# Между светом и тьмой. Легенда о Ловце душ

Григорий Меньщиков

В мире, где боги ведут незримую войну за судьбы смертных, а древние силы пробуждаются в тени дворцовых стен, судьба юной принцессы Дианы становится ключом к балансу между светом и тьмой.

Этот мир полон загадок и древних секретов. Светлые и темные боги ведут свою борьбу, смертные становятся пешками в игре, где каждый шаг может обернуться гибелью. Диана должна найти в себе силы противостоять замыслу темных богов, распутать паутину интриг и понять, какая судьба уготована ей.

Погрузитесь в мистический мир, где древние пророчества, дворцовые интриги и битва богов переплетаются в паутине хаоса, а за каждой дверью скрывается тайна, способная изменить ход истории.

## Глава 1. Сказки на ночь

Город Вальдхейм, столица королевства Альгард, возвышался на крутом холме на берегу моря. Он будто вырастал прямо из земли, сливаясь с ней в единое целое. Город окружали древние неприступные стены, покрытые глубокими трещинами, словно морщинами, которые оставило на камне безжалостное время. В этих щербатых изломах проступали отголоски прошлого: звон мечей, беззаботный детский смех и шум прибоя в беспокойные ночи. Башни города величественно вздымались к небу, молча и зорко охраняя городской сон. В часы заката их темные силуэты прорезали алое небо, а острые тени зубцов причудливыми узорами ложились на землю. Узкие улочки, мощеные булыжником, хранили воспоминания обо всем, что происходило здесь: о купцах, торопящихся на рынок, босоногих мальчишках, бегающих наперегонки, и стражниках, бдительно несущих дозор. По вечерам из окон домов струился теплый свет очагов, дымок поднимался вверх, теряясь среди звезд, а аромат свежего хлеба мягко смешивался с солоноватым на вкус морским ветром.

Однако за этим уютом скрывались тайны. Мрачные и страшные. О них не говорили вслух, а тихо шептали доверчивому слушателю, передавали из уст в уста, из поколения в поколение. Они таились в тенях горящих факелов, в глубоких подземельях внутри замка.

Эти тайны жили и в сердце короля Всеволода, правителя Альгарда. Иногда они вспыхивали в его взгляде — холодные, жесткие, словно искры, высекаемые из камня и готовые сжечь все вокруг. Но подданные короля не могли догадаться о них. Высокий и широкоплечий, Всеволод одним своим видом внушал уважение. Серебристые волосы свободно ниспадали на спину, а глубокие, словно синее море, глаза были полны решимости. Бордовый плащ с изысканными золотыми узорами мягко колыхался при ходьбе, а рубины и сапфиры, которыми была украшена корона, переливались в отблесках света. Но за этой суровой мощью таилось нечто теплое и живое — глубокая, нежная любовь к дочери, принцессе Диане.

Дочь была его светом во тьме, его маленькой принцессой, в которой он души не чаял. Ее черные волосы мягко вились в кудри, а голубые глаза сияли любовью и добротой. Диана носила светлые льняные платья простого кроя и от этого казалась хрупкой, будто лесная фея, заблудившаяся среди стен замка.

После смерти королевы Эльзы Всеволод стал для Дианы всем — защитником, рассказчиком историй, щитом, который прогонял страхи ночи. Каждый вечер он приходил к ней и приносил с собой очередную книгу, а для себя — минутный покой в сердце.

В тот вечер король шел в спальню к своей дочери и раздумывал о том, как быстро она выросла с тех пор, как Эльза покинула их. Всеволод, как обычно, вошел в комнату: плащ шуршал за спиной, шаги гулко звучали в тишине. Спальня Дианы была уголком света и тепла в суровом дворце. Стены в тонах заката — розовые и золотые — мягко светились в отблесках свечей, кровать стояла у окна, и на тяжелом балдахине плясали тени. Камин потрескивал, наполняя комнату запахом дров. На полу лежал толстый ковер, а на столике у кровати — детские сокровища: книги, куклы, деревянные солдатики. На стене висел портрет королевы. С улыбкой и легкой грустью в глазах с него смотрела Эльза. Внизу на комоде были разложены ее любимые вещи: цепочка с медальоном и музыкальная шкатулка, которая играла любимую мелодию Эльзы.

Диана уже лежала в кровати, укрытая одеялом до подбородка. Король остановился и посмотрел на нее. «Как же она похожа на мать», — в очередной раз подумал он.

Глаза Дианы блестели в полумраке, полные ожидания и желания услышать очередную историю. Всеволод улыбнулся — тепло, как умел улыбаться только для нее, поправил балдахин и сел в кресло возле кровати.

— Расскажу тебе старую легенду, моя Диана, — сказал он, убрав прядь черных волос с ее лба.

Огромные голубые глаза дочери с интересом смотрели на него, и их взгляд, казалось, проникал в самую душу короля.

— О чем она, отец? — шепнула Диана, нежно погрузившись в объятия подушек.

— О короле, который сражался с тьмой, — ответил он, и в его голосе мелькнул глухой отголосок тех событий, словно он сам был их свидетелем.

Диана кивнула, обняла край одеяла и приготовилась слушать. Всеволод откинулся в кресле и начал рассказ. Его голос стал глубоким и пугающим, словно эхо далекого прошлого.

— Давным-давно, когда мир был еще юн, а звезды горели ярче, чем сейчас, на землю пришла тьма. Имя ей – Арт, Владыка Смерти. Он был создан великим Эоном, первым из восьми богов. После исчезновения Эона Арт почувствовал себя преданным и брошенным, и его сердце перестало чувствовать жалость, он отвернулся от света. В гневе он поклялся уничтожить все живое — леса, реки, людей, зверей. Бог смерти бросил клич, и темные твари поднялись за ним. Тьма уничтожала все живое на своем пути, оставляя лишь пепел. Мир был обречен. Небо закрыли черные тучи, повсюду сверкали молнии. Земля дрожала, будто оплакивала свою скорую гибель.

Диана сжалась под одеялом, глаза ее расширились.

— Как страшно… — шепнула она, но в голосе мелькнуло любопытство: — А что было дальше, отец?

— Дальше настали ужасные и темные дни, — продолжил Всеволод, наклоняясь ближе, чтобы свет камина падал на его лицо. — Но даже в таком мраке нашелся свет. Жил тогда герой, избранный светлыми богами. И это был король Алекс. Высокий и сильный, он встал перед Артом, как скала перед волной. Его меч, напитанный силой света, разгонял тьму, а в сердце горела вера. Люди смотрели на него с надеждой, в то время как вокруг все уничтожалось и рушилось.

— Он пошел против Арта? — спросила Диана, ее пальцы крепко сжали одеяло.

— Да, — кивнул Всеволод. — Со своими воинами света он столкнулся с ордами тьмы на равнине, позже названной Полем Пепла. Доспехи звенели от ударов, мечи лязгали, людские крики смешивались с воем ветра. Тучи скрывали звезды, а земля стала красной от крови. Алекс шагал вперед, и его клинок рассекал мрак. Пробившись через тьму, он встретился с Артом лицом к лицу.

Диана приподнялась, ее глаза горели любопытством.

— И что дальше? Как он одолел бога? Расскажи, отец!

— Они столкнулись, как свет и тьма, как день и ночь, — продолжил Всеволод, его голос был глухим, но напряженным. — Арт возвышался, подобно грозовой туче. Его доспехи поглощали свет, глаза полыхали огнем и ненавистью. В руках он сжимал Ловец Душ — черный меч с пылающими рунами. Души павших вились вокруг, шепча о гибели. Но Алекс не отступил, держа Сияющий Рассвет – клинок бога Люминора прямо перед собой. Два клинка столкнулись — свет против тьмы, жизнь против смерти. Искры летели, земля дрожала. Наконец, клинок Алекса пробил доспехи Арта. Бог смерти взревел, тьма вокруг него сжалась и отступила. И в тот же миг Ловец Душ вонзился в грудь короля. Свет вокруг него померк, мир погрузился в тишину.

Диана ахнула, прижала руки к щекам.

— Он погиб? — голос ее дрогнул.

— Его тело погибло, но душа не угасла, — тихо сказал Всеволод, глядя ей в глаза. — Ловец Душ утянул ее в свои глубины, как в бездонный колодец. Арт ослаб, но еще не был уничтожен. Тогда явились светлые боги — Люминор и остальные. Люминор, сильнейший из них, шагнул вперед. Его сияние разогнало тучи, и тьма начала отступать. Он вырвал Ловец Душ из рук Арта, поднял его и с силой вонзил в грудь Владыки Смерти. Тьма вокруг него закружилась, сжалась в точку. Душа Арта, черная и холодная, оказалась заточена в том же мече, рядом с душой Алекса. Боги света уничтожили оставшихся темных тварей, но некоторые успели уйти. С помощью богов был построен храм и надежно спрятан в горах. В нем боги света запечатали Ловец Душ. С тех пор его стерегут титаны, созданные самим Люминором — трое огненных стражей, выкованных из пламени солнца. Они покоятся в глубинах храма, скрытые от глаз смертных, их тела застыли, словно лавовый камень, но внутри них все еще тлеет жар — пульс божественного огня. Ни время, ни тьма не властны над ними. Титаны не знают сна в человеческом понимании — их сознание угасло, но опасность, грозящая храму, способна вновь разжечь искру внутри и пробудить их. В этом храме живут и люди, которым Люминор дал частичку своей силы. Они следят за порядком, чтобы никто не смог освободить душу бога смерти и выпустить его тьму наружу, очищают скверну, исходящую от души бога смерти.

— А Алекс? — Диана опустила взгляд, голос стал тонким и тихим, а на глазах проступили слезы.

— Успокойся, моя девочка, он не умер. — Всеволод коснулся ее щеки, вытирая слезы, пальцы его были мягкими и теплыми. — Его душа спит в Ловце Душ, рядом с душой Арта, и ждет своего часа. Когда тьма вернется, меч вспыхнет снова, и Алекс встанет, чтобы защитить нас. Он — свет, который никогда не погаснет.

Диана улыбнулась, глаза ее засияли.

— Он точно вернется?

— Обязательно, — кивнул Всеволод и поцеловал ее в лоб. — Пока мы верим в светлых богов, их свет живет в нас.

Диана вздохнула, веки ее медленно сомкнулись. Дыхание стало ровным, глубоким. Всеволод задержался у кровати дочери, глядя на нее. Тени огня от камина плясали на стенах, рисуя узоры, периодически меняя свое очертание. Вдруг одна тень, длинная и извилистая, потянулась к портрету Эльзы. Она извивалась, словно живая, хотела коснуться ее лица, золотистых локонов. Всеволод нахмурился. Рука его легла на рукоять кинжала у пояса — холодную, твердую. Тень дрогнула, замерла и растаяла, оставив легкий холодок в воздухе. Он мотнул головой. Может, все это ему привиделось? Может, игра света, усталость или бессонные ночи давали о себе знать?

И все же в груди короля вспыхнуло смутное беспокойство, едва уловимое, но настойчивое. Он встал и подбросил полено в камин. Огонь затрещал веселее, разметав золотые блики по стенам. Диана спала. Лицо ее разгладилось, губы чуть изогнулись в улыбке — во сне она видела цветущий сад или сияющий меч Алекса, возможно, и тьму Арта. Покой опустился на спальню, мягкий и хрупкий.

Но где-то далеко, в темных уголках мира, что-то шевелилось. Древнее, затаенное, оно пробуждалось, готовое шагнуть вперед, вписать новую строку в историю света и тьмы — историю, которая ждала своего часа.

Всеволод вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок задвижки отозвался в коридоре, и он замер, прислушиваясь. Тишина окутала дворец, только факелы потрескивали вдали да ветер шуршал в саду. Он шагнул вперед: его бордовый плащ коснулся пола, тень легла на каменные плиты — длинная, одинокая. Коридор тянулся вдаль, и каждый шаг уводил его к мыслям об Эльзе.

Ее не хватало. Не хватало голоса — мягкого, спокойного. Не хватало смеха, который наполнял эти стены. Он вспоминал, как она сидела у камина в спальне Дианы, перебирая ее черные волосы, и рассказывала истории — о цветах на склонах, о пении птиц перед дождем. Эльза находила свет во всем, и даже холодный зимний день в ее присутствии не был таким ужасным. Теперь этот свет пропал, он остался в полумраке.

Король остановился у окна. За стеклом виднелся сад — лани двигались между деревьями, павлины спали в ночи. Эльза любила этот сад. Они гуляли там вместе, когда Диана была маленькой. Эльза брала его под руку, ее тепло разгоняло холод внутри него — холод, который преследовал его всю жизнь. «Смотри, как красиво», — говорила она, показывая на цветущий куст роз или вечерний закат. Вот и сейчас он смотрел на ночной сад и видел только ее — ее глаза, ясные и живые, ее улыбку. Воспоминания об Эльзе грели его сердце.

Всеволод вздохнул и направился к своим покоям. Из тени выступил Совикус, первый советник короля.

— Государь, вести с севера, — начал он, перебирая бумаги в руках, но умолк, встретив печальный взгляд короля.

— Совикус, помнишь, как ты спас ее? — тихо спросил Всеволод.

Советник кивнул, его пальцы крепче сжали бумаги, а в памяти всплыли времена, когда в Вальдхейме он был всего лишь лекарем.

— Чума. Королева была на восьмом месяце. Жар, слабость. Я думал, мы потеряем их обеих. Дал ей все, что знал: травы, настои. Работал без сна. Она выжила, родила Диану. Сказала мне: «Теперь, благодаря тебе, я — мать». Улыбнулась так светло, и я поверил в чудеса.

Всеволод опустил взгляд.

— А спустя пять лет ее не стало. Утром просто не проснулась. Почему?

— Не знаю, государь, — склонил голову Совикус. — Она была здорова, растила дочь. Ночью спала рядом с вами, а утром… тишина. Я проверял — ни следа болезни, ни отравления, ничего. Сердце ее просто остановилось.

Всеволод сжал кулак.

— Спасибо за Диану. И за то, что ты дал нам эти пять лет. Пять чудесных лет с ней.

Совикус поднял глаза и посмотрел на короля.

— Я виню себя в том, что не понял причину ее недуга и не спас. Она была светом не только для вас двоих, но и для всего королевства.

Король кивнул.

— Я смотрю в глаза дочери и вижу в ней отражение Эльзы каждый день. Ее глаза, ее губы, ее милые веснушки. — Он положил руку на плечо советника. — Мне так ее не хватает, Совикус. Спасибо, что спас ее тогда.

Совикус слабо улыбнулся.

— Вести подождут до утра? — спросил он.

— Да, — ответил Всеволод и двинулся дальше по пустому коридору. За окном тихо шуршал ветер, пытаясь ворваться внутрь и коснуться его холодным дыханием. Каменный пол отдавал стужей, проникающей в самую душу. Эльза ушла, оставив его одного — с тяжестью короны и дочерью на руках. Но разговор с Совикусом слегка притупил эту невыносимую боль, превратив ее в глухую, ноющую рану, которая уже не могла полностью затянуться, но учила короля жить дальше.


## Глава 2. Уроки о Богах

Библиотека Вальдхейма располагалась в самом сердце дворца и, словно старый друг, была полна тайн и воспоминаний. Она казалась дверью в другой мир — мир, где время застыло в пожелтевших страницах, а мудрость дремала, ожидая своего часа, пока кто-нибудь ее не разбудит. Высокие стеллажи из темного дуба, потемневшего от веков, тянулись к сводчатому потолку, словно деревья в густом лесу знаний. Полки со временем слегка прогнулись под весом книг, будто устали держать на себе столько легенд и историй. Резные края стеллажей — завитки, листья, тонкие линии — казались застывшими во времени, как будто мастера, которые их вырезали, вложили в них частичку своей души. Полумрак зала мягко разгоняли свечи в бронзовых канделябрах — их пламя мерцало, отбрасывая теплые тени на стены. Там висели портреты древних философов и ученых, королей: строгие лица, вырезанные в дереве, в золотых рамах, смотрели вниз, будто спрашивали: «Зачем ты здесь? Что ищешь?» Их взгляд был тяжелым, но не злым — скорее, любопытным, как у старших, которые знают больше, чем говорят.

Воздух в библиотеке был густым, словно его можно было потрогать — пахло старой кожей переплетов, сухой пылью, оседающей на книгах, и чуть-чуть дымом от камина, пылавшего в конце зала. Огонь в нем потрескивал и бросал золотые блики на парчовые кресла у очага. Их обивка, мягкая и чуть выцветшая, была покрыта узорами, похожими на старинные гобелены, и казалось, переплетенные нити в них шептались о забытых битвах, лесных духах и далеких временах.

В одном из кресел, уютно поджав под себя ноги, сидела принцесса Диана. Ее длинные волосы, черные, как сама ночь, струились по плечам, касались спинки кресла, мягкие и живые. Огромные голубые глаза горели любопытством, ловили свет свечей, будто маленькие озера, встречающие рассвет. На ней было простое легкое платье из белого льна, почти невесомое, как утренний туман над рекой, — оно делало ее еще нежнее, еще чище. Она была как цветок, который только раскрылся. Напротив сидел Андрей — седовласый священник с добрыми, но острыми глазами, в которых светилась вера, настоящая, глубокая. Его старая и выцветшая ряса была аккуратно заштопана, но выглядела простой и опрятной. В руках он держал книгу — толстый фолиант с потертой обложкой, пахнущий временем. Эти страницы хранили историю богов, их победы и их учения. Рядом на столе лежал маленький деревянный медальон, старый и потемневший от времени, с вырезанным солнцем — символом Люминора. Андрей никогда не расставался с ним.

— Принцесса, — начал он, слегка наклонив голову, как делал всегда, чтобы показать уважение, — сегодня я расскажу вам о богах, которые держат в своих руках судьбу мира и жизни людей. Они — как свет и тьма, как дыхание и тишина, как равновесие, которое не дает нам всем рухнуть.

Диана кивнула, ее пальцы невольно вцепились в подлокотники кресла — не от страха, а от предвкушения. Она обожала эти уроки, любила слушать истории, полные загадок и чудес. В них мир раскрывался перед ней.

Андрей распахнул книгу, и шорох страниц слился с треском дров в камине, как тихая мелодия.

— Первым идет Люминор, бог света, — сказал священник, и его голос стал мягче, словно он вспоминал кого-то близкого и родного. — Он приносит тепло, надежду, освещает дорогу тем, кто потерялся в темноте. Его рисуют высоким мужчиной в белых одеждах, они сияют, как снег под солнцем в морозный день. Волосы у него золотые, струятся, как лучи полудня, а в руках — сияющий меч с чистым кристаллом света, этот кристалл разрывает мрак, как рассвет. Его символ — солнце, круглое, живое, вечное.

Диана закрыла глаза, и перед ней возник Люминор — величественный, добрый, окруженный светом, который обнимает, как теплое одеяло. Ей вспомнился отец в те моменты, когда он рассказывал сказки у камина, тогда свет в его глазах был таким же живым, таким же теплым, как лучи этого бога. Ее губы дрогнули в легкой, почти детской улыбке.

— Он добрый? — спросила Диана тихо, будто боялась спугнуть этот образ.

— Да, — кивнул Андрей, глядя на нее с теплом. — Но его доброта — это не слабость, а сила, которая несет веру и смелость.

Он перевернул страницу, и его палец пробежал по строчкам, выцветшим, но все еще читаемым.

— Потом — Аэлис, богиня жизни, — продолжил священник, и в его голосе зазвучала нежность. — Она царит над природой, лечит раны, оберегает все живое, что дышит и растет, цветет. Ее платье соткано из листьев и цветов, зеленое, как лес после дождя, пахнущее травой и землей. Волосы длинные, переплетенные с виноградными лозами и диким плющом, живые, как сама весна. В руках — чаша с водой, она возвращает жизнь даже сухой ветке. Ее символ — древо, корни которого уходят глубоко в землю, а ветви тянутся к небу.

Диана представила Аэлис — босую, среди цветущих полей, с птицами, кружащими над ней, и бабочками, которые садятся на ее руки. Ее сердце забилось чуть быстрее — от этой картины стало тепло, как от солнца весной.

— Она красивая, — прошептала Диана, почти не замечая, сказала это вслух.

— Как сама жизнь, со всеми ее красками, — улыбнулся Андрей, и морщинки вокруг его глаз стали глубже.

Он замолчал на миг, будто подбирал слова, и продолжил:

— И еще Валериус, бог мудрости. Он хранит знания, оберегает тех, кто ищет правду. Его видят старцем в длинной мантии, серой, как туман над рекой утром. В одной руке — книга, полная тайн и секретов мироздания, а в другой — перо, им он пишет историю мира и историю жизни всего сущего. Глаза его глубокие, будто видят настоящее и будущее. Его символ — книга, раскрытая, живая, зовущая.

Диана выпрямилась, в ее глазах вспыхнул огонь. Валериус показался ей родным — словно перед ней стоял отец Андрей, хранитель всего, что она так любила: рассказов, книг... Как же хотелось бы прочитать книгу Валериуса! У нее так много вопросов о матери, на которые она жаждет найти ответы.

— Но свет невозможен без тьмы, — продолжил он тихо. — Есть и те, кто правит мраком. Арт, бог смерти, повелитель теней. Он несет конец всему — людям, зверям, даже лучи света исчезают в его присутствии. Его доспехи черные, как ночь, поглощают свет, а в руке — Ловец Душ, меч, который поглощает души и прячет их в своей пустоте. Его символ — череп, белый, холодный, как могила.

Диана поежилась, ее пальцы сильнее сжали мягкую парчу кресла. Она вспомнила сказку отца об Арте и короле Алексе, и теперь мысль кольнула ее, как игла: «Отец рассказывал об этом вчера… Неужели Арт — не просто персонаж из сказки?» Этот вопрос застыл в ее голове, тяжелый и холодный.

— Он злой? — спросила она, и голос дрогнул, как лист на ветру.

— Он… сложный, — ответил Андрей, подбирая слова, будто боялся сказать слишком много. — Его сила — часть мира, но она холодна и пугает.

Он перевернул страницу, и его взгляд потемнел.

— Моргас, бог хаоса, — прошептал старец, и замолчал на миг, словно испугался, что тот его услышит. — Он разрушает, чтобы создать новое, но из его творений рождается лишь безумие. И сам его облик — порождение этого хаоса: сегодня он может предстать человеком, завтра — змеем, а после — темным демоном. Запомните его символ, Ваше Высочество: вечно вращающаяся спираль. Она не ведет к цели, а лишь уводит от нее. «Любое...» — с ужасом подумала Диана, сглотнув комок в горле. Он мог принять любое обличье. Даже образ самого дорогого ей человека.

— Некрос, бог разложения, — голос Андрея стал шепотом, почти заглушенным треском огня. — Он пожирает жизнь, превращает ее в пыль и гниль. Его тело — скелет, обтянутый серой кожей, сухой и мертвой, а под плащом шевелятся души тех, кто ушел с пути света и обрек себя на вечные муки во тьме. Его дыхание пахнет тленом, все живое, к чему он прикасается, стареет и превращается в пыль. Некрос может поднимать армии мертвецов. Его символ — червь, копошащийся в земле.

Принцесса сжалась, ее взгляд метнулся к камину. Огонь стал ее укрытием от этих слов. Яркий и горячий, он будто разгонял этот мрак и боль, которую несли с собой темные боги.

— Заркун, бог зависти, — продолжал священник, и в его тоне мелькнула печаль. — Он хочет забрать все светлое, чем обладают люди: радость, тепло, свет, надежду. Его глаза полны зависти, ему не составит труда сбить человека с пути и разбудить в людях самые плохие качества. Его кожа черная, как уголь, а голос сладкий. Заркун искусный манипулятор, если он взялся за человека, считай, тот обречен. Его символ — змея, которая душит добычу.

Диана нахмурилась. Сила бога зависти казалась ей слабой, но острой, как заноза.

— И последняя — Тенебрис, богиня тьмы. — Андрей замолчал, его пальцы дрогнули на странице, как от холода. Когда он назвал ее имя, пламя в ближайшем канделябре внезапно угасло, оставив тонкую струйку дыма. Священник замер, его пальцы сжали книгу чуть сильнее, но он продолжил: — Она живет страхами, сеет мрак. Ее платье черное, как ночь без луны, глаза — пустота, которая засасывает. Она прячет правду в тенях, обманывает тех, кто ищет свет. Ее символ — луна, мертвая, холодная, одинокая.

Диана почувствовала, как холод пробежал по спине, будто кто-то провел по ней ледяным пальцем. Ей показалось, тень из коридора, длинная и змеистая, уже следит за ней из угла библиотеки, прячется в полумраке. Тенебрис пугала ее больше всех — невидимая, загадочная.

— Но над всеми ними — Эон, бог-создатель, — сказал Андрей тихо, почти благоговейно. — Он создал этот мир — свет и тьму, жизнь и смерть, все, что мы видим. Как он выглядит, никто не знает, кроме первых богов — Арта и Люминора. Его голос давно затих, Эон исчез. Говорят, он ушел, оставив богов и людей разбираться между собой самим. Его символ — круг, простой, но бесконечный, как время. Эон — верховный бог, но никто не ведает, где он сейчас и почему ушел и бросил всех.

Андрей закрыл книгу, положил ее на колени и посмотрел вверх, где тени свечей плясали под потолком. Диана задумалась. Ее пальцы теребили край платья, мягкий лен успокаивал. Эон был загадкой. Почему он бросил свой мир? Что он хотел от них всех?

Тут дверь библиотеки со скрипом распахнулась, и в зал шагнул король Всеволод. Его высокая и сильная фигура заполнила пространство. Седые волосы, собранные в хвост, блестели в свете камина, а глаза, глубокие, как море в шторм, были строгими, но усталыми, будто что-то давило на него. За ним шел мастер Совикус, советник — худой, с острым лицом и взглядом, холодным как лед. Его черная мантия шуршала по полу, а тонкие губы кривились в едва заметной усмешке. Когда-то он пришел в Вальдхейм как лекарь, спасал людей от чумы, и король доверял ему, как брату. Но чем сильнее становилась его власть, тем жестче делалось сердце.

Всеволод остановился, обвел взглядом библиотеку, и его глаза нашли Диану – маленькую фигурку в большом кресле. — Почему ты здесь, Диана? — спросил Всеволод твердым, как камень, голосом, в котором все же слышалась нотка заботы.

— Я учусь, отец, — ответила она, подняв голову. Ее тон был мягким, но в нем звенела сила, тонкая, но ясная.

— Учеба — дело хорошее, — сказал он сухо, — но королевству нужны не мечтатели, а правители, которые будут держать народ крепкой рукой.

Совикус хмыкнул, скрестив руки, его пальцы постукивали по рукаву.

«Народ — не стадо», — прошептала Диана. Шепот прозвучал на удивление звонко и громко, даже ее прядь волос, выбившаяся из прически, казалось, замерла в воздухе от ее собственной дерзости. — Мило, — бросил Всеволод. — Но глупо и от таких речей хлеб в амбаре не появится.

Стоящий рядом Совикус ухмыльнулся, его глаза блеснули.

— Чем вы ее заняли? — резко спросил Всеволод, глядя на Андрея, и его брови сдвинулись, как тучи перед грозой.

— Историей мироздания и богов, мой король, — спокойно ответил священник, положив руку на книгу, будто защищая ее. — Это ее корни, ее наследие.

— Боги не спасут нас, — отрезал Совикус, сделав шаг вперед. Его мантия прошелестела, сметая тишину. — Спасет власть. Спасет сила. Диане пора учить не сказки, а то, как удержать корону на голове. — А разве не вера дает силу? — спросил старец тихо. — Без нее власть — пустая оболочка. — Андрей поднял взгляд и встретился с глазами советника. В его голосе зазвучала твердость.

Совикус фыркнул, но промолчал, только уголок рта дернулся. Всеволод сжал рукоять кинжала на поясе, его пальцы побелели. После паузы он обратился к дочери:

— Диана, идем. У нас дела.

Она посмотрела на Андрея — тот кивнул, но в его глазах мелькнула тревога. Диана встала, бросив взгляд на книгу и медальон с солнцем Люминора. Ее страницы и этот символ казались живыми, шептали о чем-то важном. Она пошла за отцом, ее шаги гулко отдавались в каменных коридорах. В голове кружились мысли о том, как сильно изменился отец с тех пор, как Совикус стал его ближайшим советником. Слишком строгий, слишком холодный — как будто часть его души ушла вместе с Эльзой. Что-то разрушалось в их семье, и она не знала, как это склеить.

Вдруг в полумраке коридора ее взгляд поймал тень — длинную, живую. Она скользнула по стене, потянулась к факелу и замерла, будто прислушиваясь. Диана вздрогнула, сердце заколотилось, но тень замерла и затем растаяла, оставив лишь холод, пробиравший до костей. Она обернулась — пусто.

Всеволод внезапно остановился, его широкая фигура застыла в полумраке, как статуя. Он медленно повернул голову, глядя куда-то в глубину коридора, куда не доставал свет факелов. Его губы шевельнулись, и низкий, едва слышный шепот сорвался с них:

— Не сейчас…

Диана замерла, ее дыхание сбилось. Она вгляделась в темноту — ничего, только тени плясали на стенах, но в глазах отца на секунду мелькнул страх. Он резко отвернулся и пошел дальше, не сказав ни слова. Диана поспешила за ним, но в ушах все еще звенел его шепот, холодный и тяжелый, и предчувствие беды, от которой не спрятаться.

С тех пор минуло почти десять лет. Диана подросла, и вместе с ней изменился и Вальдхейм. Город, некогда полный любви, тепла и света, теперь дышал тревогой, его стены хранили тайны, которые она пока не могла разгадать.

## Глава 3. Моргас

Запретная Земля раскинулась в самом сердце мира, где жизнь давно уступила место вечной пустоте. Над черными каменными равнинами ветер выл, словно хор проклятых душ, разнося эхо их вечных страданий. Сквозь трещины в земле пробивались тонкие струйки дыма, а острые, как клыки, скалы торчали из почвы, словно кости давно умершего чудовища. В центре этого царства мрака возвышался вулкан — пылающий исполин, чья вершина извергала багровое сияние, освещая ночное небо зловещими отблесками. По его склонам стекали раскалённые реки лавы, подобные венам преисподней; они шипели, изрыгая черный пар, который поднимался к небесам, поглощая звезды. Это был дом Моргаса, бога хаоса, место, куда не могла ступить нога смертного, если только он не был призван туда самим богом хаоса.

Граница между миром людей и владениями Моргаса была незримой, но ощутимой — воздух обжигал легкие своим жаром. У каждого, кто приближался к этой незримой черте, волосы вставали дыбом, а в груди поселялся холодный ужас — чувство, будто нечто древнее и хищное пристально следит за тобой из гнетущей темноты. Лишь те, кто был отмечен хаосом, могли пересечь эту черту, но даже они нередко возвращались с помутненным разумом, навсегда потеряв себя под гнетом необузданной силы, царившей в этом месте.

Замок Моргаса, высеченный прямо в жерле вулкана, поднимался над равниной, окруженный клубами дыма и пепла, словно воплощенный кошмар, вырвавшийся из глубин сознания. Его стены из черного камня, испещренные рунами, они светились тусклым багровым светом, не поддавались законам природы — перетекали, менялись под взглядом наблюдателя. То гладкие, как стекло, они вдруг покрывались трещинами, из которых сочилась лава, то превращались в вихри огня, чтобы через миг вновь застыть в холодной неподвижности, насмехаясь над разумом. Башни замка терялись в дымной мгле, их очертания терялись, как мираж в пустыне, а зубчатые стены венчали факелы с холодным синим пламенем. Этот огонь не грел — он шипел, излучая нечеловеческий шепот, и менял цвета, отражая настроение своего хозяина: от синего к алому, а затем к черному, как сама бездна.

Внутри замка тоже царил хаос, но не бессмысленный, а живой, осмысленный, будто созданный гениальным безумцем. Коридоры извивались, меняя направление, скрывая выходы и заманивая в бесконечные залы, где время теряло свое значение. Полы то и дело проваливались в пустоту с глухим ревом лавы, стены шептали безумные откровения, сливающиеся с далекими криками, а воздух был горячим от напряжения. Великий зал украшали картины, чьи сюжеты оживали перед глазами: города рушились в огне, звезды падали с небес, а фигуры людей и богов кричали в агонии, их вопли эхом отдавались в сознании тех, кто осмеливался взглянуть на них. Изображения на холстах меняли свои пейзажи, краска на них текла, словно кровь, создавая иллюзию, будто хаос живет непосредственно в этих стенах.

В центре этой обители безумия находился тронный зал. Трон Моргаса, выкованный из костей — человеческих, звериных, божественных, — пульсировал, как живое сердце, испуская холодный свет, обжигающий взгляд. В отзвуках этого трона слышались слабые стоны, будто души, из которых он был соткан, все еще цеплялись за остатки существования. Сам Моргас восседал на этом мрачном престоле. Его облик был переменчивым, как тени, отбрасываемые пламенем. Он то принимал облик старца с длинной седой бородой и глазами, полными коварной мудрости, то безжалостного воина, чья броня из тьмы дымилась, как угли, а в руках сверкал клинок, выкованный из хаоса. Миг — и он превращался в демона с крыльями из черного огня, чьи алые глаза пронзали душу, оставляя в ней лишь пустоту. Но неизменным оставался его взгляд — острый, как лезвие, полный необузданной силы и жажды разрушения. Когда он менял форму, стены зала дрожали, синий огонь факелов взмывал к потолку, а тени извивались, словно танцуя под его волю.

Вокруг него кружились хаотики — души, павшие во имя Моргаса, чья плоть стала прахом, а их воля навеки скована силой хаоса. Их присутствие в мире ощущалось как прикосновение леденящего ветра, пробирающего до самых костей, а в глубине каждого сгустка мерцали крохотные искры, словно тлеющие угли, готовые в любой миг вспыхнуть всепоглощающим пожаром. Они не имели формы, будучи чистой, текучей тьмой, но обладали единой волей и ненасытным голодом. Их сила крылась в умении находить малейшие изъяны в душах смертных. Хаотики не просто шептали и соблазняли — они проникали в самую глубь разума, цеплялись за слабости и питались ими, пока человек не становился подконтролен, даже не осознавая этого. Они наполняли умы смертных кошмарами, вызывая жуткие видения, от которых кровь стыла в жилах, а страх пронзал тело, словно ледяные стрелы.

Хаотики были невидимыми нитями, которыми Моргас тянул за струны человеческих душ, и теперь он готовил их к новому замыслу, шепча приказы, от которых воздух содрогался, как перед бурей.

Тронный зал гудел, отражая мысли Моргаса, смешанные с низким ревом лавы за окном. Он сидел неподвижно, глядя на одну из картин — сцену битвы, где его брат Арт, бог смерти, сражался с королем Алексом. Фигуры на холсте двигались: Арт, в доспехах из ночи, поднимал Ловец Душ, а Алекс, окруженный светом Люминора, отбивался сияющим клинком. Вдруг на картине мелькнул слабый луч света Люминора, золотой и чистый, как тот, о котором рассказывали в Вальдхейме. Моргас сжал кулак, и холст почернел, поглощенный тенями.

— Скоро и ты угаснешь, — прошипел он, чувствуя, как его хаотики уже витают над Вальдхеймом, касаясь снов маленькой принцессы Дианы, шепча ей образы огня и теней. Черный дым меча шептал имена павших, а свет гас под ударами тьмы. Моргас вспоминал тот день — день поражения Арта. Тогда он наблюдал издалека, стоя на вершине этого самого вулкана, уверенный в том, что брат справится сам. Но зависть, живая и острая, как раскаленный нож, до сих пор жгла его изнутри. Арт был сильнее, его имя гремело громче, его боялись больше — и эта мысль терзала Моргаса, заставляя сомневаться: не ошибся ли он тогда, не вмешиваясь? Не ошибется ли теперь?

«Если бы я вмешался...» — подумал он. Его пальцы сжали подлокотник трона, и кости затрещали, испуская слабый стон. Но сожаление быстро сменилось холодным расчетом. И страхом. Не перед Артом, не перед светлыми богами, а перед Эоном, чья тень создателя все еще висела над миром. Моргас не боялся его присутствия — Эон давно молчал, — но печать его силы, его незримого закона держала тьму в узде. Прямое вмешательство божественной мощи в мир смертных могло разбудить эту печать, вызвать гнев Эона, и даже Моргас, при всей своей дерзости и мощи, не рисковал бросить ему вызов и проверить, работают ли еще эти печати. Куда бы ни исчез Эон, он мог вернуться. Поэтому вся сила Моргаса оставалась здесь, в Запретной Земле, а в мир людей он посылал лишь хаотиков и своих слуг, таких как Совикус. Тонкие нити Моргаса ткали хаос в мире смертных незаметно. Поражение Арта открыло ему тайну, эта тайна стала семенем нового плана: в тот день, когда Ловец Душ вобрал душу короля, Моргас увидел вспышку — частицу силы Эона, вложенную в каждого человека. Это означало одно: души смертных являются ключом к мощи, превосходящей даже богов. Контролируя их, он мог бы стать новым Эоном, владыкой всего мироздания, но под знаменем хаоса.

— Единство... — прошептал он, поднимаясь с трона. Его голос разнесся по залу, отражаясь от стен, отчего картины закачались, а крики на холстах стали громче. — Темные боги должны объединиться. Только вместе мы свергнем свет и вернем истинный порядок — порядок хаоса.

Первым шагом было освобождение Арта. Его мощь, некогда сотрясавшая мир, могла стать фундаментом нового восстания. Ловец Душ, скрытый в храме под охраной титанов, был целью, и эта цель требовала хитрости и силы. Моргас знал о стражах — титанах, гигантах с кожей из камня и глазами, сияющими, как звезды. Они были созданы Люминором, чтобы защищать Ловец Душ, но даже титаны имели слабость: их сила зависела от гармонии, а хаос мог эту гармонию разрушить. Он уже представлял, как хаотики проникают в их умы, сея смятение, заставляя камень трескаться под напором безумия.

Но одного его было мало. Ему нужны были союзники. Моргас закрыл глаза, вызывая в памяти образы темных богов. Некрос, бог разложения, чья фигура источала гниль, а плащ кишел насекомыми, пожирающими все живое. Заркун, бог зависти, чьи глаза горели жадностью, а разум был острым, как ядовитый клинок. Его кожа дымилась, а крылья из черного огня шипели, испуская смрад. Тенебрис, богиня тьмы, чья фигура растворялась в тенях, а глаза, как безлунная ночь, скрывали ее истинную силу. Ее присутствие вызывало дрожь, а шепот наполнял людей страхами. Они были разными, но их объединяла ненависть к свету — Люминору, Аэлис, Валериусу.

«Я должен быть осторожным», — подумал Моргас, глядя в окно, где лава бурлила, формируя образы разрушенного королевства — Альгарда. Он ощутил легкое тепло — предупреждение от Люминора, слабый луч, пробившийся сквозь дым. Моргас усмехнулся, его зубы блеснули в синем свете факелов. Свет был слаб, а хаос — вечен.

— Узнайте все о храме Ловца Душ, — приказал он, голос его резал воздух, как сталь. — Ищите трещины в защите, скрытые пути, слабости титанов. И подготовьте встречу с Некросом, Заркуном и Тенебрис. Нам есть что обсудить.

Он повернулся к хаотикам, затаившимся в углах зала, их глаза мерцали, как угасающие звезды. Тени закружились, вытянулись в вихри дыма и растворились, оставив за собой металлический привкус и слабый шепот, зовущий к разрушению.

Но боги были лишь частью плана. Ему нужен был проводник в мире смертных — тот, кто мог бы зажечь искру хаоса среди людей. И такой человек существовал: Совикус, советник короля Всеволода. Совикус — ключ к победе.

Моргас снова увидел тот миг, когда узрел его впервые — долговязого юношу с ледяными глазами и бледными чертами лица, скрывающими порочную природу души, отмеченную печатью Хаоса. Тогда он появился в Вальдхейме скромным целителем, якобы спасая жителей от черной чумы, едва не отправившей в могилу саму королеву Эльзу наряду с тысячами других смертных.

Но лишь Моргасу ведомо было, откуда пришла эта болезнь — из глубин самого Хаоса, которым он пропитывал людские судьбы. Именно он сделал из Совикуса героя, одарив его силой исцеления, превратив простого лекаря в идола надежды.

Однако вскоре сила начала свою разрушительную работу: вскармливая амбиции, коварный разум и ненасытную страсть к господству, дар Хаоса начал разъедать сердце Совикуса изнутри.

«Совикус — мой ключ, — подумал Моргас, его пальцы сжали воздух, и тени вокруг закрутились. — Я дам ему силу, и он сделает то, что я не могу — сломает мир смертных изнутри. А через него я доберусь до Всеволода. Хаотики уже кружат над ним, шепчут в тенях его дворца, путают мысли, разжигают сомнения. Скоро король лишится рассудка, станет марионеткой в моих руках, ведомый Совикусом, чья душа уже принадлежит хаосу».

Он знал, что Совикус не остановится ни перед чем. Его жажда власти была зеркалом хаоса Моргаса — безжалостной, неудержимой. Если напитать ее еще больше, он станет искрой, которая разожжет новую войну — войну, где свет падет, а тьма восстанет. Всеволод, с его силой и волей, был опасен, но сломленный разум сделает его уязвимым, а Вальдхейм — открытой дверью для темных сил.

— Иди, Совикус, — прошептал Моргас, глядя в бездну, где лава пульсировала, как сердце мира. — Ты изменишь все… или сгоришь, если потерпишь неудачу. А Всеволод падет первым, его разум растает под шепотом хаотиков, как воск под огнем».

Он поднял руку, и синий огонь факелов взметнулся к потолку, отбрасывая тени, которые сложились в силуэты Некроса, Заркуна и Тенебрис. Их глаза горели в дымке — голодные, жаждущие, готовые к заговору, и этот заговор перевернет мир.

Где-то далеко, в стенах Вальдхейма, Диана проснулась среди ночи. Ее дыхание сбилось, холод пробежал по спине, а за окном звезды мигнули, словно закрываясь тенями. Девушка сжала одеяло, не понимая, почему ее сердце бьется так тревожно. Ей снились огни, крики и тени, шепчущиеся в темноте.

Игра началась.

## Глава 4.Тени на границе

Тронный зал Вальдхейма встретил советников холодным гулом ветра, который рвался в высокие стрельчатые окна. За ними над беспокойным морем сгущались тучи, предвещая бурю. Высокие колонны из серого камня поднимались к сводчатому потолку, их резьба — сцены битв Альгарда с Эрденвальдом — напоминала о старой вражде, тлеющей десятилетиями. Воины в доспехах, с мечами и копьями, вырезанные в узорах, словно замерли в вечном противостоянии: их лица были суровы, а тени от факелов делали их почти живыми. Длинный стол из темного дуба, исцарапанный временем и покрытый пятнами от пролитого вина, стоял в центре зала, окруженный тяжелыми креслами с выцветшей обивкой. Факелы на стенах и бронзовые канделябры на столе бросали мерцающий свет, отчего тени извивались по полу, как змеи, готовые ужалить. Воздух был пропитан запахом старого дерева, железа и воска, а где-то вдали, за стенами, слышался слабый вой ветра, будто голоса прошлого шептались о грядущем.

Во главе стола восседал король Всеволод. Его бордовый плащ свисал с широких плеч, а седые волосы, собранные в тугой хвост, блестели в отблесках огня, как серебро. Лицо, изрезанное морщинами, было суровым, но взгляд казался рассеянным, будто он смотрел сквозь собравшихся в какую-то невидимую даль. Руки, сжатые на подлокотниках резного трона, слегка тряслись, а пальцы то и дело касались рукояти кинжала на поясе — старый привычный жест теперь выглядел скорее нервным, чем уверенным. Рядом, словно тень, стоял мастер Совикус, худой и прямой, как копье. Его черная мантия шуршала при каждом движении, а ледяной взгляд скользил по лицам советников, острый, как лезвие, и холодный, как зимняя ночь. Тонкие губы кривились в едва заметной усмешке, и казалось, что он знает больше, чем говорит, — или хочет, чтобы все так думали.

Чуть в стороне, на краешке кресла с потертой парчовой обивкой, сидела Диана. Ее светлое платье выделялось в полумраке зала, как луч света в темном лесу, а длинные черные волосы струились по плечам. Голубые глаза блестели смесью тревоги и любопытства, ловили каждое движение, каждый звук. Отец впервые позвал ее на совет, бросив утром короткое: «Пора учиться править», и теперь она чувствовала, как воздух словно стал горячим от напряжения. Ее пальцы невольно теребили край платья, мягкий лен успокаивал, но сердце билось быстрее обычного. Она смотрела то на отца, пытаясь понять, что скрывается за его усталым взглядом, то на Совикуса, чья тень казалась длиннее, чем должна быть, — как в тот вечер в коридоре.

Советники заняли свои места, их голоса сливались в низкий гул, пока Всеволод не поднял руку, призывая к тишине. Его жест был резким, но в нем не хватало прежней силы, и это не укрылось от внимательных глаз. У стола собрались четверо — те, чьи слова решали судьбу Альгарда.

Лорд Гарольд, старый военачальник, сидел слева от короля. Его седые волосы торчали из-под потертого шлема, который он никогда не снимал, даже в зале, а лицо, покрытое шрамами, напоминало карту битв. Один глаз был мутным от старой раны, другой сверкал гневом. Его руки плохо слушались его толи от возраста или от болезни, которую он перенес: одна нервно лежала на столе, а пальцы другой все еще пытались схаватить рукоять меча на поясе — память о днях, когда он рубил воинов Эрденвальда на границе. Его голос, хриплый и громкий, резал тишину, как боевой клич:

— Мы не можем ждать, мой король. Хротгар снова собирает армию у наших земель!

В зале было холодно, несмотря на огонь в камине, и леди Эверина невольно запахнула шаль, словно укрываясь от тяжелых мыслей. Ее серое платье цвета стали было строгим, а на шее висел простой медальон — намек на прошлое, о котором она не говорила. Темные волосы, собранные в пучок, слегка растрепались у виска, выдавая усталость. Пальцы нервно перебирали монеты в потертом кошельке.

Ее голос, обычно твердый, дрогнул:

— Я видела, как родители хоронят детей, Гарольд. Наши деревни, города теряют слишком многих из-за этих проклятых стычек с Эрденвальдом. Каждое сражение забирает не только золото — оно забирает наших людей, наше будущее. Что я скажу своему сыну, если мы не остановимся? — Она подняла на военачальника взгляд, полный тихой мольбы. — Мы должны говорить. Договариваться. Найти путь, который не оставит наших детей в руинах.

Ее глаза скользнули к Всеволоду, умоляя о поддержке, но король, опустив голову, молчал, и ее плечи едва заметно опустились.

Гарольд отвел взгляд, его рука сильнее сжала кубок. Он тоже промолчал, словно слова Эверины задели что-то, о чем он не хотел думать.

Мастер Торвин, ученый и картограф, занял место у края стола. Худой, с длинной бородой, испачканной чернилами, он казался чужим среди воинов и казначеев. Его пальцы нервно теребили свернутые карты, а голос, тихий и хриплый, был едва слышен в гуле зала:

— Разведчики вернулись с новостями, мой король. Это не просто слухи. — Он развернул карту, испещренную линиями границ и точками старых стычек, — свидетельство десятилетий вражды с Эрденвальдом.

Совикус стоял рядом, скрестив руки, а глаза, узкие и холодные, следили за каждым присутствующим. Он молчал, но его молчание было громче слов — оно давило, заставляло советников ерзать в креслах. Диана заметила, как тень от его фигуры падала на стену, длинная и извивающаяся, хотя свет факелов не мог ее так исказить. Ее сердце сжалось — воспоминание о коридоре всплыло в памяти, как холодный шепот.

Всеволод кивнул Торвину, его голос, низкий и усталый, разорвал тишину:

— Говори, что узнали разведчики.

Он выпрямился в кресле, но движение вышло резким, почти судорожным, и Диана невольно сжала подлокотники своего кресла.

Торвин прокашлялся, его пальцы пробежали по карте, указывая на линию границы между Альгардом и Эрденвальдом — узкую полосу земли, которая десятилетиями была полем мелких стычек.

— Хротгар, король Эрденвальда, собирает силы у наших рубежей. Его лагеря растут, как грибы после дождя. Воины из его крепостей, наемники с южных пустошей, даже горные кланы с их волчьими всадниками — все стекаются к границе. Разведчики видели дым от их костров и слышали вой волков по ночам. Это не просто набег, мой король. Это подготовка к войне.

Гарольд стукнул кулаком по столу, дерево загудело, а монеты Эверины подпрыгнули в ее руках.

— Я же говорил! Хротгар — старый волк, он не успокоится, пока не вцепится нам в глотку! Эти стычки — его игра. Десятилетиями он испытывал нас, а теперь хочет большего. Помните, как он сжигал наши деревни у реки двадцать лет назад? Я потерял там глаз, а он — совесть!

Эверина выпрямилась, ее бровь дрогнула, а голос, хоть и твердый, выдавал затаенную боль:

— Ты помнишь, Гарольд, сколько мы потеряли в тех стычках? Не только золото, но и людей. Целые деревни опустели. — Она на миг замялась, пальцы сжали медальон на шее. — Я потеряла там мужа, Гарольд. И все, что мы строили, рушилось под набегами. Хротгар силен, но не безумен. Дары и слова могут убедить его: мир выгоднее войны.

— Мир? — Гарольд резко вскинул голову, его шрамы побагровели от гнева. — Хротгар — зверь, Эверина, и его не задобрить дарами. Зверя бьют, пока он не отступит! — Он стиснул кулаки, его голос был полон гнева, но он склонил голову в знак почтения: — Мой король, неужели мы станем отправлять дары таким, как Хротгар? Его нужно встретить кинжалом в пузо, а не подарками и переговорами!

Всеволод медленно поднял взгляд, его глаза, темные от тяжелых дум, остановились на Гарольде, затем на Эверине. Пальцы его стиснули рукоять кинжала, но осанка осталась прямой, королевской. Голос, хоть и тихий, нес в себе бремя власти:

— Хротгар… Он всегда был угрозой нашим землям. Постоянные стычки, набеги, разорение приграничных деревень и городов — это все продолжается долгие годы. Но большой войны мы избегали. — Он умолк, его взгляд стал острее. — Что заставило его решиться на нее сейчас?

Его слова повисли в воздухе, и на миг Диане показалось, словно он говорил не с советниками, а с кем-то невидимым. Глаза его смотрели в одну точку, как будто он видел что-то за пределами зала.

Торвин кашлянул, разворачивая еще одну карту — детальную, с отметками лагерей Эрденвальда.

— Разведчики говорят, он собрал больше пяти тысяч воинов. Горные кланы — это не просто слухи, их волки уже рыщут у наших застав. Если он двинется, то через перевалы — старый путь, и его мы не укрепляли с тех пор, как стычки затихли. Мы уязвимы, мой король.

— Уязвимы? — Гарольд вскочил, его кресло скрипнуло. — Мы — Альгард! Мы не прячемся за стенами, как трусы! Надо ударить первыми, разбить его лагеря, пока он не пересек границу! Хватит ждать, мой король!

Эверина скрестила руки, ее взгляд, полный усталости, остановился на Гарольде:

— Подумай, Гарольд, какой ценой нам обойдется война? Не только казна — припасы, лошади, но главное — жизни людей. Сколько семей лишатся отцов, сколько деревень опустеют? Я предлагаю отправить к Хротгару гонцов с дарами и словами мира. Он не безумен — он отступал прежде и отступит снова, так мы сохраним жизни и избежим войны.

Торвин покачал головой, его борода дрогнула от гнева:

— Отступал? Хротгар отступал, потому что наши клинки были наготове. Ослабим бдительность — и он спалит все, оставит семьи без крова. А посланников? Их он казнит, не дав им и слова молвить. Надо укрепить перевалы, поставить гарнизоны, выслать разведчиков. Только так мы защитим наши дома и сохраним жизни людей.

Он сжал карту, его грубые пальцы оставили темные пятна на пергаменте, будто отпечатки его тревоги за судьбу королевства.

Стоящий в стороне Совикус заговорил, его голос, холодный и ровный, звучал так, будто он оценивал людские жизни, не придавая им никакой цены:

— Вы все еще верите в свои мечи, послов и стены? — Его губы дернулись в усмешке. — И это, по-вашему, удержит Хротгара? Он может собрать огромную армию и, если пойдет на нас, его ничто не сможет остановить.

Советник шагнул к столу, и его тень накрыла карту Торвина, поглощая свет свечей.

— А если Хротгар давно не тот, кем был? Если его войско — лишь предвестник чего-то большего? — Совикус понизил голос, взгляд его сверкнул холодным расчетливым огнем. — Есть другой путь, о котором вы боитесь даже подумать. У меня есть свои люди среди его приближенных. Одно ваше слово, мой король, и зелье окажется в его кубке. Хротгар станет тенью самого себя. И не прольется ни капли крови, которую вы так не любите проливать. — Он чуть усмехнулся: — Так мы спасем и людей, и казну. Или можем сидеть и дальше ждать, пока он нас всех уничтожит.

Советники замолчали, переглядываясь. Эверина нахмурилась:

— Совикус прав — нам нужно остановить Хротгара. Если твои люди могут поднести зелье к его кубку и покончить с ним без лишней крови, нужно действовать. — Она сжала кулак, глаза полыхнули. — Я готова пожертвовать честью, лишь бы спасти наш народ.

— Трусливый путь! — пренебрежительно добавил Гарольд.

Торвин нервно свернул карту, его пальцы оставили черные пятна на пергаменте.

Диана, до того молчавшая, вдруг выпрямилась. Ее голос, мягкий, но ясный, прозвучал в тишине:

— А что думает народ? Они живут у границы и знают Хротгара лучше нас. Или… может, у нас есть старые союзники, которые помогут?

Ее слова повисли в воздухе, наивные, но искренние. Совикус повернулся к ней, его усмешка стала шире:

— Народ? Союзники? Мило, принцесса, но это не сказки у камина. Хротгар не боится крестьянских вил, а старые друзья Альгарда давно забыли нас.

Его тон был ядовитым, как ветер с болот.

Эверина, однако, задумалась, ее пальцы замерли на монетах.

— Принцесса права в одном, — сказала она, — союзы могли бы помочь. У нас есть торговые связи с южными городами. Они не любят Эрденвальд больше нашего.

Гарольд фыркнул, но промолчал, его взгляд метнулся к Всеволоду. Король сидел неподвижно, его рука сжала голову, пальцы впились в виски.

— Тени… шепчут… — пробормотал он так тихо, и это услышала только Диана. Ее сердце сжалось — это было не впервые. Она вспомнила коридор, его шепот «Не сейчас…», и холод пробежал по спине. Что-то было не так с отцом, и это пугало ее больше, чем слова о Хротгаре.

В этот момент один из факелов мигнул и погас, хотя ветра в зале не было. Тень Совикуса дрогнула, вытянулась к потолку, как живая, и Диана невольно отшатнулась. Ее мысли метнулись к Андрею, урокам о богах — Тенебрис, Моргас, тьма и хаос. Неужели это связано? Она сглотнула, пытаясь прогнать страх.

Всеволод резко поднял голову, его голос стал тверже:

— Довольно споров. Мы укрепим перевалы, как сказал Торвин. Выслать новых разведчиков — пусть следят за каждым шагом Хротгара. Но этого мало.

Он замолчал, его взгляд упал на Совикуса, и тот наклонился, шепча что-то на ухо королю. Диана напряглась, пытаясь уловить слова, но услышала лишь низкий шепот, как шипение змеи. Всеволод выпрямился, его глаза блеснули странным огнем:

— Готовьте тайную операцию. Если Хротгар хочет войны, он ее получит — но не на наших землях. Мы ударим первыми, уничтожим Хротгара, а потом заберем себе его земли. — Его голос был резким, почти чужим, и советники замерли.

— Вот это король, которого я знаю! — довольно кивнул Гарольд.

Эверина нахмурилась, ее пальцы крепко обхватили кошелек.

— Надеюсь, твои агенты не подведут нас, Совикус.

Торвин побледнел, но промолчал, сворачивая оставшиеся карты.

Совикус отступил назад, его тень снова стала обычной, но Диана не могла отвести от него глаз. Что он сказал отцу? Почему его слова меняют всё? Она вспомнила сны — огни, крики, тени, шепчущиеся в темноте. Ее ладони вспотели, платье прилипло к рукам.

Всеволод махнул рукой, заканчивая совет:

— Идите. Делайте, что сказано.

Советники поднялись, их шаги гулко отдавались в зале. Гарольд ушел первым, бормоча о мечах и крови. Эверина задержалась и бросила на Совикуса острый взгляд, прежде чем выйти. Торвин подхватил свои карты и поспешил следом.

Диана осталась сидеть, не отрывая взгляда от отца. Всеволод замер, глядя в пустоту, а пальцы, сжимавшие кинжал, побелели от напряжения. Совикус наклонился к нему, шепнул что-то на ухо, и король кивнул, даже не посмотрев в его сторону. Советник развернулся и вышел, его мантия прошелестела по полу, словно крылья черного ворона.

— Отец? — тихо позвала Диана. Всеволод медленно повернул голову, его глаза встретились с ее взглядом, но в них было что-то чужое — взгляд, который не принадлежал ему.

— Иди спать, Диана, — сказал он, и его тон был холодным, как ветер за окном. — Завтра будет новый день.

Принцесса встала, ей было страшно за отца, но она заставила себя идти. У дверей она обернулась — Всеволод сидел один, его фигура в огромном пустом зале теперь казалась меньше, а тени вокруг него шевелились, как живые. За окном сверкнула молния, осветив колонны, и на миг Диане показалось: резные воины смотрят на нее, их каменные глаза полны тревоги. Она вышла, но сердце билось так громко, что заглушало шаги. Что-то менялось в Альгарде, в ее отце, и она не знала, как это остановить.

## Глава 5. Шепот в тенях

В тронном зале Запретной Земли воздух разогрелся от жара, который поднимался от лавовых рек за окном. Багровое сияние струилось по черным стенам, отражая смутные силуэты далекого Вальдхейма, словно призраки, заточенные в огне. Моргас восседал на своем троне — его пальцы сжимали подлокотники, и слабые стоны душ, вплетенные в костяную вязь, эхом отдавались в пустоте. Синий огонь факелов вспыхнул ярче, когда он поднял руку. Его голос, резкий и холодный, как треск льда, разрезал тишину:

— Идите в Вальдхейм. Найдите их слабости — страх, зависть, тоску. Разрушьте их изнутри.

Тени у его ног сгустились. Это были хаотики — черные сгустки темной энергии, бесплотные и безликие, но живые. Моргас смотрел на них, алые глаза бога хаоса выдавали борьбу, шедшую в нем, но в его груди шевельнулось сомнение: Совикус был его проводником, но, если он предаст? Зависть к Арту, все еще живая и острая, кольнула его, но он отогнал ее, сосредоточившись на плане. Моргас наклонился, его длинная седая борода дрогнула, когда он добавил:

— Ищите тех, кто сломлен, тех, кто близок к трону, тех, кого гложет зависть. Совикус укажет путь, но не доверяйте ему.

Он не назвал Всеволода, но его взгляд задержался на образе короля, мелькнувшем в бурлящей лаве за окном — фигура в бордовом плаще, чьи плечи ссутулились под невидимым грузом.

Хаотики дернулись исполнять приказ, их искры вспыхнули ярче, и с низким гулом, похожим на рев далекого зверя, они поднялись в воздух. Черный вихрь закружился у ног Моргаса, вырвался через окно и понесся прочь из Запретной Земли. Ветер завыл громче, каменные пустоши затряслись, а острые скалы, торчащие из земли, словно клыки, загудели под напором их силы. Они мчались через бесплодные равнины и мертвые леса, оставляя за собой шлейф холода и пепла. Деревья гнулись, их ветви ломались с сухим треском, звери в панике разбегались, а птицы падали с небес, не выдерживая их присутствия. Граница Альгарда встретила их тишиной — луна скрылась за тучами, и хаотики проскользнули в Вальдхейм незримо, как тень в ночи. Их шепот, низкий и зловещий, коснулся лишь тех, чьи сердца уже знали тревогу.

Ночь в Вальдхейме была тяжелой. Буря, начавшаяся накануне, била в стены дворца, а ветер завывал в щелях, как голоса мертвецов. Хаотики расползлись по королевству — тени вползали в переулки, скользили вдоль каменных стен, проникали в дома через дымоходы и щели под дверями. Лошади в стойлах ржали, бились о деревянные перегородки, дети плакали во сне, а стражники на башнях сжимали копья, оглядываясь в темноту и не понимая, что сжимает их грудь. Тьма стала гуще, факелы мигали, хотя ветра внутри не было, и в воздухе повис металлический привкус — предвестник хаоса и смерти.

В своих покоях король Всеволод стоял у окна, его фигура в бордовом плаще казалась одинокой в тусклом свете единственной свечи. Стекла в его покоях дрожали под ударами бури, а за ними молнии разрывали небо, выхватывая из мрака бледное лицо короля с глубокими тенями под глазами. Он смотрел на бурю, но взгляд его скользил сквозь дождь — куда-то в иные дали. Руки, сжимавшие подоконники, сводило от напряжения, а пальцы врезались в камень так сильно, и от этого кожа на них натянулась до боли, которой он, казалось, не чувствовал. Из его рассеченной кожи на пальцах начали медленно капать капли крови, сливаясь с другими темными пятнами на каменном полу.

— Тени… слишком громко… — пробормотал он, его голос сорвался на хрип, и он сжал голову ладонями, как будто хотел выдавить шепот, звучащий внутри его головы. Тень в углу комнаты дрогнула, хотя факел горел ровно, и на миг отделилась от стены, став гуще, чем должна быть. Всеволод резко обернулся, его взгляд на мгновение прояснился, но тут же помутнел, и он отвернулся, не заметив, как кубок с вином выскользнул из его руки и упал на пол, расплескав вино и смешав его с каплями крови на полу. Он не нагнулся за ним, лишь пробормотал что-то невнятное. Шепот ветра за окном слился с его словами, и холод пробрал его до костей, хотя огонь в камине горел жарко.

В другом крыле дворца лорд Гарольд ворочался в своей постели. Его старое тело ныло от боли, а разум терзали сны — горящие деревни на границе, крики его людей, лица воинов Эрденвальда, которые смеялись над его поражением двадцать лет назад. Хаотик, сгусток тьмы с мерцающей искрой, завис над ним, незримый, но тяжелый. Гнев Гарольда, старый и давно забытый, вспыхнул ярче — он видел Хротгара, его ухмылку, слышал топот волчьих всадников. Во сне его рука сжала рукоять меча, лежащего рядом, и он проснулся в холодном поту, бормоча: «Война… только война…» Его голос был полон злобы, а в глазах горел огонь ненависти, которого не было на совете.

Леди Эверина сидела в казначействе, окруженная сундуками и свитками. Ее пальцы перебирали монеты, золотые кругляши звенели, но счет путался. Хаотик притаился в углу, его ядовитая энергия текла к ней, цепляясь за страх — страх потерять власть, казну, порядок. Шепот, тонкий и ядовитый, звучал в ее ушах: «Все исчезнет… война заберет последнее…» Она стиснула зубы, пересчитала монеты снова, но цифры ускользали, как песок сквозь пальцы. Ее сердце забилось быстрее, а разум шептал: нужно больше — больше золота, больше влияния, чтобы выстоять.

Диана спала в своей комнате, ее волосы разметались по подушке, а рука сжимала медальон Люминора — подарок от Андрея, память об уроках о богах. Хаотик скользнул к ней: черный сгусток тьмы завис над кроватью, его искра мигнула, ища изъян в юной душе. Но ее любопытство, ее надежда на отца и вера в Люминора были сильнее страха. Она шевельнулась во сне, ее брови нахмурились, когда хаотик коснулся ее — образы огня, криков, теней. За окном раздался треск, Диана проснулась, ее глаза распахнулись, глядя на дым, вьющийся за стеклами. «Буря…» — прошептала она, но сердце сжалось от тревоги. Она встала, подошла к окну, но тьма снаружи казалась живой. Медальон в ее руке нагрелся, и хаотик отступил, его энергия рассеялась, не найдя пути внутрь.

В башне, среди старых книг и оплывающих свечей, Совикус сидел за столом. Его худое лицо освещал тусклый свет, но в глазах вдруг вспыхнули спирали – он почувствовал хаотиков.

— Пришли, наконец, — прошептал советник, его тонкие губы изогнулись в усмешке.

Он взял перо трепещущей от возбуждения рукой и начал писать на пергаменте — имена, слабости, пути. Совикус знал тех, к кому стоит направить хаотиков: Гарольда с его гневом, Эверину с ее жадностью, стражников с их страхом. Но в глубине души шевельнулась зависть — жажда власти, которая могла обернуться против Моргаса. Он стиснул перо сильнее, чернила капнули на бумагу, и шепот хаотиков слился с его собственным:

— Скоро…

Далеко в Запретной Земле Моргас смотрел в окно, где лава пульсировала, складываясь в переменчивые фигуры. Его каменный трон гудел от наплыва сил, но в глубине глаз Моргаса на миг мелькнул страх — не перед Люминором или другими светлыми богами. Этот страх был древним. Он не знал, куда исчез Эон, но боялся, если зайдет слишком далеко, вдруг он вернется — и тогда сам Моргас может пасть первым.

Но жажда власти быстро победила страх. Он отогнал эту мысль, как прогоняют назойливую муху, и вновь сосредоточился на деле:

— Нужно с чего-то начать… Начать вторжение. Моргенхейм — город на самой окраине, в лесу. Он подойдет. Отправлю туда больше хаотиков. Пусть этот проклятый город падет первым.

Тем временем Вальдхейм страдал — не от ударов вражеских таранов, а от чего-то более глубокого: в тавернах вспыхивали ссоры, стражники ругались на постах, даже в полночь, в свете фонарей, тени тянулись неестественно длинно. Мир начинал ощущать приближение хаоса.

Диана вернулась в постель, ее пальцы сжимали медальон. Она решила утром обязательно рассказать Андрею о своих снах — о тенях, огне, шепоте. Буря за окном стихала, но тьма осталась, и Вальдхейм уже не был прежним.

## Глава 6: Свет в темноте


Утро в Вальдхейм пришло холодным и серым, словно буря, которая бушевала ночью, не закончилась. Она оставила за собой не только лужи на каменных плитах двора, но и тяжелый покров в воздухе, который давил на плечи.

Диана открыла глаза, ее дыхание сбилось от сна — этой ночью ее терзали кошмары: темные коридоры, где шепот теней сливался с ее страхами, холодные цепи, сковывающие запястья, и бесконечное падение в пустоту, где не было ни звуков, ни света. Но утром, когда первые лучи рассвета пробились сквозь серые тучи, кошмары отступили, словно тени, растворенные солнцем, оставив лишь легкую дрожь в теле и чувство, что ночь наконец-то закончилась. Диана села на кровати, длинные черные волосы упали на лицо, закрывая голубые глаза, полные тревоги. Пальцы нащупали медальон Люминора, лежащий на полу рядом, — гладкий, серебряный, с вырезанным символом светлого бога, подарок Андрея с их уроков. За окном ветер гудел, гоняя опавшие листья по саду, а тени в углах комнаты казались длиннее, чем обычно, будто протягивали к ней тонкие пальцы. Она встала, натянула теплый шерстяной плащ поверх белой ночной сорочки и глубоко вдохнула, пытаясь прогнать тревогу, которая сжимала грудь с ночи. Мысли о странностях отца — его шепоте у окна, дрожи рук на совете, пустом взгляде — кружились в голове и не давали покоя, но грядущий день в замке, возможно, отвлечет ее, даст ясность. Диана вышла из комнаты, и деревянная дверь со скрипом закрылась за ней. Коридоры Вальдхейма были холодными, каменные стены еще хранили ночной холод, а факелы, горевшие в железных держателях, отбрасывали тени на пол. Она бродила без цели, шаги эхом отдавались в пустынных переходах, где лишь изредка мелькали слуги, торопившиеся по своим делам. Мысли о ночных кошмарах все еще цеплялись за края сознания, но их хватка слабела с каждым шагом. Вернувшись в комнату, Диана сбросила тяжелый плащ на кровать и переоделась в простое льняное платье, мягкое и легкое, без вычурных украшений, подходящее для дня, полного дел. И затем, погруженная в свои мысли, снова покинула комнату, оставив плащ на кровати и не чувствуя тот холод, который ждал ее в продуваемых залах замка.

Сегодня что-то было не так: шаги стражников звучали резче, голоса слуг, доносившиеся из кухни, были полны волнения, а тени в углах, куда не доставал свет факелов, шевелились, как живые. Диана остановилась у лестницы, ведущей вниз, и посмотрела в узкое окно — небо было серым, как сталь, а сад внизу выглядел голым, почти мертвым, хотя осень еще не забрала все листья. Ветер завыл громче, и ей почудился тот же шепот, что был слышен во сне. Она сжала медальон, висящий на шее, и спустилась вниз, решив начать день с кухни — там всегда было тепло, шумно и пахло хлебом.

Кухня встретила ее гулом голосов и звоном посуды. Огромный очаг в углу пылал, отбрасывая золотые отблески на каменные стены, а длинные столы были завалены корзинами с овощами, горшками и свежими буханками хлеба. Марта, старая кухарка с добрыми глазами и седыми волосами, собранными под платок, месила тесто, ее руки двигались быстро, несмотря на возраст. Увидев Диану, она улыбнулась, морщины на ее лице разгладились.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она, вытирая муку о фартук. — Опять рано встали? Не спится вам, как и королю, видать. — Ее голос был теплым, но в нем мелькнула тень тревоги, и Диана заметила, как Марта бросила быстрый взгляд за окно, где ветер гнал клочья дыма — или это и был дым?

— Доброе утро, Марта, — ответила Диана, подходя ближе. Она взяла корзину с хлебом со стола, не дав кухарке возразить. — Позволь, помогу. Тебе и так дел хватает.

Марта фыркнула, но в ее глазах мелькнула благодарность.

— Ох, госпожа, не дело вам корзины таскать, но спорить с вами — словно ветер ловить. Идите к печи, там Лина возится, ей помощь не помешает.

Диана кивнула, ее шаги были легкими и почти невесомыми. Слуги вокруг улыбались ей — не из страха или долга, а искренне, потому что она всегда находила для них доброе слово, дарила улыбки и старалась всем помогать. В отличие от Совикуса, чей холодный взгляд заставлял их замолкать, Диана была для них как луч света в этом мрачном замке.

У печи стояла Лина, юная служанка лет четырнадцати, с веснушками на щеках и светлыми косами, которые выбивались из-под чепца. Она доставала горячие лепешки из огня, ее руки в муке пылали от жара.

— Ой, госпожа! — воскликнула она, увидев Диану, и чуть не уронила лепешку. — Вы опять здесь? Марта вас заругает!

Диана засмеялась, ее голос звенел, как колокольчик, разгоняя тяжесть утра:

— Не заругает, если ты мне поможешь с этой корзиной. И где твое новое платье? Ты же хвасталась вчера.

Лина покраснела, ее пальцы теребили фартук.

— Дома оставила, госпожа. Здесь в нем неудобно, мука все испортит. Но я покажу вам, если хотите!

Диана кивнула, поставив корзину у печи, и помогла Лине сложить лепешки в стопку. Они болтали о мелочах — о платье, о том, как Лина учила младшего брата плести корзины, — и на миг Диане показалось, что все в порядке, и тени за окном — просто дым от очага.

Но тишину прервал низкий голос Марты, обращенный к другому слуге:

— Скот опять пропал у реки. Говорят, тени ночью ходили, стражники видели дым, да не поймали.

Диана застыла, ее рука с лепешкой замерла в воздухе. Она вспомнила ночь, дым за окном, шепот во сне.

— Тени? — переспросила она, стараясь скрыть тревогу.

Марта вздохнула, ее взгляд стал серьезнее.

— Слухи, госпожа. Люди боятся, стражники ссорятся, даже собаки воют без дела. А король… Говорят, он не спит ночами, ходит по залам, бормочет что-то.

Лина кивнула, ее голос стал тише:

— Мой брат видел дым у реки, думал, пожар, а там ничего. Страшно, госпожа.

Диана снова сжала медальон, ее сердце забилось быстрее, но она улыбнулась и постаралась успокоить слуг:

— Может, это просто буря играет с нами. Не бойтесь, мы разберемся.

Она вышла из кухни, ее шаги замедлились, когда она заметила у лестницы Теодора, своего пажа. Юноша лет шестнадцати, худощавый, но ловкий, стоял с ее плащом в руках, который она забыла утром в комнате. Его растрепанные каштановые волосы падали на лоб, а внимательные карие глаза смотрели на нее с легкой тревогой. Он был одет в простую зеленую тунику и серый плащ, это делало его почти незаметным среди слуг, но Диана ценила его за верность и острый ум.

— Госпожа, — сказал он, его голос был тихим, но твердым, — вы опять без плаща ушли. Марта вас не ругала?

Диана улыбнулась, принимая плащ из его рук.

— Нет, наверное, не заметила. Ты сегодня рано, Теодор. Что-то случилось?

Он пожал плечами, но его взгляд скользнул к окну, где ветер гнал клочья дыма.

— Стражники шумят у ворот, говорят, кто-то видел тени ночью. Я подумал, вам стоит знать.

Она кивнула, ее пальцы сжали край плаща.

— Спасибо, Теодор. Пойдем в сад, мне нужен воздух.

Сад Вальдхейма был небольшим, окруженным каменными стенами, но даже здесь осень уже оставила свой след — деревья стояли голыми, а клумбы с цветами пожухли. Диана села на скамью под старым дубом, Теодор устроился рядом, положив плащ на колени. Ветер шуршал листьями, а где-то вдали слышался лай собак, резкий и тревожный.

— Ты веришь в эти тени, Теодор? — спросила она, глядя на серое небо.

Паж задумался, его пальцы теребили край туники.

— Не знаю, госпожа. Но что-то странное творится. Стражники ссорятся, слуги шепчутся, даже кошки прячутся. А вы?

Диана вздохнула, ее голос стал тише:

— Я видела дым ночью. И сны… Они не дают мне покоя. Отец тоже… Он не такой, как раньше.

Теодор кивнул, его карие глаза встретились с ее взглядом.

— Я слышал, он кричал ночью. Стража говорит, он ходил по тронному залу один. Может, это из-за совета? Хротгар всех нервирует.

— Не только Хротгар, — покачала головой Диана, ее пальцы коснулись медальона. — Что-то большее, Теодор. Я чувствую это.

Их разговор прервал звук шагов — тяжелых, гулких, как удары молота. Диана обернулась и увидела троих мужчин, они шли через двор к тронному залу. Это были телохранители ее отца — Валрик, Аден и Гримар, верные стражи Всеволода, которых она знала с детства. Валрик шагал впереди, высокий и широкоплечий, с седыми висками и густой бородой, делавшей его похожим на медведя. Его доспехи звенели, а голос, громкий, как гром, раздавался даже здесь: «Где этот гонец? Король не шутил!» Аден, молодой и худой, с острым взглядом и луком за спиной, шел рядом, его пальцы нервно теребили тетиву. «Валрик, он не мог так решить. Это не он», — сказал он, но голос дрогнул, как будто он сам не верил своим словам. Гримар замыкал троицу, молчаливый, с лицом, изрезанным шрамами, и топором на поясе. Его темные глаза смотрели в пустоту, а рука лежала на рукояти и была в легком напряжении.

Диана встала, ее сердце сжалось. Она вспомнила совет — резкий приказ отца расправиться с Хротгаром, его чужой голос после шепота Совикуса.

— Теодор, это телохранители отца, — прошептала она. — Они идут к нему.

Юноша кивнул, его взгляд стал серьезнее.

— Они спорят с утра, госпожа. Валрик кричал на стражу, Аден проверял ворота, стены, а Гримар… Он просто молчит, но я видел, как он смотрел на тени.

Диана шагнула вперед, ее плащ зашуршал по траве, и она выглянула из-за стены сада, чтобы лучше видеть происходящее.

Тронный зал был виден через открытые двери — массивный, мрачный, с колоннами, покрытыми резьбой битв. Всеволод стоял у окна, и его седые волосы блестели в тусклом свете. Он смотрел наружу, но его поза была странной — сгорбленной, как будто что-то давило на него. Тень за его спиной шевельнулась, хотя факелы горели ровно, и Диане почудилось, будто она видит дым, вьющийся у его ног. Валрик вошел первым, его голос гремел: «Мой король, мы поймали нескольких лазутчиков, один из них сбежал! Это предательство!» Аден добавил тише: «Среди нас наверняка есть еще шпионы Хротгара». Гримар остановился у двери, его топор блеснул в свете, но рука дрожала сильнее, чем обычно. Всеволод повернулся, его лицо было бледным, глаза мутными. «Казнить… предателей…» — пробормотал он, и голос сорвался, как будто два звука слились в один.

Диана отступила назад, ее дыхание сбилось.

— Он не в себе, — прошептала она, глядя на Теодора. — Что-то с ним творится, я знаю.

Теодор кивнул, его пальцы стиснули плащ.

— Стража говорит, он не спит, госпожа. И тени… Они везде.

Сжав медальон сильнее, Диана вспомнила слова Андрея о равновесии, о том, как тьма может нарушить его. Ее взгляд упал на отца, на стоявших перед ним телохранителей, и холод пробежал по спине. Валрик кричал, Аден спорил, Гримар молчал, но их лица были напряженными, как будто они тоже чувствовали тьму и то, как она сгущалась в зале.

Диана вернулась в сад, ее шаги были медленными, а мысли путались. Теодор шел рядом, его присутствие успокаивало, как теплый свет в ночи.

— Госпожа, вам надо отдохнуть, — сказал он, его голос был мягким, но в нем слышалась тревога. — Вы бледнее обычного.

Диана покачала головой, ее губы тронула слабая улыбка:

— Не могу, Теодор. Не сейчас. Но спасибо, что ты рядом.

Они сели на скамью, ветер шуршал листьями, а вдали лаяли собаки, их вой смешивался с гулом голосов из тронного зала.

День шел своим чередом, солнце поднялось выше, но серое небо не давало тепла. Диана провела остаток утра в замке, помогая слугам, болтая с Линой о ее брате, слушая рассказы Марты о старых временах, когда Всеволод был молод и смеялся громче всех. Теодор следовал за ней, неся ее плащ, книги, иногда молча стоя в стороне, но всегда готовый помочь. Позже она снова видела телохранителей — Валрик кричал на стражу у ворот, Аден с тревожным взглядом проверял стрелы, Гримар сидел у стены и точил топор, но его глаза смотрели в пустоту. Всеволод оставался в тронном зале, его шаги гулко отдавались от каменных стен, когда он ходил от окна к трону, бормоча что-то невнятное.

К вечеру Диана вернулась в свою комнату, ее тело ныло от усталости, но разум был ясен. Она села у стола, глядя на медальон Люминора, который лежал перед ней. Тени в углах шевелились, ветер за окном стих, но дым все еще вился вдали, как призрак ночи. Она не знала, что делать, — идти к Андрею, говорить с отцом или искать ответы в книгах. Но Диана знала одно: Вальдхейм менялся, и она не могла просто смотреть на это.

День закончился тихо, ее глаза закрылись под тяжестью сна, а медальон остался в руке, теплый, как обещание света в ночи.

## Глава 7. Послание тьмы

Ночь опустилась на Вальдхейм тяжелым, непроницаемым покрывалом, принеся с собой тревожное молчание — оно сгущалось в стенах древнего замка, словно живое существо. Ветер, холодный и резкий, проникал сквозь узкие бойницы, завывая в пустых коридорах, как голоса давно забытых духов, которые шептались о прошлом. Факелы, закрепленные на каменных стенах, вспыхивали и гасли под его порывами, бросая дрожащие тени, что извивались по полу и поднимались к потолку, будто пытаясь вырваться из своего призрачного плена. Где-то вдалеке раздавались мерные шаги стражников, патрулирующих двор, но даже этот звук растворялся в глухой тишине, окутывая крепость и предвещая нечто зловещее, как эхо далекой бури.

В покоях Совикуса царил полумрак, нарушаемый лишь слабым светом свечей, чьи языки пламени трепетали в бронзовых подсвечниках, отбрасывая длинные тени на стены. Их отблески играли на граненом бокале с вином, стоявшем на массивном столе из темного дуба, вырезанном с грубой простотой, но покрытым следами времени — царапинами и пятнами от чернил. Алые блики скользили по стопке старых свитков и пожелтевших карт, лежащих рядом, их края были истрепаны, а линии границ Альгарда и Эрденвальда выцвели от частого прикосновения пальцев. Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным запахом воска, пергамента и легким привкусом металла, что висел в нем, как невидимая угроза, напоминая о присутствии чего-то большего. Совикус, первый советник короля, сидел в глубоком кресле, обитом выцветшей тканью, склонившись над одной из карт. Его длинные пальцы, тонкие и бледные, как кости, скользили по линиям северных границ, но холодный и острый, словно лезвие, взгляд был устремлен куда-то дальше — в глубины собственных мыслей, где зрела тень предчувствия. Он ждал, и это ожидание было почти осязаемым, как шепот, который пробирался сквозь тишину ночи, касаясь его разума.

Внезапно воздух сгустился, стал плотнее, будто само пространство сжалось под невидимым давлением. Тонкий аромат горьких трав — полыни и ядовитого плюща — наполнил комнату, смешиваясь с дымом камина, где тлели угли, отбрасывая слабое тепло на каменные плиты пола. Совикус медленно выпрямился, его движения были плавными, почти кошачьими, как у хищника, который почуял добычу. Он перевел взгляд на камин: огонь пылал ровно, освещая его худое лицо с острыми скулами и тонкими губами, оно кривились в едва заметной усмешке. Но в этот миг пламя разгорелось, словно от порыва ветра, которого не существовало в закрытой комнате. Оно вспыхнуло с новой силой, изменив цвет — золотистый свет сменился темно-синим, глубоким, как ночное небо перед грозой, а затем угас до почти черного, зловещего оттенка, словно поглощая все тепло. В его глубине зашевелились тени — сгустки темной энергии, бесформенные, но живые, с крохотными искрами, мерцающими, как угли в бездне. Это были хаотики, посланники Моргаса, чье присутствие он ощущал с той ночи, когда впервые принял их силу.

Раздался голос, низкий и властный, проникающий в каждую клетку тела Совикуса и заставляющий его кровь застыть:

— Иди на холм у северных границ, где завеса миров истончается перед натиском моей силы. Ночь Хаоса близка.

Он прикрыл глаза, позволяя словам осесть в сознании, как тяжелый камень в тихую воду. Голос был знакомым — Моргас, бог хаоса, чья воля давно вела его, словно невидимая нить, с тех пор, как он впервые вкусил дар тьмы. Эта новая сила пробудила в нем амбиции и жажду власти. Но в этот раз голос звучал иначе — ближе, реальнее, словно доносился не из Запретной Земли, а из самой комнаты, отзываясь эхом в стенах, в его костях, в его душе. Боги редко говорили напрямую, предпочитая знаки — стук ворона в окно его покоев, треск молнии в бурю, случайную фразу, что цепляла разум. Но эта ночь была особенной, и Совикус знал это, чувствовал каждой клеткой своего существа. Хаотики кружились в огне, не исчезали — их темная энергия осталась витать в воздухе, как шепот, который звал его к действию.

Когда голос затих, пламя в камине вернулось к своему обычному золотому сиянию, но тишина, которая последовала за этим, стала звенящей, почти осязаемой, будто натянутая струна, готовая лопнуть. Совикус глубоко вдохнул, чувствуя, как холод пробирается под его черную мантию, и медленно поднялся с кресла. Его шаги были бесшумны, когда он подошел к окну, чьи тяжелые створки обрамляли темное стекло, запотевшее от ночной сырости. За ним простирался замковый двор, залитый мертвенно-бледным светом луны, что пробивался сквозь рваные облака. Камни мостовой блестели от росы, а далекие башни вырисовывались на фоне неба, как стражи, охраняющие тайны Вальдхейма. Мир казался застывшим, словно ждал его решения, его следующего шага, и Совикус ощутил, как его сердце бьется чуть быстрее, чем обычно.

Он не мог ослушаться. Послание Моргаса было не просто просьбой — это был приказ, выжженный в его разуме, как раскаленное клеймо. Но покинуть замок означало оставить короля и его двор без темного влияния. Всеволод, несмотря на свою силу, становился все более уязвимым к шепоту хаотиков — дрожь рук на совете, пустой взгляд, который все замечали чаще, говорили о том, что тьма уже нашла изъян в его душе, за который можно зацепиться. Совикус стиснул край подоконника, его пальцы еще больше побелели от напряжения, а в груди шевельнулась тень сомнения: не слишком ли быстро он движется? Не заметит ли принцесса, чьи голубые глаза видели больше, чем она говорила, то влияние, которое он оказывает на ее отца? Он должен был уйти так, чтобы никто не заподозрил правды, и это требовало плана.

Утро пришло с серым светом, который пробивался сквозь низкие облака, окутавшие Вальдхейм, как саван. Совикус готовился к аудиенции с королем, тщательно скрывая следы ночного беспокойства. Он надел свою черную бархатную мантию, чей подол шуршал по полу, и закрепил ее серебряной застежкой в форме спирали. Лицо его оставалось непроницаемым, как маска, но в глубине глаз мерцало предвкушение, смешанное с легкой тревогой — не перед Всеволодом, а перед тем, что ждало его на холме.

Двери тронного зала распахнулись с тяжелым скрипом, и Совикус вошел внутрь. Его мантия шуршала по каменному полу, движения были плавными, почти гипнотическими, но в каждом шаге ощущалась скрытая сила, что заставляла стражников напрячься.

Тронный зал встретил его суровым величием, сдерживающим дыхание хаоса ночи. Высокие колонны из серого камня, покрытые резьбой битв с Эрденвальдом, поднимались к сводчатому потолку, где тени факелов плясали, оживляя сцены прошлого — воинов с копьями, падающих зверей, горящие деревни. Факелы, закрепленные в железных кольцах, пылали ровно, но их свет казался слабее обычного, будто что-то высасывало тепло из зала. Узкие окна, обрамленные цветным стеклом, пропускали дневной свет, разрисовывая пол мозаикой из алых, синих и золотых бликов, которые тряслись под шагами входящих, как отражение тревоги, витающей в воздухе.

Стражники выстроились вдоль стен, их лица были суровыми, но в глазах мелькала тень беспокойства — они тоже чувствовали перемены, что пришли с ночью. Доспехи их, начищенные до блеска, отражали свет факелов, создавая призрачное мерцание, а руки крепко сжимали древки копий со сверкающими остротой наконечниками. Среди них стояли Валрик, Аден и Гримар — телохранители короля, чьи фигуры выделялись даже в этой шеренге. Валрик, высокий и широкоплечий, смотрел прямо перед собой. Аден, молодой и худой, с луком за спиной, нервно теребил перчатки, его острый взгляд скользил по залу. Гримар, молчаливый, с лицом, изрезанным шрамами, стоял неподвижно, но его топор на поясе слегка дрожал в руке, выдавая внутреннее напряжение. Когда Совикус проходил мимо, Валрик бросил на него короткий взгляд, Аден сжал перчатки сильнее, Гримар остался неподвижен, но его глаза выдавали напряжение.

На троне, вырезанном из темного камня, восседал король Всеволод. Его фигура излучала силу, но в ней было что-то надломленное: пурпурный плащ, отороченный мехом горного волка, струился по плечам, а кольчужный воротник под ним блестел холодно, как лед. Седые волосы, собранные в тугой хвост, казались тусклее в сером свете, а глубоко посаженные глаза смотрели на Совикуса с усталой мудростью, но эта мудрость скрывала тень сомнения. Его рука лежала на подлокотнике, но пальцы то и дело сжимались, как будто он боролся с чем-то внутри.

Рядом стояла Диана, ее бордовое платье подчеркивало прямую осанку и решимость в голубых глазах. Черные волосы были заплетены в косы, уложенные аккуратно, но просто — знак, что она здесь не для красоты, а для дела. Она смотрела на Совикуса внимательно, и он чувствовал, как ее взгляд искал изъяны в его спокойствии. Чуть в стороне стоял Андрей, священник и наставник принцессы, в поношенной темно-синей рясе, что контрастировала с роскошью зала. Его лицо было спокойным, но пальцы сжимали деревянный символ Люминора, выдавая настороженность, и эта настороженность росла с каждым днем.

— Советник, — голос Всеволода разрезал тишину, глубокий и властный, но с легкой хрипотцой, которая появилась недавно, — что привело тебя ко мне?

Совикус склонился в поклоне, почтительно, но без лишней угодливости, его глаза на миг встретились с взглядом короля.

— Ваше Величество, мне необходимо покинуть Вальдхейм на некоторое время, — произнес он, голос его был ровным, но холодным. — Есть дело, требующее моего личного участия.

Всеволод слегка приподнял бровь, его пальцы сжали подлокотник сильнее, и тень за его спиной дернулась, будто она не принадлежала королю, а жила своей жизнью. «Тени… громче…» — пробормотал он так тихо, это услышала только Диана, стоявшая ближе всех. Но она осталась неподвижна.

— Как долго ты пробудешь в отъезде? — спросил король, вглядываясь в советника с усталой настороженностью.

— Столько, сколько потребуется, — ответил Совикус, не отводя взгляда, его тон был гладким, но в нем чувствовался скрытый умысел.

— Ты всегда был верен мне, Совикус, — продолжил Всеволод, его голос стал мягче, но не утратил твердости, хотя в нем мелькнула тень сомнения. — Если ты считаешь это необходимым, я доверюсь твоему суждению. Но могу я знать, о каком деле идет речь?

Совикус чуть наклонил голову, его губы изогнулись в намеке на улыбку, тонкой и холодной, как лезвие.

— Лишь о деле государственной важности, Ваше Величество, о том, над чем мы думали на совете о Хротгаре, — ответил он. — Оно требует моей полной сосредоточенности и… личного присутствия.

Всеволод кивнул, его взгляд задержался на советнике чуть дольше, чем обычно, и тень за ним снова шевельнулась и уплотнилась, как сгусток темной энергии. «Тени…» — пробормотал он снова, и Совикус заметил, как Диана сжала кулаки. Несомненно, она догадывалась о чем-то.

— Тогда иди, — сказал король наконец, его голос был твердым, но усталым. — Я жду тебя обратно с хорошими новостями.

— Ваше доверие для меня — превыше всего, — произнес Совикус, склонив голову в знак благодарности, его слова были гладкими, как шелк, но в них таилась скрытая угроза.

Он развернулся так, что мантия взметнулась за ним, как крыло ворона, и направился к выходу. Диана смотрела ему вслед, ее дыхание стало глубже. Она вспомнила уроки Андрея о Моргасе, хаотиках, о том, как тьма ищет слабости, и холод пробежал по ее спине. Андрей, стоявший рядом, сжал символ Люминора сильнее, его взгляд следовал за Совикусом, но он промолчал.

Совикус вышел, двери закрылись за ним с тяжелым стуком, и зал погрузился в тишину. Диана бросила взгляд на отца — его руки лежали на подлокотнике, глаза смотрели в пустоту, а тень за ним казалась живой. Валрик шагнул вперед, его голос прогремел: «Мой король, вы в порядке?» Всеволод кивнул, но движение было резким, почти судорожным.

Вскоре и Диана покинула тронный зал, ее шаги гулко отдавались в широком коридоре. Массивные колонны отбрасывали длинные тени, и они тянулись по полу, как когти, а высокие окна, обрамленные резным камнем, пропускали холодный свет, окрашивая стены в серые тона. Воздух пах воском, старым камнем и зимним ветром, который проникал сквозь щели, заставляя факелы мигать. Она остановилась у одного из окон, глядя на двор, где стражники сменяли посты, наконечники их копий сверкали в слабом свете, а голоса звучали резче, чем обычно. Диана размышляла о произошедшем. В тронном зале Совикус говорил спокойно, но в его голосе таилось нечто неуловимое, словно отголоски кошмаров из ее снов. Она вспомнила слова Марты о тенях, рассказ Теодора о стражниках и свои собственные страхи, оживающие в ее снах. Легкий шорох у дальней колонны заставил Диану вздрогнуть и повернуть голову. Там, в тени массивного столпа, стоял Теодор. Его силуэт, четкий, но словно растворяющийся в полумраке зала, источал спокойную уверенность. Диана знала: его ум и преданность бесценны. Он прислонился к колонне, будто давно ждал ее, но, заметив ее взгляд, выпрямился с едва уловимой настороженностью.

— Теодор, — тихо позвала она, подходя ближе. Ее голос, едва слышный в гулкой тишине коридора, был полон тревоги, и эта тревога сжимала ее сердце.

Юноша шагнул к ней, его глаза встретились с ее взглядом.

— Принцесса? — отозвался он, слегка наклонив голову.

Диана бросила быстрый взгляд на двери тронного зала, затем снова посмотрела на него.

— Мне нужно, чтобы ты проследил за Совикусом, — сказала она, понизив голос. — Узнай, куда он направляется, с кем встречается, что делает. Все, что сможешь.

Теодор моргнул, его брови приподнялись, но он быстро взял себя в руки.

— Советник... Он не заметит слежки? — спросил он, в его тоне мелькнула тревога.

Диана сжала губы, ее пальцы стиснули край платья.

— Он умен, и он опасен, — ответила она. — Ты должен быть осторожен, как тень. Не подходи близко, не показывайся ему на глаза, но следи за каждым его шагом. Мне нужно знать правду.

Теодор глубоко вдохнул, его плечи напряглись, но он кивнул.

— Я сделаю все возможное, принцесса, — сказал он, голос его стал тверже.

— И еще одно, — добавила Диана, ее глаза сузились. — Если что-то пойдет не так, если почувствуешь угрозу — сразу возвращайся ко мне. Не геройствуй. Твоя жизнь важнее.

Юноша слегка улыбнулся, в его взгляде мелькнула благодарность.

— Я вас не подведу, — пообещал он.

Он отступил в тень коридора, его фигура растворилась среди колонн, как призрак, и вскоре исчезла из виду. Диана осталась одна, стоя у окна. Холодный ветер коснулся ее лица, принеся с собой запах снега и далеких лесов. Она смотрела на небо, где облака сгущались, словно предвещая бурю. Сегодняшняя ночь была лишь началом — началом чего-то большего, что она пока не могла понять. Но интуиция подсказывала ей: Совикус скрывает тайну, способную разрушить все, что она любит.

Она сжала кулаки, ее дыхание стало глубже. «Моргас», — мелькнуло в ее голове. Это имя всплыло из рассказов Андрея, из книг в библиотеке, из теней, которые она видела в последние дни. Было ли это совпадением? Или ночь действительно несла с собой хаос, о котором предупреждали древние легенды? Диана не знала ответа, но чувствовала — время правды близко, и она должна быть готова встретить ее лицом к лицу.


## Глава 8. Ночь Хаоса

Совикус шагал уверенно, сжимая уздечку коня. Его движения были размеренными, лишенными спешки, будто он следовал тропой, выжженной в памяти волей неведомой силы. Черный плащ развевался за спиной, как крылья ночной птицы, а капюшон скрывал лицо, оставляя видимыми лишь глаза — холодные, острые, словно клинки, пронзающие мрак. Дорога вела на север, к холму у границ, где, по зову Моргаса, его ждала судьба — ритуал, который должен был изменить все.

Воздух был пропитан чем-то странным, неуловимым, почти живым. Ветер шептал слова на давно мертвом языке, они цеплялись за разум, но ускользали от понимания. Деревья вдоль тропы колыхались, их голые ветви тянулись к небу, но не касались друг друга, словно боялись нарушить невидимую границу. Звезды тускло мерцали сквозь рваные облака, их свет был слабым, будто они прятались от того, что должно было свершиться этой ночью. Совикус чувствовал это всем своим существом — магия витала в воздухе, густая и тяжелая, как невидимая рука, которая вела его вперед. Все было готово, и он знал это.

Но он не был один.

Тень следовала за ним с тех пор, как он покинул стены Вальдхейма. Шаги ее были едва слышны, дыхание — слабым шепотом, заглушенным воем ветра, но Совикус ощущал ее присутствие. Это не была угроза, скорее, неуклюжая попытка остаться незамеченным. Мальчишка. Худощавый, ловкий, не старше шестнадцати лет, он прятался за деревьями, замирал в зарослях, его темный плащ сливался с тенями. Но для Совикуса он был как открытая книга — магия в его венах, дар Моргаса, обостряла чувства до предела. Он слышал каждый шорох, ощущал малейшие колебания воздуха, знал, где мальчик ступает, даже не оборачиваясь.

Кто он? Случайный сирота, гонимый любопытством или голодом? Или чей-то посланник, чьи глаза следили за ним из тени? Совикус мог бы поймать его в один миг — достаточно было взгляда, чтобы заморозить его страхом, или жеста, чтобы тени разорвали его на куски. Но он не сделал этого, а просто шел дальше, позволяя мальчишке следовать за ним, как мотыльку, летящему на пламя. Моргас подаст знак, когда придет время, и тогда все станет ясно.

Лес вокруг становился гуще, деревья смыкались над тропой, образуя свод из голых ветвей, скрипящих под напором ветра. Земля под ногами была влажной, укрытой мхом и опавшими листьями, которые теперь шуршали под его сапогами. Вдалеке завыл волк, его голос разнесся над пустошами, но быстро угас, словно подавленный чем-то большим. Совикус не обращал внимания на звуки — его разум был занят только целью, что ждала впереди.

Дорога привела его к Гребню — маленькому поселку, затерянному в темных лесах на севере Альгарда. Низкие дома, крытые потускневшей черепицей, жались друг к другу, словно пытаясь укрыться от ночи. Запах гниющей древесины и сырого сена висел в воздухе, смешиваясь с дымом от угасающих очагов. Когда Совикус въехал в деревню на своем черном жеребце, тишина накрыла ее, как тяжелое одеяло. Жители, которые еще минуту назад сидели у костров или возились у домов, поспешно исчезли, захлопнув двери и ставни. Даже собаки, обычно не дающие проходу чужакам, притихли, забившись в тени.

Совикус чувствовал их взгляды — тени мелькали в щелях окон, лица прятались за дверными проемами, полные страха и недоверия. Это не был обычный страх перед чужаком. Люди Гребня знали его — не по имени, не по званию, а по тому, что исходило от него. Хаос пульсировал в его ауре, как невидимый огонь, и они ощущали его, пусть и не могли назвать. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое, как предгрозовая духота.

Он не обратил на них внимания. Его путь лежал к таверне — старой каменной постройке с покосившейся вывеской, на которой едва читалось слово «Гребень». Дверь скрипнула, когда он вошел, и душный запах копченого мяса, дешевого эля и пота ударил в лицо. Внутри было тесно: деревянные столы, потемневшие от времени, стояли вплотную, а у стены сидели несколько крестьян, чьи лица были покрыты грязью и усталостью. Они замолчали, едва он переступил порог, их взгляды скользнули по нему и замерли, полные настороженности.

Трактирщик, пожилой мужчина с густыми седыми бровями и морщинистым лицом, молча шагнул к нему. Его руки дрогнули, когда он ставил на стол кружку вина и глиняную миску с похлебкой — густой, с кусками картофеля и лука, плавающими в этом мутном бульоне.

— Тепло нынче, — буркнул он, словно эти слова были единственными, которые он смог выдавить из себя.

Совикус не ответил. Он сел, подтянув к себе миску, и начал есть, сосредоточившись на предстоящем. Ложка черпала похлебку медленно, размеренно, а вино оставалось нетронутым — багровая жидкость отражала свет единственной свечи на столе. Крестьяне шептались, бросая на него косые взгляды, но он не поднимал глаз. Его мысли были далеко — на холме, в тумане, где ждал Моргас.

Когда огни в деревне погасли и тишина стала почти невыносимой, мальчишка все еще следил за ним. Совикус чувствовал его — где-то в тени сеновала, за стеной таверны, он затаился, как мышь перед котом. Тень, что движется следом.

Теодор не спал. Он устроился в сеновале, прижавшись к грубым доскам — они пахли сыростью и старой соломой. Ночь становилась все тяжелее, воздух давил на плечи, словно сама тьма сгущалась вокруг него. Вдалеке, за лесом, поднимались черные облака, их края озарялись вспышками алого света, и его частички пробивались сквозь мрак. Это был знак — зловещий, необъяснимый, но он чувствовал его всем телом. Сердце билось быстро, но он заставлял себя дышать ровно, прячась в тени.

Он видел, как Совикус вошел в таверну, видел, как жители Гребня разбежались, словно крысы перед пожаром. Что-то было не так с этим человеком — не просто властность или холодность, а нечто более глубокое, что заставляло воздух дрожать вокруг него. Теодор сжал кулаки, вспоминая слова Дианы: «Будь осторожен. Он опасен». Она была права, и теперь он понимал это лучше, чем когда-либо.

Лес за деревней затих, поглощая последние звуки ночи — ни шороха листвы, ни криков сов. И в этот момент послышались шаги. Тяжелые, уверенные, с хрустом веток под ногами. Теодор напрягся, выглянув из-за досок. Пять фигур двигались к Совикусу, который стоял у края деревни, глядя в сторону леса. Разбойники. Их одежда была грязной, рваной, а ржавые клинки в руках тускло блестели в лунном свете. От них пахло потом и страхом, смешанным с жадностью.

— Эй, господин, чего один ночью? — насмешливо бросил один, долговязый, с кривыми зубами.

Совикус не шелохнулся. Его взгляд оставался холодным, как лед, лицо — неподвижным. Он не ответил, словно их слова были пустым шумом.

— Кошель бросай, — рявкнул второй, шагнув ближе и протянув руку с грязными пальцами.

Третий, самый крупный, с широкими плечами и шрамом через щеку, замер, вглядываясь в фигуру в плаще. Его глаза расширились, узнавание мелькнуло в них.

— Это... это же... — прошептал он, но голос его оборвался.

Совикус слегка приподнял руку. Тени вокруг него ожили — черные, извивающиеся, как змеи, они вспыхнули с шипением и рванулись вперед. Теодор затаил дыхание, вжавшись в стену.

Первый разбойник не успел вскрикнуть — тени обвили его голову, сжались, и его глаза вспыхнули алым, выгорая изнутри. Он рухнул, тело дернулось в агонии и затихло. Второй взвыл, когда его кожа почернела, покрываясь язвами, эти язвы лопались, как гнилые плоды. Его пальцы, сжимавшие кинжал, рассыпались в пыль, и он упал, хрипя. Третий открыл рот, но крик застрял в горле — щупальца теней втянули его в себя, поглотив, как волна поглощает камень. Четвертый бросился бежать, но пламя взвилось под его ногами, охватило тело, и через миг его кости осыпались черным пеплом, который быстро унес ветер. Последний, дрожащий, отступал, сжимая меч. Совикус повернул голову, его пальцы сжали воздух. Раздался влажный хруст — разбойник осел, кровь хлынула изо рта, глаза остекленели.

Теодор зажал рот рукой, чтобы не закричать. Он видел все — каждый удар, каждый ужасный конец. Сердце колотилось так громко, и он боялся, что Совикус это услышит. Но советник не обернулся. Он шагнул вперед, оставив тела лежать в пыли, и растворился в лесу.

Холм возвышался над лесом, скрытый густым туманом, клубившимся вокруг него, как живое существо. Древние камни, покрытые мхом и выщербленные временем, стояли кругом, их темные силуэты проступали сквозь дымку. Совикус вошел в этот круг, и воздух затрепетал, словно пробудившись от векового сна. Туман сгустился, стал плотнее, обволакивая его, как саван.

— Выходи, — произнес он спокойно, голос его был низким, резонировал с землей.

Туман расступился, и из его глубин выступила фигура. Теодор, притаившийся за деревом у подножия холма, замер. Это был не человек. Высокий, темный, как сама бездна, Моргас стоял перед Совикусом. Его рога, черные и изогнутые, поднимались в воздух, багровые глаза пылали, как угли в сердце вулкана, а тело окутывал плащ из теней, и эти тени шевелились, как живые.

Мальчик шагнул вперед, его ноги подкашивались, но он не отступил. Бледный, с растрепанными волосами, он смотрел на Совикуса, не прячась больше.

— Ты знал, что я здесь? — спросил он, голос слабый, полный страха.

Советник кивнул, его взгляд был холодным, но в нем мелькнула тень сожаления.

— Ты не должен был следовать за мной, — сказал он. — Теперь у тебя есть выбор. Уйди и забудь все, что видел. Или...

Моргас шагнул ближе, и его голос раздался в разуме Теодора, не произнося слов вслух: «Ты выбрал не ту дорогу».

Тени рванулись вперед, быстрые, как молнии. Теодор вскрикнул, бросился бежать, но они поймали его, обвили, как сети. Его крик оборвался, поглощенный тьмой, и все вокруг исчезло — холм, камни, лес. Остались только Совикус и Моргас.

— Совикус, — прогремел голос бога, раскатываясь, как гром.

Советник опустился на колено, склонив голову.

— О, великий Моргас, я твой преданный слуга, — произнес он, голос его был тверд, в нем звучала покорность.

Из ладони Моргаса начала стекать темная субстанция — жидкая, как смола, но сгущающаяся в нечто твердое. Она упала на землю, приняв форму куска металла, ледяного и обжигающего одновременно. Совикус взял его в руку, ощутив холод, пронзивший его кожу до костей.

— Чистый хаос, — сказал Моргас, его глаза вспыхнули ярче. — Ты знаешь, что с ним делать.

Советник кивнул, не отрывая взгляда от металла. Он блестел, отражая багровый свет глаз бога, и в его глубине пульсировала сила — живая, неукротимая.

— Теперь ты готов, — голос Моргаса резанул ночь, как клинок.

Совикус поднял голову и увидел в глазах бога свое отражение — не человека, не мага, а пустоту, которая жадно впитывала хаос. Металл в его руке ожил, впился в ладонь корнями, тонкими, как нити. Боль пронзила его, но она была сладкой, возносящей. Кровь смешалась с тьмой, и он больше не чувствовал тела — только вихрь, бесконечный и всепоглощающий, где границы между слугой и господином растворялись в едином дыхании хаоса.

## Глава 9. Союз

Туман, клубившийся вокруг холма, медленно рассеивался, отступая к лесу, как дыхание умирающего зверя. Каменный круг, где только что стоял Моргас, еще трясло от остатков его присутствия — холодный ветер кружил между камнями, унося запах горелой земли и металла. Совикус стоял неподвижно, его черная мантия была неподвластна порывам ветра, а в руке он сжимал кусок чистого хаоса — темный металл, холодный, как ледяная бездна, но пульсирующий жизнью, которая текла в его венах. Кровь, смешавшаяся с тьмой во время ритуала, оставила тонкие черные линии на его ладони, они уходили под кожу, как корни древа. Он чувствовал силу, которая теперь была в нем, — неукротимую, острую как клинок, и сладкую, как яд. Но ночь еще не закончилась, и его путь вел дальше.

Северные границы Альгарда были местом, где леса становились гуще, а земля — суровее, где тени деревьев сливались с тьмой ночи, образуя лабиринт, в котором терялись даже самые опытные охотники. Лошадь, к сожалению, пришлось оставить в Гребне, и Совикус шагал уверенно, его легкие следы проступали на влажной почве, покрытой мхом и опавшими листьями. Ветер стих, но воздух был все еще тяжелым, пропитанным магией, витающей после ритуала. Звезды над головой тускнели, скрытые облаками, тени от которых сгущались на горизонте, а вдалеке слышался вой волков — низкий, протяжный, полный тревоги. Он знал, куда идет: к старой дубовой роще, где его ждали посланники Хротгара, вождя Эрденвальда, чья тень давно нависала над Альгардом в ожидании реванша.

Совикус не оглядывался, но память о мальчишке, который следовал за ним, осталась в его разуме. Он узнал его. Теодор — паж Дианы. Именно его шаги он слышал до самого холма, и его крик оборвался в тенях Моргаса. Он не жалел о его судьбе — любопытство всегда имело цену, а мальчик выбрал свой путь. Но его присутствие напомнило Совикусу о том, как близко принцесса подобралась к его тайнам. Диана, с ее острым взглядом и неугасающей надеждой, могла стать проблемой, если бы узнала правду. Он стиснул металл в руке сильнее, холод пронзил кожу, и мысль о принцессе растворилась в вихре хаоса, сила этого хаоса теперь была частью его.

Дубовая роща появилась из тьмы внезапно, ее стволы, толстые и узловатые, поднимались к небу, как стражи, которые охраняли древние тайны. Листья, еще не опавшие, шуршали под слабым ветром, а между деревьями мелькали силуэты — не хаотики, а люди, чьи движения были резкими, но выверенными. Совикус остановился у края рощи, его взгляд скользнул по фигурам, они ждали его. Три воина вышли из-за деревьев, их доспехи из кожи и железа блестели в лунном свете, а лица были скрыты шлемами с волчьими мордами — знак Эрденвальда, где Хротгар правил железной рукой. Один из них, самый высокий, шагнул вперед, его рука лежала на рукояти меча, висевшем на поясе.

— Ты Совикус? — голос воина был грубым, но в нем звучала осторожность.

Советник кивнул, его глаза сузились, изучая посланников.

— Я тот, кого вы ждете, — ответил он, голос его был ровным, но холодным, как лед. — Где Хротгар?

Высокий воин указал вглубь рощи, где между деревьями горел слабый свет костра.

— Он здесь. Идем.

Совикус последовал за ними, его мантия шуршала по земле, а металл в руке пульсировал, как живое сердце, отзываясь на каждый шаг. Посланники шли молча, их взгляды скользили по нему, но никто не осмелился заговорить снова. Они знали, кто он, или, по крайней мере, чувствовали, что его присутствие несет нечто большее, чем просто слова.

Костер горел в центре небольшой поляны, окруженной дубами, и ветви сплетались над головой, образуя подобие купола. Пламя трещало, отбрасывая длинные тени на землю, а дым поднимался вверх, растворяясь в ночном воздухе. У огня сидел Хротгар, король Эрденвальда, чья фигура внушала страх даже в покое. Он был широкоплеч, с длинными волосами, заплетенными в косы — они падали на его грудь, покрытую меховым плащом из шкуры бурого медведя. Лицо его было суровым, а серые, как сталь, глаза смотрели с холодной уверенностью человека, который видел слишком много битв. На поясе висел топор с широким лезвием, чья рукоять была вырезана из кости какого-то зверя, а рядом лежал щит, украшенный волчьими когтями. Он поднялся, когда Совикус приблизился, его рост заставил тени вокруг казаться меньше.

— Совикус, — голос Хротгара был низким, раскатистым. — Ты опоздал.

— Я пришел именно тогда, когда это было нужно, — ответил советник, в его тоне чувствовалась скрытая угроза. Он остановился у костра, позволяя свету осветить его лицо, но капюшон оставил тень над глазами.

Хротгар хмыкнул, его губы искривились в усмешке.

— Твои ритуалы, твои боги… Они не заставят меня ждать вечно. Говори, зачем ты здесь. — Он скрестил руки на груди, его пальцы сжали мех плаща, выдавая нетерпение.

Совикус шагнул ближе, его взгляд встретился с глазами короля, и на миг пламя костра вспыхнуло, словно почувствовав напряжение между ними.

— Нападать на Альгард сейчас — безумие, — сказал он, голос его стал тверже, как металл в его руке. — Всеволод слаб, но не сломлен. Хаотики только начали свою работу. Если ударить сейчас, ты потеряешь все — людей, земли, надежду на победу.

Хротгар нахмурился, его шрамы углубились, делая лицо еще суровее.

— Слаб? Его войска стоят у границ, его советники кричат о войне. Ты обещал мне королевство, Совикус, а я вижу только слова.

— Я обещал тебе победу, — оборвал его советник, его глаза вспыхнули холодным светом. — И я дам ее. Но время еще не пришло. Хаос должен укорениться глубже — в сердце Всеволода, в его людях, в его дочери. Когда я дам знак, Альгард падет сам, как дерево, подточенное изнутри. До тех пор жди.

Воины за спиной Хротгара переглянулись, их руки сжали оружие, но вождь поднял ладонь, останавливая их. Он долго смотрел на Совикуса, его серые глаза изучали советника, словно искали ложь в его словах. Наконец он кивнул, медленно, но твердо.

— Хорошо. Я подожду твоего знака. Но если ты солгал, Совикус, мой топор найдет твою голову раньше, чем твоя магия найдет меня.

Совикус не ответил, его губы дрогнули в слабой улыбке, но взгляд остался холодным. Он знал: Хротгар не отступит от своих слов — вождь был жесток, но практичен, и его жажда власти была сильнее его гнева. Но в этот момент что-то изменилось. Совикус почувствовал взгляд — не Хротгара, не его воинов, а кого-то еще. Его глаза скользнули в сторону, и он замер.

Рядом с Хротгаром стоял человек, которого он не заметил сразу. Невысокий, худощавый, с длинными темными волосами, которые падали на плечи. Он был одет в простой плащ из серой шерсти, скрывающий его фигуру. Лицо его было бледным, почти болезненно белым, с острыми чертами и тонкими губами, что кривились в насмешливой улыбке. Глаза — зеленые, яркие, как ядовитый плющ, — смотрели на Совикуса с легким презрением, но в них было нечто большее, чем человеческая насмешка. Совикус почувствовал, как холод пробежал по спине — не от металла в руке, а от того, кого он узнал за этим взглядом. Это был не человек. Это был Заркун, бог зависти, принявший человеческий облик, но не сумевший скрыть свою суть от того, кто уже вкусил силу хаоса Моргаса.

Заркун склонил голову, и его улыбка, хищная и холодная, растянулась шире, обнажая зубы — слишком острые, чтобы принадлежать человеку.

— Удивлен, советник? — голос его был мягким, почти шелковым, но в нем звучала насмешка. Он шагнул ближе, его движения были плавными, как у змеи. — Не ожидал встретить меня здесь, среди этих… смертных?

Совикус стиснул металл сильнее, его пальцы ощутили, как хаос отозвался на присутствие другого бога — легкой дрожью, прошедшей по руке.

— Заркун, — произнес он тихо, его голос был ровным, но в нем мелькнула тревога. — Что ты делаешь с Хротгаром?

Бог зависти рассмеялся, звук был резким, и эхом отозвался в роще.

— О, я не с ним, Совикус. Я рядом. Наблюдаю. Жду. Ты ведь знаешь, как сладка зависть — она горит в сердце Хротгара, в его воинах, даже в тебе. Ты хочешь власти Моргаса, а я… я хочу посмотреть, как вы все пожираете друг друга ради нее.

Хротгар повернулся к Заркуну, его брови нахмурились, но он промолчал. Король не знал, кто перед ним, — для него это был просто советник, один из тех многих, сидящих у костра. Но Совикус видел правду: Заркун не был союзником Хротгара, он был паразитом, который питался его амбициями, его жаждой отнять Альгард у Всеволода. И все же присутствие бога зависти здесь, в эту ночь, после ритуала Моргаса, не могло быть случайностью.

— Ты играешь в опасную игру, — сказал Совикус, его взгляд встретился с зелеными глазами Заркуна, и на миг пламя костра вспыхнуло ярче, отражая их противостояние.

— А ты нет? — парировал Заркун, его улыбка не исчезла, но в ней мелькнула угроза. — Твой хаос — ничто против моих сил, Совикус. Не забывай об этом.

Советник промолчал, его разум работал быстро, перебирая варианты. Заркун был угрозой, но не прямой — он не вмешивался, пока зависть питала его силу. Хротгар, стоявший рядом, был пешкой в их играх, но пешкой опасной, чья сила могла обрушиться на Альгард раньше времени. Совикус повернулся к королю, его голос стал тверже:

— Держи своих людей в узде, Хротгар. Когда я дам знак, ты получишь все, чего хочешь. Но не раньше.

Хротгар кивнул снова, его взгляд скользнул к Заркуну, но он не задал вопросов.

— Я жду, — сказал он просто, и это было все, что ему нужно было сказать.

Совикус резко развернулся, и его мантия взметнулась за спиной, подобно тени Моргаса, неотступно следовавшей за ним сквозь ночь. Он покинул рощу, оставив Хротгара и его воинов у мерцающего костра, а Заркуна — с его насмешливой улыбкой, провожавшей его до кромки леса. Металл в руке Совикуса пульсировал, его холод сливался с жаром крови, бурлящей в его венах. Ритуал был завершен, а союз с Хротгаром укреплен, но тень Заркуна легла на его путь — зловещее предвестие новой игры, уже зарождавшейся в сумраке Альгарда.

## Глава 10: Под стражей теней

Без советника во дворце словно стало светлее. Воздух, обычно пропитанный тяжелой, гнетущей тишиной, теперь звенел оживленными разговорами слуг, смехом стражников и мелодичным перезвоном посуды на кухне. Диана не сразу заметила перемены — слишком глубоко укоренилась привычка к той мрачной атмосфере, которая сопровождала присутствие Совикуса. Но спустя день-два она осознала: отец будто сбросил невидимую ношу, годами давившую на его широкие плечи. Его голос, ранее резкий и отрывистый, стал мягче, улыбка — редкий гость на суровом лице — начала появляться чаще, а в глазах цвета морской бездны зажегся тот теплый огонь, который она помнила с детства, когда он еще рассказывал ей сказки перед сном.

Первые дни после отъезда Совикуса Всеволод посвятил дочери. Они завтракали вместе в просторной трапезной, где солнечные лучи проникали сквозь высокие окна, отражаясь в хрустальных бокалах и серебряных подносах с фруктами. Король расспрашивал ее о том, что она читала в библиотеке, делился новостями из дальних уголков Альгарда, а иногда даже шутил, отчего у Дианы теплело на сердце. После трапезы они отправлялись на прогулки по Вальдхейму, минуя узкие улочки, где ремесленники стучали молотками, а женщины вывешивали белье на веревках, натянутых между домами. Эти дни напоминали ей о далеком прошлом, когда мать, королева Эльза, была еще жива, а отец был не только королем, но и человеком — открытым, живым, способным смеяться до слез над ее детскими выходками.

В один из дней, когда солнце стояло в зените, заливая город золотистым светом, они вышли на центральную площадь. Здесь развернулась ярмарка — яркое, шумное действо, от которого рябило в глазах. Повсюду царило оживление: торговцы зазывали покупателей громкими голосами, предлагая ткани, глиняную посуду и корзины с сушеными травами; музыканты, сидя на перевернутых бочках, играли на лютнях и дудках веселые мелодии, от которых ноги сами пускались в пляс; дети сновали между палатками, смеясь и крича, их волосы развевались на ветру, а руки были перепачканы липким медом от сладостей.

— Помнишь, как ты в детстве любила эти гуляния? — спросил Всеволод, слегка улыбнувшись. Он остановился у края площади, наблюдая, как Диана с любопытством разглядывает пестрые палатки, украшенные лентами и цветами.

— Конечно, помню, отец, — рассмеялась она, ее голос зазвенел, как колокольчик, перекрывая шум толпы. — Я бегала между лавками, тащила тебя за руку и мечтала, чтобы ты купил мне все сразу.

— И ты всегда выбирала что-то странное, — покачал он головой, в его тоне мелькнула нежная насмешка. — То деревянную лошадку с одним глазом, то старый амулет, который торговец выдавал за артефакт великого мага, обещающий удачу.

— Но ведь ты все равно покупал! — Диана шутливо ткнула отца локтем в бок, и король неожиданно рассмеялся — глубоким, теплым смехом, который давно не звучал из его уст.

— Как я мог отказать своей маленькой принцессе? — ответил он, глядя на нее с такой любовью, отчего ее сердце сжалось от нахлынувших воспоминаний.

Они остановились у ряда лавок, где воздух был пропитан ароматами специй, свежих медовых лепешек и жареного мяса, шипящего на углях. Торговцы, заметив королевскую пару, начали раскланиваться, их голоса сливались в гул приветствий. За Всеволодом и Дианой незаметно следовали трое стражников, одетых в скромные серые доспехи без гербов, чтобы не привлекать лишнего внимания. Их лица оставались бесстрастными, но осанка выдавала выучку, а руки лежали на рукоятях мечей, готовые к любому движению в толпе.

Горожане постепенно начали замечать присутствие короля и принцессы. Некоторые опускали головы в знак почтения, другие, осмелев, подходили ближе, чтобы поприветствовать своего правителя или просто взглянуть на него. Пекарь, толстый мужчина с красными щеками, выскочил из-за прилавка, держа в руках горячую медовую лепешку, только что снятую с противня.

— Ваше Величество! — воскликнул он, кланяясь так низко, что чуть не уронил угощение. — Какая честь видеть вас здесь! Позвольте подарить вам это — лучшее, что я испек сегодня!

Всеволод принял лепешку с благодарной улыбкой, отломил кусочек и попробовал, чем вызвал восторженный шепоток в толпе. Диана, стоя рядом, не могла сдержать улыбки — отец редко позволял себе такие простые жесты, но сегодня он казался частью этого мира, а не недосягаемой фигурой на троне.

Внимание привлекала и сама принцесса. Женщины, собравшись в кружок, обсуждали с ней украшения, расхваливая ее вкус, мужчины улыбались, снимая шляпы, а дети смотрели на нее широко раскрытыми глазами, словно на героиню из сказки. Молодая девушка, с тонкими руками и светлыми косами, робко подошла к Диане, держа в руках платок, сотканный из мягкой шерсти.

— Принцесса Диана, — сказала она, ее голос был полон волнения, — позвольте мне подарить вам это. Он сделан из лучшей шерсти нашего края, согреет вас в холодные зимние ночи.

Диана приняла подарок, коснувшись ткани пальцами — она была мягкой, теплой, с едва уловимым запахом луговых трав. Она поблагодарила девушку, и та, покраснев от счастья, отступила в толпу.

Но не все встречали их с радостью. В стороне, у деревянной телеги, несколько мужчин наблюдали за королевской парой с напряженными лицами. Их взгляды выражали смесь тревоги и недоверия, пальцы нервно теребили края одежды. Один из них, с длинной бородой и шрамом на виске, что-то шепнул своему товарищу, и тот кивнул, бросив быстрый взгляд на стражников. Охранники это заметили — их плечи напряглись, руки чуть сильнее сжали оружие, хотя лица оставались непроницаемыми.

— Вы только посмотрите, кто у нас здесь! — раздался громкий знакомый голос, перекрывая шум ярмарки. Из толпы вышел седовласый торговец в ярком кафтане, расшитом золотыми нитями. Его борода была аккуратно подстрижена, а хитрые зеленые глаза блестели, как у старого лиса. — Принцесса Диана и сам король! Благодарю светлых богов за такую встречу!

— Сальвио! — воскликнула Диана, узнав его сразу. Этот торговец бывал на ярмарках, сколько она себя помнила, привозя редкие товары из дальних земель — от резных шкатулок до загадочных амулетов.

Сальвио поклонился с театральной грацией, затем выпрямился и хитро улыбнулся.

— Как же вы выросли, принцесса, — сказал он, прищурившись. — Помню, как вы в последний раз купили у меня куклу с кривым швом, а теперь передо мной стоит настоящая красавица, достойная легенд.

Король с нежностью посмотрел на дочь, но в его глазах мелькнула тень грусти. Диана заметила это и тихо спросила:

— Ты вспоминаешь мать, да?

Всеволод кивнул, его голос стал ниже, и он произнес почти шепотом:

— Ты очень похожа на нее. Особенно когда улыбаешься так, как сейчас.

Диана сжала его руку, чувствуя тепло его ладони сквозь перчатку.

— Я бы хотела, чтобы она была здесь, с нами, — призналась она.

— Она здесь, — Всеволод коснулся своей груди там, где билось сердце. — Она всегда рядом, Диана.

После прогулки они вернулись во дворец, усталые, но согретые теплом этого дня. Вечером Диана вышла в сад, где воздух был прохладным и пах снегом, хотя зима еще не вступила в свои права. В руках она держала маленькое зеркало — подарок от Сальвио, круглое, с резной деревянной рамой, покрытой узорами из листьев и птиц. Она поднесла его к лицу, глядя в свое отражение: бледная кожа, огромные голубые глаза, черные волосы, выбившиеся из косы. Ей показалось, что в глубине зеркала мелькнула тень — нечеткая, словно дым, но она исчезла, едва Диана моргнула.

— Истина… — прошептала она, вспомнив слова Сальвио, когда он вручал ей подарок: «Оно покажет тебе истину, если ты осмелишься заглянуть глубже».

Но ее тревожила другая мысль, куда более тяжелая.

— Где Теодор?

Мальчик, ее верный паж, которого она отправила следить за Совикусом, исчез. Он должен был вернуться через день-два, принести вести, но его не было ни среди слуг, ни во дворе, ни в казармах. Диана расспросила стражников, обошла конюшни, даже заглянула в людскую, где слуги ужинали после работы.

— Никто не видел его? — спросила она у капитана стражи, высокого мужчины с седыми висками.

— Нет, принцесса, — ответил тот, качая головой. — Он ушел несколько дней назад и не вернулся. Мы можем отправить людей на поиски, если прикажете.

Диана сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Глупый мальчишка… — прошептала она, глядя в окно своей спальни, за которым темнело небо. — Куда ты пропал?

В ту ночь ей приснился страшный сон. В нем она стояла в темном лесу, где деревья, голые и черные, тянули к небу изломанные ветви. Вокруг летали тени, ветер гнал серый туман, холодный и липкий, как дыхание смерти. Вдалеке мелькала тонкая фигурка — Теодор, его растрепанные каштановые волосы были видны даже в полумраке.

— Эй! — крикнула она, но голос прозвучал приглушенно, будто ее окружала вода, а не воздух.

Мальчик не обернулся. Он шел вперед, шаг за шагом, все дальше в глубину леса.

— Подожди! — Диана бросилась за ним, но чем быстрее она бежала, тем дальше он становился. Земля под ногами превратилась в вязкую грязь, цепляющуюся за подол платья, а ветви деревьев тянулись к ней, царапая кожу.

А потом он просто исчез — растворился в тумане, как призрак. Диана резко проснулась, ее грудь тяжело вздымалась, волосы прилипли ко лбу от пота. В комнате было темно, лишь лунный свет пробивался сквозь ставни, бросая на пол бледные полосы.

На следующий день во дворец пришла весть: Совикус возвращается.

— Пойду встречу его, — сказал король, поднимаясь с кресла в своих покоях. Диана заметила, как тень легла на его лицо, словно невидимая рука стерла тепло, что он излучал последние дни.

Она осталась в саду, сжимая зеркало в руках.

— Что ты скрываешь, Совикус? — прошептала она, глядя в свое отражение. Зеркало казалось темным, глубже, чем должно быть, словно за стеклом клубилась ночь.

Совикус вернулся на закате. Он не вошел через главные ворота, как ожидали стражники, а словно материализовался из сумерек, его черный плащ не шелестел на ветру, а тени под ногами извивались, как живые змеи. Диана наблюдала из окна своей спальни, как он пересек двор. Когда его фигура появилась в саду, розы, обычно яркие и гордые, свернули бутоны, будто прячась от его взгляда. Птицы, еще недавно щебетавшие на ветках, внезапно замолкли, сорвались с мест и исчезли в вечернем небе, оставив голые ветви дрожать на ветру.

Конюшни, находившиеся недалеко от главного зала, наполнились тревожным ржанием. Лошади били копытами о деревянные перегородки, их глаза лихорадочно блестели в сумерках. Одна из кобыл в дальнем стойле встала на дыбы, хрипло заржав, и едва не опрокинула кормушку, разбросав сено по полу. Слуги, выбежавшие успокоить животных, замерли, увидев фигуру советника в отдалении.

Во дворце домашние кошки — обычно ленивые, дремлющие на подоконниках, — распушили хвосты, выгнули спины и с приглушенным шипением скрылись в темных углах. Черная кошка с янтарными глазами, любимица кухарки, замерла у лестницы, ведущей к королевским покоям. Ее шерсть встала дыбом, зрачки расширились до предела, а затем она стремительно убежала, будто спасаясь от невидимого хищника. Даже псы, которые сторожили внутренний двор, прижали уши и поджали хвосты. Огромный кобель с серой шерстью зарычал, обнажив клыки, но затем опустил голову, заскулил и попятился в свою будку, дрожа всем телом.

Возвращение советника наполнило не только людей, но и саму природу необъяснимым ужасом. Будто с ним во дворец вернулась не просто тьма, а нечто древнее, что чувствовали даже те, кто не мог произнести ни слова.

Атмосфера во дворце начала меняться стремительно. Слуги, еще недавно болтавшие у очагов, теперь молчали, торопливо опуская головы, завидев фигуру Совикуса в коридорах. Стражники стояли прямее, их броня звенела от напряжения, а пальцы крепче сжимали рукояти мечей. Даже свечи, ярко горевшие в канделябрах, теперь едва мерцали, их пламя не могло разгореться, словно боялось светить слишком сильно.

Диана замечала эти перемены. Казалось, тьма сгустилась в коридорах, стала плотнее, тяжелее. В покоях, где раньше было тепло и уютно, теперь стоял гнетущий холод, пробирающий до костей. Окна отражали не только лица людей, но и что-то еще — неясные силуэты, которые исчезали, стоило приглядеться внимательнее.

Король встретил советника в главном зале. Всеволод восседал на троне, его взгляд был тяжелым, словно он ощущал, как с возвращением Совикуса на плечи вновь легла старая ноша. Пурпурный плащ струился по каменным ступеням, а пальцы с силой сжимали подлокотники.

— Мой король, — склонил голову Совикус, его голос был мягким, почти вкрадчивым, но в нем звучало что-то новое, сильное, отчего у всех присутствующих в зале по спине бежали мурашки.

Всеволод молчал, изучая его. Диана, стоя в тени колонны, заметила, как отец напрягся. Ей показалось, что он видит перед собой не только слугу, но нечто большее — угрозу, от которой не так легко избавиться. Но затем король выдохнул, выпрямился, и его черты снова стали суровыми, голос — твердым, как сталь:

— Твоя поездка была полезной?

Совикус улыбнулся — тонкой, холодной улыбкой, от которой воздух в зале стал еще тяжелее.

— Бесценной, Ваше Величество, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то темное, непроницаемое.

Всеволод кивнул, медленно. В его лице промелькнуло напряжение, но тут же исчезло. — Надеюсь, ты вернулся с хорошими новостями. — Разумеется, Ваше Величество, — мягко улыбнулся Совикус. — Я начал с того, что мы обсуждали. План устранения Хротгара вступает в первую фазу. — Убийство? — переспросил он глухо. — Ты серьезно?

— Да, — спокойно сказал Совикус. — Прямой удар по нему невозможен, вы это знаете. Но я нашел другой путь. Люди, которые близко. Которые уже хотят перемен. Я лишь подтолкнул их, дал им зелье. Показал им, что жить без Хротгара — не такая уж и страшная перспектива. Король чуть подался вперед, одобрительно прищурился.

— Совикус, я знал, что могу на тебя положиться. — Благодарю, — склонил голову советник. — Все будет сделано без лишнего шума. Всеволод поднялся и вышел. Совикус молча кивнул, в глубине его взгляда сверкнула тьма, король был уже почти в его власти, все проходило тихо, незаметно. Скоро это все станет началом, началом конца Альтгарда.

Диана видела, как в глазах отца вновь появилась та усталость, которая исчезла с отъездом советника. Словно бремя, которое он сбросил, вернулось, обретя новую силу.

Позже, в коридоре, Совикус нашел ее. Она не слышала его шагов — он появился внезапно, словно тень, отделившаяся от стены.

— Принцесса, — его голос прозвучал за ее спиной, слишком близко. Диана вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Совикус стоял в шаге от нее, его темные глаза смотрели прямо в душу. В вытянутой руке он держал деревянный амулет — тот самый, который она дала Теодору перед его уходом. Его поверхность была покрыта тонкими трещинами, а по краям запеклась темная, почти черная жидкость, похожая на смолу.

Сердце Дианы сжалось. Холод, пробежавший по спине, превратился в ледяные иглы, вонзившиеся в кожу.

— Где он? — ее голос сорвался, выдав страх, который она пыталась скрыть.

Советник склонил голову набок, его губы растянулись в легкой, почти насмешливой улыбке.

— Он сделал выбор, — мягко, почти ласково произнес он. — Как и вы, принцесса.

В этот момент свет в коридоре угас. Пламя свечей вытянулось в тонкие, колеблющиеся нити, а тени на стенах начали извиваться, будто обрели собственную волю. Диана сделала шаг назад. Амулет в руке Совикуса выглядел странно — живым. Ей показалось, что в его трещинах проскользнул алый свет, как тлеющие угли в глубине костра.

— Ты… — слова застряли в горле, отказываясь складываться в связную мысль.

Совикус шагнул ближе, поднося амулет к ее глазам.

— Истина — это зеркало, — прошептал он, и его голос стал ниже, глубже, словно эхо из бездны. — Но сможешь ли ты вынести то, что увидишь?

Диана почувствовала, как что-то холодное скользнуло по ее запястью, будто невидимые пальцы сжали кожу. Воздух сгустился, дыхание стало тяжелым, грудь стянуло невидимыми путами. Она вырвала взгляд из этой черноты и бросилась прочь, чувствуя на себе его насмешливый, ледяной взгляд, и это ужасное ощущение пристального взгляда провожало ее до самого поворота.

В ту ночь ей опять приснился лес. Туман клубился вокруг черных деревьев, чьи ветви тянулись к ней, как когти. Холм возвышался вдалеке, окутанный дымкой, а перед ним шел Теодор, его худые плечи сутулились под плащом. Она бежала за ним, кричала, но земля уходила из-под ног, а ветви цеплялись за платье, царапая кожу до крови.

— Стой! — крикнула она, но мальчик рассыпался в прах, как угасающий мираж. Из темноты выступила фигура в плаще, ее глаза горели багровым светом.

Диана проснулась с криком, сжимая в руке зеркало Сальвио. Грудь вздымалась, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. В комнате было тихо, но тишина эта давила, словно нечто невидимое сидело в углу, затаив дыхание. Лунный свет, пробиваясь сквозь узкие витражные окна, бросал на стены длинные узорчатые тени. Они казались живыми, шевелящимися в такт ее дыханию.

Диана села на кровати, вглядываясь в полумрак. Что-то было не так. На полу, у порога, лежала ее тень. Но она не повторяла ее движений. Диана резко встала — тень осталась неподвижной. Сердце гулко забилось в груди. Она медленно подняла руку, но черный силуэт не шелохнулся. Сделала шаг назад — тень не последовала.

В этот момент за дверью раздался едва слышный шорох. Диана затаила дыхание. Тонкий, протяжный звук — словно ногти царапали камень — пронзил тишину. Затем послышался легкий стук, будто кто-то медленно, с ленивым любопытством, постучал в дверь. Тень у порога дернулась, и Диана ахнула, отступив к стене. Темнота в комнате сгустилась, стены словно придвинулись ближе.

Царапанье стало настойчивее, ближе, звук резал слух, как нож по стеклу. А затем все стихло — долгая, мучительная тишина повисла в воздухе. Диана осмелилась сделать шаг к двери, сердце стучало в висках. Ей показалось, что это был просто сон, и все это плод ее усталого воображения. Но когда она опустила взгляд, тень снова двигалась — с опозданием, будто кто-то другой пытался повторить ее жесты. В этом повторении было нечто жуткое, неестественное.

Диана выскочила из комнаты, босые ноги шлепали по холодному каменному полу. Коридор был темным и казался бесконечным, воздух казался густым, пропитанным чем-то гнетущим, словно сам замок дышал вместе с ней. На этаже не было ни одного стражника, слуги спали или исчезли в своих комнатах. Она обернулась — по коридору клубилась тьма, извиваясь, как живой зверь, и оттуда доносился шепот:

— Ты не убежишь…

Диана сделала шаг назад, но за спиной раздался спокойный голос:

— Принцесса?

Она резко обернулась и встретилась взглядом с отцом Андреем. Священник стоял в конце коридора, в руках он держал символ Люминора — маленький деревянный диск с вырезанным солнцем. На его лице не было тревоги, лишь легкое недоумение.

Диана обернулась снова… и застыла. Коридор был пуст. Факелы на стенах гор