Потому нам следует предположить, что клещ в период ожидания находится в подобном сну состоянии, которое прерывает на несколько часов и наше время. Только в окружающем мире клеща в период ожидания время покоится не на протяжении часов, а многие годы и приводится в движение, когда сигнал масляной кислоты пробуждает клеща к новой деятельности.

Что дает нам это открытие? Нечто очень значимое. Время, обрамляющее все события, представляется нам единственной объективной данностью по отношению к пестрой изменчивости его содержимого, и теперь же мы видим, что над временем своего окружающего мира господствует субъект. Прежде мы говорили: без времени не может быть живого субъекта; теперь мы вынуждены сказать: без живого субъекта не может быть времени.

В следующей главе мы увидим, что то же самое относится и к пространству: без живого субъекта не может быть ни пространства, ни времени. Тем самым, указав на решающее значение субъектов, биология окончательно примкнула к учению Канта, которое она намеревается использовать с позиций естественных наук в учении об окружающей среде.

1. Пространства окружающих миров

Подобно лакомке, которого в пироге интересует только изюм, клещ из всех предметов окружения выделил только масляную кислоту. Нам важно знать не то, какие вкусовые ощущения испытывает от изюма лакомка, а лишь тот факт, что изюм относится к признакам восприятия его окружающего мира, так как он имеет для лакомки особое биологическое значение. Мы не задаемся вопросом и о том, как клещ ощущает на запах и вкус масляную кислоту, но только констатируем факт, что она, будучи биологически значимой, становится признаком восприятия клеща.

Мы довольствуемся утверждением, что в органе восприятия клеща должны наличествовать клетки восприятия, посылающие вовне свои перцептивные сигналы, как это очевидно имеет место и в случае с органом восприятия лакомки. Только сигналы восприятия клеща превращают раздражение от масляной кислоты в перцептивный признак его окружающего мира, в то время как в окружающем мире лакомки сигналы восприятия превращают в перцептивный признак раздражение, вызванное вкусом изюма.

Окружающий мир животного, который мы намерены исследовать, – это лишь фрагмент окружения, которое мы видим вокруг животного, и это окружение – не что иное, как наш собственный человеческий окружающий мир. Первая задача исследования окружающего мира состоит в том, чтобы отыскать признаки, воспринимаемые животным, среди тех, что наполняют его окружение, и выстроить из них его окружающий мир. Признак изюма оставляет клеща совершенно безразличным, тогда как признак масляной кислоты играет в его окружающем мире колоссальную роль. В окружающем мире лакомки смысловой акцент, напротив, поставлен не на масляной кислоте, а на признаке восприятия изюма.

Каждый субъект, словно ткущий нити паук, выстраивает отношения, связывающие его с определенными свойствами вещей, и выплетает из них прочную сеть, на которой держится его бытие.

Какими бы ни были связи между субъектом и объектами его окружения, они всегда осуществляются вне субъекта, – и именно там мы должны искать воспринимаемые признаки. Таким образом, признаки восприятия всегда имеют какую-нибудь пространственную привязку, а поскольку они сменяют друг друга в определенной последовательности, они также связаны и во времени.

Однако нам трудно отказаться от того заблуждения, согласно которому отношения между другим субъектом и предметами окружающего его мира выстраиваются в том же пространстве и в том же времени, что и отношения, объединяющие нас с предметами нашего человеческого мира. Это заблуждение подпитывается убеждением в существовании одного-единственного мира, в котором пребывают все живые существа. Отсюда проистекает прочно утвердившееся мнение, будто бы у всех живых существ должно быть только одно общее пространство и общее время. Лишь в последнее время у физиков возникло сомнение в том, что пространство вселенной едино для всех существ. Невозможность существования такого пространства следует уже из того факта, что каждый человек живет в трех пространствах, которые обоюдно проникают, дополняют, но отчасти и противоречат друг другу.

Пространство действия

Когда мы, закрыв глаза, свободно двигаем своими конечностями, мы точно знаем как направление, так и размах этих движений. Своей рукой мы намечаем пути в пространстве, которое мы называем пространством наших движений или, кратко, пространством действия. На этих траекториях мы регистрируем мельчайшие отрезки, которые мы предлагаем обозначить как шаги ориентации в пространстве, поскольку нам точно известна ориентация каждого такого шага благодаря чувству или сигналу ориентации. А именно: мы различаем шесть направлений, которые попарно противопоставлены друг другу: направо, налево, вверх, вниз, вперед и назад.

Специальные опыты показали, что наиболее короткие шаги, которые мы можем выполнить, судя по движениям указательного пальца на вытянутой руке, охватывают приблизительно два сантиметра. Как мы видим, эти шаги не дают особо точного измерения пространства, в котором они осуществляются. Каждый может легко убедиться в отсутствии точности, если попытается свести с закрытыми глазами указательные пальцы своих рук. Он увидит, что большинство попыток не удастся и пальцы пройдут на расстоянии до двух сантиметров друг от друга.

Илл. 4. Система координат человека

Еще более значимо для нас, что однажды освоенные ходы движения легко удерживаются в памяти, благодаря чему мы можем вести записи в темноте. Эту способность называют «кинестезией», и о ней нам уже хорошо известно.

Таким образом, пространство действия – это не просто пространство для движения, выстроенное из тысяч пересекающихся шагов ориентации, оно снабжено системой из напластованных одна на другую вертикальных плоскостей, то есть всем известной системой координат, служащей основой для определения всех положений в пространстве.

Принципиально важно, чтобы всякий, кто занимался проблемой пространства, удостоверился в этом факте. И сделать это очень легко. Достаточно лишь с закрытыми глазами поводить туда-сюда ладонью перед лбом, чтобы точно определить, где пролегает граница между правым и левым. Граница эта практически совпадает со срединной линией тела. Если, закрыв глаза, поводить перед лицом ладонью в вертикальном направлении, нетрудно определить, где пролегает граница между верхом и низом. У большинства людей она находится на высоте глаз. И всё же достаточно много и таких, кто определяет эту границу на уровне верхней губы. Наименее ясной является граница между задом и передом, которую можно ощутить, если водить фронтально поставленной ладонью вперед-назад сбоку от головы. Многие определяют эту плоскость в области ушной раковины, другие обозначают в качестве такой грани скулу, наконец, кто-то переносит ее к кончику носа. Всякий нормальный человек имеет прочно связанную со своей головой систему координат, образованную из этих трех плоскостей, и благодаря этому наделяет свое пространство действия четкими границами, в которые заключены шаги ориентации.

В изменчивый хаос шагов ориентации, которые, будучи элементами движения, не могут придать стройность пространству действия, устойчивые плоскости привносят прочный каркас, поддерживающий в пространстве действия порядок.

Большой заслугой И. Ф. Циона[44] является то, что он возвел трехмерность нашего пространства к органу чувства, находящемуся в нашем внутреннем ухе, – к так называемым полукружным каналам (илл. 5), положение которых в общих чертах соответствует трем плоскостям пространства действия.

На существование этой закономерности недвусмысленно указывают многочисленные эксперименты, что позволяет нам сделать следующее утверждение: все животные с тремя полукружными каналами обладают трехмерным пространством действия.

На илл. 6 показаны полукружные каналы рыбы. Очевидно, что они очень важны для животного. В пользу этого говорит и их внутреннее строение, представляющее собой трубчатую систему, в которой в трех пространственных направлениях под контролем нервов движется жидкость. Движение жидкости точно отражает движения всего тела. Это служит указанием на то, что, кроме задачи переложения трех плоскостей в пространство действия, у органа есть и другое значение. Нам представляется, что он должен играть роль компаса. Но не того компаса, что всегда указывает на север, а компаса, направленного на «двери дома». Когда все движения тела раскладываются и маркируются в полукружных каналах по трем направлениям, животное должно вернуться в исходное положение, после того как в ходе движения нервные показатели вновь придут к нулю.

Нет сомнений в том, что всем животным, имеющим фиксированное место пребывания, например во время гнездования или нереста, в помощь обязательно дается такой компас, указывающий путь к дому. В большинстве случаев для определения пути к дому оптических признаков, имеющихся в зрительном пространстве, оказывается недостаточно, так как его необходимо найти даже в том случае, если внешний вид дома поменялся.

Способность вновь находить путь к дому, опираясь только на пространство действия, можно обнаружить также у насекомых и моллюсков, хотя у этих животных нет полукружных каналов.

Илл. 7. Пространство действия пчелы

В особенности показателен для нас следующий опыт (илл. 7). После того как из улья вылетело большинство пчел, его перемещают на два метра. Мы можем наблюдать, что пчелы собираются в свободном пространстве близ того места, где прежде находилось отверстие, из которого они вылетели, – двери их дома. Должно пройти пять минут, чтобы пчелы наконец развернулись и полетели к улью.

По продолжении эти опыты показали, что пчелы с отрезанными усиками сразу летят к перемещенному улью. Из этого следует, что пчелы превосходно ориентируются в пространстве действия до тех пор, пока у них есть их усики. Без них пчелы руководствуются оптическими впечатлениями от зрительного пространства. Таким образом, усики пчелы при обычных обстоятельствах берут на себя роль компаса для определения пути к дому, и этот компас надежнее, чем зрительные впечатления, показывает им обратную дорогу.

Илл. 8. Брюхоногий моллюск в поиске дома

Еще более поразительно, как находит обратный путь брюхоногий моллюск пателла, также называемый англичанами «homing» (илл. 8). Пателла обитает на скалистом дне в зоне приливов и отливов. Крупные особи своей твердой раковиной выцарапывают в породе ложе и, крепко прижавшись к нему, проводят период отлива. Во время прилива они пускаются в странствие, снимая слой каменной породы в своем окружении. Когда начинается отлив, они снова находят свое ложе, не всегда при этом прокладывая такой же путь. Глаза пателлы столь примитивны, что, если бы моллюск пользовался только ими, он никогда бы не нашел место своего дома. Наличие обонятельного признака столь же маловероятно, как и оптического. Остается лишь предположить существование компаса в пространстве действия, о котором, однако, мы не имеем представления.

Пространство осязания

Элементарной составной частью осязаемого пространства является не величина, определяемая движением, наподобие шага ориентации, но величина покоящаяся, а именно – место. Место также обязано своим существованием перцептивному сигналу субъекта и является образованием, не привязанным к материальному окружению. Доказательство этому было разработано Э. Г. Вебером[45]. Если в рамках опыта приложить ножки циркуля (илл. 9), концы которых отстоят друг от друга на 1 см, к затылку человека, он будет отчетливо различать оба конца. Он будет знать, что каждый из них упирается в свою точку. Но если мы будем перемещать циркуль, не изменяя заданного им расстояния, вниз по спине, то эти концы будут восприниматься человеком как более сближенные друг с другом и, наконец, слившимися в одну точку.

Илл. 9. Опыт Вебера с циркулем

Из этого следует, что у нас, кроме сигналов восприятия, связанных с осязанием, также имеются перцептивные сигналы и для ощущения места, которые мы называем локальными сигналами. Каждый локальный сигнал, вынесенный вовне, определяет место в пространстве осязания. Площадь участков нашей кожи, при прикосновении к которым в нас пробуждаются одни и те же локальные сигналы, очень разнится, и это зависит от значения, которое имеет для осязания соответствующее место на коже. Наряду с кончиком языка, обследующим полость нашего рта, наименьшие по площади участки есть и на кончиках наших пальцев, и потому им под силу распознавание большинства поверхностей. Когда мы ощупываем предмет, мы прикосновениями своих пальцев наносим на его поверхность тонкую мозаику из точек. Мозаика из точек, находящихся в среде обитания животного предметов, как в осязательном, так и в зрительном пространстве – это дар, который субъект преподносит вещам своего окружающего мира (умвельта), поскольку в самом окружении такая мозаика отсутствует.

При нащупывании точки пространства увязываются с шагами ориентации и вместе способствуют сложению представления о форме.

У многих животных пространству осязания отводится совершенно выдающаяся роль. До тех пор, пока у крыс и кошек есть осязательные волосы (вибриссы), они даже при потере зрения остаются нестесненными в своих движениях. Все ночные животные и животные, обитающие в пещерах, по преимуществу существуют в пространстве осязания, представляющем собой слияние места с шагами ориентации.

Пространство зрения

Кожа безглазых животных, в том числе клещей, восприимчива к свету, одни и те же участки их кожного покрова предназначаются для производства локальных сигналов как для световых, так и для осязательных раздражителей. В их окружающем мире зримые и осязаемые места совпадают.

Лишь у животных, наделенных глазами, зрительное и осязаемое пространства четко разграничены. В сетчатке глаза плотно друг к другу размещены крошечные элементарные участки – зрительные элементы. Каждому зрительному элементу соответствует место в окружающем мире, ибо было обнаружено, что на долю каждого зрительного элемента приходится по одному локальному сигналу.

На илл. 10 изображено зрительное пространство летящего насекомого. Естественно, что из-за круглого строения глаза фрагмент внешнего мира, отражающийся в зрительном элементе, по мере отдаления увеличивается, так что один участок глаза охватывает всё более и более значительные части внешнего мира. Вследствие этого все предметы, отдаляющиеся от глаза, постепенно уменьшаются, в конце концов исчезая в одном участке, ибо он представляет собой мельчайший пространственный сосуд, внутри которого нет различий.

В пространстве осязания уменьшения предметов не происходит. И это тот момент, когда пространство зрения и пространство осязания начитают состязаться друг с другом. Если мы протягиваем руку, берем чашку и подносим ее ко рту, в зрительном пространстве чашка становится больше, но не меняет своей величины в пространстве осязаемом. В этом случае превосходство на стороне последнего, ибо неискушенный наблюдатель даже не обратит внимания на то, что чашка увеличилась.

Подобно руке, двигающейся на ощупь, взгляд, блуждая, выстраивает из всех вещей окружающего мира искусную мозаику, точность которой зависит от количества зрительных элементов, охватывающих один и тот же фрагмент окружения.

Так как количество зрительных элементов в глазу разных животных значительно различается, мозаика мест их окружающего мира соответствующим образом отражает эти различия. Чем грубее мозаика мест, тем больше деталей предметов теряется, и мир, воспринимаемый глазами мухи, выглядит намного упрощеннее в сравнении с миром, который созерцает человек.

Поскольку при помощи наложения тонкой сетки любую картину можно превратить в мозаику из мест, метод решетки позволяет нам наглядно продемонстрировать многообразие мозаик, воспринимаемых взглядом разных животных.

Для этого нужно лишь последовательно уменьшать одну и ту же картину, каждый раз фотографировать ее сквозь одну и ту же решетку и затем снова увеличивать. Тогда постепенно мозаика картины будет становиться всё более грубой. Решетка, зафиксированная на снимке, мешает восприятию, поэтому более грубые мозаичные изображения воспроизведены без нее и выполнены акварелью. Илл. 11 (a – d) сделана при помощи метода решетки. Она дает возможность составить мнение об окружающем мире животного, если нам известно число зрительных элементов его глаза. Илл. 11с приблизительно соответствует картине, которую получают глаза домашней мухи. Очевидно, что в столь мало детализированном окружающем мире никак нельзя увидеть нитей паутины, и мы можем утверждать, что паук плетет остающуюся совершенно незримой для его добычи сеть.

Последнее изображение (илл. 11d) приблизительно передает зрительное представление моллюска. Становится ясно, что зрительное пространство улиток и мидий состоит лишь из нескольких темных и светлых пятен.

Как и в пространстве осязания, в зрительном пространстве связи между разными местами возникают за счет шагов ориентации. Если мы будем препарировать предмет под лупой, задача которой состоит в объединении на малой поверхности большого количества мест, мы обнаружим, что не только наши глаза, но и наша рука, орудующая препаровальной иглой, будет выполнять гораздо более короткие шаги ориентации, в соответствии с близостью размещения распознаваемых мест.

2. Самый дальний план

В отличие от пространства действия и пространства осязания, зрительное пространство со всех сторон ограничено непроницаемой стеной, которую мы называем горизонтом или самым дальним планом.

Солнце, луна и звезды, в равной степени отдаленные от нас, блуждают на самой дальней плоскости, замыкающей собой всё зримое. Положение самого дальнего плана не является неизменным. Когда я, тяжело переболев тифом, впервые решил прогуляться, самая дальняя плоскость оказалась передо мной на расстоянии около двадцати метров и была подобна пестрой драпировке, на которой были отображены все видимые предметы. За ней уже не существовало более или менее отдаленных предметов, но лишь предметы меньшего или большего размера. И даже повозки, проезжавшие мимо меня, достигнув самой дальней плоскости, становились не отдаленнее, а попросту меньше.

Хрусталик нашего глаза выполняет ту же задачу, что и объектив фотокамеры, а именно: четко отображает на сетчатке, соответствующей светочувствительной панели, находящиеся перед глазом предметы. Хрусталик человеческого глаза эластичен и благодаря особенным мышцам может искривляться (такой же результат получается при передвижении объектива фотоаппарата).

При сокращении мышц хрусталиков сигналы ориентации направляются вперед. Когда расслабленные мышцы растягиваются эластичным хрусталиком, начинают действовать сигналы ориентации, которые задают направление назад.

Если мышцы расслаблены полностью, глаз настраивается на расстояние от десяти метров до бесконечности.

Благодаря движениям мышц предметы окружающего мира в радиусе десяти метров идентифицируются как близкие или дальние. За пределами этого радиуса младенец может распознать лишь увеличение или уменьшение предметов. Здесь положена граница его зрительного пространства, замкнутая охватом самой далекой плоскости. Лишь постепенно при помощи сигналов отдаления мы научаемся отодвигать самую далекую плоскость всё дальше, и у взрослого человека она оканчивается на отдалении в шесть или восемь километров, там, где начинается горизонт.

Илл. 12. Самая далекая плоскость у взрослого человека (внизу) и у ребенка (вверху)

Разницу между зрительным пространством ребенка и взрослого поясняет илл. 12, наглядно демонстрирующая наблюдения, изложенные Г. Гельмгольцем[46]. Он рассказал, как, будучи маленьким мальчиком, проходил мимо Потсдамской гарнизонной церкви и заметил на ее колокольне нескольких рабочих. Тогда он спросил у своей матери, не может ли она достать ему этих маленьких куколок. Церковь и рабочие находились как раз на самой дальней для него плоскости и потому были не далекими, а маленькими. Вследствие этого он имел все основания предполагать, что мать своей длинной рукой может снять куколок с колокольни. Он не знал, что в окружающем мире его матери у церкви совсем иные размеры, а на колокольне находятся не маленькие, а отдаленные от нас люди. Нам трудно представить себе положение самой дальней плоскости в окружающих мирах животных, поскольку в большинстве случаев непросто установить экспериментально, когда предмет, находящийся в окружении субъекта и приближающийся к нему, становится в его окружении не просто больше, но ближе. Если мы попытаемся поймать комнатную муху, то увидим, что она улетает лишь тогда, когда приближающаяся рука человека оказывается в полуметре от нее. Из этого можно было бы заключить, что самую дальнюю плоскость мухи следует искать на таком расстоянии.

Между тем другие наблюдения над домашней мухой позволяют допустить, что в ее окружающем мире самая дальняя плоскость проявляет себя еще одним способом. Известно, что мухи не просто кружат вокруг висящей лампы или люстры, но всегда совершают разворот в тот момент, когда отдаляются от источника света на полметра, чтобы затем пролететь под ним или мимо него в обратную сторону. При этом они ведут себя как боцман, который, управляя парусником, не хочет потерять из виду остров.

Глаз мухи (илл. 13) устроен так, что его зрительные элементы (рабдомы) представляют собой длинные нервные структуры, которые на различной глубине должны улавливать фиксируемое их линзами изображение в соответствии с расстоянием до видимого предмета. З. Экснер[47] высказал предположение, что здесь речь может идти о подобии мышечного линзового аппарата нашего глаза.

Илл. 13. Схема строения сложного глаза мухи

(а – глаз с вырезанной справа частью (по Гессе); b – два омматидия)

Условные обозначения: Cor – роговичные фасетки; К – ядро; Kr – кристаллический конус; Krz – клетка хрустального конуса; Nf – нервное волокно; P – пигмент; Pz – пигментные клетки; Retl – ретинула; Rh – рабдом; Sz – зрительная клетка.

Если мы предположим, что оптический аппарат зрительных элементов действует как насадочная линза, то на определенном отдалении люстра должна исчезать и тем самым обуславливать возвращение мухи. В пользу такой гипотезы говорит сравнение илл. 14 и 15, где показаны снимки люстры, сделанные с насадочной линзой и без нее.

Илл. 14. Люстра в восприятии человека

Каким бы образом ни ограничивала самая дальняя плоскость зрительное пространство – она всегда существует. Поэтому мы можем себе представить, что каждое животное, населяющее окружающую нас природу, например жуки, бабочки, мухи, комары или стрекозы на поляне, будто заключено в мыльный пузырь, стенками которого положен предел его зрительного пространства и который заключает в себе всё, что доступно его зрению. В каждом мыльном пузыре содержатся другие места, а также находятся плоскости ориентации для действия, служащие прочным каркасом для пространства. Порхающие кругом птицы, перепрыгивающие с ветки на ветку белки или пасущиеся на лугу коровы – все они постоянно пребывают в своем мыльном пузыре, замыкающем их пространство.

Илл. 15. Люстра в восприятии мухи

Лишь после того, как мы живо вообразим это положение вещей, мы станем распознавать мыльный пузырь вокруг каждого из нас и в нашем мире. И тогда мы увидим, что мыльные пузыри окружают всякого человека, их границы беспрепятственно пересекаются, поскольку они выстроены из субъективных сигналов восприятия. Пространства, не зависящего от субъектов, попросту не существует. Если мы всё-таки, несмотря ни на что, продолжаем придерживаться фиктивного представления о всеохватной вселенной, то лишь по той причине, что эта принятая всеми иллюзия позволяет нам легче условиться друг с другом.

3. Воспринимаемое время

Время – порождение субъекта, и убедительным тому доказательствам мы обязаны Карлу Эрнсту фон Бэру[48]. Время как последовательность мгновений разнится от умвельта к умвельту и зависит от того количества мгновений, которые субъекты могут пережить за один и тот же временной отрезок. Мгновения – это мельчайшие неделимые ячейки времени, ибо они суть выражение неделимых элементарных ощущений, так называемых временных сигналов. Как уже было отмечено, у человека длительность одного мгновения составляет 1/18 секунды. Примечательно, что момент остается неизменным для всех областей чувств, так как ощущениям сопутствуют одни и те же временные сигналы.

Мы не различаем восемнадцать колебаний воздуха, воспринимая их как один звук.

Было установлено, что восемнадцать прикосновений к своей коже человек воспринимает как одно единовременное нажатие.

Кинематограф дает нам возможность спроецировать на экран движения внешнего мира в привычном для нас темпе. При этом отдельные изображения следуют одно за другим с небольшим интервалом, равным 1/18 секунды.

Если у нас возникает необходимость проследить за движениями, скорость которых слишком высока для нашего глаза, мы используем высокочастотное воспроизведение.

Так мы называем процедуру фиксации большего числа изображений, сделанных за одну секунду, с последующей их демонстрацией в нормальном темпе. Используя ее, мы растягиваем ход движения во времени и благодаря этому получаем возможность сделать наглядными процессы, слишком быстрые для нашего человеческого темпа времени (1/18 секунды), например взмах крыльев птицы или насекомого. При более частотной съемке процессы движения затормаживаются, при замедленной съемке они, напротив, ускоряются. Если мы будет делать один кадр в час, а затем покажем отснятое в темпе 1/18 секунды, зафиксированный процесс спрессуется в короткий отрезок времени, вследствие чего мы получим возможность увидеть слишком медленные для нашего темпа процессы, например, то, как распускается цветок.

Илл. 16. Мгновение с точки зрения улитки

(В – шар, Е – эксцентрик, N – перекладина, S – улитка)

Напрашивается вопрос о том, существуют ли такие животные, воспринимаемое время которых состоит из более коротких или более длительных мгновений, чем у нас, вследствие чего в их окружающем мире процессы движения протекают медленнее или быстрее, чем в нашем окружающем мире.

Первые опыты в этой области провел один молодой немецкий ученый. Позже вместе с еще одним исследователем он изучал реакцию бойцовых рыбок на свое отражение в зеркале. Если зеркальное изображение демонстрируется восемнадцать раз в секунду, то бойцовая рыбка не распознает его. Необходимо, чтобы частотность показа достигала по крайней мере тридцати раз в секунду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Наиболее полный до настоящего времени список публикаций и переводов Икскюля см.: Kull K. Jakob von Uexküll: An introduction // Semiotica. 2001. No. 134. P. 1–59; см. также: Kull K. Uexküll studies after 2001 // Sign Systems Studies. 2020. Vol. 48. No. 2/4. P. 483–509.

Вернуться

2

Прежде всего: Князева Е. Понятие «Umwelt» Якоба фон Икскюля и его значимость для современной эпистемологии // Вопросы философии. 2015. № 5. С. 30–43. Можно предположить, что семиотические идеи Икскюля могли быть каким-то образом восприняты в московско-тартуской семиотической школе, однако вопрос требует специального изучения. Первые публикации об Икскюле в «Трудах по знаковым системам» (Sign Systems Studies) начали появляться, впрочем, лишь в 2001 году (Kull K., Puumeister O. Fifty volumes of Sign Systems Studies // Sign Systems Studies. 2022. Vol. 50. No. 4. P. 546–598). В 2004 году выпущен тематический номер журнала, посвященный Икскюлю – прежде всего, разумеется, его биосемиотике. При этом в Тарту с 1993 года существует Центр Икскюля, основной целью которого является работа с его архивным наследием, но какого-то заметного электронного ресурса о его деятельности найти не удалось.

Вернуться

3

Подробный биографический очерк жизни Икскюля с особым акцентом на деятельность его института в Гамбурге см.: Rüting T. History and significance of Jakob von Uexküll and of his institute in Hamburg // Sign Systems Studies. 2004. Vol. 32. No. 1/2. P. 35–72.

Вернуться

4

Как часто бывает, идейный антисемитизм соприсутствовал у Икскюля с вполне уважительным отношением к евреям. Показателен здесь случай, когда он пытался, хотя и довольно своеобразно, защитить изгнанного из университета Гамбурга Эрнста Кассирера: Heusden Barend van. Jakob von Uexküll and Ernst Cassirer // Semiotica. 2001. Vol. 134. No. 1/4. P. 277.

Вернуться

5

Хайдеггер внимательно изучал некоторые работы Икскюля и, наряду с работами Г. Дриша, считал их наиболее значительными в современной биологии. В частности, Хайдеггер замечает: «Было бы глупо подсчитывать и высчитывать философские недостатки толкований, предложенных Икскюлем: лучше подумать о том, что разбирательство с его конкретными исследованиями – это самое плодотворное, что сегодня философия может усвоить из господствующей биологии» (Хайдеггер М. Основные понятия метафизики. Мир – конечность – одиночество. СПб.: Владимир Даль, 2013. С. 399 [§ 61, b]).

Вернуться

6

Schnödl G., Sprenger F. Uexkülls Umgebungen: Umweltlehre und rechtes Denken. Lüneburg: Meson Press, 2021. S. 233. Реферативно о связи «правой экологии» с наследием Икскюля в перспективе процитированного исследования см. также: Sprenger F. Rechte Ökologien. Jakob von Uexkülls konservative Umweltlehre erfährt eine Renaissance // Geschichte der Gegenwart. 07.09.2022 [URL: https://geschichtedergegenwart.ch/rechte-oekologien-jakob-von-uexkuells-konservative-umweltlehre-erfaehrt-eine-renaissance/]. Отмеченная наивность заключается в том, что интеллектуальные историки, похоже, не осведомлены, что правовая система охраны природы в Германии (равно как и охраны немецких ландшафтов) была создана именно в период национал-социализма. См., в частности: Piechocki R. Naturschutz im Nationalsozialismus // Konold W., Böcker R., Hampicke U. (Hrsg.): Handbuch Naturschutz und Landschaftspflege. Kap. II-4.3. Landsberg, 2006. S. 1–21; Piechocki R. Landschaft, Heimat, Wildnis. Schutz der Natur – aber welcher und warum? München: Beck, 2010. По поводу исследований истории охраны природы в Германии, предпринятых Райнхардом Пичоки в 2020 году, развернулась нешуточная полемика с идеологическими обвинениями; см. материалы дискуссии и ответ Пичоки на выдвинутые обвинения («Gegendarstellung») на сайте журнала Naturund Landschaft [URL: https://www.natur-und-landschaft.de/extras/leserbriefe].

Вернуться

7

Всесторонний анализ понятия «окружающий мир» Икскюля см.: Brentari C. Jakob von Uexküll. The Discovery of the Umwelt between Biosemiotics and Theoretical Biology. Springer, 2015.

Вернуться

8

Теория окружающего мира Икскюля в этой части является полным структурным аналогом современных социальных теорий, которые описывают появление социальных ролей и социальных институтов как редукцию чрезмерной комплексности и неопределенности возможных социальных взаимодействий между людьми (напр.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М.: Academia-Центр, Медиум, 1995). Это обстоятельство лишний раз документирует крайне высокую концептуально-теоретическую зависимость современной социологии от биологических теорий.

Вернуться

9

Данный тезис Икскюля о простоте мира у простых существ несколько преувеличен и прямолинеен. У самых простых существ циклы жизни и размножения бывают крайне сложными, прекрасным примером чему является тот самый знаменитый клещ, с описания окружающего мира которого начинается «Путешествие в окружающие миры животных и людей». Если принять во внимание все фазы многолетней жизни клеща, механизм его размножения и его метаморфозы, то можно лишь удивляться тому, в каком крайне сложном и непредсказуемом мире он существует.

Вернуться

10

В «Опыте о человеке» Кассирер следующим образом комментирует теорию окружающего мира Икскюля: «Каждый организм есть как бы монада, у которой свой собственный мир, поскольку имеется свой собственный опыт» (Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М.: Гардарика, 1998. С. 469).

Вернуться

11

Sharov A., Tønnessen M. Semiotic Agency: Science beyond Mechanism. Springer, 2021. P. 184.

Вернуться

12

См.: Кон Э. Как мыслят леса. К антропологии по ту сторону человека. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022. С. 114 и далее. Самого Икскюля Кон, впрочем, удостаивает, кажется, лишь единичным упоминанием.

Вернуться

13

Любая вещь внешнего мира принципиальным и неустранимым образом дается нам в каком-то аспекте, и число этих аспектов бесконечно. Познание «вещи самой по себе» во всей полноте и абсолютности невозможно: «…к неустранимой сущности корреляции „вещь и восприятие вещи“ принадлежит такое продолжающееся in infinitum несовершенство. <…> Ни один бог не способен что-либо переменить в этом – как и в том, что 1+2=3, или в том, что существует какая-либо иная сущностная истина» (Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга первая. М.: Академический Проект, 2009. С. 132–133 [§ 44]).

Вернуться

14

Эту интеграцию оно, впрочем, выполняло во всё более «вульгарной форме», если вспомнить эпитеты, которыми классики марксизма награждали Л. Бюхнера, К. Фохта или Я. Молешотта. Их популярность, сюда же можно добавить и Э. Геккеля, в свое время была столь же велика, как и у их современных мировоззренческих продолжателей, например, у Р. Докинза или С. Пинкера. Однако если в конце XIX – начале XX века она достигала размаха массовых идейно-мировоззренческих движений и ассоциаций, то сегодня выражается, кажется, только в тиражах книг соответствующих авторов.

Вернуться

15

В аналитической философии он, например, имеет форму проблемы переводимости (У. В. О. Куайн) или соизмеримости «концептуальных схем» (Р. Карнап, Д. Дэвидсон).

Вернуться

16

В философской семантике Г. Фреге («Смысл и значение», «Мысль») и затем Э. Гуссерля (первое «Логическое исследование») было ко времени написания этих работ Икскюля накоплено предостаточное число аргументов, опровергающих эту позицию: мы способны понимать и познавать те вещи, которые никак не опосредованы нашими чувствами и способностью к наглядному представлению. Мы, например, прекрасно понимаем, что 999-угольник по числу углов меньше 1000-угольника, хотя представить этого себе не можем.

Вернуться

17

«…Органический продукт природы – это продукт, в котором всё есть взаимно цель и средство. В нем нет ничего лишнего, бесцельного, ничего, что можно было бы приписать слепому механизму природы» (Кант И. Критика способности суждения // И. Кант. Соч. в 8 т. Т. 5. М.: Чоро, 1994. С. 217 [§ 66]).

Вернуться

18

Так, ссылаясь на физиолога И. П. Мюллера, Икскюль замечает: «…всякая живая ткань отличается от неживых механизмов тем, что, наряду с физической энергией, содержит „специфическую“ жизненную энергию», – это прямое выражение позиции витализма.

Вернуться

19

Фабр входит в число классических авторов, задавших стандарт письма о природе, который продолжил и обогатил Икскюль: их произведения открывают понимание действия ее механизмов не только ученому-специалисту, но простому любителю природы – натуралисту.

Вернуться

20

Фабр Ж. А. Жизнь насекомых. СПб.: Издание Вятского товарищества, 1911. С. 513.

Вернуться

21

Попытку рассмотреть Икскюля как представителя феноменологической герменевтики в контексте семантических теорий Г. Фреге и Э. Гуссерля см.: Chang Han-liang. Semiotician or hermeneutician? Jakob von Uexküll revisited // Sign Systems Studies. 2004. Vol. 32. No. 1/2. P. 115–138.

Вернуться

22

Наиболее артикулированно это замыкание герменевтики на всей совокупности человеческих артефактов – и при этом исключительно на них – происходит у Иоганна Густава Дройзена: «Только то, что сформировали дух и рука человека, что они вылепили, чего коснулись, только след человека вспыхивает и виден нам. Моделируя, формируя, упорядочивая, человек в любом проявлении выражает свою индивидуальную сущность, свое Я. Нам понятно лишь то, что из таких выражений и отображений еще как-либо, где-либо имеется у нас в наличии» (Дройзен И. Г. Очерк историки // И. Г. Дройзен. Историка. СПб.: Владимир Даль, 2004. С. 461 [§ 7]). О специфике герменевтики Дройзена и ее связи с «филологией вещей» Августа Бёка см.: Куренной В. Институциональная теория модерна: Иоганн Густав Дройзен // Логос. 2020. Т. 30. № 6. С. 41–96.

Вернуться

23

Музыкальная модель как форма функционирования живых организмов заимствуется Икскюлем у биолога Карла Эрнста фон Бэра, к которому он близок по многим позициям. См.: Kull K. Jakob von Uexküll: An introduction // Semiotica. 2001. No. 134. P. 6.

Вернуться

24

См., например: Вульф А. Открытие природы. Путешествия Александра фон Гумбольдта. М.: КоЛибри, 2019.

Вернуться

25

«…В царстве животном, где встречаются положительно безобразные творения, они или принадлежат к видам исчезнувшим (так называемым допотопным), то есть отброшенным природою за негодностью; или же они имеют паразитический характер (глиста, вши, клопы) и, следовательно, лишены самостоятельного значения, будучи только болезненно-оживленными экскрементами других организмов…» (Соловьев В. С. Красота в природе // В. С. Соловьев. Философия искусства и литературная критика. М.: Искусство, 1991. С. 55).

Вернуться

26

Ромашов Б. Гельминты речных бобров: Castor fiber и Castor сanadensis. Воронеж: ФГБОУ ВПО «Воронежский ГАУ», 2015.

Вернуться

27

Из недавних интересных обзоров генезиса этой идеи см.: Юк Хуэй. Рекурсивность н контингентность. М.: V-A-C Рress, 2020. Происхождение кибернетической идеи «рекурсивности» Хуэй прослеживает от органицизма Канта и других немецких классиков, полностью упуская из виду идеи Икскюля.

Вернуться

28

Из современных всесторонних исторических и систематических работ по биосемиотике помимо уже цитированной монографии Алексея Шарова и МортенаТённисена см. также: Sharov A. A., Mikhailovsky G. E. (eds.) Pathways to the Origin and Evolution of Meanings in the Universe. Wiley: Scrivener Publishing, 2024.

Вернуться

29

См.: Kull K., Hoffmeyer J. Thure von Uexküll. 1908–2004 // Sign Systems Studies. 2005. Vol. 33. No. 2. P. 487–494.

Вернуться

30

Иконические знаки связаны с означаемым отношением подобия (любое произведение предметной живописи, некоторые китайские иероглифы, слово «жужжать» в русском языке), знаки-символы произвольно связаны со своим означаемым (слово «собака» или имя «Сократ»).

Вернуться

31

См. также анализ этой классификации в упомянутой уже работе Эдуардо Кона «Как мыслят леса» (глава «Открытое целое»). Согласиться с его иерархизацией по типу комплексности данных трех типов знаков (иконические, индексальные, затем знаки-символы), впрочем, не представляется возможным. Самым элементарным является именно индексальный знак, поскольку он возникает причинно-следственным образом и не требует никакого субъекта восприятия, это просто часть порядка природы. Иконический же знак (который может возникать как индексальный) требует для своего функционирования в виде знака какого-то субъекта восприятия, это более комплексная система.

Вернуться

32

Гуссерль Э. Логические исследования. Т. 2. Исследования по феноменологии и теории познания. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001. С. 37.

Вернуться

33

См. уже указанную выше работу под редакцией Алексея Шарова и Георгия Михайловского.

Вернуться

34

Uexküll J. von. Streifzügedurch die Umwelten von Tieren und Menschen. Bedeutungslehre. Mit einem Vorwort von Matthias Jung. Berlin: Matthes & Seitz, 2023.

Вернуться

35

См.: Куренной В. Лабораторная и полевая наука: онтология и эпистемология // Социология власти. 2021. № 3. С. 8–51.

Вернуться

36

Эталонная формулировка в данном случае дана Дильтеем: «…понимание становится интеллектуальным процессом наивысшего напряжения, который никогда целиком не может быть реализован. <…> Общим же для всех видов понимания является переход от постижения неопределенно-определенных (unbestimmt-bestimmter) частей к попытке схватить смысл целого, а затем уже к попытке, исходя из этого смысла, лучше определить эти части. Она может быть неудачной, когда отдельные части не дают возможности понять их таким образом. И это понуждает давать новое определение смысла, необходимое для понимания частей. <…> внутреннего, целого и частей и так далее. Определенно-неопределенное, попытки определения, вечная незавершенность (Niezuendekommen), переход от части к целому, и наоборот» (Дильтей В. Построение исторического мира в науках о духе. М.: Три квадрата, 2004. С. 276).

Вернуться

37

В книге ключевое для Я. Икскюля понятие «умвельт», фигурирующее и в названии книги – «Streifzűge durch die Umwelten von Tieren und Menschen», переводится словосочетанием «окружающий мир». – Примеч. пер. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – примечания редактора немецкого издания.

Вернуться

38

В настоящем издании термин «Merkmal» и используемое Икскюлем в паре с ним понятие «Wirkmal» будут переводиться соответственно как «перцептивный признак / признак восприятия» и «признак действия». – Примеч. пер.

Вернуться

39

См. Brock F. Verzeichnis der Schriften Jakob Johann v. Uexküllsund der aus dem Institut für Umweltforschung zu Hamburg hervorgegangenen Arbeiten // Sudhoffs Archiv f. Gesch. d. Medizin u. d. Naturwiss. Bd. 27. H. 3–4. Leipzig, 1934. – Примеч. авт.

Вернуться

40

Первичное значение рефлекса – это принятие (Auffangen) и отражение луча света зеркальной поверхностью. Применительно к живым существам под рефлексом следует понимать восприятие внешнего раздражения рецептором и реакцию эффекторов живого существа на это раздражение. При этом раздражение преобразуется в нервное возбуждение, которое должно пройти несколько стадий на пути от рецептора к эффектору. Пройденный при этом путь называется рефлекторной дугой. – Примеч. авт.

Вернуться

41

Иоганн Мюллер (1801–1858) – основатель современной физиологии, натурфилософ.

Вернуться

42

Во всяком случае, клещ приспособлен к длительному голоданию. Сперма, которую самка носит в себе в период ожидания, остается внутри семенных капсул до того момента, как самка не напьется крови млекопитающего, – после этого сперма высвобождается и оплодотворяет яйца, которые находятся в яичнике. Хотя клещ идеально соответствует своему объекту охоты, который он стремится настигнуть, существует лишь малая вероятность того, что это произойдет, несмотря на длительный период ожидания. Боденхаймер совершенно прав, когда говорит о пессимальном, то есть максимально неблагоприятном, мире, в котором живет большинство животных. Только этот мир является не их окружающим миром (Umwelt), а их средой (Umgebung). Оптимальный, то есть максимально благоприятный, окружающий мир и пессимальная среда могут считаться общим правилом. Ибо оно определяет дальнейшее существование вида вне зависимости от числа погибающих особей. Если бы среда какого-либо вида не была пессимальной, то он бы приобрел превосходство надо всеми прочими видами благодаря своим оптимальным окружающим мирам. – Примеч. авт.

Вернуться

43

Доказательством этому служит кино. При показе киноленты кадры должны скачками следовать друг за другом, а затем замирать. Чтобы продемонстрировать их во всей отчетливости, движение обтюратора должно сделать скачки кадров незаметными. Затемнение, которое при этом происходит, не воспринимается нашим глазом, если неподвижное стояние кадра и его затемнение укладываются в одну восемнадцатую секунды. Если на это уходит больше времени, возникает бесконечное мерцание. – Примеч. авт.

Вернуться

44

Илья Фаддеевич Цион (1843–1912) – русский физиолог, первооткрыватель некоторых важных нервов и нервных функций.

Вернуться

45

Эрнст Генрих Вебер (1795–1878) – один из основоположников современной физиологии и экспериментальной психологии, исследований чувствительности кожи.

Вернуться

46

Герман фон Гельмгольц (1821–1894) – физиолог и физик, изобретатель офтальмоскопа, поборник волновой теории Максвелла, окончательно сформулировал закон сохранения энергии.

Вернуться

47

Зигмунд Экснер-Эвартен (1846–1926) – австрийский физиолог, автор важных работ в оптико-физиологической сфере, а также о функции коры головного мозга.

Вернуться

48

Карл Эрнст фон Бэр (1792–1876) – зоолог, основоположник современной теории развития, отличной от дарвиновской, первооткрыватель человеческой яйцеклетки.

Вернуться