Комбат Найтов
Товарищ Сухов, или Хроники бесполезного "попаданца"

Глава 1. Расстрел и побег

Очнулся я оттого, что на меня упало тело, потом донеслись звуки пулемётной очереди. Тело принадлежало голой темноволосой женщине. Донеслась немецкая речь. И южный говорок: «Яволь, герр шарфюрер! Зараз всё закопаем! Слава Украини, тьфу, Хайль Гитлер!». «Куда это я попал? Какого хрена?» Справа от меня послышались звуки работы нескольких лопат по песку, резкие, но редкие винтовочные выстрелы. Видимо, полицаи добивали раненых. «Лежим тихо!». Очень мешала женская грудь, перекрывая мне дыхание. Шум работы лопат сместился, шорох песка звучал совсем рядом. Тело женщины несколько раз слегка пошевелилось от бросаемого грунта. Нас закопали. Звуки стали совсем глухими. Судя по тому, что успел увидеть: уже вечер, скоро стемнеет, поэтому лежим тихонько и не отсвечиваем. Лежать неудобно, дышать очень тяжело, но, хотя бы песок в рот не лезет: руку я подтянул поближе к лицу. Когда стало совсем невмоготу, начал потихоньку отгребать от себя песок. Фу, воздух! Думал, что задохнусь. Вокруг вроде тихо, где-то вдалеке кто-то говорит на мове, но, насколько это далеко, пока не ясно. Продолжил самораскапывание. Обнаружил, что я, всё-таки, ранен в голову. Одной рукой откапываться очень неудобно. Наконец удалось откинуть труп в сторону и вылезти из-под него. Заровнял грунт. Метрах в двадцати на треноге – пулемёт MG-34. Вокруг – ни души. Метрах в 150 горит костерок, возле него два человека. «Какая сволочь так затянула крепёж?! Или у меня силёнок маловато?» Скорее, второе. Из барабана уже торчит конец ленты. Всего 4 патрона. Не густо. Рядом валяются металлические ленты. Их много. Да и ров довольно длинный. Наконец, винты поддались, и я снял пулемёт со станка. «Всё! Вооружён, и очень опасен!» Захватив брошенную штыковую лопату, осторожно перешёл в ближайшие кусты, чтобы малость очухаться и обдумать дальнейших ход действий. И тут сверху послышались довольно тяжёлые шаги. Вниз спускался немец. Я уставился на него, мысленно уговаривая его остановиться напротив меня. Я всегда так делал перед выстрелом. Помогало! Он остановился напротив меня и начал расстёгивать ширинку. Обмочился он уже мёртвым. Я подхватил его тело с полуотрубленной головой и втащил в кусты. Так! Кинжал, ремень, два конических магазина к пулемёту, кобура с пистолетом и запасной обоймой. Во фляжке – шнапс, это сейчас самое необходимое! Дырку на голове залить! Но позже! Надо заняться теми двумя, у костра. Заменил магазин, сунув остатки ленты в карман. Сделал крюк и вышел с тыла на огонёк. Идти удобно, я босиком. Они сидят и балакают. Вернее, говорит пожилой мужик, а молодой кашу помешивает. Жрать хочется. Когда столько адреналина, мне всегда хочется жрать. Пацан опасности не представляет, а мужичок ещё у Петлюры воевал, а теперь, говорит, наша власть пришла. Москали кончились. Не все! И одним подонком на Земле стало меньше. Пацан от неожиданности сел на задницу и попытался закричать. Кинжал влетел ему в грудь, крика не получилось. Осмотрелся. На петлюровце хорошие сапоги, хромовые, офицерские, и, вроде, моего размера. Я стащил их с него. Идти далеко. Перемотал портянки другой стороной, одел их. Как влитые! Сидор разбирать не стал, набросил на плечи. А молодой – живой! Пошевелился. Раненых за спиной не оставлять! Первая заповедь СпецНаза. Вернулся к пулемёту, прихватив с собой затворы винтовок полицейских. Определился с направлением по звездам и пошагал на восток. Спустя час воспользовался ручейком, чтобы сбить собак, если таковые у немцев найдутся. Углубился в лес, хотя лесом эти рощицы назвать трудно. Но, кустов хватает. Отмахав километров 15, почувствовал, что устал и, что у меня кружится голова. Начал терять направление. Забрался в густые кусты, выровнял за собой дорожку следов. Доел кашу с тушенкой, почистил котелок. И, отрубился. Проснулся от стрёкота сорок! «К бою!» По лесу кто-то идёт! Немцы! Идут цепью, прочесывая рощу. Идут, видимо, давно. Морды потные, усталые. Это не опасно, но, на всякий случай провожаю их стволом. СС, как и тот, которого я убил. Где-то вдалеке послышались сигналы автомобиля. Значит, там у них место сбора. Пусть идут! Спустя минут двадцать раздалась стрельба, два взрыва, кого-то они прихватили. А я на «днёвке». Только дураки ходят днём по «чужой» территории. Ещё раз промыл рану на голове. Касательное ранение, повезло! Голова болит, но характерных подёргиваний, как при заражении, нет. Стащил вставшую коробом гимнастёрку, майку. Всё залито кровью. Спустя пару часов, осторожно прошёл к ручью, слышал, как немцы через него перепрыгивали и постирался. Обнаружил на форме свою новую фамилию и инициалы: Сухов К.В., третья эскадрилья. Петлицы авиационные, сержант. В сидоре полицая нашёлся кожаный шлемофон, подписанный так же. И на внутренней стороне голенищ сапог такая же надпись. Но, документов – никаких. Ни номера полка, ни номера части. Интересно, где я, какой сейчас год. Упорно вспоминаю: где-то я эту фамилию слышал! Или читал! У Покрышкина! Был там такой: солдат Сухов, пулемётчик. Впоследствии – комэск 16-го ГИАП. Как его звали? Не помню. Не Кирилл, точно, значит, Костя или как-нибудь иначе. Плохо дело! И карта нужна! По погоде – скорее лето, ягод полно, грибы встречаются. По местности – юг России или Украины. Остальное – неизвестно. Темнеет, можно трогаться. Съев кусок сала с небольшим кусочком хлеба, трогаюсь. Спустя некоторое время почувствовал запах тротила и сгоревшего пороха. Замедлил движение, внимательно смотрю под ноги. Вот гильзы! Немецкие. Вот небольшая воронка и черный налёт на траве. Граната взорвалась. Наша. Кровь. Остатки немецкого индпакета. Прохожу дальше – тропинка. Засохшие лужицы крови. Здесь кто-то принял свой последний бой. А вот и они! Шестеро красноармейцев, один младший командир. Оружия нет. Трупы свалены в кучу и забросаны лапником. Прощайте, братишки! Естественно, ни карт, ни документов нет. Но, и мин нет. Не минируют немцы трупы. Учтём! Через 4 км, примерно, дорога. Метрах в шестистах, похоже, пост. Пересёк дорогу, продолжаю двигаться на восток. Здесь лесок кончился, началось большое поле. Справа – деревенька, довольно большая. Но, продукты у меня есть, в село не пойду. Дождавшись небольшой тучки, ускоренным маршем пересекаю дурацкий пустырь. Здесь тихо, в деревне ни огонька, ни звуков. Надо успеть, затемно, найти место для днёвки. Выйдя из-за небольшого пригорка, увидел хвост сбитого самолёта. Наш, «Ишак», значит 41 или 42 год. В кабине нашёл аварийный паёк и индпакет. Больше ничего нет. Надо торопиться. Оставшееся расстояние до леска преодолел почти бегом. Лесок жиденький, но есть большой дуб. Осторожно, чтобы не оставить следов, забрался на него. Повезло! Дупло на дубе том! Да ещё и с подарками! Закладка! Планшет, лётный. Пусть и не очень подробная, но, карта 5-километровка. Несколько листочков исписаны группами цифр. Это нам не надо, оставим здесь. Хотя, здесь ещё мягкий тяжёлый ящик: рация! Блин! «Телефункен». Живая, но батареи на ладан дышат. Зато узнал число: 15 сентября 41 года. И миниатюрный, но очень качественный немецкий бинокль. Оружия и продовольствия нет. С одной стороны, оставаться на этом дубе опасно. Хозяева могут вернуться, а с другой стороны ничего более подходящего рядом нет: сплошные поля. И аэродром. Вон он! За ним этот гад и наблюдал! Сразу после рассвета я успокоился: увидел небольшой холмик невдалеке, без креста, без звёздочки. Там хозяин и лежит. Днем на аэродроме хозяйничали трофейщики: выводили из строя оставшиеся наши самолёты. К вечеру, когда я проснулся, они грузились в машину и поехали спать в деревню. Ни постов, никакой охраны они не оставили. На всякий случай обошёл поле со стороны деревьев. Никого! Подобрался к стоянкам. Пахнуло дымом паршивой сигареты. Всё-таки, кто-то есть! Обнаружил трех человек, которые спали по очереди в ДС-3. Один дежурит, двое спят. Службу несут отвратительно. Поставил винтарь между ног и чистит ногти. Я положил пулемёт, снял сидор, и, осторожно двинулся к нему сзади. Давненько я не занимался этим! С 1999 года. Караульный устав написан кровью, геноссе! В том числе, и твоей! Второго звали Карл, это я слышал, когда они разговаривали. Я подполз под брюхо ДС и затаился на корточках возле входной двери ближе к крылу. Тихо позвал: «Карл, комм хеа!» Он выглянул из самолёта, нехотя поставил ногу на ступеньку трапа. Соскок, и кинжал в сердце. Я заглянул в салон. Третий спал, укрывшись шинелью. Он пошёл вслед за остальными. Проверил наличие аккумуляторов, накинул клемму на плюс, выжал разъём минуса. Ли-2, на которых я летал в Черском, совершенно от этого не отличается. Вопрос номер 2: топливо и воздух. Самолёт оказался полностью заправленным, воздух для пуска был. Я сбегал за пулемётом, осмотрел самолёт снаружи, снял чехлы, расчалки. Затем растолкал два самолёта, которые мешали развернуться. Захлопнув дверь, я отрезал себя от остального мира. Только бы запустился. Прокачал топливо, поднял пусковое давление. Прокачал масло и повернул кран пуска воздуха. Зажигание! О, чудо, двигатель схватил и запустился. Теперь быстрее! Запускаю второй, и сходу начинаю движение, прогреваясь на ходу. Поле большое, освещение, бы! Ну, ты, брат, и размечтался. Температура подпрыгнула до 20 градусов, моторы прекратили подчихивать. Со стороны села появился свет. Поздно, ребята! Плохо вы караул несёте! Полный газ, фары, щитки, я в воздухе!

Через тридцать минут моя карта кончилась, а никакого фронта я не обнаружил. Лечу дальше, обходя населённые пункты, где могут быть зенитки. Прошёл час, это 180 км. Линии фронта нет. Куда лечу? А вот и фронт! Почти у самого Белгорода! Из аэродромов я знаю здесь только Белгород-Северный, но это через город. Зенитки собьют. Наконец, вижу площадку, на которой явно видны следы взлётов. Самолётов не видно, замаскированы, наверное. Включил бортовые и поморгал ими. Ни ответа, ни привета. Прошёл над площадкой, места хватит, пошел на коробочку. Выполнил заход, выпустил шасси, включил фары и сел. Развернулся, пошел к середине площадки, но ближе к городу. Появились люди. Остановился и заглушил двигатели. Потопал к двери. На таких машинах обычно большое начальство летает. А я – один, зато куча трофейного оружия и нет документов. Сейчас начнётся! Я выпрыгнул из самолёта, затем вытащил МГ и сидор.

– Сержант Сухов! Захватил у немцев в Княжичах самолёт, прибыл для прохождения дальнейшей службы.

– Ваши документы!

– Нет документов. Немцы меня расстреляли где-то под Дарницей. Вышел к Княжичам. Там большой аэродром, много наших брошенных машин, и почти нет охраны. В этом – и тут я промахнулся!, назвав это ведро с гайками «ДиСи-3», а это был «ПС-84»! – «ДиСи-три» находился немецкий пост.

– Постой-постой, как ты его назвал?

– ДиСи-3.

– Сдать оружие, сержант! Вы арестованы!

Ну, арестован, так арестован! Я расстегнул немецкий пояс, отдал его приказавшему меня арестовать капитану. Похлопал по карманам, извлёк кусок пулемётной ленты с четырьмя патронами.

– Всё! Там в сидоре, какие-то шифровки из дупла под Княжичами. Сидор не мой, а какого-то полицейского из-под Дарницы, одного из тех, кто меня расстреливал.

– Потом, и не мне, расскажешь!

Глава 2. У «своих», под арестом и в 12-м ИАП

Четвёртые сутки повторяю одно и то же трём разным следователям из Особого отдела. Мне шьют немецкого шпиона, хотя, всё говорит за то, что я прав.

– Я уже это говорил. Я рассказал всё, что я помню. Я не помню ни номера части, в которой я служил, ни марку самолёта, на котором я летал. Ни того, что происходило до того, как очнулся в могиле. И место я выяснил после того, как нашёл карту, радиостанцию и бинокль возле аэродрома в Княжичах. На карте аэродром был помечен. Кстати, недалеко от этого места есть могила, но я её не вскрывал.

– Пришли документы на имя Константина Васильевича Сухова из полка, в котором он служил. Номер полка! Номер дивизии! Быстро.

– Не помню!

– За Вас говорит только одно: фотография. Вам что-нибудь говорит фамилия Коробков?

– Нет. Где-то слышал, но где – не помню!

– В твоей лётной книжке нет ни одного вылета на ПС-84! Как ты умудрился поднять его в воздух.

– Так ведь, товарищ капитан госбезопасности, поднять мало! Ещё же сесть нужно! А я сел. И ночью. Не иначе, как немцы за три дня научили!

Кончилось это тем, что в кабинет следователя ввели нескольких человек.

– Подследственный, Вам знаком, кто-нибудь, из этих людей?

– Капитан справа меня арестовывал, лейтенанта в середине видел на аэродроме, имен и фамилий не знаю, остальных вижу впервые.

– Товарищи командиры, кто-нибудь из Вас знает подследственного?

– Я знаю, это – сержант Сухов, чего он придуривается, и меня не узнает, мне не понятно.

– И мы его знаем, больше года служит у нас в полку. 13 сентября в составе пары улетели на разведку. На аэродром не сели, через час мы оттуда начали эвакуироваться. Немцы прорвались. – сказали ещё пять человек.

– Куда летел Сухов?

– К Киеву.

– Подследственный, вы с парашютом в последние дни прыгали?

– С момента расстрела не прыгал. До этого – не помню.

– У Вас на плечах следы от лямок парашюта.

Я расстегнул ворот гимнастёрки, на плечах были синяки.

– Когда С-1 открываешь на пикировании, такие синяки бывают. – сказал кто-то из лётчиков.

– Подследственный, Вы прыгали с парашютом?

– Не знаю!

– У Вас на гимнастерке следы крови нескольких человек.

– Я уже Вам рассказывал, что вылез из могилы, настоящей, после этого убил двух полицаев и четырёх немцев. Одного лопатой, остальных ножом.

– Выйдите, товарищи, спасибо. А Вы, капитан Коробков, останьтесь. Это – ваш человек?

– Да, был у меня в эскадрилье и в полку.

– Он – хороший лётчик?

– Так себе. Молодой ещё.

– Он мог поднять в небо двухмоторный самолёт и посадить его?

– Вряд ли. Впрочем, жить захочешь, и не то сделаешь.

– Вы привезли, как я Вас просил, вещи подследственного?

– Да привез, вот они в пакете.

– Позовите остальных.

Вошли те же лётчики. Капитан ГБ выглянул из кабинета и кого-то позвал. Вошёл проводник с собакой. Ей дали понюхать вещи из пакета, и она выбрала меня.

– Возьмите, сержант. – Следователь протянул мне документы и пакет с вещами. – Забирайте его, капитан.

– А пистолет его где?

– У него был только трофейный «Парабеллум», и кинжал эсэсовский.

– И пулемёт. Товарищ капитан госбезопасности, а разрешите кинжал забрать. Удобная вещь.

– Символика там неподходящая, сержант. – Он открыл стол и вытащил моего спасителя.

– Он мне жизнь спас, а символику я уберу.

Капитан качнул нож на руке: «Ладно, уговорил!» – и протянул мне его.

Глава 3. Предписание: прибыть в Ейский учебный авиаполк

В полку я пробыл не долго: полк воевал плохо, его постоянно штурмовали, сожжено много машин. «Безлошадных» очень много, а меня, с моими «странностями», встретили хорошо, но потом все отгородились. Каждый понимал, что мне просто повезло, а у них это может не получиться. Я свободное время, между дежурствами по аэродрому, проводил в тактическом классе, уча матчасть, и в рощице, где оборудовал что-то вроде спортплощадки. У Сухова оказались дряблые мышцы, и у меня не всегда хватало сил, чтобы выполнить обычные для меня упражнения. Первого октября меня вызвал и.о. командира полка капитан Коробков и отдал мне предписание прибыть в Ейский учебный авиаполк. Выпроваживая меня из хаты, где располагался штаб, он сказал, чтобы я не рассчитывал на то, что вернусь в 12-й полк.

– Ребятам ты, после возвращения, совсем не нравишься. Я понимаю, что пройти через расстрел и выжить, это тяжело, Костя, но твоё присутствие в полку давит на всех. Даже на меня. Наверное, потому, Костик, что я бы остался в той могиле. Извини!

Пожал ему руку, подхватываю вещмешок, выхожу за КПП и сажусь в полуторку до Белгорода. Там в поезд и в Ростов. Оттуда в Ейск. Поезд долго колбасил по каким-то полустанкам. В Ейск я прибыл ночью. Комендантский час. Хорошо, что меня прямо в вагоне сагитировала проводница вагона пойти к ней переночевать. Причём, без всякой задней мысли. Дома у неё были дети, мать, свекровь. Мужиков никого не было. Все на фронте. Разбудили меня рано, и я прошёл пять километров до аэродрома. Много патрулей.

Учебный полк располагался в землянках на самом краю аэродрома. Мои документы посмотрели, посмотрели на меня и зачислили в штурмовую эскадрилью.

– Я, вообще-то, истребитель. Может быть, сразу в пехоту? Всё толку больше будет.

– И пойдешь!

– Я? Так с удовольствием!

– Ты чего, сержант, выёживаешься, как муха на стекле? Тебе сказали куда идти, туда и иди.

– Так я ведь тоже могу послать.

– Ты – меня?

– Запросто. Я – истребитель. И у меня в предписании написано именно это. (Все знали, что за 10 боевых на Ил-2 давали Героя Советского Союза, но, Героев не было, потому, что летали без прикрытия.) Я на фронте с 22 июня.

– Ну, раз так, пойдём, поглядим, что ты можешь, сержант.

Старлей Герасимов предложил драться на Як-1, но, согласно книжки, я на нём ещё не вылетал, поэтому сошлись на И-16. Он подсунул мне самую убитую машину. Она брызгала маслом, заедал механизм шага винта, но, я – пилотажник. Из меня истребитель, как из моей бабушки – футболист. А вот высший пилотаж – это моё родное. Кстати, как оказалось, это в моё время меня бы сбили в пять секунд! А здесь, главную роль играла стрелковая подготовка, в сочетании с умением держаться в строю и высшим пилотажем. Причём, именно в этой последовательности. А стрелять по движущимся мишеням я умею профессионально. В результате, старлей сорвался в штопор, несмотря на более мощную и новую машину. А я зашёл ему в хвост. А сбросить меня с хвоста он не сумел.

После приземления он зло спросил:

– А какого чёрта тебя сюда прислали?

– Чтобы не напоминал людям о том, что немцы нас расстреливают. На земле. Видишь? – я показал ему шрам на голове. – Под Киевом меня расстреляли. Они мне должны, много.

– Ладно, сержант. Пойдёшь во вторую, на Яки. Там, хотя бы, УТИ есть.

– Разрешите идти?

– Иди! Э… Постой! Тебя зовут как?

– Костя.

Я отучился до самого падения Ростова. А там, сформировали курсантский батальон и бросили нас останавливать Клейста. Свежесформированный курсантский батальон послали под Султан-салы против эсэсовской дивизии «Лейбштандарт Адольфа Гитлера». Хорошо, что по дороге нарвались на, расстрелянную с воздуха, пулемётную зенитную батарею. Из 12 строенных ДШК, четыре установки были исправны, с остальных мы сняли всё исправное. В одной из машин нашли четыре станка для пулемётов и много боеприпасов. Боеприпасы погрузили на единственную исправную машину. Курсанты матерились на меня, возник маленький скандал, который разрешил комиссар батальона старший политрук Пименов, который назначил меня командиром пулемётного взвода. Мы отстали от батальона в ожидании четырёх газиков, необходимых для перевозки установок ТКБ-149. Машин не дождались, так как я «оживил» имеющиеся машины. Лишь к вечеру завершили 20 километровый марш к Султан-салы. Позицию батальон выбрал неудачную: небольшой пригорок закрывал большую часть танкоопасного направления, а где-то неподалёку урчали моторы немецких танков. Сказал об этом командиру батальона, и предложил отойти на 500 метров назад.

– Воевал? – послышался вопрос комиссара.

– Приходилось. – ответил я и подошёл к карте. Набросал позиции батальона, отдельно указал позиции своих отделений.

– Но нам приказали…

– На этой позиции нас сомнут через 15 минут. – хмыкнув, командир вызвал командиров рот. А я побежал во взвод. Всю ночь рыли окопы, ходы сообщения, маскировали позиции и набивали патронные ленты. Под утро собрал наводчиков.

– Утром нас атакуют танки. – у ребят вытянулись лица.

– А что мы можем, против танков?

– Можем перебить гусеницы, разбить прицелы, поразить танки в корму. Основное: гусеницы. А уж как развернётся, бить под ходовую. И, командирам расчётов, следить за воздухом. Задачи ПВО с нас никто не снимал. Второе: командные пункты, пулемёты и наблюдатели. Их необходимо выбить ещё до начала огня по танкам. Дистанция эффективного огня по бронетехнике – пятьсот метров. Это линия наших брошенных траншей. До этого вести одиночный или короткий огонь по обнаруженным позициям миномётов, пулемётов и наблюдателям. Наступать будут эсэсовцы. Вояки они серьёзные, но, и они смертны. – я показал свой кинжал.

В 8.30 немцы открыли ураганный огонь… По нашей старой позиции. И пошли в атаку. Мне пришлось сменить одного из наводчиков, который отчаянно мазал: не мог ввести коррекцию в малознакомый ему оптический прицел установки. Настроив наводку, снял наблюдателей на колокольне. Но, получилось несколько поздновато, танки перенесли огонь на наши позиции. Двигались они медленно, стараясь не потерять пехоту, которая вязла в грязи. Один из танков застрял, но, продолжал вести огонь. Я прошёлся из трех ДШК по башне. Танк замолчал, и перестал вращать башней. Выскочившего из него немца, я срезал короткой очередью. Остальные танки продолжали вести огонь из пушек и пулемётов. Батальон молчал, лишь изредка раздавались очереди ДШК. Танки и пехота перевалили через нашу бывшую позицию и, в этот момент, наводчики ДШК ударили по гусеницам. Три из оставшихся 23 машин крутнулись и через минуту загорелись. Остальные танки остановились, и начали пятиться назад. Видимо, на колокольне был командный пункт, и немцы потеряли управление боем. Немцы отходили, а мы начали менять место. Запасные позиции были вырыты ещё ночью, вместо сна. После новой артподготовки немцы пошли снова в атаку. Я показал расчёту, во что превращён наш старый окоп. И послал туда подносчиков быстренько его поправить. Пока немцы шли до старых позиций, мы молчали, немцы могли повторить артналёт. Лишь самый левофланговый пулемёт бил короткими куда-то по сараю, и поджёг его. На этот раз три немецких танка застряли в грязи, так как поле оказалось уже изрытым гусеницами. На этот раз пехота шла впереди танков, а танки остановились на непонравившемся мне пригорке, и поддерживали пехоту огнём. Все 16 машин встали, как подвижная батарея и вели огонь. Опять досталось основной позиции. Но мы огня не открывали, дождались переноса огня на линию траншей, и только после этого открыли огонь по пехоте. Одна установка обстреливала танки. Немцы залегли, и, огрызаясь огнем, начали отползать к старым окопам. Я бил под башни танков и по приборам наблюдения. Оптические прицелы на 4-х установках позволяли быстро выводить приборы из строя. Но, и нам досталось от огня противника. Появились раненные и убитые. В итоге, немцы опять отошли в село. Через некоторое время мы увидели три девятки «Ю-87» под прикрытием всего 4 мессеров. Навстречу им шло две тройки МиГов и тройка «Ишачков». Курсанты, мать их!!!, повылазили из щелей посмотреть воздушный бой. Батальон понёс большие потери, мой взвод потерял две установки из четырёх, сбил 4 «юнкерса». Слабое утешение, тем более, что начали заканчиваться патроны к пулемётам. После того, как отбили немцев в третий раз, они прекратили атаки, оставшиеся танки зарычали двигателями и ушли налево, видимо, там у немцев успех, а нас оставили на съедение авиации и артиллерии. Ночью пришёл приказ отходить к Большим Салам. Автомашин у нас не осталось, оставшиеся две отличные установки пришлось подорвать, сняв с них пулемёты и прицелы. Командир батальона пополнил взвод людьми: вооружение у нас тяжёлое, и боеприпасы тоже. Вот такой вот первый день в пехоте. В ней я провёл три месяца.

Глава 4. Приказ: всех лётчиков направить обратно в ВВС

В середине февраля пришёл приказ: всех лётчиков направить обратно в ВВС. Опять собираю манатки, и в Баку. Эх, был бы офицером, гульнул бы, тем более, что деньги у нас водились. Не совсем законные, но настоящие и много. В степи нашли. Когда наши Ростов освобождали в разбитой немецкой машине. Оставили себе по чуть-чуть, а остальное – сдали. Там много было. Опять учебный полк Закавказского фронта. Нас начали переучивать на «Аэрокобру Р-39». Первое, что я у неё обнаружил, был коллиматорный прицел с автосчислителем. Это потом «кобру» упростили и удешевили. А первые партии шли в полном комплекте. Но, для большинства лётчиков, с незаконченным средним образованием, понять, как устроена «эта херовина», как объясняли им такие же инструктора, оказалось не под силу. Зная это обстоятельство, первое, что я сделал, это снял с разбитой курсантом «кобры» прицел и вычислитель. И положил его в каптёрку. Запас задницу не травмирует. В марте приехали «купцы», и я поехал аж на Карельский фронт в посёлок Шонгуй. С наступлением весны, как только подсох аэродром, мы встали на боевое дежурство. В полку было 16 «кобр», и 11 «Киттихауков». Там и состоялся мой первый бой.

Группу вёл командир полка майор Георгий Рейфшнейдер. Отличный мужик, как только я приехал в полк, он сказал, что в гвардейском полку лётчиков – сержантов нет, поэтому направил документы на звание младший лейтенант. Мне устроили четыре провозных, прежде, чем поставить меня в строй. И вот идём бомбить «Хебухтен», сопровождая девятку СБ. Из-за плотной облачности, командир эскадрильи СБ отказался идти на «Хебухтен», зашёл на Титовку и отбомбился там. На отходе подоспели «мессершмитты» с «Хебухтена». Несмотря на то, что нас было больше, мы оказались в совершенно невыгодном положении. Пришлось отсекать огнём атаку 4 «мессеров» на наши бомбардировщики. Во втором бою меня ранили. Мне пришлось подставить свою машину под огонь, чтобы прикрыть моего ведущего: лейтенанта Миронова. Сел дома, но правый бок оказался пробит в двух местах. Я очутился в госпитале в Ярославле. После госпиталя оказалось, что в списках действующих, мой полк не значится, убыл на переформирование и «исчез» из сводок. Меня направили в 129-й учебный полк. Опять Баку.

Встретили меня, как родного! Здесь и появился молодой крепко скроенный коренастый старший лейтенант Покрышкин из 16-го ГИАП. Так как я был уже гвардейцем, меня отобрали в учебную эскадрилью, которой командовал Покрышкин. Нас было 16 человек, мы должны были пополнить 16-й полк, который переучивался на «кобры Н». Меня спросили только на каких «кобрах» летал. Всё остальное никого не интересовало. Ещё два месяца мы изучали строи, действия в паре, четвёрке и в восьмёрке. Ничего нового Покрышкин не показывал. Он больше бегал в соседний медсанбат, где познакомился с молоденькой медсестрой. А мы летали друг с другом. На самом деле, во всех полках было именно так. К молодёжи относились несколько равнодушно, так как выживаемость молодёжи была очень низкая. К этому привыкли, и «старики» надеялись только на себя. Отбирали себе лучших ведомых, и действовали от пары. Остальные должны были их прикрывать. Я, как самый младший по званию в эскадрилье, моё лейтенантское звание где-то «потерялось», тащил на себе почти все дежурства в эскадрилье, плюс полёты, на которые меня подменяли. Я не выпендривался, и вёл себя соответствующе. Лишь один раз командир поинтересовался, почему я воюю с 41 года, а у меня так мало боевых вылетов.

– Так сложилось, товарищ старший лейтенант, я с сентября 41-го «безлошадный» и переучиваюсь.

Он хмыкнул, но на моей дальнейшей судьбе это никак не отразилось. По прилёту в полк я остался во второй эскадрилье, которой командовал Покрышкин. В феврале начались боевые вылеты, но они проходили спокойно. Мы барражировали над Таманью, иногда пугая разведчиков немцев. Я был ведомым у старшего лейтенанта П. В один из дней, он бросил меня, и ушёл со снижением вниз, когда нас атаковали 4 «мессершмитта» над Цемесской бухтой. Я сразу уловил момент, что у меня полная задница. Был вынужден уклоняться от атаки, а когда оторвался от пары «мессеров», то не увидел ведущего. На позывные он не откликался. Я облегчил винт и стал набирать скорость с лёгким пикированием, одновременно докладывая «Тигру», что остался один и прошу помощи.

– Сухой, я – Тигр. Держись, сообщил тринадцатому, они на подходе.

Я показал свой лучший пилотаж: «кобра» вертелась, как уж на сковородке, а я потихоньку сваливал «мессеров» вниз, где мог с ними потягаться на равных. Они увлеклись атаками, ведь я был один, они разделились и пытались подловить меня на выравнивании и зависании. Но, я крутил всё слитно и ни на секунду не выпускал из виду обоих ведущих. Видимо, мне повезло, так как ведомые следовали чётко за ними, и не стремились атаковать меня самостоятельно. На одном из боевых разворотов, в прицеле мелькнул «мессер», я ударил из всех стволов, но через долю секунды перевернулся и ушел на косую спираль, так как сзади заходила вторая пара, этот манёвр «мессер» выполнить не может. Сорвав атаку второй пары, пошел в лобовую на первую. Опять короткая очередь и крутой вираж влево: у кобры двигатель в центроплане и виражи вправо или влево у нас почти не отличаются, не то, что у «мессера». Из виража ухожу в косую петлю, и, из перевернутого положения, вновь атакую ведомого первой пары. Он вышел из боя, сильно дымя, но мне не до этого, сверху валится вторая пара. Выполняю змейку, сбивая прицеливание, когда подходят на дистанцию открытия огня, кручу опять влево от них. Перегрузка просто раздавила меня, но, в этот момент сталкиваются два «мессера», я ухожу вверх с переворотом, и, из полупетли, атакую ведомого второй пары. Он загорается и выпрыгивает, а я догоняю дымящего и подбитого ведущего первой пары, и расстреливаю его до взрыва.

– Тринадцатый, я – Сухой, точнее, мокрый, иду домой.

– Сухой, я – тринадцать. Нам ещё восемь километров. Где противник? Вопрос.

– Кончился.

– Ушли? Вопрос!

– Нет.

– Как ты? Вопрос!

– Иду. Вас вижу.

Они сходу развернулись и выстроились этажеркой возле меня. Мы дошли до Краснодара, там ребята расступились, уступив мне очередь на посадку. Я притёр «кобру» и зарулил на стоянку. Прямо напротив меня тормознул Саша. Открыв левую дверь (это было не принято, и сулило крупные неприятности из-за суеверий, но я был слева), он выскочил на крыло, спрыгнул с него и кинулся к моей машине. У меня не было сил открыть дверь, пальцы срывались. Покрышкин снаружи отщёлкнул замок и уставился на меня. Я был залит кровью: на предельных перегрузках лопнули сосуды в носу, вся гимнастёрка была уделана кровью. Саша хлопнул мне по щекам, потом, видя, что я живой, и, просто, у меня идёт кровь носом, ткнулся мне в плечо очками и лбом. А потом заорал: «Я убью его!» и рванул из кармана куртки пистолет, спрыгнул с крыла и побежал к ближайшему капониру. Его насилу поймали и отобрали пистолет. Я в этом участия не принимал, а мокрым полотенцем вытирал лицо и пытался вылезти из машины. Через некоторое время все лётчики эскадрильи, кроме моего ведущего, опять собрались у моей машины. Григорий, мой техник, принёс другую гимнастёрку. Я вылез из кабины и очухивался после вылета. Дня три придётся посидеть на земле: один глаз заплыл и ничего не видит. Внутреннее кровоизлияние. Возле меня суетился полковой врач. Подошёл комэск.

– Что с ним?

– Кровоизлияние в глаз на отрицательной перегрузке. Несколько дней летать не сможет.

– Ранен?

– Нет.

– А кровь откуда?

– Из носа. Тоже из-за отрицаловки.

Тут села «кобра» и появился комдив Дзусов, «Тигр», он наблюдал весь бой, и прилетел выяснить обстоятельства. Саша откозырял и доложил, старший лейтенант П. бросил ведомого, когда их атаковала четвёрка «мессершмиттов», что это не первый случай его трусости, и что он требует суда над ним. Начальство отошло в сторону, а мне продолжали прикладывать лёд на глаз, а техники замывали кабину «кобры». Подошёл полковник Дзусов.

– Сержант! Много дыр привёз?

– Товарищ полковник! Мне звание младший лейтенант присвоили в 19-м ГИАП ещё в мае прошлого года, но приказа до сих пор нет. Как и дырок в корпусе.

– Ни одной? – спросил он у Покрышкина.

– Всей эскадрильей смотрели, товарищ полковник. Ни одного попадания. – ответил Покрышкин.

Дзусов внимательно посмотрел на меня.

– Молодой, говоришь? – и подал мне руку.

Через день, ко мне в медсанчасть зашёл Саша.

– Как дела, Костик?

– Легче уже, не так глаз болит.

– С По-2 справишься?

– Наверное.

– Слетай в Моздок и подбери себе ведомого.

Привилегию подбирать себе ведомого имели только «старики».

Глава 5. Первое офицерское звание и первый бой в качестве ведущего

Через два дня пришлось проставляться: Вершинин присвоил мне звание лейтенанта. Заехал на попутках в Краснодар, купил 4 бутылки водки, большую бутыль вина и поросенка. Бросил покупки в мешок и вышел голосовать на КПП. Очень милая регулировщица быстренько тормознула мне машину до Карасу. С повязкой на глазу, я выглядел как герой романа Стивенсона, а вместо попугая у меня был поросёнок, который повизгивал в мешке. Пошел к тёте Поле, нашему повару, попросил приготовить для второй эскадрильи. Наши были на вылете, а я прохлаждался из-за глаза. Вечером, когда вся эскадрилья собралась за общим столом, тётя Поля вынесла поджаренного поросенка, а девочки-официантки – дополнительную водку в стаканах и стаканы для вина. Я извлёк из-под стола домашнее вино. Шум и аплодисменты, одобрительные выкрики, всё слилось в сплошной «гвалт в эфире». К нашему столу подошёл сам Павел Павлович Крюков, самый старый лётчик в полку, штурман полка. Он и Покрышкин – ветераны 55-го полка, теперешнего 16-го гвардейского. Их всего трое в полку из первого состава. Остальные из второго и третьего состава. А первый состав либо погиб, либо пошёл на повышение в другие полки и дивизии. Но Крюков официально не был лётчиком, он – самоучка, а Покрышкин здорово не ладил с Исаевым, командиром полка, и был под следствием. В общем, всё как у меня: самоучка и подследственный. Только это у меня в одном флаконе. И, конечно, получить поздравления от таких людей в день получения первого офицерского звания было очень приятно. Долго посидеть не удалось: нас разогнал Исаев, пригрозив мне пальцем. Продолжили в эскадрилье, прихватив с собой остатки.

На следующий день мне удалось упросить врача подписать разрешение на вылет. И я встал в строй на разводе. Так как за мной закрепили 17-ю машину, я установил на неё прицел британской «кобры» и вычислитель, которые увел из 129-го ЗАП, пока бездельничал.

На разводе попал во второе звено к Речкалову, ведущим второй пары. Командир у меня спросил:

– Как твой ведомый? Удержится?

– Голубев-то? А чёрт его знает. Пилотирует он нормально. В ЗАПе наблюдал. Вместе не летали.

– Присмотри за ним! И предупреждай почаще, что делаешь. Сам знаешь, что в бою он видеть ничего не будет. Вы в прикрывающей группе. Следи за хвостом сам.

– Есть.

– Речкалов! Второе звено не слётанное, так что особо резко не пилотируй. Голубев ещё совсем зелёный.

– Понял, командир.

– Всё! Идем на Крымскую! Вторая четверка взлетает через пятнадцать минут после моей. По коням!

Отойдя от штаба, он добавил Речкалову:

– Взлетай через 7 минут, Гриша! Идем за Крымскую, встречать бомбёров будем над морем. Я сделаю круг, подожду тебя.

– Сухов, слышал? – спросил меня Речкалов. Я кивнул головой.

Первое звено попарно рванулось в небо. Слежу за форточкой у Речкалова. Исаев после развода обычно оставляет за себя Крюкова или Матвеева, и уходит добирать в хату. Но, на всякий случай, мы не пользуемся Р/С. Пять минут, форточка захлопнулась: «К запуску.» Две минуты на прогрев, взлетаем с места. Пошли в набор. Набрали 4000, идём к Крымской. Пока по станции не сказано ни слова. Голубев уверенно держится за мной.

– Девятнадцатый, плюс один!

– Понял, тринадцатый.

Речкалов пошёл наверх, мы идём за ним. Покрышкин нас уже видит и выстраивает этажерку. Проходим Крымскую и следуем в море. Навстречу нам выплывают 4 девятки «Ю-87» без прикрытия. И у меня появляется возможность пристрелять пушку. Разворот и четверка Покрышкина атакует первую девятку. Мы следим за воздухом. Я зашёл в три четверти, как предписано в прицеле, внес размах крыльев Ю-87 в прицел: 13.8, крутанул маховик, обжав Юнкерс. Нажал захват. Затем его длину: 11.1, ещё раз обжал Юнкерс. Нажал захват. Готово. Ждём, когда заморгают оба кольца. Но головой верчу, могут появиться «мессера». Моргнуло – выстрел. Бью одиночным. Попал! Да ещё с такой дистанции!!! Ай, да прицел! Короткая! Готов!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.