Виолетта Орлова
Естествознатель. Книга 5. Последнее слово единорогов

Глава 1 Сердце знает горе души своей, и в радость его не вмешается чужой.

Диана задумчиво смотрела на иссохшийся от времени фонтан; камень уже давно выкрошился и оброс бурьяном, а некогда красивый фундамент утопал теперь в кустах серебристой полыни. Сад естествознателей продолжал существовать, хотя самих его создателей уже давно не стало. Впрочем, где-то ведь скрывался Индолас? И несчастный отец Артура, которому, увы, так и не удалось помочь…

Диана была грустна; ни на секунду девушку не покидали мысли, полные мук и тревоги, а глаза разъедали слезы досады. Столько всего произошло за последние несколько дней! Было предпринято множество маленьких шагов, которые непременно помогут добиться главной цели. Но чем более проходило времени, тем невозможнее и призрачнее казалась сама мысль о встрече с человеком, которому она однажды доверила свою жизнь. Диана с щемящей тоской вспоминала их душевный разговор в Тимпатру, когда Артур, немного робея, открыл перед ней сокровенные помыслы своего сердца. Легкая, грустная улыбка тронула ее губы – каким он тогда выглядел, совершеннейший мальчишка, задумавший шалость! Таким счастливым и волнительным был тот день, а что потом? Смерть Инка, болезнь Тина, суд, предательство Тода, вторжение полидексян в Ту-что-примыкает-к-лесу, пленение… Благодаря доргеймцам, друзьям удалось сбежать, и вот они здесь, в заброшенном саду естествознателей, который своей меланхоличностью и отсутствием людей изрядно действует на нервы. Еще утром Диана, Тин и Даниел навестили своих знакомых в шале Морских львов. Они полагали, будто в школе им обрадуются… Но не тут-то было, довольными оказались только одногруппники, именно от них они узнали, что вся школа находится под наблюдением. Охотники строго отслеживали всех, кто каким-то образом попадал на территорию Троссард-Холла – с воздуха ли (что более вероятно) или со стороны лабиринта – не суть важно. Вынужденная мера в условиях военного времени. Впрочем, войну пока еще никто открыто не объявлял. Хорошо, что проводники-доргеймцы благоразумно остались подождать их в саду естествознателей; ступи они на территорию школы, им бы точно не поздоровилось. Диана уже узнала от их покровительницы Оделян неутешительные новости про побег Артура. Да, он сбежал из Доргейма, однако что с ним стало потом? Просто исчез в бегах, и найти теперь его – это все равно, что на огромной ветке искать с лупой крошечного короеда. Проще было бы вызволить Артура из колонии, нежели ожидать случайной встречи с ним в этом злополучном саду, пусть даже немного волшебном. Диана устало прикрыла глаза и совершила то, чего она раньше никогда не делала – послала в небо мысленную просьбу, которая зажженной стрелой просвистела в пространстве. «Пусть я поскорее увижу его» – лихорадочно прошептали ее губы. Когда понимаешь, что своих сил недостаточно для разрешения жизненно важного вопроса, начинаешь уповать на сверхъестественную помощь, но от кого, – единорогов? У Дианы никогда не было связи с фиолетовыми созданиями, однако она сердцем чувствовала, что они есть безусловное добро, к которому человек может лишь стремиться.

Вдруг за спиной послышался подозрительный шорох, и Диана, вздрогнув, обернулась. Скорее всего, это Дан, пришедший позвать ее на совместную трапезу, либо же Тин, который в унынии слонялся по саду, не зная, чем бы себя занять.

Но Диана ошиблась. И вот тогда она легонько вскрикнула, ибо не сдержала удивления и восторга. Право же, еще ни одно ее желание не исполнялось с такой поразительной скоростью и точностью, как то, что она замыслила в сердце пару минут назад. Не получаем, потому что не просим; можно ли так сформулировать сей принцип? Диана стремглав вскочила на ноги, с жадностью изголодавшейся волчицы всматриваясь в безукоризненные черты любимого. Неужели он? Возмужавший, еще больше раздавшийся в плечах, стройный, но крепко сложенный, со своей прямой, присущей ему одному горделивой осанкой, с этой озорной улыбкой – робкой и одновременно насмешливой, нежным взглядом голубых глаз, который предназначался только ей. Впрочем, с щемящей болью в сердце Диана отмечала и другие настораживающие детали его внешнего вида: порванный, запылившийся дорожный плащ полидексянского покроя, наспех перевязанная рука, тяжелой плетью повисшая вдоль туловища, черные тени, грубыми мазками залегшие под глазами, этот внутренний вызов, который явно читался в его облике тогда, когда жизнь обходилась с ним особенно немилосердно. Что в действительности прошел и пережил Артур, чтобы оказаться сейчас рядом с ней в саду естествознателей? Диана догадывалась, что ему, верно, пришлось буквально руками вспахивать землю. Так всегда бывает, когда задумываешь какое-то из ряда вон выходящее предприятие; если хочешь иметь то, чего у тебя никогда не было, надо делать то, чего никогда не делал, иначе – провал. Впрочем, Диана более не задумывалась о серьезных вопросах, ибо тут же подпала под его обаяние, как происходило всякий раз, когда она оказывалась рядом с ним. Знал бы он о своем влиянии на людей и невероятной способности менять их сердца в лучшую сторону, наверное, возгордился бы. Хотя нет, гордость – это точно не про него.

– Что ты тут делаешь? Я не ожидал тебя встретить в саду, – с соблазнительной улыбкой поинтересовался сердцеед, очевидно, даже не догадываясь, какое волнение вызывает в душе своей избранницы. Надо его все-таки спустить с небес на землю!

– Какая очаровательная самонадеянность! Он не ожидал! Это я не ожидала тебя тут встретить, – дерзко заявила Диана, хитро улыбаясь. Парень порывисто обнял ее за талию и жадно прижал к себе, заставив на некоторое время отвлечься от созерцания его внешнего вида. Но вот раздался обеспокоенный голос Даниела. Он уже спешил к ним; Дан в последнее время так волновался за нее, выполняя роль не только друга, но и покровителя, защитника…

Друзья с чувством обнялись, а Диана на секунду испытала нечто, похожее на ревность. В настоящий момент ей бы самой хотелось находиться в сильных руках любимого… Но все же, какое счастье! Теперь их временное заточение в саду естествознателей, вторжение вооруженных полидексян в Ту-что-примыкает-к-лесу, тревожные вести из Беру – решительно все казалось неважным и не стоящим волнений, ибо они вместе, как раньше. Диана прикрыла глаза, всецело отдаваясь безудержному восторгу, охватившему все ее существо.

Однако, возврат к реальности оказался весьма болезненным, даже мучительным, ибо среди фруктовых деревьев она смогла разглядеть Тода, вяло плетущегося за Оделян! О, как она его ненавидела! Сегодня утром Диана уже виделась с ним, как и с другими ребятами из группы Морских львов. Но если друзей она была рада видеть, то вынужденная встреча с Тодом вывела ее из равновесия. Кажется, мерзавец изобразил искреннюю радость и даже некоторое волнение за ее судьбу. Впрочем, от самодовольной физиономии беруанца веяло таким неописуемым нахальством, что его душевные терзания не воспринимались всерьез.

– Я так рад, что в столь неспокойное время ты, наконец, вернулась в школу, – произнес он растроганным голосом и вознамерился взять ее за руки. Диана отступила на шаг; она терпеть не могла его неуклюжую фамильярность.

– А знаешь почему я так долго не возвращалась в школу, Тод? Нам пришлось расхлебывать всю ту кашу, что ты заварил! Пытались помочь Тину!

– Я был у него в больнице; на деньги папаши его там обхаживали, как королевскую гусыню. Не понимаю, зачем нужно было ему помогать.

Диана ничего не ответила на эту возмутительную реплику; Тод вообще, похоже, по жизни не был особенно сметливым. Либо же, что куда вероятнее, он понимал лишь то, что устраивало его самого.

– Послушай… Ты ведь продолжишь учебу в Троссард-Холле? Ты же не собираешься ради какого-то клипсянского выскочки без гроша за душой обломить ветку своей блистательной карьеры в Беру? Ты ведь понимаешь, что его выпустят только через два года? После чего навсегда оставят в Полидексе. Ты хочешь всю жизнь прозябать в степном городе? Я.… не предлагаю свою кандидатуру, ты не думай. После всего, что я сделал, наверное, вы уже никогда меня не простите. Однако я все же люблю тебя и забочусь о твоем будущем! Прошу, даже умоляю, останься в Троссард-Холле…

Вот те доводы, которые гнусный Тод приводил ей утром и которые Диана решительно отвергла, задыхаясь от переполнявшей ее ненависти. А теперь он посмел прийти сюда, мгновенно разрушив то чувство эйфории и счастья, которое появилось после встречи с Артуром!

– Это твой брат, Одди, – отрезвляюще прозвенело в тишине, и решительно никто из присутствующих не понял, что означают данные слова. Нет, разумеется, по отдельности, равно как и в своей совокупности, они были предельно ясны, но все же смысл их находился за гранью понимания. Оделян удивилась безмерно: во-первых, она совсем не ожидала встретить в саду Артура, человека, чей образ почти окончательно стерся из ее мыслей. Во-вторых, сами слова, произнесенные им. Какой брат? О чем вообще идет речь? Тод тоже остолбенело замер, в совершенном непонимании таращась на виновника столь возмутительной и шокирующей реплики…

Очевидно, лица пришедших были столь удивленными и оттого комичными, что Артур улыбнулся во всю ширину рта. Он вдруг подумал, что ему придется потратить не один час, чтобы основательно потолковать с друзьями.

– Но что… Сам-то ты что тут делаешь? – растерянно пробормотала Оделян, сверля юношу взглядом своих темных пытливых глаз.

– Мы с Дианой уже обменялись подобными вопросами, которые, кстати, я также правомочен задать и вам. Что вы тут делаете? – весело парировал клипсянин, ничуть не робея и не смущаясь. Несмотря на некоторые недомолвки между ними, Артур был рад встретить давних знакомых – Оделян, равно как и Джехара, неловко переминающегося позади нее. Как славно, что с ними все в порядке… А Тод… Очень хорошо, что он сам сюда пришел, ведь ему одному теперь известно, где находится город гвибеллингов. Там Артур намеревался встретиться с Арио Клинчем, старым летописцем, и узнать от него про отца и свиток.

Таким образом получалось, что все утренние неприятности, произошедшие с Артуром, обернулись в его же пользу – он благополучно добрался до школы, узнал от карлика про Арио Клинча, ну а главное – встретился с Дианой и своими дорогими друзьями. Однако, видно, рано еще было ликовать, ибо вдалеке раздался надрывный собачий лай, острым клинком пронзая тишину.

– Что происходит? – воскликнул Даниел Фук, обеспокоенно глядя на темную кромку леса за садом. Предзакатное солнце сделалось багровым, из хвойной чащи поплыл густой туман, который, однако, не переходил невидимой границы вокруг зачарованной обители естествознателей, и где-то там, в пугающей лесной дали, вновь прозвучал назойливый скулеж.

– Армутские охотники. Боюсь, они увидели, как я зашел в лес, и побежали за мной! – надтреснутым голосом произнес Тод, виновато склонив голову.

– Но они же не пройдут лабиринт естествознателей! И вряд ли отыщут сад. Здесь мы в безопасности. – Спокойно пожал плечами Даниел.

Артур взволнованно прислушался. Он не был столь уверен, сколь его друг: тяжелая жизнь, полная скитаний и непредвиденных опасностей научила его предусмотрительности.

– С ними собаки-ищейки. Если охотники застанут нас здесь, то убьют; ведь мы без разрешения вторглись на территорию школы. И если еще моим друзьям, как бывшим ученикам Троссард-Холла, не угрожает опасность, то мне, Оделян и Джехару точно несдобровать.

– Во-первых, мы не одни! С нами еще есть доргеймцы, которые сейчас собирают чернику в восточной стороне сада, – с некоторым вызовом бросила Оделян, все еще не простив Артуру, что тот однажды лишил ее авторитета в глазах своих подопечных. – А во-вторых, мы сами воины, и не намерены бежать, подобно трусливым болотным мышам. Если нужно будет защищаться, то мы вполне сможем за себя постоять!

– Одди, а вдруг их значительно больше, чем нас? – тихо произнес Джехар, который в первую очередь тревожился за безопасность своей любимой. Но храбрая воительница лишь презрительно фыркнула.

– Я же говорила, что ты трус, Джех. Готов спасаться, поджав хвост? Только нас не для этого учили столько лет в Доргейме. Вот Дан, наверное, никуда не побежит, не так ли? – эту фразу Оделян адресовала непосредственно Даниелу, который от ее слов смущенно зарделся. Артур с удивлением посмотрел на этих двоих. Какие же отношения связывали теперь суровую, меланхоличную Оделян и робкого, пессимистичного Даниела?

– Так что, нам уходить или остаться? – нетерпеливо переспросила Оделян, пристально глядя на покрасневшее лицо сына академиков. Тот сперва нерешительно замялся, но потом все же твердо сказал, подняв глаза:

– Я всегда против кровопролития. Если честно, то я не вижу большой храбрости в том, чтобы убивать других людей. Помимо этого, меня действительно волнует наша судьба, поэтому, думаю, нам следует уходить отсюда как можно быстрее. И еще, Одди. Раньше руководителем всегда был Артур; в моих глазах он таковым и остается. Я предпочитаю действовать по его слову.

Оделян обидчиво поджала губы, а темные глаза ее полыхнули яростью. Впрочем, сейчас было не время выяснять отношения.

– Пойдемте скорее. Я неплохо изучил лабиринт и смогу вывести вас в лес, – решительно произнес Артур, остро ощутив, как груз ответственности вновь ложится на его плечи. – Правда ты сказала, Одди, что с вами еще доргеймцы. Кто же это?

– Питбуль и Четверка.

Артур мучительно вздрогнул. Он истово мечтал найти друга все то время, что провел в заточении коварного Мира чудес. Он грезил тем, как отыщет его, испросит прощение за свои омерзительные подозрения на его счет, помирится… И вот его мечта сбылась! Милосердная судьба вновь сводит его с Уткеном, или же Четверкой, если обращаться к нему по старому доргеймскому прозвищу. Великая радость потрясла все его существо; неужели ему опять суждено свидеться с давним знакомым, объясниться? Значит, Уткен не пострадал в лапах коварного управляющего цирком «Славное послевкусие», он жив, его вернули в Доргейм, и теперь он совсем рядом, может, в нескольких шагах от него!

– Где они? – нетерпеливо поинтересовался Артур, в небывалом волнении озираясь по сторонам.

– Я же сказала. Собирают чернику, но, кажется, ушли слишком далеко. Я их не вижу и не слышу, хотя обычно братца Пита за единомилю можно узреть.

– В таком случае надо немедленно их отыскать, – отрывистым голосом приказал Артур, чувствуя, как лоб его невольно покрывается потом. Странное беспокойство непонятного происхождения ядовитой змеей проникло ему в душу. А что, если охотники найдут ребят раньше? Одежда доргеймцев, несомненно, указывала на их иноземное происхождение; вдобавок, при них находилось холодное оружие, которое не будешь носить в мирное время, и, наконец, самое страшное – они на территории школы, охраняемой территории!

– Ты должен знать, что как только мы выйдем из лабиринта, нас остановят полидексяне, – заметил Джехар. – Они оцепили все пространство вокруг школы и, наверное, не осталось ни одной поляны, которую они бы не заняли под свои шатры.

– Об этом подумаем после, – с досадой ответил Артур. – Сейчас надо уходить отсюда.

В этот же самый миг опять отрывисто залилась собака, после чего послышались суровые мужские голоса, которые привнесли в общее состояние тревожности еще больше страха и неопределенности.

– Уходим! – строго приказал Артур всем остальным, ибо видел, что группа их разобщена, смущена, находится в смятении, и решительно никто не понимает, что следует предпринять. Им остро требовалась властная сила, которая привела бы весь отряд в движение.

– Но как же… Четверка и Пит?

– Мы с Джехом поищем их, все остальные пойдут за Тодом, он выведет вас.

– За Тодом? – в один голос запротестовали Диана с Даниелом. Кажется, сам беруанец тоже удивился, когда услышал собственное имя из уст соперника. Действительно, почему это он должен кого-то там выводить? Диану еще – пожалуйста, у него к ней особые чувства, но ко всем остальным он в проводники не записывался. И потом, он ведь не является естествознателем, стало быть, не имеет понятия, как выбраться из лабиринта!

Однако Артур лишь устало кивнул и добавил:

– Ты знаешь, как выбраться, Тод. Чувство дома, которым тебя не так давно наградил Дрейворд Клинч, поможет тебе. Из лабиринта есть несколько выходов – один путь ведет в сторону Той-что-примыкает-к-лесу, но, как мне кажется, сейчас нам не стоит туда соваться. Остается другая дорога, и ты поведешь остальных по ней. Как только кончится лабиринт, вы остановитесь и будете ждать нас!

– Но как мы поймем, что лабиринт закончился? – испуганно воскликнул Тин, молчавший до сих пор.

– Вы перестанете ощущать страх, который появляется только там, где потрудились естествознатели, – терпеливо объяснил Артур.

– Я к вам в услужение не нанимался и не собираюсь ничего предпринимать без личной выгоды! – заносчиво воскликнул Тод, однако предательские ноги уже несли его прочь из сада. Увы, помимо прочей чепухи, которой его одарил сбрендивший карлик, он был связан еще и дурацким чувством дружбы, чтоб его, этого низкорослика, короеды загрызли!

– Нет, нет, я никуда не пойду без тебя! – в панике воскликнула тогда Диана, хрупкое счастье которой разрушалось на глазах. Артур на мгновение сжал ее руку и содрогнулся от ощущения того, насколько она была холодной. Волнение от встречи с любимым и предчувствие скорой разлуки были столь сильны, что Диана потеряла способность здраво мыслить. Она резко выдернула руку и воскликнула в негодовании:

– Ты сошел с ума, раз отправляешь меня с ним! С Тодом! Человеком, который сделал всем столько зла! Неужели тебя совсем не волнует моя судьба? Неужели тебе наплевать?

– Нет, нет, все не так, просто доверься мне, – досадливо ответил Артур, в волнении озираясь. Нельзя было тратить ни минуты, в любой момент сюда могли нагрянуть охотники, разве пристало сейчас выяснять отношения?

– Почему именно ты идешь за доргеймцами? На кой единорог они тебе сдались? Или, может, они важнее меня? – гневно продолжала наседать Диана, в волнении повышая голос и уже готовая разрыдаться на глазах у всех. Артур секунду беспомощно смотрел на нее. Что было ему делать? Пойти с ней? Но тогда Четверка с Питом ни за что не выберутся из сада, ведь они не знают дороги. Их попросту пристрелят. По сути, только они с Тодом знали верный путь – он, так как выучил тут все дороги вдоль и поперек, и Тод – так как был ведом чувством дома. Но отважный клипсянин не успел бы рассказать об этом любимой, поэтому он еще раз тихо повторил, немного, впрочем, растерянно:

– Прошу, доверься мне. Я бы не стал просто так рисковать, если бы имелся другой выход. А с вами и так все будет хорошо, после я объясню почему.

– Понятно, – отстраненным голосом произнесла Диана и, круто развернувшись, поплелась за большинством. Бедная девушка смутно понимала, что происходит, для нее ситуация представлялась весьма неприглядно. Человек, которого она любила больше всего на свете, отправлял ее в неизвестность, но главное, с кем?! Подлым врагом! С тем, кто уже столько раз предавал и унижал товарищей! А сам Артур предпочел бросить друзей ради каких-то там неизвестных доргеймцев, которых она не хотела знать. Неужели желание пожертвовать собой для него такое же естественное, как для всех людей – дыхание, но тогда разве смогут они быть вместе? Переполняемая обидой, Диана уходила в лес, оставляя в саду естествознателей все свои прежние мечты.

Клипсянин же сделал знак Джехару. Ему пока еще не довелось поразмыслить о произошедшем, так как имелось дело, требовавшее безотлагательного разрешения. Так, дружная группа разделилась, еще даже не успев объединиться.

Два рослых парня быстро зашагали в сторону развалин непонятного происхождения, поросших колючим плющом и чертополохом. Артур краем глаза проследил, как друзья устремляются за Тодом, а Диана пугливо оборачивается и почти умоляюще смотрит на него, словно взглядом призывая присоединиться к ним.

Но они не могли бросить доргеймцев в беде; это благочестивое желание еще больше подогревалось в сердце Артура мучительным чувством вины перед Уткеном. Однажды он по собственной воле оставил его, в каком-то смысле предал, ибо сомневался в том, что он не Тень. И теперь клипсянину представлялось жизненно необходимым немедленно исправить ошибку, тем более раз судьба сама благосклонно предоставляет ему такой случай.

Над головами отважных юношей расстилалось облачное небо, подернутое матовым свечением, верно, от заходящего солнца, которое изредка проглядывало сквозь красноватую пелену. В заросшем хвойном бору чуть поодаль от них было темно, тревожно, по земле угрюмо стлались седые клочья тумана, но здесь, в тайном убежище естествознателей казалось, будто ночь еще не скоро вступит в свои права. Выходить за спасительные пределы сада отчаянно не хотелось.

Вдруг Артур увидел громадную фигуру Пита, по пояс зарывшуюся в заросли жестких папоротников – это точно был он; в красноватых предзакатных отблесках парень напоминал неуклюжего бурого медведя, копошившегося в земле. Клипсянин почувствовал, как губы его растягиваются в счастливую улыбку – как же он был рад видеть всех своих друзей! Единица однажды неплохо подсобил ему, научив фирменному приему, который Артур с успехом применил, когда пытался освободиться от жестокого Хайсама. Грузный, с постоянной одышкой, безмерно неуклюжий, Единица, кажется, лишь топтал чернику, но никак не собирал. Его толстенные сапоги в жижу разминали маленькие ягодки, а он сам ругался на чем свет стоит, заполняя все пространство вокруг отборной бранью. Чуть поодаль от него стоял незнакомый Артуру парень, являвший собой полную противоположность своему спутнику, ибо был мелок и юрок, как мангуст. Странное дело, Оделян вроде не говорила, что с ними будет еще кто-то. И где же сам Четверка?

Артур с беспокойством оглянулся на Джехара, но лицо того было совершенно невозмутимо.

– Чтоб выпь подавилась этой черникой! Ненавижу ее собирать! – в сердцах воскликнул братец Пит, ничего не видя вокруг, кроме вероломных коварных ягод, предательски ускользавших от его толстых пальцев.

– Ты и не собираешь, – весело хохотнул паренек, показательно помахав в воздухе кулаком с черникой.

Артур уже хотел было окликнуть их, но вдруг Джехар предостерегающе схватил его за плечо.

– Смотри! – кивнул он головой в сторону леса. Сад естествознателей плавно вступал в заросшую чащу, откуда ощетинившимися кольями торчали ветки деревьев. Подозрительные тени мелькнули и пропали, словно были лишь обманчивой игрой света.

– Там явно кто-то есть, – шепнул Артур. – Надо быстрее уходить отсюда!

И тут, словно в подтверждении его слов, в заросли папоротников вонзилась новенькая стрела. Охотники пока не планировали никого убивать; это явно было предупреждением. Единица, испуганно охнув, поднялся с земли, и его медвежьеподобная фигура, казалось, закрыла собой заходящее солнце. Он тут же увидел Джехара и Артура, и большое квадратное лицо его озарилось робкой, ничего не понимающей улыбкой. Ему было сложно осознать произошедшее, но неожиданная встреча с давно утерянным другом так обрадовала его, что он напрочь позабыл про стрелу, секунду назад просвистевшую в единометре от него.

Незнакомец рядом с ним тоже вскочил, подобрался, настороженно косясь на пришельцев.

– Это ваша стрела? – обеспокоенно поинтересовался он.

Джехар покачал головой.

– Нас заметили, – тихо произнес он. – И надо быстрее сваливать, пока она не оказалась у меня в горле.

Артур напряженно заскользил взглядом по обманчивой кромке леса; кто-то заметил их? Ответом на этот вопрос взвыли собаки. Плохо, скверно. Если от людей они еще могли бы скрыться, но вот от гончих собак… Сомнительно.

– Бежим, – Джехар вывел его из тяжелых раздумий и потянул за собой. Они устремились вперед, ловко лавируя меж фруктовых деревьев. Кажется за их спинами вновь послышался неприятный свист; на сей раз охотники метили в цель, ибо стрела пролетела прямо возле уха Артура, и он даже смог услышать, как она рассекает воздух в непосредственной близости с ним.

Беглецы спасались разрознено, напоминая скорее стаю вспугнутых охотником куропаток. Но вот, добежав до развалин фонтана и прикрывшись за ними от безжалостного орудия врага, Артур обернулся к ребятам и быстро проговорил:

– Догоняйте остальных, они не успели далеко уйти. Я же останусь и поищу Четверку.

Странное дело, но эта его совершенно естественная в сложившейся ситуации реплика, явно возымела совсем не тот эффект, какой планировался. Вместо того, чтобы послушаться, все трое изумленно вытаращились на него, словно он выдал бессмыслицу. В этот миг воздух вокруг словно загустел, а все чувства приобрели странную восприимчивость. Артуру смутно почудилось, будто его фраза прозвучала фальшиво, нелепо и, самое главное, неуместно.

– Не теряйте времени! – смущенно добавил клипсянин. – Они вот-вот будут здесь.

Он был, несомненно, прав; вооруженные люди уже пересекли границу сада и направлялись к ним. Кажется, один из охотников целился из арбалета.

И вместо того, чтобы разделиться, ребятам вновь пришлось убегать вместе. Если Артур сейчас останется, то его попросту подстрелят, а он, разумеется, не мог допустить такого исхода. Куда же запропастился Уткен? Неужели нужно опять бросать друга одного в беде? Скрепя сердце Артур побежал к противоположному концу сада, туда, где совсем недавно скрылись друзья, ведомые Тодом. За спиной натужно сопел грузный Единица, следом бежал незнакомый парень, ну а замыкал их маленькую процессию Джехар. Вот уже спасительные деревья, изобилующие плодами, остаются позади, а перед взором запыхавшихся беглецов предстает непролазная чаща, лабиринт, пожалуй, одно из самых мрачных творений естествознателей.

Артур как заправский лис уверенно петлял меж сосен; он отлично ориентировался в здешних местах. Но в какой-то момент, ему все же пришлось принудить себя остановиться, ибо он вновь вспомнил товарища, которому так и не удалось помочь.

Единица пытался отдышаться; с его грузной комплекцией бегать было очень тяжело. Джехар, напротив, даже не вспотел, а мелкий шустрый мальчишка с ними и вовсе выглядел бодрым и оживленным. Впрочем, в круглых глазах его вспучивалось беспокойство.

– Да стойте же, мы не можем просто так уйти без Уткена! – повторил Артур, озабоченно глядя на друзей. – Почему вообще вы разделились? И кто это с тобой, Пит?

Громила странно покосился на Артура; в его неуклюжих чертах словно бы мелькнула жалость, происхождение которой было весьма непонятно и даже загадочно. Незнакомец рядом с ним неловко мялся на ногах, словно ему было неудобно участвовать в подобном разговоре, но вот он поднял голову, в упор посмотрел на Артура, взгляды их встретились и уже не смогли оторваться друг от друга. Клипсянин почувствовал, как чудовищный страх сжал ему горло ледяной рукой.

– Как же так, Бунтарь? Разве ты не узнаешь его? Это же и есть Уткен, – тихо проговорил Джехар.

Глава 2 Двенадцать было их или возвращаемся в прошлое, чтобы узнать будущее.

День, когда оставшиеся в живых после войны естествознатели решили созвать Совет двенадцати.

Шуханер представлял собой небольшой скалистый островок в капризном Осанаканском море площадью менее одного единокилометра. Расположенный не так уж и далеко от материка, он являл собой необычный природный феномен, лишь на несколько часов превращаясь в остров, когда вода во время приливов затопляла отмель и все дороги, ведущие на скалу. Во время отливов у путешественников появлялась любопытная возможность обойти местность кругом, однако кому бы это понадобилось, тем более что существовал риск угодить в зыбучие пески. О загадочном острове мало кто знал – да и кого заинтересует голая безжизненная скала, кусок бесполезного гранита, пусть даже весьма прочного, лениво покоившегося в море? В период смрадня остров полностью окутывался туманом, а в жаркое время года тут было так влажно, что одежда намокала в два счета.

Но естествознатели давно облюбовали это место, построив на неприступной скале многоярусный замок, неприметный с материка. Он был черный, под стать граниту, и казался со стороны моря довольно непривлекательным обрубком, будто полуразрушенный трехмачтовый корабль, навсегда оставленный командой. В таком негостеприимном обличье он пребывал все время, но не сегодня.

Нороган прибыл в Шуханер под вечер. Естествознатель специально не стал перемещаться во дворец, ему хотелось полюбоваться столь известным местом со стороны, как если бы он был обычным странником, случайно забредшим в эти края.

Из-за сильного отлива море податливо расступилось, обнажив россыпи лимонных песков. Посреди этой своеобразной пустыни возвышалась мрачная скала, находившаяся в золотистом ореоле заходящего солнца. И так красиво обрисовывался ее величественный каменный профиль, столь гармонично выглядел сам замок, являвшийся словно ее логическим продолжением, что перехватывало дух даже у такого бывалого путешественника, как Нороган. На самую высокую башню вела крученая лестница, прихотливо обвивающая ее подобно лиане; и всего замечательнее был тот факт, что строители не захотели прятать ее внутрь, как обычно это делают с уважающими себя лестницами. Напротив, ее выставили напоказ, чтобы смельчак, решивший подняться, смог полюбоваться дивной панорамой вокруг себя. Над позолоченным солнцем шпилем башни кружили прекрасные буревестники, свободолюбивые птицы, непокорные местным ветрам.

Молодой естествознатель замер, поддавшись секундному восхищению, на смену которому пришла некоторая насмешка и скептицизм, свойственные юности. Что есть обычная скала посреди моря, когда он сам своими руками способен создать тысячи похожих! Равно как закрутить шторм, сделать бурю, или выжечь все дотла. Нороган решительно зашагал по мокрому песку, чувствуя, как золотистые зерна неприятно скрипят под его сапогами.

У юноши было смелое волевое лицо, профиль – будто выточенный из этой черной гранитной скалы, выдающийся мускулистый подбородок – точно бурей сколотый обломок, узкие, энергично сжатые губы, светлые прямые волосы, поджарая фигура и проницательные серые глаза. На войне естествознатель прославился удивительным бесстрашием, умением вовремя прийти на помощь. Он мог спасать как своих, так и чужих, ибо когда видел попавшего в беду человека, всегда стремился по силам помочь ему. Ирионус особенно ценил его заслуги.

Нороган в кратчайшие сроки освоил естествознательство; из всех наук лекарство ему давалось хуже всего, а вот подчинение природных стихий являлось его неоспоримым преимуществом. Норогану в принципе нравились сражения, сам он был слишком силен и самонадеян, чтобы бояться смерти, а вот спасать людей, чтобы потом испытать это удивительное чувство собственной полезности и героизма; восхищение и обожание со стороны других – это ли не одна из естественных потребностей человека?

Затяжная война завершилась, благодаря вмешательству единорогов. К счастью, Нороган не потерял способностей, как и другие, кого бесчеловечный Вингардио однажды определил в темницу. Зато враг лишился всего. Это означало неоспоримую победу. Они не только сохранили удивительные способности естествознателей, но еще избавились от главного злодея. Теперь все земли Вингардио принадлежат им одним. А общее число баловней фортуны – двенадцать.

Чугунные створы гостеприимно раскрылись перед Нороганом, и молодой естествознатель решительным шагом вошел внутрь, обнаружив себя в неказистом нижнем помещении с невысокими черными сводами на витых колоннах с золочеными единорогами. Затем он поднялся выше и тогда оказался в поистине удивительном зале, где словно уже не имелось ни сводов, ни стен, ни опор, а только высокие витражи от пола до потолка и цветное сияние, полыхание стен, будто они на глазах сгорали и обращались в драгоценные камни. Яркий свет в витражах преломлялся и разноцветными мазками окрашивал все пространство вокруг – начиная от прекрасных шпалер на стене и заканчивая серьезными лицами самих присутствующих. В центре помещения также имелась крученая лестница, она резко поднималась, пронзала собой потолок, и дальше уже вилась по голой скале, не ограниченная никакими стенами. Разумеется, все одиннадцать человек предпочли находиться в роскошном парадном зале с витражами.

Они уже были в сборе и ждали лишь Норогана. Мужчины и женщины аккуратным кругом стояли в центре зала, а посередине – их предводитель Ирионус, облаченный в помпезную фиолетовую мантию до самого пола. Нороган лениво скользнул взглядом по сосредоточенным, важным лицам, и ему захотелось как-то всколыхнуть унылое сборище.

– Вингардио сохранил силу и идет сюда со своим войском! – прогромыхал он так, что эти слова еще пару секунд эхом разлетались под сводами замка. Эффект явно превзошел его ожидания: присутствующие вздрогнули, по их ровному кругу пошла рябь, а лица людей исказились суеверным страхом.

– Что ты такое говоришь, мой друг! – немного высокопарно воскликнул Ирионус, выйдя вперед и простирая к нему руки.

Нороган трагично замолчал, выждав паузу, а затем, встряхнув волосами, дурашливо улыбнулся.

– Бояться нечего, ведь с вами буду я.

– Я, я, я! – послушно повторило эхо.

Ирионус с укором покачал головой.

– Вот-вот закончилась война, не пристало еще шутить на этот счет, мой юный друг.

Нороган насмешливо вздернул брови. Он ненавидел, когда ему указывали на его возраст, ведь он был младше всех присутствующих здесь. Зато сколько побед уже числилось на его счету!

– Ты верно подметил, старина, она закончилась, поэтому не вижу нужды в том, чтобы стоять в таком прекрасном месте с постными минами.

С этими словами Нороган подошел к Ирионусу и с чувством обнял его. Друзья давно не виделись. Война умеет разделять людей, даже если они воюют на одной стороне.

– А он неплох, этот дворец. Вингардио знал толк в строительстве шикарных особнячков, – добавил Нороган шутливо.

– Тсс, – боязливо шикнула на него высокая девушка с длинной копной роскошных белых волос. – Мы еще не знаем, жив Вингардио или нет. Вдруг он также как и мы не лишился своей силы и захочет продолжать войну? Тогда нам всем несдобровать.

Нороган беспечно махнул рукой.

– Мы не лишились силы только по его милости, ибо находились в тюрьме. Сам же прославленный предводитель восседал в Дреполисе, так что вряд ли его не коснулись чары единорогов. Скорее всего, он позабыл даже свое имя, не говоря уже о какой-то там силе. Так что не переживай, крошка. Мы в полной безопасности, – с этими словами он дурашливо подмигнул, а затем, театрально вытянулся и надел на лицо постную мину.

– Прошу прощения за опоздание, господа! – высокопарно вымолвил он, подделываясь под общий тон. Все присутствующие улыбнулись: они души не чаяли в своем младшем товарище. Нороган вписывался в любую компанию, его обожали как мужчины, так и женщины за веселый нрав, добродушие, острый язык и умение все представлять в позитивном ключе. Представительницы прекрасного пола еще особенно ценили его внешность – за некоторую экзотичность и небрежность. Он был блондином, но при этом отличался ровным бронзовым загаром – нетипичная ситуация для коренного беруанца. Загорелые мускулистые руки его украшали франтоватые браслеты из акульих зубов, золотистые волосы всегда находились в беспорядке, словно не знали расчески, что придавало ему сходство с диким зверем, а серые глаза задорно улыбались, особенно когда на горизонте маячила какая-нибудь красотка. К слову, он всегда был не прочь разбавить военные подвиги любовными делами, и успел завоевать немало женских сердец. Кроме одного, самого желанного.

Поразительно, но та беловолосая девушка, сердито шикнувшая на него сегодня, увы, совершенно не разделяла всеобщей любви и симпатии по отношению к нему. Ее звали Павлия. Юная жена его соратника Доланда. Она была статной, красивой, но примечательнее всего в ее внешности смотрелись эти пышные белые волосы, небрежно заброшенные назад, делавшие ее похожей на царственную львицу. Альбиносы – редкое явление среди жителей беруанского Королевства, может поэтому Павлия так выделялась на общем фоне. Ресницы ее тоже были белыми, равно как и брови; точно свежевыпавший снег, мел или молоко. Отличное обрамление для больших серых глаз, вдумчивых и чистых, будто горный родник. Удивительная девушка, выбравшая себе в качестве спутника жизни совершенную посредственность. Доланд, в противоположность ей, не был красив, даже напротив в его внешности наблюдались совершенно очевидные изъяны: так, лицо того пересекал уродливый шрам, белые волосы его были совсем не такого чистого и глубокого цвета, как у жены, более того, они уже начали выпадать. Высокий, как гора, он закрывал своими широкими плечами хрупкую девушку, стоявшую рядом с ним и смотревшую на него с такой щемящей трогательностью, что хотелось выругаться.

Нороган внимательным взглядом скользнул по заманчивой фигуре красавицы, и серые глаза его заволоклись мечтательной дымкой. Павлии он уделил куда больше внимания, нежели остальным своим друзьям.

– Прикрой рот, друг мой, а то туда залетит какая-нибудь птица, – насмешливо произнес вдруг Доланд, с поразительной точностью угадав его мысли. Между друзьями часто так происходит – одного взгляда достаточно, чтобы все понять.

– Если эта пташка – стройный белый альбатрос, то я не против, – в той же нагловатой манере парировал Нороган, и друзья, обменявшись подобными любезностями, обнялись.

В целом Нороган был рад видеть всех: Ирионуса, Иоанту, Индоласа, Доланда, Горона, Керта, Варга, Деламира, Аркуса, Трония… И Павлию. Особенно ее.

Началось собрание. Ирионус, выждав паузу, стал говорить.

– Друзья, мы все понимаем, что эпоха естествознателей закончилась. У нас сохранилась сила, мы можем изредка ее использовать, однако не стоит этим злоупотреблять. Как мы уже убедились на собственном примере, необычайные способности развращают ум. Предполагаем, что Вингардио остался жив, но его точное местонахождение предугадать теперь затруднительно. Вероятно, кому-то из нас следует справиться о нем, чтобы убедиться, что он действительно потерял силу.

– Я могу это сделать! – с готовностью воскликнул Индолас, поблескивая своими чудными разноцветными глазами. Нороган насмешливо улыбнулся. По крайней мере, не он один страдает от мук неразделенной любви. Индолас уже давно неровно дышит по отношению к Иоанте, но здесь у него нет шансов. Предводитель повстанцев и простой рядовой солдат – разница очевидна. Похоже бедняга и сам вполне осознавал свое печальное положение, поэтому и кидался в самые рискованные предприятия, словно жизнь ему уже не мила. Пораженческое поведение.

– Спасибо, мой друг. Рад, что ты готов взять на себя это важное дело. Всем остальным я предлагаю следующее. – С этими словами Ирионус развернул карту и положил ее на круглый стол, также стоявший посреди зала. Карта очерчивала владения естествознателей, а если быть точнее – земли Вингардио. В центре находилась столица естествознательского мира – Воронес. На севере крупным городом являлся Рабилон, на западе – Галвестан, на востоке – Пальмиро, а на юге – Аркоим. У этих городов когда-то имелись роскошные библиотеки, но не теперь, когда единороги разрушили все до основания. Теперь эти города стали наполовину призрачными, ибо вместе с жителями исчезли и постройки.

– Считаю, нам нужно посетить все эти точки на карте, – сказал Ирионус. – Во-первых, следует узнать, что осталось от наших городов. Во-вторых, найти людей. Вдруг еще кто-то сумел сохранить силу единорогов?

– А что мы будем делать с городами? – грубовато перебил его Керт, который никогда не отличался наличием такта.

Ирионус неуверенно пожал плечами

– Предлагаю в каждом городе поставить своих наместников! – продолжил Керт.

Естествознатели заволновались.

– А зачем? – запальчиво воскликнула Иоанта. – Зачем нам города, когда нет больше естествознателей?

– Но мы-то есть! Будем владеть ими по своему усмотрению.

– Нет, лучше нам всем разойтись и жить с обычными людьми, не показывая способностей, – возразил Индолас.

– «Началось…» – подумалось скучающему Норогану.

Итак, принялись решать насущные вопросы. Кому, дескать, отойдет та земля, кому – другая. Еще не успела закончиться война, и где-то в мраморном дворце отсиживался Вингардио с кучкой жалких слуг, а они уже производят раздел мира. Нороган в целом был не против. В конечном счете и земельный вопрос когда-то следует решить, особенно если ты молод, амбициозен и достаточно самолюбив. С другой стороны, какой смысл владеть городами, если в них нет жителей? Всегда приятнее повелевать кем-то, нежели самим собой.

– Друзья! – с мягким укором воскликнул Ирионус, призывая всех к тишине. – Совет Двенадцати собрался вовсе не для того, чтобы делить земли. Нам лишь надо осмотреть бывшие владения естествознателей и узнать, остались ли в городах живые люди. Потом мы вновь соберемся здесь же и окончательно решим, что делать.

– А как мы поступим с Вингардио? – опять прогромыхал Керт. – Убьем его?

– Проявим снисхождение к врагу. Он теперь бессилен, какой смысл его убивать?

Нороган был полностью согласен с предводителем. На кой единорог им сдался старик, потерявший память? Это неблагородно, в конце концов, продолжать его преследовать.

– Надо разделиться и осмотреть все наши земли. Кто хочет отправиться в Рабилон? – настойчиво спрашивал Ирионус.

Оказалось, что туда пожелали отправиться почти все. У многих оставались непризрачные дома в Рабилоне, другим просто хотелось быть вместе.

– Мы с женой поедем в Аркоим, после чего осядем в Делии. Надеюсь, вы не будете против, – произнес Ирионус, вопросительно глядя на остальных.

Они ждали ребенка, разумеется, никто не был против.

– Индолас поищет Вингардио и осмотрит Воронес. Остальные все вместе переместятся в Рабилон, после чего разделятся – одни уйдут в Галвестан, другие в Пальмиро. Через год Совет Двенадцати воссоединится; мы будем вооружены знаниями и совместно решим, что предпринять далее. Есть ли какие-то возражения?

Несогласных не было. Да и к чему спорить, если предложение выглядело логичным, легко осуществимым, а для кого-то даже заманчивым.

– Я не поеду в Рабилон, – вдруг виноватым голосом проговорила Павлия. Нороган с интересом вскинул голову и обратился в слух.

– По какой причине? – поинтересовался Ирионус, смерив девушку строгим взглядом.

– Я не естествознатель, и перемещения мне, увы, недоступны. А длительные путешествия не столь благоприятны в моем… положении…– Павлия сбилась и замолчала покраснев.

Нороган заинтересованно взглянул на подругу. До чего же хороша, особенно когда краснеет!

– Мы тоже ждем ребенка, – смущенно ответил за жену Доланд. – Я один отправлюсь в Рабилон, после чего, прошу простить меня, вернусь к жене в Гераклион.

Естествознатели бурно отреагировали на это радостное заявление; принялись дружно хлопать и поздравлять пару. Это были лучшие новости с момента окончания войны. Появление новых жизней взамен ушедших.

Однако Нороган стоял оглушенный. Удар обрушился, безумные надежды его сгорали дотла, и не оставалось ничего, кроме этой невыносимой тупой боли. Кажется, он тоже натянуто улыбался и поздравлял, пожимая руки обоим счастливцам. Ему вдруг стало дурно до тошноты. Нороган тихонько отошел в сторону, принявшись пристально вглядываться в причудливые витражи, словно надеялся отыскать в них изъян. Вдруг он ощутил на своей спине легкое прикосновение и вздрогнул всем телом. Позади него стояла Павлия и робко улыбалась.

– Не прошло и часа, а ты уже пресытился нашим обществом? – с грустью спросила она. – Вроде так давно не виделись…

– Не люблю я эти земельные вопросы, – насмешливо хмыкнул Нороган, поспешно натянув на свое красивое лицо вымученную улыбку.

– Послушай… Я знаю, война закончилась, и переживать не стоит… Однако мне не очень нравится идея нашего разделения…

– Не волнуйся, со мной будет все в поря… – шутливо начал Нороган, но Павлия бесцеремонно перебила его.

– Присмотри за моим мужем. Я знаю, вы с ним особенно дружны. Пообещай, что не оставишь его в беде и защитишь, если потребуется!

– Все будет хорошо! Это же наши собственные города, какой от них ждать угрозы? И потом, я столько раз бывал в Рабилоне…

– До войны.

– Война закончилась, крошка.

– Пообещай.

– Клянусь, – хрипло произнес Нороган, театральным жестом прижав правую руку к сердцу, и резко отвернулся. Вышло немного искусственно, но разве в том есть его вина?

– Не надо клясться. Достаточно одного обещания. Спасибо тебе! – Прозвучало за его спиной. Он не шевелился и, казалось, даже не дышал, и Павлия медленно отошла от него, оставив в одиночестве.

Нороган продолжил всматриваться в причудливый узор витражей, особенно ни о чем не думая. Мысли его разрознено сменяли одна другую, ни на чем не останавливаясь и ни на что не решаясь. Он как будто бы даже уснул, только продолжая стоять на ногах. На заднем фоне снова решались какие-то важные и весьма скучные вопросы. Вечно несогласному со всеми Керту было невдомек, зачем им отводится так много времени на исследование городов. Они же естествознатели – могли переместиться туда в два счета, равно как и вернуться. Но Ирионус проявил себя крайне щепетильным в этом вопросе. Их предводитель настаивал на том, чтобы они не только просмотрели города, разрушенные библиотеки и дома, но еще и окрестности, чтобы найти следы естествознателей. Вдруг кто-то еще остался и ушел в города людей, находившиеся близ поселений Вингардио? Следовало их найти и уведомить о том, что теперь им нужно держаться вместе. Нороган смутно осознавал важность сего вопроса. Возможно, дело крылось в боязни Ирионуса, что оставшиеся естествознатели начнут по своему усмотрению пользоваться силой? Пока города принадлежали Вингардио, тот весьма строго следил за исполнением закона. Одно из самых главных правил – нельзя пользоваться силой вне городов. Санкции за несоблюдение этого важного принципа были довольно суровыми. Но теперь уже нет никакого контроля, равно как неизвестна судьба самого Вингардио. Поэтому Ирионус решил все взять на себя. Что ж, он прав. Жаль только, и ему вскоре придется отойти от дел. Нороган не понимал и в какой-то степени даже презирал это новомодное веяние, связанное с рождением детей. В самом деле, разве они еще не слишком молоды для подобных свершений? И потом, разве у естествознателей так мало забот, чтобы думать еще и о своем будущем потомстве?

Лицо Норогана презрительно скривилось, ибо он сам не любил, да и не хотел иметь детей. Краем уха он услышал следующую сентенцию, которая привела его в особое раздражение:

– Как вы назовете его?

– Инкард. – Мелодичный голос Павлии.

Доланд, Инкард, они что, издеваются? Специально выбрали слово, которое будет рифмоваться с именем отца? Хотя, почему бы и нет? Нороган в сердце своем постарался ощутить радость за друга, однако не смог, как ни пытался. Видимо, любовь и привязанность иного толка были слишком сильны. Ему сделалось дурно, и он захотел выйти подышать морским воздухом.

Подойдя к крученой лестнице, он принялся подниматься, перешагивая за раз по несколько ступеней. Никто не заметит его отсутствия; хотя значимость его превышала любого во сто крат – ведь на войне он сделал больше всех. При этом, они себя ведут так, будто его нет.

В куполе имелась дверь, которую следовало открыть, чтобы выйти наружу. Нороган сделал это и оказался на небольшом мостике, который вплотную подходил к скале. Там лестница продолжала подниматься дальше, плотно огибая черный неприветливый гранит. Сразу стало свежо, почти холодно; здешние ветра не располагали к вечерним прогулкам. Впрочем, Нороган мог одной лишь своей силой усмирить непогоду, но ему не хотелось, ибо в сердце его тоже бушевал ураган, под стать местному климату.

Он уверенно поднимался все выше и выше, покуда не достиг последней панорамной площадки, совсем крошечной, возведенной на самой вершине скалы. Уже начинался прилив, и воды нетерпеливого моря наползали на янтарно-желтый песок, пожирая его синими ненасытными волнами. Опасное время для прогулок вокруг дворца. На каменной площадке была выведена надпись крупной вязью на сверуйском – прихоть Вингардио, который обожал древние языки. Смысл или, вернее, точный перевод сего послания был таков:

– Если сомневаешься в нашей силе, то посмотри на наши творения.

Тщеславное, самоуверенное заявление. Когда-то Вингардио бесспорно был силен, однако теперь его величие можно было легко поставить под сомнение. Да и в чем, собственно, оно выражается? Неужели в количестве дворцов и роскошности замков, которые спустя какое-то время превратятся в тлен? Тем более, речь идет о естествознателях, способных возвести подобное «величие» в два счета, не прилагая никаких усилий. Даже Шуханер строили не без использования способностей единорогов, хоть и по обычным чертежам лучших инженеров.

Нороган задумался, целиком погрузившись в мрачные мысли. Прохладный морской ветер здорово освежал его, помогая справиться с внезапно обострившейся дурнотой. Вдруг он почувствовал за спиной легкое движение и резко обернулся. Военная привычка всегда быть настороже.

– Я так рад видеть тебя сегодня! – с чувством произнес Ирионус, приобняв его за плечи. – Увы, так мало осталось естествознателей. Многие погибли на войне, иные лишились силы. Только двенадцать…

– Хорошее число, есть в нем какая-то полнота, – беспечно пожал плечами Нороган. – Что до твоей радости, то и я разделяю ее вместе с тобой. Жаль только на Совете ты ни словом не обмолвился о моих личных заслугах.

Ирионус удивленно покосился на друга.

– Ты сделал больше всех нас. Думаю, каждый присутствующий понимает это и без моих слов.

Тонкие губы Норогана тронула насмешливая улыбка. Грива его светлых волос шевелилась от ветра, гордое лицо было чуть нахмурено.

– Мне важно было это услышать. Просто Доланд, например, не сделал ничего стоящего, между тем его ты похвалил публично. А я столько раз рисковал жизнью и уж конечно заслуживаю хотя бы одного доброго слова.

– Настоящие поступки оцениваются вовсе не похвалой другого человека. И не получением «спасибо». Если ты делал это из искренней любви, тебе непременно зачтется.

Губы Норогана обидчиво задрожали. Он был значительно моложе и неопытнее Ирионуса, да и всех остальных участников Совета тоже. Нороган сейчас отчетливо понял этот очевидный факт всем своим юным и пока еще необузданным нравом; его друг в своих рассуждениях показался ему сущим стариком.

– Ты любишь его больше, чем меня! – сбивчивым голосом пробормотал раздосадованный естествознатель. – Хотя я сразу пошел за тобой, как ты меня призвал. С самого начала мы сражались вместе, плечом к плечу.

Ирионус покровительственно обнял его.

– Неправда. Тебя я, пожалуй, ценю даже больше других. Ведь именно поэтому я никак не выделяю тебя, ибо знаю за тобой один недостаток – ты самолюбив и горд, а между тем предпочтительнее быть смиренным сердцем.

Нороган досадливо отстранился от друга и поморщился.

– Не ожидал услышать вместо благодарности столько занудства и нравоучений. Откуда тебе знать, что предпочтительнее, а что нет?

– Перед падением возносится сердце человека, а смирение предшествует славе. Хочу, чтобы тебя окружала слава, ибо падения тебе с твоим характером не вынести.

– А я хочу выпить чего-нибудь крепкого. Я таков, каков я есть, старина. Пойду вниз, поболтаю с остальными, а то я и так надолго отлучился.

Ирионус остался стоять на вершине, обдуваемый со всех сторон морскими ветрами. Чем ниже Нороган спускался, тем более мелкой и ничтожной ему казалась фигура предводителя, того, за кем однажды он безоговорочно выбрал идти. Юный гордец еще не успел сойти в купол, как ему вслед прозвучало еще одно напутствие, которое потом особенно прочно засело у него в сердце:

– Помни, друг мой. Кто засматривается на чужой стол, того жизнь – не жизнь: он унижает душу свою чужими яствами.

Глава 3 Честь для человека – отстать от ссоры; а всякий глупец задорен.

Довольно быстро отстающим удалось догнать друзей, которые шли медленно, полагаясь лишь на чутье Тода, таинственнейшим для всех образом превратившегося в заправского проводника. Но никто еще не ведал про чувство дома, которым с ним благодушно поделился Дрейворд Клинч, ведь сам Тод предпочитал до поры до времени помалкивать.

Изматывающая погоня на время прекратилась; по крайней мере Артур не слышал более за спиной надрывного лая собак. Хотелось надеяться, что охотники все же заплутали в лабиринте. Либо же, что казалось более вероятным, просто вернулись в Троссард-Холл, не посчитав нужным продолжать бесполезное преследование.

Вновь воссоединившись, беглецы решили устроить привал, чтобы немного передохнуть. Оделян предложила разжечь костер и запечь на углях зайчатину. Рискованное предприятие, так их проще было увидеть, однако никто не стал спорить, ибо голодные желудки имеют больше прав голоса, нежели страх. Царица топей принялась самолично потрошить зайцев. Делала она это столь невозмутимо, методично и смотрелась со стороны так мрачно – вооруженная острым длинным ножом, со своими черными всклокоченными волосами и диковатым выражением лица, что все присутствующие не без содрогания в сердце наблюдали за ее кровавыми приготовлениями. Даже Тин, заядлый любитель покушать, предпочел не вмешиваться.

Беседа все не клеилась. В лесу, окружавшем лощину, было сыро, ненастно, и совсем не по-оюньски промозгло. Ветер сипел в деревьях, содранная с ветвей листва осыпалась на головы незадачливой компании, оказавшейся в столь ненастный час в лесу.

Артур был так подавлен отсутствием настоящего Четверки, того самого Уткена, которого он когда-то знал, что просто не обращал внимания ни на что другое. Резкая отчужденность Дианы тоже на время укрылась от его глаз.

Более всего Артура поражал тот факт, что Оделян, Джехар и Единица, все как один, были искренне убеждены в подлинности лжеЧетверки. Между тем парень, сидевший перед ними с невинной рожицей, имел столько же общего с прежним Уткеном, сколь заяц имеет с воробьем. Какие разумные объяснения такого массового заблуждения на его счет можно найти? Неужели коварная Тень так запудрила всем мозги, что они уже ничего не помнят? А может, это у него самого уже наступило помешательство после всех испытаний, которые ему довелось пережить? Кем же на самом деле являлся тот парень, с которым они когда-то удачно подшутили над Единицей? Честный вор из Епистофена, кем он был в действительности, какую роль сыграл в жизни Артура, и, наконец, куда пропал, не оставив после себя весточки? Неужели тот самый Четверка, благородно спасший его в «Славном послевкусии», все-таки являлся Тенью? Но тогда какой смысл в их встрече в Доргейме?

Если полагать, что Тень была в коронере и намеренно отправила его в Доргейм, то, стало быть, за всем этим крылась некая цель. Зачем-то ведь он ей понадобился, без естествознательских и прочих выдающихся способностей… Наверное, все дело в свитке. «Последнее слово единорогов», которым все алчут обладать. Что же тогда он пропустил, не понял в Доргейме, что прошло мимо его внимания?

Все эти вопросы были туманны и оттого мучительны; равно как мучительно ныла его раненая рука. Прочие чувства как бы притупились, и он почти ни о чем не думал, лишь с мрачным упорством глядя на горящий костер. Остальные тоже напряженно молчали, ожидая приготовления пищи. Звенящая тишина, перемежающаяся с мрачным уханьем сов в ночной дубраве, изрядно действовала на нервы. И тогда Артур подумал о том, что настало время поговорить с друзьями по душам и открыто поведать им все, что он знал сам. В какой-то момент он вздохнул и поднял взгляд на остальных.

– Послушайте. Мы давно не виделись. Хочу кое-что прояснить. Я все расскажу, и мы вместе определим, что будем делать в дальнейшем. Но сперва надо решить судьбу Четверки.

При этих словах лжеЧетверка встрепенулся. В неловкой выжидательной позе он сидел на самом краешке поваленного бревна, словно не решаясь занимать больше пространства. У него было выразительное смуглое лицо с тонкими чертами, оленьи карие глаза, смотревшие серьезно и немного испуганно, черные вихры волос по обеим сторонам высокого лба; он не был красив в классическом понимании, но при этом, несомненно, был весьма симпатичен, и, глядя на него, создавалось приятное впечатление. Но внешность редко отражает внутреннее содержание, поэтому не стоило обманываться. По крайней мере, так подумал Артур, проинспектировав незнакомца внимательным изучающим взглядом.

– В каком это смысле решить его судьбу? – не поняла Оделян. Царица топей не присутствовала при встрече доргеймцев и Артура во время сбора черники, так что не могла знать, о чем идет речь.

– Слова мои прозвучат несколько… необычно, даже дико, но тем не менее, вопрос слишком серьезный, и я вынужден говорить об этом прежде всего остального. Дело в том, что перед нами вовсе не Четверка.

– Ты спятил? – грубо воскликнула Оделян, никогда не обладавшая достаточным тактом.

– Неужели ты… Не узнаешь меня? – жалобным голосом пролепетал лжеУткен, впервые обратившись к клипсянину напрямую. Он выглядел совсем несчастным, но неумолимого Артура этот факт нисколько не разжалобил.

– Хорошо, если это и вправду ты, тогда расскажи, какую шутку мы с тобой разыграли в Доргейме? Кем тебе пришлось прикидываться, чтобы осадить Единицу?

– Я… Это было так давно, что затруднительно уже припомнить подробности… Но да, я отчетливо помню, что мы разыграли Пита. Он отвратительно себя вел, задирался, приставал ко всем и в первую очередь ко мне, – поспешно ответил лжеУткен, изображая на лице заискивающую улыбку.

Артур недовольно поморщился. Этот двойственный ответ нельзя было посчитать в полной мере удовлетворительным. С другой стороны, он и сам стал подзабывать события, происходившие в гиблом крае болот и топей, стоило ли винить в том других?

– Хорошо, из какого ты города?

– Из Епистофена, я ведь рассказывал тебе и не раз.

– Хватит, Бунтарь, пошутили и ладно, – миролюбиво заметил Джехар, по привычке обратившись к Артуру по его бывшей доргеймской кличке. – Ты не мог забыть Четверку, ведь в Доргейме именно с ним ты был особенно дружен из всей нашей компании.

– Я и не забыл его, – раздраженно отвечал Артур. – Поэтому я говорю, что перед нами вовсе не он.

– Послушай, Арч, расскажи нам все, а то совсем ничего не понятно! – воскликнул Тин, во все глаза таращась на руководителя. Они-то уж точно знать не знали никакого Четверки, в отличие от доргеймцев. – Если честно, мы вообще не поняли, почему ты решил остаться в саду естествознателей, а нас отправил неизвестно куда! Да еще и с Тодом во главе! – голос Тина слегка прерывался, что указывало на тот факт, что его лучший друг тоже немного обиделся.

– Ему на всех плевать, Тин, ты еще не понял? – вдруг громко произнес уязвленный Тод, которого весьма задела реплика приятеля. – Желание геройствовать для Артура важнее всего остального. Не буду скрывать, я тоже не короед с сахаром. Но, по крайней мере, я это честно признаю, в отличие от него.

– Заткнись, Тод, иначе я за себя не отвечаю, – прорычал Даниел, с откровенной неприязнью косясь на беруанца.

– Да ладно тебе, Дан, – нахмурился Артур и хотел было добавить еще что-то миролюбивое; им стоило сейчас объясниться, а не тратить время на бесполезные пререкания, однако последующие слова Дианы заставили его мучительно вздрогнуть.

– Тод вывел нас из лабиринта, так что несправедливо на него кидаться, Дан, – заявила Диана, а голос ее дрожал как натянутая тетива. – Артур же предпочел бросить, причем ради человека, которого ни ты, ни я толком не знаем. А теперь еще выясняется, что и сам он хорошенько его не узнает.

Как это было неприятно, больно осознавать, что и Диана, единственный человек, поддерживающий его во всех начинаниях, теперь несправедливо укоряет его, не верит и не хочет попытаться понять. От чужого всегда проще сносить недопонимания, нежели от своего, родного. Артуру на секунду стало так обидно, что он даже не нашел слов, чтобы оправдаться, у него лишь перехватило дыхание от резкого мучительного спазма в груди.

Между тем Тод, вмиг распознав растерянность и беспомощность на его лице, очевидно решил этим воспользоваться, чтобы хоть на короткое время почувствовать некое подобие триумфа. Глумливо осклабившись, он фамильярно приобнял Диану за талию, и, глядя Артуру прямо в глаза, нагло объявил:

– Видишь, какое у меня удивительное взаимопонимание с твоей девушкой? С первого, так сказать, слова.

Кровь незамедлительно ударила Артуру в голову. Если еще предыдущие оскорбительные слова на своей счет он простил и сделал вид, что пропускает их мимо ушей, то в щекотливой области, касающейся Дианы, он стерпеть уже не смог. Артур и без того смертельно устал и был расстроен, и этот возмутительный поступок Тода, его злостного соперника, окончательно вывел его из равновесия. Стремительно вскочив, клипсянин так сильно ударил обидчика, что тот неловко опрокинулся на спину с бревна, ногами взметнув в воздух горящие угли. Артур, почти обезумевший от ярости, принялся колотить его ногами, желая, видимо, разом отомстить сопернику за все прочие обиды, однако что-то помешало ему продолжить расправу. Неведомая сила решительно остановила его; между ним и беруанцем будто создалась прозрачная преграда, такая прочная, что ее было не пробить одним лишь ударом ноги. Впрочем, его остановило не только это.

– Оставь его в покое, – равнодушно-холодным голосом произнесла Диана. – Если так надо выпустить пар, сходи прогуляйся. Но не надо выяснять отношения при всех.

– Хорошо, отлично! – запальчиво воскликнул Артур, испытывая острое желание надавать подруге пощечин, чтобы привести в чувство. – Раз ты совсем не рада меня видеть, то, пожалуйста, я уйду.

С этими словами он круто развернулся, и под удивленные взгляды остальных решительно направился в сторону черной чащи. Ноздри его самолюбиво подергивались, а разум застилал гнев такой силы, что он в эту минуту действительно был готов бросить друзей одних. Еще раньше ему следовало бы повторить, что Тод является братом Оделян, однако в том нервном состоянии, в каком он пребывал сейчас, ему и это не хотелось делать. Зачем, когда ему все равно никто не верит?

– Эй, постой! – в спину Артуру прозвучал робкий голос, но вовсе не тот, какой он желал услышать в эту минуту.

Даниел Фук спешил к нему, витиевато ругаясь и впопыхах раздвигая черные ветки.

– Я говорю, остановись!

– Отстань, Дан, – сухо ответил Артур, не замедляя шага.

– У тебя слишком горячая голова, так это не делается, ты же наш руководитель! Неужели ты позволишь эмоциям возобладать над собой? Где-то в лесу рыскают охотники по нашему следу. А еще есть целые отряды вооруженных полидексян, готовых брать в плен всех, кто окажется на их пути. Куда ты собрался в такое время, когда нам следует держаться всем вместе? Неужели обычные слова девчонки способны напрочь лишить тебя разума? – выговаривал ему Даниел, неуклюже перепрыгивая через кочки и коряги.

– Никакой я не руководитель, – не оборачиваясь, в сердцах бросил Артур. – Возвращайся.

– Так это не делается! – в смятении повторил правильный Даниел, явно не зная, какой еще аргумент привести, чтобы переубедить своего упрямого и гордого товарища. Однако именно в силу того, что укоры Дана были справедливы и разумны, Артуру не захотелось прислушаться к его доводам. Разгоряченный после драки, обуреваемый праведным (как ему казалось) чувством оскорбленного достоинства, шел он по пустынному лесу, сам не разбирая, куда. В этот момент ему правда показалось, что он вполне способен оставить друзей и продолжать путь в одиночестве. Они не особенно рады его видеть, и это после такой долгой разлуки! Диана предпочла заступиться за мерзавца Тода, хотя беруанец уже давно вел себя как последняя скотина. Доргеймцы не верят ни одному его слову, считая спятившим, вдобавок появился странный парень, упорно называющий себя Четверкой. А вдруг он Тень? Тогда Артуру напротив надо держаться от всей их компании как можно дальше, чтобы не ощутить на себе ее губительного воздействия. Такие неприятные по своей сути, совсем не делающие ему чести мысли вихрем кружили у него в голове.

Странное дело, но чем глубже оскорбленный юноша забирался в лес, тем легче на душе ему становилось, словно проблемы, подобно грозовым тучам нависшие над ним, уходили бесследно.

Вдруг в нескольких шагах от него в темноте метнулось что-то страшное. Артур настороженно замер, однако это был всего лишь крупный русак, большими прыжками уходивший от него в сторону мелкой лесной речушки. И действительно, деревьев становилось все меньше, появился кустарник, болотистая почва чавкала под ногами, а в сумерках уже наметился темный прогал – река словно бы преграждала Артуру путь.

Клипсянин задумчиво подошел к невысокой, но весьма обрывистой кромке берега. На небе ярко светила луна, превращая русло реки в серебристый канал, где течет не вода, но жидкое серебро.

«И что теперь?» – горько усмехнулся он сам себе. Сбежал от выяснения отношений, как последний трус. Дан был совершенно прав, кроме того, что руководитель из него на самом деле никудышный, ведь он не только не умел держать себя в руках, но еще и бросил свой маленький отряд, поддавшись на глупые провокации Тода.

Опечаленный клипсянин склонился над водой и задумчиво посмотрел на красивую серебристую гладь. Отчего-то ему отчетливо вспомнился момент, когда он находился в пещере единорогов, а перед ним раскинулось желтоватое подземное озеро. И он также глядел в него в надежде отыскать ответы, находясь, в каком-то смысле на жизненном перепутье. Одно лишь решение, один неверный шаг может до основания разрушить то, что создавалось годами.

Вдруг Артуру смутно почудилось, что вместо серебряного он видит на воде лиловый, фиолетовый, баклажановый? Что это, обман зрения или… Юноша мучительно вздрогнул, ощущая, как по позвоночнику беспокойно ползут мурашки. Таинственный шорох кустов ольшаника, и перед ним во всей красе предстает тот, кого он так долго ждал, искал, и в кого он начинал постепенно терять веру? Но увы, этим мечтаниям не суждено было сбыться.

Перед Артуром стоял коренастый мужчина, судя по внешности армут. На нем был широкий войлочный плащ, а в руках незнакомец держал арбалет, который теперь был направлен прямо ему на грудь. За ним размашисто шагала женщина, совсем не восточного типа, с длинными рыжими волосами, обтянутыми в тугую толстую косу. В темноте сложно было разглядеть выражение ее лица, однако, когда оно вполне осветилось луной, Артур к своему ужасу и досаде узнал Шафран!

Ярая противница богачей и Потешных боев, фанатично настроенная, жестокая, однажды уже устроившая охоту на Артура и его друзей, она теперь стояла перед ним собственной персоной на берегу реки, увязая в мшистой почве и с каким-то непередаваемым выражением лица смотрела на него. Несомненно, она тоже с первого взгляда узнала давнего неприятеля.

– Всегда рада неожиданным встречам! – мерзко хихикнула она, с интересом наблюдая за Артуром. Тот между тем судорожно думал, как бы ему улизнуть.

– Даже не надейся, мой хороший. Арбалет в умелых руках стреляет метко; вряд ли ты столь же быстр, сколь местные зайцы. Впрочем, и тех я с легкостью отлавливаю, – ласково произнесла Шафран, весьма точно отгадав помыслы своей нежданной жертвы.

– Отпусти меня, – неожиданно для самого себя попросил ее Артур, сделав маленький шаг назад. Та лишь весело засмеялась.

– А что, возьму да и отпущу. Иной раз приятно поймать добычу, пощекотать ей нервишки, а потом подарить надежду. Чувствуешь себя всемогущей. Не веришь?

– Что ты тут делаешь?

– Что мы тут делаем, Махреб? – лукаво поинтересовалась Шафран у своего устрашающего спутника, который продолжил безмолвно стоять, остервенело вцепившись в арбалет.

– Охотники теперь такие почитаемые и нужные; в нынешние тревожные времена к их услугам стали прибегать весьма часто. Нас призвали в Троссард-Холл, защищать школу. У Беру нет своей регулярной армии, почему бы и не обратиться к диким кочевникам? Забавно, раньше король ничего не видел дальше своей ветки, а теперь вот и на нас, убогих, обратил внимание. Мы отлавливаем чужаков, которые пробираются на территорию Троссард-Холла, впрочем, школа осталась за нашими спинами. Лишь мое исключительное чутье охотницы вело по вашему следу. Со мной небольшой отряд кочевников, они ждут нас на том берегу реки.

При этих словах Артур заметно напрягся, ибо подумал, что ребятам, которых он малодушно бросил, угрожает опасность.

– Ты ведь не один, да? – плотоядно улыбнулась Шафран. – На самом деле до тебя мне сейчас нет никакого дела. В Троссард-Холле видели полидексян; вот их-то я и разыскиваю. Их я должна убить, как людей, нарушающих безопасность школы.

– Я один, – твердым голосом соврал Артур, надеясь, что уловка удастся. – Что бы я стал делать в компании полидексян? Я сам направляюсь в школу.

Шафран с наигранным укором покачала головой и смерила его оценивающим взглядом. Как заядлая азартная охотница, она обычно любила жертв труднодоступных, если так позволительно выразиться. Ей особенно нравились молодые, сильные, красивые, способные дать отпор. Эти же качества она ценила и в мужчинах, предпочитая вот таких юных, статных и, на их беду, излишне самоуверенных.

– Кажется, ты уже достаточно взрослый, мой мальчик, чтобы понимать – врать нехорошо.

А потом она резко приказала своему угрюмому спутнику:

– Обыщи его!

Тот не замедлил исполнить приказание воинственной госпожи, а Артур сам не понял, как его плащ был безжалостно содран, карманы вывернуты наизнанку, а он сам полностью обездвижен и лишен способности спастись. Руки его были заломлены за спиной, и рану тут же прострелило дикой болью.

Армут не остался без добычи, ибо нашел у пленника свиток, «Сказ о гибели естествознателей».

– Только это, госпожа, – сказал мужчина, несколько брезгливым голосом выделив слово «это».

Шафран заинтересованно взяла свиток.

– И все? – с легким разочарованием промурлыкала она, словно рассчитывала найти в карманах Артура бессметные сокровища, а не какой-то бесполезный клочок бумаги с весьма сомнительным содержанием.

Поморщив нос, охотница сунула свиток себе в карман, даже не удосужившись прочитать, что там было написано. Артур с грустью проследил за ним взглядом. Конечно, он и так уже знал историю естествознателей наизусть. Зачем в сущности ему этот клочок бумаги? Тем более, что он сам идет напрямую поговорить с тем, кто его написал, то есть с Арио Клинчем. Однако свиток связывал Артура с Троссард-Холлом, он также напоминал ему об отце и стал по-своему дорог. Юноше было нестерпимо грустно его лишаться. Однако клипсянин ничего не сказал, а просто хмуро наблюдал за действиями Шафран. Ничего хорошего для себя он уже не ждал и ни на что особенно не надеялся, а только сурово корил себя за то, что малодушно оставил друзей, и, самое главное, Диану, в этом полном опасностей лесу.

– Лети, сокол, – улыбнувшись, беспечно произнесла Шафран. Когда-то она этими же самыми словами отпустила на свободу Кирима, проявив необычайное великодушие к тому, кого искренне любила. Но Артур сомневался в великодушии Шафран по отношению к себе самому. Поэтому он лишь неуверенно поднялся, потирая больную руку, и осторожно шагнул назад, чувствуя, как под ногами истерически всхлипнула нетвердая почва.

– Я охочусь за полидексянами, которых видели на территории школы, а не за тобой. Когда мы их выследим, то убьем, чего требует безопасность, – объяснила Шафран, очевидно тоже немного удивленная своей щедростью по отношению к пленнику. – С нами собаки, так что проблем не будет.

И тогда Артур кинулся бежать прочь от этой жестокой женщины, как от дурного кошмара. Ветки нещадно стегали его по лицу, но он чувствовал боль из-за одного лишь своего предательского поведения по отношению к друзьям. Их лагерь находится не так уж и далеко от реки. Заметила ли его Шафран со своим отрядом? В какой-то момент, будто что-то припомнив, Артур принудил себя остановиться. А вдруг Шафран специально отпустила его, чтобы он привел остальных к месту их стоянки? Вдруг она проследит за ним? Тогда получится, что он невольно навлечет беду на друзей. Артур очень сомневался, чтобы Шафран расправилась только с полидексянами. Ей проще было бы избавиться от них всех – тогда она смогла бы убить двух зайцев – выполнить поручение Дейры, а заодно с лихвой отомстить Артуру. Да, скорее всего, подобные рассуждения верны, не отпустила бы она его просто так. Мстительная Шафран наверняка не забыла, как Кирим бросил ее, ради того, чтобы пойти в путешествие с Артуром. Не простила бы она также и сорвавшуюся по вине Артура охоту на дочку Ролли.

Теперь, когда мысли более-менее выстроились в логичный ряд, Артуру следовало озаботиться последующими действиями. Возвращаться в лагерь он не должен, но что же тогда делать? Как отвлечь беду от тех, кем он на самом деле дорожил больше жизни и кого он предпочел бросить в один миг, поддавшись пагубным эмоциям?

Артур не знал. С другой стороны, если он не вернется в лагерь как можно скорее, вдруг Шафран сама его отыщет? Не так уж и сложно это будет сделать охотникам, да еще и в сопровождении собак-ищеек. С острой тоской юноша вспомнил Диану, и вновь в его воспаленном мозгу пронесся тот факт, что он не проявил достаточно твердости, не остался, а просто ушел без объяснений, как человек, напрочь лишенный благородства и чести.

Исправлять ошибки обычно сложнее, чем их совершать.

Артур сделал несколько восьмерок, петляя между деревьями, искренне надеясь, что такой маневр собьет собак со следа. Он смутно помнил рассказы пастухов из Клипса о том, что движение по воде здорово сбивает собак с толку. Но не будет же он возвращаться к реке!

Совершив с десяток путанных пробежек по ночному лесу в разных направлениях с несколькими петлями, Артур рискнул направиться к лагерю. Он отчетливо помнил, где оставил своих, так как в целом ориентировался в здешних краях неплохо.

Когда он приблизился к костру, здесь почти ничего не поменялось. Только Диана уже не сидела рядом с Тодом. С загадочными серьезными лицами ребята смотрели на костер; кажется, они уже поели. Когда показался Артур, Даниел с Тином радостно вскочили на ноги.

– Мы уж думали, ты совсем от нас ушел, дружище! – живо воскликнул Тин, подойдя к нему.

– С него станется, – мрачно пробурчала Оделян. – Нас-то он бросил в цирке.

– Я не бросал вас, Одди. Я все объясню, только нам сейчас нельзя здесь оставаться, – твердым голосом произнес Артур, ища глазами Диану. Девушка стояла, прислонившись спиной к дереву, и не смотрела на него.

– Ты нас постоянно куда-то гонишь. То из сада, то вот теперь.

– Мне повстречались охотники. Они с собаками идут по нашему следу. Был приказ отлавливать всех полидексян, которые забредают на территорию школы.

– Отлавливать и…?

– Убивать, – тихо сказал Артур. – Тебе, Джехару, Единице и… Четверке… грозит смертельная опасность.

– Ну а нас-то они вряд ли тронут… – проговорил Тин, который в настоящий момент был невероятно рад тому, что не является полидексянином.

– Нет, – жестко возразил Артур. – Нас они тоже тронут. Среди них Шафран.

– Что?! – в один голос воскликнули Тин с Даниелом. Бедняги слишком живо вспомнили ночной кошмар, когда на них, как на кроликов, открыли жестокую охоту. У Дана отчетливо пронесся в голове весь ужас той ночи, его трусливое поведение и предательство по отношению к друзьям, и возмужавшее лицо его смертельно побледнело и покрылось потом.

– Может… Ты обознался, Артур? – умоляющим голосом прошептал он, но клипсянин с сожалением покачал головой.

– Я бы хотел, Дан, но увы. Уходим.

На сей раз не надо было никого убеждать. Доргеймцы, возможно, просто смирились с тем, что вблизи Троссард-Холла их за каждым деревом подстерегает опасность. Друзья же предпочитали слушаться Артура, только Тод с Дианой не показывали своих эмоций. Девушка была задумчива и угрюма.

Они наскоро потушили костер, собрали остатки зайчатины в свои скромные сумы, и побрели за Артуром, надеясь, что он выведет их из леса. Он единственный, если не считать Тода, знал, как выйти из лощины Троссард-Холла в большой лес, соединявший купеческой дорогой Ту-что-примыкает-к-лесу со столицей. Но важнее было даже не выйти в лес, а поскорее оторваться от погони.

Артур повел свой маленький отряд к реке; ему приходилось каждую секунду озираться по сторонам и прислушиваться к любому подозрительному шороху. Чахлые извилистые березы, темные клочки кустов можжевельника, и перед взором усталых путников возникла неторопливая река, разлившаяся после смрадня.

– Пойдем по воде, – предложил Артур, оглянувшись на ребят.

– Ты уверен? – запротестовал Даниел, с сомнением глядя на серебристую гладь. У него имелся повод для беспокойства. Действительно, если доргеймцы были отлично экипированы – с высокими сапогами, не пропускавшими влагу, в теплых одеждах, то ребята были одеты вовсе не по-походному. Скорее всего, они промокнут в два счета. Вернее, у него самого тоже была неплохая одежда, но вот Тин, Диана… О них стоило побеспокоиться.

Оделян же без лишних возражений ступила в реку и с решительным видом пошла по течению. Вода доходила ей где-то до колена, но при этом не заливалась в сапоги. Остальные доргеймцы как верные солдаты прошли следом.

– Слушай, Пит, – неловко обратился Артур к громиле. Тот обернулся и выжидательно глянул на друга. Лицо его выглядело суровым, как и всегда, однако оно смягчилось и подобрело, когда тот услышал просьбу Артура.

– Ты не мог бы помочь и понести Тина какое-то время? У него сапоги совсем никудышные, он промокнет в два счета. А сейчас, хоть и начало оюня, тем не менее еще довольно холодно.

– Да я и сам, зачем нести? – совсем смутился Тин отнекиваясь. Но Питбуль, обрадованный тем фактом, что может услужить друзьям, только кивнул и легко взвалил слабо сопротивляющегося юношу себе на плечо, будто тот был обычной вязанкой дров.

Тогда Артур взглянул на Диану, которая старательно отводила от него взгляд.

– А ты пойдешь со мной, хорошо? – предложил клипсянин, впрочем, не без доли робости. Подруга смерила его презрительным взглядом, а затем вдруг резко подошла и обняла за шею. Артур осторожно поднял ее на руки, бережно прижимая к себе. Он чувствовал, как напряженно бьется ее сердце, впрочем он обращал на это внимание только первые секунды, ибо потом почувствовал, как ледяная вода залилась ему в сапоги.

Они брели по дну реки длинной и весьма унылой процессией, но Артуру все казалось, что они еще не удалились на достаточно безопасное расстояние. Руки его отяжелели от своей ноши, а ноги сделались практически деревянными от холода; мокрые сапоги пудовыми гирями тянули юношу на коварное речное дно. Дыхание его стало предательски сбиваться, и Диана, пристально наблюдавшая за его лицом, сказала ему на ухо:

– Выйдем на берег, передохнем.

Артур не планировал делать привал, но предложение пришлось ему по душе. Они с трудом выбрались по заболоченному берегу, густо поросшему кочковатым кустарником, и здесь, наконец, юноша смог поставить на ноги свою прекрасную ношу. Ему было тяжело, и он был разгорячен ходьбой, однако теперь, остановившись, с сапогами до краев полными ледяной воды, он вдруг остро ощутил, как мучительно мерзнет все его тело. Зубы предательски застучали друг о друга, и он с досадой отвернулся от Дианы, растирая руки.

– Замерз, братишка? – ласково поинтересовался у него Единица. Артуру река нанесла самый большой урон из всей их компании; ему следовало основательно просохнуть и согреться, прежде чем продолжать путь.

– П-пустяки, – заикаясь от холода, пробормотал юноша, с тоской оглядываясь. Темный клочковатый лес, а за их спинами – смертельная опасность.

– Костер разжигать не будем, – отрезала Оделян. – Если за нами слежка, то его непременно увидят в темноте. – Но отдохнуть надо. Мы далеко ушли от Троссард-Холла?

– Да. Но все же не настолько, чтобы надолго расслабляться. Давайте отдохнем час, – ответил Артур, искренне надеясь, что за это время он не успеет околеть от ночной стужи.

Они скученно улеглись прямо на земле, прикрывшись бурками. Очевидно, воинственные доргеймцы, выросшие в суровых болотистых краях, вполне привыкли к походному образу жизни. Тин, Тод и Даниел, уныло переглянувшись, последовали их примеру.

– Возьми бурку, советую снять сапоги, а то замерзнешь насмерть, – небрежно бросила Одди, кинув ему кусок теплой шкуры.

Совет ее был разумным; Артур, морщась от холода, стянул с себя сапоги и выжал их. Затем носки. Подвернув штаны, он закутался в шкуру, стуча зубами. Теплый мех не согревал его, от еще промерзшей после смрадня земли исходил холод.

Неожиданно он почувствовал, как кто-то раскрывает края бурки и осторожно ложится к нему. Это была Диана. От разгоряченного тела девушки исходил приятный жар, и Артур ощутил, как у него перехватывает дыхание от волнения и еще какого-то смутного чувства.

– З-значит ли это, что я прощен? – все еще стуча зубами, поинтересовался он, ощущая, как в темноте губы помимо его воли растягиваются в шаловливую улыбку.

– Я пока еще не слышала твоих извинений, – прошептала Диана, с чувством обнимая его и страстно прижимаясь всем телом.

– Прости, что ушел, ничего не объяснив. Прости, что оставил вас одних с Тодом. Это покажется странным, но он теперь действительно знает, как выйти из леса. Дрейворд Клинч наградил его «чувством дома». Он теперь с закрытыми глазами выйдет к городу, где живут неумелы. Помимо этого, у Тода есть «чувство дружбы»: то есть, он не совершит чего-то такого, что может причинить мне или кому-то из вас вред.

Прекрасное лицо Дианы, освещенное луной, удивленно нахмурилось.

– И я должна поверить во всю эту ахинею?

– У тебя нет выбора, ты же лежишь сейчас в моем логове, – дерзко ухмыльнулся Артур, прижимая девушку к себе. Действительно, в этот незабываемый момент ему меньше всего хотелось думать о Тоде и всяких чувствах, кроме одного – его собственного, по отношению к девушке, которую он так страстно любил.

Глава 4 Яд аспидов на губах их

Рабилон встречал стылыми холодами. Северные края, чего от них ждать путного. Город укрылся от чужих глаз в диком лесу, который уже успел нарядиться в праздничные белые одежды: пышные комья снега, налипшие на ветки, придавали деревьям чудесный и немного торжественный вид. Холодное безмолвие поприветствовало странников, внезапно очутившихся на заснеженной поляне. Секунду назад их не было, но вот восемь мужчин словно бы материализовались из снега и теперь стояли, немного удивленно и растерянно озираясь по сторонам. Заприметивший незнакомцев русак во весь опор помчался прочь, шелестя опавшими ветками.

– Вот мы и дома, – улыбнувшись, произнес Аркус, с удовольствием ощущая, как изо рта выходит пар. Ему уже порядком надоел жаркий климат; как славно, что Вингардио хоть здесь решил не вмешиваться в естественный ход природы и оставил все как есть. – Только где же сами постройки?

Естествознатели переместились на окраину города, желая пешком обойти его вдоль и поперек. Однако теперь мужчины начали сомневаться в правильности принятого решения. Призрачные дома исчезли, оставив после себя лишь безмолвный еловый лес, хранивший тайны.

– Прогуляемся? – весело подмигнул Троний, желая разрядить обстановку. Каждого из них охватило сейчас смутное волнение, но вот чем оно было вызвано? Боялись ли они увидеть вместо города одни развалины? Страшились встретиться со своим заклятым врагом Вингардио? Сложно сказать. Подобно тому как мороз сковал деревья в белый плен, также и их сердца погрузились в томительную тревогу.

Они нерешительно побрели в сторону центральной площади Рабилона, туда, где когда-то гордо возвышалась библиотека со свитками.

Нороган задумчиво глядел по сторонам; он все никак не мог выкинуть из головы прекрасное лицо Павлии, которое словно бы навеки отпечаталось в его мыслях. Кто-то робко тронул его за рукав соболиного полушубка. Доланд.

– Невесело тут, да? – тихо и как-то неловко произнес его друг.

Нороган небрежно пожал плечами.

– А чего ты хотел, дружище, ведь была война. Нам еще здорово повезет, если мы встретим кого-то живого из естествознателей.

– На самом деле я не очень хотел в Рабилон. Но Ирионус сам меня попросил, – вдруг откровенно признался Доланд.

Нороган хмыкнул, взглянув на приятеля. Доланд был выше его ростом, и ему приходилось закидывать голову, чтобы посмотреть тому в глаза. Он и сам был довольно высоким, но друг перещеголял его даже в подобной малости.

– Отчего же ты не хотел? Все лучше, чем бегать от приспешников Вингардио.

– Меня вовсе не радует мысль о том, что я оставил Павлию в полном одиночестве.

«Меня тоже» – пронеслось в голове у Норогана, но он благоразумно промолчал.

– Она – это все, что у меня есть, понимаешь? Боюсь, если со мной приключится беда, то что станет с ней? У меня дурные предчувствия. Хоть война и закончилась, чудится мне, что хорошего ждать нечего.

– Не думал, что ты суеверен, друг мой, – улыбнулся Нороган, внутри себя недоумевая страхам приятеля.

– Да, ты прав, зачем беду накликивать? Просто я хотел сказать… Если вдруг что случится, присмотри за ней, ладно?

«Они что, издеваются надо мной?» – с глухим раздражением подумал Нороган. «Жена просит за мужа, муж за жену… Будто разом в могилу собрались!»

– Ладно? – с напором повторил Доланд, положив ему руку на плечо. Нороган поморщился и отодвинулся в сторону – ему показалось, будто ладонь приятеля весит несколько пудов. Как и ответственность, которую они оба водрузили ему на плечи.

– Да, да, – досадливо отвечал он. – Только все будет хорошо, помяни мое слово.

***

Наверное, он был прав. По крайней мере, Рабилон не представлял для путников ни малейшей опасности, ибо казался совершенно пустынным, холодным и безразличным. Все естествознатели, ранее населявшие здешние края, разбрелись по разным сторонам света, библиотека была разрушена, главные улицы пустовали.

– И он хотел, чтобы мы тут слонялись целый год, как бродячие псы без крова над головой! – возмущался коренастый Керт. Он не обнаружил собственного дома, что повергло его в особенно мрачное расположение духа. Да и остальным было невесело. Густо пошел снег, погружая уцелевшие фундаменты в белесую дымку.

– Будем ночевать здесь? – уныло поинтересовался Троний, оглядываясь на остальных. – Или вернемся в Шуханер?

– Мы не выполнили задания, – твердо возразил правильный Доланд. В отличие от остальных у него одного имелось больше причин поскорее вернуться, но при этом он предпочитал в точности исполнять волю предводителя.

– Он прав, – поддержал приятеля Нороган, который, впрочем, руководствовался совсем иными причинами. – Мы пришли сюда не для праздной прогулки.

– Что ж, тогда найдем более-менее сносную хату и сотворим над ней защитный купол от снега. Эти белые осы действуют мне на нервы!

Они вновь направились к лесу, надеясь найти там уцелевшие постройки. Были бы стены, а взамен крыши они совместными усилиями что-нибудь придумают.

Их ожидания оправдались – в самом деле перед ними показался жилой дом. Стоял этот доходяга у самого леса, на тощих сваях, однако одна сторона его от времени осела, что придавало постройке унылый и чахлый вид. Будто хромой без костыля, мрачно возвышался он на опушке; из оконца, где недоставало стекол, горел мягкий свет, а из трубы гостеприимно чадил дымок.

– Кто-то из деревенских, что ли, облюбовал местечко? – с сомнением пробормотал Керт. Он подумал так, ибо дом дышал на ладан и, казалось, вот-вот должен обрушиться. Естествознатель бы уж точно догадался, как привести его в порядок. Однако вероятность того, что здесь жил обычный человек, тоже сводилась к минимуму; разве что отшельники будут селиться так далеко от людей.

Но в ночной пурге и подобная развалюха выглядела уютной, посему мужчины, недолго думая, постучались в дверь. Им тут же отворили, словно хозяин наперед знал, что к нему пожалуют гости. Впрочем, дверь изнутри еще закрывалась цепочкой, поэтому она лишь слегка приоткрылась, показав гостям владельца избушки.

Довольно благообразный мужчина с фартуком поверх одежды, невысокий, с бородой, начинавшейся под самыми глазами, немного унылый и на вид вполне походивший на какого-нибудь лесничего или дровосека. У него было доброе морщинистое лицо, которое, однако, при виде всей их компании омрачилось печалью.

– Если желаете на постоялый двор, то мы нынче не принимаем гостей, – отрезал он и многозначительно покосился на цепочку, придерживающую дверь.

– Мы естествознатели, – решил играть в открытую Керт. – Пришли в Рабилон, чтобы узнать, уцелел ли кто после войны.

Эта фраза подействовала на мужчину волшебным образом, ибо он живо снял цепочку и распахнул дверь так сильно, что добрая половина снега засыпалась на порог.

– Естествознатели! Превосходно! Да ведь и я тоже, он самый!

Затем мужчина вдруг о чем-то вспомнил, резво прикрыл дверь и повесил цепочку, так и не пропустив никого в свое логово.

– А вы те? Или эти? – туманно поинтересовался чудной хозяин, краснея от неудобства. Очевидно, он желал выспросить у гостей, на чьей стороне они воевали, но сделал это весьма неуклюжим образом.

– Уже не осталось никаких сторон, – насмешливо возразил Нороган. Его юное выразительное лицо внушило хозяину больше доверия, нежели бородатое и суровое – Керта, поэтому он все-таки решился пропустить незваных гостей в дом.

– Вы правы, очень правы, батюшки мои, – странно выразился он. – Но вы не сказали «именем Вингардио», стало быть воевали на той же стороне, что и я. Значит нам с вами по пути будет. Заходите, гости дорогие, но не серчайте – из угощений у меня только жареная медвежья печенка.

Они вошли в покосившуюся избушку; внутри она оказалась не многим лучше, чем снаружи. Повсюду неопрятно валялась солома, над облупившейся печью трудолюбивый паук сплел целые занавеси паутины, а по потолку шныряли шустрые тараканы. Впрочем, в камине весело трещали поленца, сытно пахло горячей едой, а в обеденном зале было весьма недурно натоплено. Над камином висело облезлое чучело – устрашающая морда медведя.

– Я недавно здесь, – попытался оправдаться хозяин. – Меня зовут Пришаил. Воевал я за нашего господина, Ирионуса то есть. Знания свои мне удалось сохранить, как и моим приятелям; вместе мы вернулись в Рабилон, да не застали тут никого. Город разрушен, библиотека сгорела. Я сказал, что знания сохранил, только я и раньше не больно-то был умелый. Огонек из ладони я, пожалуй, разожгу, но вот на что-то большее, увы, не способен.

Эти слова весьма красноречиво объясняли тот факт, почему хата находится в столь запущенном состоянии.

– Значит в Рабилоне еще есть естествознатели? – живо поинтересовался Доланд.

Хозяин странно вздрогнул и уставился на камин. Только сейчас Нороган заметил, что у него очень круглые выпуклые глаза с отвратительно-короткими красными веками, как у хищной птицы.

– Со мной пришли мои друзья, – медленно начал он, словно язык его обратился в кусок дерева. – Но их больше нет. Они погибли. Мне страшно говорить об этом, ибо смерть их произошла весьма таинственным и даже, если хотите, сверхъестественным образом.

Естествознатели молча переглянулись. Семь рослых здоровых мужчин, обладавших силой единорогов и умевших держать в руках оружие; всем вместе им не пристало бояться. Однако ветхая полуживая лачуга, расположенная на самом отшибе некогда процветающего города, мрачные завывания вьюги за окном, жалкий вид маленького человечка перед ними – испуганного, чуть сгорбившегося, со своими блеклыми птичьими глазами с короткими веками, – все вышеперечисленное производило если не страх, то весьма неприятное гнетущее впечатление. Признаться, само слово «сверхъестественное» для иного человека, даже для заядлого материалиста, порой может показаться весьма жутким.

– Что же случилось? – рассудительным голосом поинтересовался Доланд, и Нороган в сердце своем позавидовал невозмутимости приятеля.

– Не знаю… Кажется, будто естествознатели нынче кому-то сильно мешают… На нашего брата открыли охоту.

– Да с чего вы это взяли? – раздраженно буркнул Керт. – Кому бы это понадобилось? Вингардио был нашим единственным врагом.

– Я убежден, что вовсе не Вингардио стоит за всеми мрачным делами. Он лишился силы, как и другие. Сохранивших знание не так уж и много; подозреваю, это все люди из противоположного лагеря, вроде нас, так или иначе находившихся в подземных темницах, когда единороги забрали силу и память о ней. Да, нас осталось очень мало, но кому-то и этого недостаточно. Нас хотят истребить с лица земли. С моими друзьями мы хотели воскресить Рабилон, поднять его из руин, возможно, отыскать других естествознателей. Но потом они стали погибать, один за другим, от странной, не поддающейся объяснению и лечению хвори.

– Что же это за хворь? – вновь нетерпеливо перебил его Керт. – И неужели нельзя было вылечить ее, используя наши умения?

Хозяин огорченно покачал головой.

– Увы, никак нельзя. Они просто неожиданно умерли и все. А возвращать из могилы даже мы со своими способностями не умеем. Я тоже хотел уходить отсюда, да вот удерживает меня мальчишка один. Нашел я его по пути сюда, разбойники напали на его повозку, всю семью убили. Я решил взять отрока под свое крыло: детей у меня нет, да и стар я уже для подобных дел. Нольсом зову парня. Бедняга родом из этих краев; он все надеется, что сюда родители придут, да заберут его. Умоляет меня, в слезах бьется, чтобы мы подождали еще чуток, не уходили отсюда. Я и ведусь, старый дурак, хоть смерть уже подкралась к моей хате. Один я остался. Впрочем, раз вы пришли, может полегче будет? Вместе-то мы уж как-нибудь решим, что здесь творится, раскроем тайну гибели моих друзей?

Гости в полном молчании принялись за трапезу. Рассказ хозяина отнюдь не внушал ободрения, а напротив вселял страх.

– А почему вы непременно уверены, что за этими смертями кто-то стоит? – вдруг спросил Доланд, запивая медвежью печенку талой водой.

Господин Пришаил с упрямой непоколебимостью в голосе ответил:

– А то как же. Когда смерть странно приходит, за этим всегда кто-то стоит. Говорю же, здоровые они были, молодые. И вдруг один за другим, как серпом скошенные. Произошедшее с моими друзьями напоминает мне другое загадочное дело…

Случилось это во времена давние, еще довоенные. Знал я славного человека, который, впрочем, всегда поддерживал Вингардио. Драгомысом его звали. Он служил чистильщиком леса, то есть отлавливал естествознателей, не желавших жить по законам Вингардио. Устранял нарушителей, тех, кто использовал силу в корыстных целях и забавлялся на простых людях. Так вот в одном из подобных походов он нашел свою погибель. Умер также (со слов приятеля), быстро и без видимой на то причины. И исцелить его уже никак не удалось. Я знал эту историю и всегда над ней недоумевал, а теперь вдруг и со мной стало приключаться нечто подобное. Одно только меня волнует, если за всем стоит какой-то конкретный враг, то кто же он?

– Мы уже настолько привыкли видеть врагами друг друга, – начал Доланд задумчиво, – что позабыли, для чего единорог однажды вручил силу человеку.

– Я и не знал этого никогда, – удивленно ответил хозяин.

– Ирионус рассказывал мне как-то. Он слышал эту историю от самого Вингардио, так как был его ближайшим учеником. Силу нам дали для борьбы с некими нематериальными сущностями, Тенями, кажется. Но естествознатели предпочли воевать друг с другом за власть.

Хозяин с сомнением покачал головой.

– Да разве есть что-то в нашем мире нематериальное? Я слабо в это верю. Впрочем, оттого и сила моя невелика. Я никогда не был особенно способным к естествознательству. Сложно быть истинным мастером в той области, где у тебя мало веры.

– Тени вселяются в людей. Единственно мы можем их остановить. Только естествознатели. Возможно, Тени потому и охотятся на нас. Чтобы их ничто не остановило. Иногда я думаю, что и войну между естествознателями затеяли они сами, —ответил Доланд. – А теперь нас так мало осталось, что и расправиться с нами не составит особого труда.

– Да, да, – эхом отозвался хозяин, мелко подрагивая короткими веками.

Они еще немного посидели за столом, с наслаждением отогревая замерзшие конечности. Но вдруг к ним забежал мальчишка, очевидно, тот самый Нольс, о котором упоминал хозяин. Выглядел он испуганным и косился на всех волком, исподлобья; маленький, злобный звереныш. Отчего-то Нороган подумал о волчонке, когда смотрел на его бледное вострое лицо.

– Чего дичишься-то, а, Нольс? – добродушно промолвил господин Пришаил, желая рукой потрепать мальчика по голове. Но тот неожиданно взбрыкнул, отбежал, и удобно устроившись возле печки, принялся таращиться на гостей своими большущими глазищами.

– Маленький еще, – неловко извинился за него хозяин.

Нороган, порывшись в кармане, достал лакомство – мятный сусальный единорог на палочке. Естествознатель частенько прибегал к подобному средству, когда планировал очередное свидание с хорошенькой дамой, ведь те, как известно, скверных запахов не переносят. Нороган не без некоторого любопытства протянул мальчишке единорога: ему хотелось проверить, можно ли подчинить себе это дикое существо. Нольс схватил подарок, с минуту смотрел на него, поворачивая в руке и так и сяк, а затем робко взглянул дарителю прямо в глаза и трогательно вымолвил:

– Спасибо, господин.

Голос его был немного с хрипотцой, но дрожал и прерывался, будто парень чрезвычайно волновался.

Ужин закончился, и их поселили в разные комнаты. Хата только издали казалась избушкой, внутри же было довольно места на всех. Хозяин с мальчишкой предпочли спать на разогретой печи.

Нороган долго не мог уснуть: он все думал о таинственных смертях, а также и о том, что на естествознателей кто-то охотится. Удивительное дело, их самих уже почти не осталось, единороги ведь забрали силу. Но вот тем не менее, кому-то же они понадобились? Неужели Доланд прав по поводу Теней? Нороган был скептиком по жизни и верить в сверхъестественное не собирался. Скорее всего старик ошибся, а его друзья сгинули сами по себе, от болезни или еще чего. Человек – удивительно слабое и неприспособленное существо. Впрочем, про себя Нороган так не думал.

Он уже засыпал, когда его ухо уловило странный шелест сена неподалеку.

Нороган резко вскочил – военные привычки давали о себе знать. К своему огромному удивлению при жиденьком свете огарка свечи он увидел перед собой бледное лицо Нольса. Мальчик выглядел совсем испуганным: над верхней губой у него полоской проступил пот, а большие глаза смотрели боязливо.

– Тебе чего? – хриплым голосом произнес Нороган, ловя себя на мысли о том, что не в силах оторваться от этого бледного, словно вырезанного из воска лица.

– Извините, господин, – прошептал мальчик и вдруг горестно разрыдался, впрочем, стараясь делать это как можно тише.

– Ну, будет тебе, – неловко ответил Нороган. Он никогда особенно не умел разговаривать с детьми, а тем паче их утешать. – Леденцов больше нет, даже не проси.

– Вы добрый господин, поэтому я счел своим долгом предупредить вас, – быстро затараторил мальчик, затравленно озираясь по сторонам. – Вам угрожает смертельная опасность. Мой опекун вовсе не тот, за кого себя выдает. Хозяин рассказывал о том, что друзья его погибли – так вот именно он и явился тому причиной. Господин безжалостно убивает естествознателей, ибо сам является Тенью. Я знаю это, так как одна из его последних жертв была моей матерью. Он держит меня у себя, вроде как на правах раба. Я готовлю, убираюсь, выполняю мелкие работы, а также заманиваю к нему в логово оставшихся естествознателей, если они по какой-то причине приходят в Рабилон.

Нороган резко поднялся на соломе, сон как с ветки сдуло. Неужели слова несчастного мальчишки – правда? Недаром ему не понравились птичьи глаза хозяина – холодные, неприятные, бесцветные.

– Утром за завтраком хозяин угостит вас чаем собственного сбора. Туда он по обыкновению добавляет коршняка ползучего – знатная отрава, которая убивает в два счета. Потом невозможно определить, из-за чего умер человек. Я все это очень хорошо знаю, ибо видел своими глазами. Поэтому вы, добрый господин, воздержитесь от напитка, и друзей предупредите, чтобы не принимали его. После завтрака скажите ему, что хотите прогуляться по городу, и убирайтесь, убирайтесь отсюда как можно скорее!

– Но как же ты? – воскликнул Нороган, с жалостью глядя на забитое испуганное существо перед ним, которое, тем не менее, проявляло теперь настоящее благородство и храбрость. Мальчик снова заплакал, но беззвучно. Ресницы его слипались от слез.

– Если сможете забрать меня, я был бы счастлив, – наконец, тихонько вымолвил бедняга.

– Разумеется, да, только нам следует решить, что делать, – смущенно пробормотал Нороган.

– Уничтожить его! – мстительно воскликнул Нольс и тут же сжался, испугавшись собственной смелости. – Хотя… Боюсь, сделать это невозможно. Раз он не человек. Но если обычным людям не под силу его убить, так может вам, как естествознателю…

Покуда Нольс говорил, его глаза загадочно поблескивали в темноте, и опять мимолетно промелькнуло в его чертах сходство с диким зверенышем.

Что ж, мальчишка был, разумеется, прав. Если хозяин является Тенью, то, стало быть, нужно его убить. С другой стороны разве правомочны они совершать подобное деяние, без суда и следствия? Вину нужно доказать, прежде чем марать руки кровью. Они могли переместиться прямо сейчас куда-нибудь в убежище, но тогда грош им цена – бравым воителям света, раз их столь пугает опасность, исходившая от всего-навсего одного человека. Тогда что делать? Вывести мерзавца на чистую воду, найти доказательства его вины и насильно забрать с собой в Шуханер? Все эти вопросы были сложны, как по отдельности, так и в совокупности. Поэтому немудрено что Нороган, отправив испуганного мальчишку восвояси, решил посоветоваться с товарищами. Он уже сделал шаг, чтобы встать с постели и пройти в комнату к Доланду, однако какое-то мимолетное соображение вдруг остановило его. Не просто остановило, а так потрясло его разум, что он почувствовал, как лоб покрывается испариной, словно в избушке сделалось нетерпимо жарко.

Тогда Нороган медленно вернулся на неудобную соломенную постель и, подложив руки под голову, принялся рассуждать. Затем он спокойно уснул, словно и не было никакого разговора с незнакомым мальчишкой.

На завтрак были блины все с той же медвежьей печенкой, которая имела отвратительный прогорклый привкус. Хозяин вновь нацепил пригожий чистый фартук, в котором он выглядел весьма уютно. Совсем не под стать мяснику перед кровавой резней.

«Мерзавец!» – подумал Нороган, с ненавистью наблюдая за маленьким человечком. Это же надо так умело замаскироваться, нацепить на себя личину добряка!

– Как спалось, дорогие? – любезно поинтересовался хозяин у гостей.

Аркус и Керт всю ночь ворочались без сна, остальным же удалось худо-бедно отдохнуть. Но никто не решился высказывать гостеприимному хозяину упреки.

Нольс тоже был здесь. Время от времени он кидал на Норогана многозначительный взгляд, как бы пытаясь ему что-то этим сказать.

– Спасибо за ласковый прием, стол и крышу над головой, – от лица всех поблагодарил Доланд. Он не любил медвежатину, поэтому съел меньше остальных.

– Отведайте моего фирменного чаю. Собрал его в горном лесу и сушил на печке, вкус у него исключительный, – предложил вдруг хозяин невинным тоном, и Нороган напряженно вздрогнул. Начиналось дело, успешность которого зависела от его умелых манипуляций.

На столе как-то очень быстро появился пузатый чайник с заваркой. Нороган тут же вскочил и вцепился в него, чувствуя как ладони становятся мокрыми от пота. Наверное, его стремительный порыв выглядел несколько странным, ибо товарищи с нескрываемым удивлением покосились в его сторону. Он же натянуто улыбнулся и плеснул себе в чашку горячий напиток. Затем сказал Доланду, стараясь вложить в свой голос как можно больше сладости:

– Позволь поухаживать за тобой, мой друг.

– Да, конечно. Не откажусь от напитка, столь любезно нам предложенного.

Нороган, все с той же искусственной улыбкой, принялся осуществлять задуманное. Наверное, он чуть перестарался, ибо налил другу чай до самых краев. Затем он как бы неловко оступился, и посуда, выскочив у него из рук, разбилась, расплескав вокруг себя желтоватые остатки заварки.

– Ой, простите великодушно, – пробормотал Нороган дрожащим голосом. – Я заплачу вам за чайник.

Хозяин лишь махнул рукой.

– Не волнуйтесь, батюшки мои, у меня еще один имеется. Его только помыть надо. Ноо-льс! Иди завари блистательным господам еще чаю, будь любезен!

Сомнительная трапеза продолжилась. Хозяин не являл никаких признаков беспокойства, в отличие от Норогана, который, совершенно бледный и взмокший, в упор глядел на приятеля. Тот спокойно отпил из чашки, Нороган же к своей не притронулся. В какой-то момент Доланд почувствовал на себе его пристальный напряженный взгляд и улыбнулся – робко, по-дружески.

– Выглядишь неважно, приятель. Ты плохо спал?

– Жесткая постель не располагает к отдыху, – раздраженно буркнул Нороган. Он уже прошел все стадии волнения и с нетерпением ожидал развязки, которая, однако, произошла совсем не таким образом, как ему того хотелось.

Керт сильно закашлялся, словно печенка попала ему не в то горло. И вдруг, задыхаясь, сполз с лавки на пол. Глаза его медленно закатились.

– Что происходит? – воскликнул Нороган, в ужасе привставая на месте.

Керт ведь не пил чай!

А потом началось. Один за другим естествознатели, будучи совершенно здоровыми, молодыми и полными сил, падали на стол, с перекошенными, искореженными от боли лицами. Доланд держался дольше всех, но вот и он, со слабой улыбкой на устах, замер, беспомощно уронив голову себе на руки.

– Нет… Нет… – страдальчески шептал про себя Нороган, только начиная осознавать всю непоправимую трагедию произошедшего. По его вине, да, его собственной, товарищи лежат сейчас бездыханные. Неужели отрава была вовсе не в чае? Но тогда в чем же дело? Неужели, печенка?

В эту секунду в столовую вошел хозяин собственной персоной и тут же замер на месте, смешно выпучив свои круглые птичьи глаза. Кажется, он испытал шок, или что-то вроде того, но Нороган знал, что мерзавец на самом деле притворяется. Поэтому он, ведомый мыслью о немедленном отмщении за друзей, решительно вскочил со своего места, и, выставив вперед руки, сделал то, что у него получалось лучше остального: создал огонь.

Мощная убийственная струя пламени охватила мужчину, который закружился в смертельном водовороте; его одежда вмиг вспыхнула, глаза покраснели и налились кровью, страшные веки затрепыхались, он дико завопил от боли, потом захрипел, умирая. И дом, сам дом тоже обратился в рыжее пламя. Но Нороган не желал оставлять здесь пепелище, он мог создавать огонь, мог он также его и тушить. Устремив черные от пепла ладони на горящие половицы, Нороган как бы принялся поглощать пламя обратно, восстанавливая поврежденные стены. Однако, то ли подобное действие оказалось слишком энергозатратным, то ли его душевное равновесие находилось сейчас в весьма шатком состоянии, но он на какое-то время забылся.

Запах гари вызывал рвотные рефлексы, и Нороган с мучительным стоном открыл глаза. Сперва бедняга даже не понял, что, собственно, произошло. Ветер за окном завывал по-прежнему, а он сам распластался на дощатом полу, прижавшись спиной к старой обшарпанной печке. За столом скрючились в разных неестественных позах его друзья; смотреть на подобное пиршество мертвецов было откровенно жутко. На войне Нороган много раз сталкивался со смертью и уже в некотором роде к ней привык; на поле ожесточенной брани она не кажется чем-то страшным или несправедливым, а напротив, закономерным. Но эта уютная столовая совсем не походила на арену для военных действий; между тем, именно в ней нашли вечное успокоение все семеро. И, главное, по чьей вине?

Нороган заскрипел зубами, ругая себя на все лады. Если бы он еще ночью рассказал обо всем друзьям, ничего подобного бы не произошло! Они были бы сейчас рядом с ним, все, Керт, Троний, остальные…

Мужчина медленно поднялся на ноги, оглушенный внезапным приливом отчаяния. Совесть острым клинком вонзилась ему в сердце, ибо впервые в жизни Нороган уклонился от ее мудрого гласа, предпочтя безжалостно подавить в своем разуме. А что теперь? Хотя, если посмотреть на произошедшее под другим углом, так ли он на самом деле виноват? В конце концов не он собственноручно убил друзей, а мерзкий, недостойный жизни естествознатель по имени Пришаил, в сердце которого, вероятно, поселилась Тень. Что ж, убийца мертв, значит получил по заслугам. А он, Нороган, все еще жив, стало быть… И вот это «стало быть» заставило сердце молодого мужчины затрепетать от волнения. Потаенная мечта, столько лет гревшая ему сердце, вдруг начала обретать форму!

Нороган воспрянул духом. Совесть уже не мучала его. Да и с чего бы? Сейчас он заберет замученного мальчишку и постарается найти Ирионуса, чтобы известить его о произошедшей трагедии. А потом, разумеется, пойдет сообщить бедняжке Павлии о скоропостижной смерти мужа. Захочет ли она усыновить Нольса? Это будет поистине доброе дело. Рассуждая подобным образом, Нороган вообразил себя если не героем, то по крайней мере очень благочестивым человеком, заботившимся в первую очередь о других. Действительно, он еще хорошенько не знает Нольса, а уже готов взять в свою семью. В их с Павлией семью.

Совершенно неожиданно обуреваемый волнением и предвкушением Нороган увидел на столе свиток, а подле него и свечу на бронзовой подставке. Мужчина вздрогнул всем телом, ибо картина, представшая его взору, выглядела таким образом, будто кто-то нарочно оставил для него записку. Но вокруг полулежали одни мертвецы, не с того же света ему было ждать послания?

На негнущихся ногах Нороган подошел к столу, ибо магический сверток гипнотизировал его. Естествознатель старался не смотреть на тела друзей. Письмо. Кто-то оставил ему весточку.

С большим недоумением развернув свиток, естествознатель принялся читать. Вот что дословно было в том загадочном послании:

«Дражайший господин Нороган! (Я буду называть вас именно так, как это делали ваши друзья). Своим поведением вы заслужили узнать правду, о чем я вам и сообщу далее. Вероятно, вы удивитесь, что я оставил вас в живых, но я поясню свои благородные мотивы.

Вчера ночью я соврал, сказав, что мой хозяин Тень. По правде говоря, Тенью являюсь я сам. Хозяин подобрал меня на улице, желая облагодетельствовать, но так и не понял, что все его беды происходят исключительно по моей вине. Друзья его уходили друг за другом в безмолвные дали, а все благодаря той самой нехитрой отраве, которую я уже давно успешно применяю в своей практике. Мне оставалось разделаться с самим хозяином, чтобы моя миссия в Рабилоне была завершена. Но тут, к моей великой радости, приходят новые естествознатели, которые ничего не подозревают о нависшей над ними беде. Я вознамерился избавиться от всех вас разом, и вот каков был мой блистательный план. Я решил очернить в ваших глазах хозяина, сказав, что он Тень. Затем утром я добавил бы яд во все блюда, но в ваше чуть меньше. Увидев, что друзья погибают, вы, господин Нороган, подумали бы на моего хозяина и непременно убили бы его. А затем сами погибли от яда, но чуть позже, ибо травы на вас пришлось меньше, чем на остальных. Наверное, вы спросите, отчего я не мог сразу отравить всех, включая хозяина, вместо того, чтобы придумывать небылицы?

Ответ прост: мой опекун всегда отличался особой щепетильностью к собственной пище; он готовил себе сам и никогда не подпускал меня к своим блюдам. Я бы мог зарезать его кинжалом, но тогда можно было заподозрить насильственную смерть, а мне не хотелось оставлять после себя следов. С вашим приходом мой план мог свершиться наилучшим для меня образом. Вы ждали, что отрава будет в чае; а она оказалась в еде. Ваши друзья стали бы умирать, а вы сами в праведном гневе испепелили бы хозяина, поддаваясь чувству отмщения. От него осталась бы горстка пепла, и никто не заподозрил бы меня в качестве главного преступника.

Это все должно было сработать так, как я подробно описал, но вы, господин Нороган, отчего-то не захотели поделиться открытием со своими спутниками. Меня сперва это весьма удивило. Неужели вы не поверили моему жалостливому рассказу? Нет, этого просто не могло быть, я всегда весьма убедителен, когда играю на публику. Потом, впрочем, тайна раскрылась. Вероятно, ваш друг, тот самый, которому вы налили чай, являлся и вашим соперником, раз вы предпочли избавиться от него подобным гнусным образом. Не подумайте, будто я вас виню, напротив – поощряю. Именно из-за этого я решил сохранить вам жизнь. Пока вы лежали без сознания, я дал вам противоядие. Да, вы естествознатель, и логичнее было бы избавиться от вас тоже. Однако, как я понимаю, мы с вами идем по одной ветке и мыслим в одном направлении, стало быть мы не враги, но союзники. Теперь, когда все объяснилось, можно называть вещи своими именами – вы, господин Нороган, подлый убийца. А это обычно прерогатива Теней, только мы не убиваем тела, а разрушаем души. Как видите, цели наши вполне совпадают. Что же теперь вы будете делать? Вы еще не знаете, но я расскажу. Совесть будет жестоко терзать вас, ибо до чтения сего письма вы убаюкивали себя ложными мечтами о собственной непогрешимости. Теперь же знайте во всеуслышание – вы – убийца, и спокойно вам уже не жить на этом свете. Вы, конечно, можете вернуться туда, откуда пришли и попробовать начать все заново. Ничего не получится. Вы будете ненавидеть себя и терзаться так, что вам даже захочется наложить на себя руки. Хотите такой жизни? Но я предлагаю иной вариант. Наведайтесь, пожалуй, в Тимпатру. Там есть чудесный табиб, способный вылечить тоску любого кровоточащего сердца. И только в этом я вижу ваше избавление и чудодейственное излечение. Как видите, я проявил к вам сострадание, как и вы ко мне давеча, угостив дешевым леденцом со вкусом мяты. Надеюсь, вы оцените мой добрый жест по заслугам. Меня не ищите, я уже далеко от этого дома. Оставляю вам также координаты вышеуказанного табиба на тот случай, если вам понадобится немедленное спасение.

Засим я вас оставляю,

Нольс, ваш преданный слуга.»

Закончив читать жуткое послание, Нороган почти в суеверном страхе отбросил от себя листок бумаги в догорающий камин, и тот вспыхнул в одно мгновение. В глазах молодого мужчины блестели слезы, а лицо напоминало восковую маску. Как же так получилось? Неужели он такой мерзавец в самом деле? Неужели вся трагедия произошла именно по его вине? Да, он хотел обладать женой друга, да, ради нее он бы и мог, пожалуй, пойти на убийство, но его преданные товарищи разве заслужили подобной участи? Ах нет, впрочем, он завирается, он не только мог, он и пошел на это самое убийство, злополучный мальчишка совершенно прав. Просто в чае не оказалось отравы.

В бессилии сел Нороган за стол, и положил голову себе на руки. Окруженный со всех сторон мертвецами, он и сам, казалось, уже не принадлежал вполне к миру живых. Вдруг в какой-то момент глаз его уловил на деревянной поверхности еще одну бумажку, раздражающе белую и аккуратно свернутую.

«Если вдруг случайно уничтожите мою первую записку, то я оставляю вам еще одну.

Ваш преданный слуга, Нольс», – значилось в ней.

Глава 5 Не пойдем никто в шатер свой и не возвратимся никто в дом свой

Разумеется, Нороган и не думал следовать совету Нольса. Дрянной мальчишка оказался злостным обманщиком, который провел всех вокруг пальца. Однако, выходя из мрачного дома, естествознатель с досадой отметил, что белая записка мистическим образом перекочевала со стола к нему в карман, как вечное напоминание о случившейся трагедии. Что ж, пусть будет.

Нороган принялся вытаскивать тела друзей из дома. Ему не хотелось, чтобы они были погребены в этом зловещем месте, лучше уж на улице. Он уже почти закончил свою печальную работу, остался лишь Доланд. Но подойти к нему Нороган не посмел. Его душили муки совести, помимо прочего ему суеверно подумалось, что бывший друг и соперник, уже будучи мертвым, вопреки всем законам природы очнется и посмотрит на него с осуждением. Нороган попросту малодушно боялся встретиться с ним лицом к лицу.

Выйдя за порог, он, не глядя вперед, выставил руку и сжег тела тех, с кем столько времени воевал плечом к плечу. Ветер развеет их прах по земле, справившись с ролью гробовщика куда лучше, нежели он сам.

Поежившись, Нороган уныло поплелся по лесу, совершенно забыв о том, что умеет перемещаться в пространстве. Он страдал, не физически, но душевно, ибо ему не чужды были сострадание и доброта. Просто в тот момент в доме он поддался злу, не сумел ему противостоять, но как же теперь все исправить и возможно ли хоть сколько-нибудь это исправление? Мучительно размышлял об этом незадачливый естествознатель, чувствуя, как хлопья снега смешиваются со слезами на его щеках.

***

Он не сразу вернулся домой. Целый год Нороган как корабль приставал к сухопутным берегам то одного поселения, то другого. Везде естествознатель старался помогать людям, если замечал, что те в этом нуждаются. Больных Нороган излечивал, за что его прозвали в народе знахарем. Беднякам помогал строить дома. Он в полной мере использовал свою силу, совершенствовался в ней, и повсюду, куда бы он не приходил, за ним тащились вереницы благодарных людей, готовые возносить его до небес.

Но ему было этого мало. В сердце своем он ощущал болезненный нарыв, незажившую рану, и не знал, как бы излечиться раз и навсегда. Любые добрые дела казались ему недостаточными, чтобы в полной мере искупить трагедию в хижине. Она стала его ночным кошмаром. Ему часто снились бывшие приятели; мертвецы спокойно сидели за столом и зловеще улыбались прогнившими желтыми зубами. А Нороган стонал в холодном поту, пытаясь отогнать наваждение.

Прошло много времени; он не считал дни. Но вот в какой-то момент Нороган отчетливо осознал, что пролетел год, и близится Совет Двенадцати. За тем лишь исключением, что из естествознателей будет только он, Ирионус и Индолас. Предвидится невыносимо печальное собрание.

Сначала Нороган не хотел идти. Однако чем ближе подходил день назначенного события, тем отчетливее он понимал: не прийти нельзя. Для полного излечения ему до́лжно не только показаться на Совете, но еще и признаться всем в том, что он сделал. Глядя в глаза.

Бедняга с отчаянной тоской думал о том, как будет сообщать Павлии о смерти мужа. А также о том, что он сам (ближайший друг Доланда!) явился тому виной. Ему мечталось, что после признания он получит искреннее прощение от товарищей, но тут же одергивал себя.

Его не простят.

И вот Нороган вновь стоит перед прекрасным и молчаливым Шуханером, как и год назад. Только теперь он чувствовал себя не молодым влюбленным юношей, способным на великие подвиги, а дряхлым стариком. Медленно и неуверенно Нороган вошел во дворец, его бил страшный озноб, как во время лихорадки. Волны вокруг бушевали, а ему хотелось покончить все разом и найти успокоение на дне моря. Но нет, это не выход.

Сегодня в зале с витражами находились лишь мужчины. Ирионус. Индолас. Как и следовало ожидать.

Но нет, он жестоко ошибся, там был еще один, и Нороган даже не сразу разобрал, ибо на глаза его как будто навернулась белая пелена. Картина стала яснее, проявилась, но кто же перед ним? Неужели Доланд?

Нороган замер на месте, будто громом сраженный, а воскресший из мертвых приятель его сам подбежал к нему и с чувством обнял.

– Ах, как я рад, что ты жив, дружище! Так рад! Я думал, что остался один после той жуткой ночи в Рабилоне. Все исчезли, и я совершенно не понял, что в действительности произошло!

После этих слов к Норогану подошли остальные и принялись обнимать и целовать, а он стоял недвижимый, как деревянный чурбан, чувствуя, что ноги его весят куда больше, чем в действительности должны.

– Но скорее, расскажи мне, что с тобой произошло? Может, тебе известно, где остальные? – с искренней надеждой в голосе вопрошал Доланд, взяв растерянного естествознателя за руки.

Мне известно, где остальные. Прах их в произвольном порядке летает по миру, и ты первым должен был попасть в компанию мертвецов. Но ты жив. Какая ирония.

Нороган уже открыл рот, чтобы сказать правду. На него не мигая смотрел Ирионус; как показалось бедняге, предводитель выглядел строгим, словно судья, который собирается вершить правосудие. Правда должна быть произнесена; именно тогда Нороган полностью излечится от своего недуга. Полное раскаяние свершится, и он начнет новую жизнь, не повторяя старых ошибок.

Но Нороган смалодушничал. Вернее, ему подумалось, что он скажет, но чуть позже. Поэтому, робко обведя глазами присутствующих, он позорно пробормотал:

– Я тоже рад тебя видеть. Ты совсем не помнишь, что произошло?

Доланд огорченно покачал головой.

– Совсем ничего. Помню, мы пили чай с хозяином, а потом мне стало нехорошо. Я вовремя постарался исцелить себя, но сил было так мало, что сознание покинуло меня. Очнулся я в том же доме, но все вдруг исчезли. Потом я еще несколько раз забывался, но меня нашли добрые люди, забрали с собой и выходили. После своего окончательного выздоровления я несколько раз возвращался в Рабилон и искал ваши следы. Но все тщетно. Что же произошло на самом деле, расскажи, друг? И где остальные?

– Я не знаю, где… – севшим голосом ответил Нороган. – Мне тоже стало худо, а пришел в себя я уже в.… другом месте. Сильное отравление.

– Что же там с вами произошло? – воскликнул Ирионус, чрезвычайно волнуясь.

– Хозяин хижины, где мы остановились на ночлег, упоминал что-то про Теней, – нахмурив лоб, сказал Нороган. – А еще про то, что на естествознателей открыли охоту.

– Это нехорошо. Индолас тоже принес печальные вести. Мы узнали, где теперь скрывается Вингардио. Кажется, он и правда потерял свои способности. Только случилось кое-что странное. Библиотеку Воронеса восстановили, – мрачно сказал тогда Ирионус, тяжело вздохнув.

– Как такое возможно? – удивленно воскликнул Нороган, позабыв на секунду про собственные невзгоды. – Кто мог это сделать, если единороги разрушили библиотеки и забрали силы естествознательства?

– Мы не знаем, друг мой. Это нас весьма печалит. Если библиотека восстановлена, значит, и все свитки в ней лежат в целости и дожидаются назначенного часа. А среди них есть один, самый могущественный.

– Последнее слово! – выкрикнул Нороган в чрезвычайном волнении.

– Именно так. Если Вингардио его прочитает и вновь обретет силу… Война продолжится.

– Мы не должны этого допустить!

– Да, именно поэтому настоящее заключение Совета таково: мы немедленно отправимся в Воронес, чтобы найти свиток и уничтожить его раньше того, как Вингардио прибудет в библиотеку. Это сейчас представляется самым важным. Нельзя допустить нового кровопролития.

– Рискованно возвращаться в Воронес. Тем более, раз туда направляется Вингардио, – задумчиво сказал Индолас; не для того, чтобы перечить предводителю, а просто сообщая некую данность.

– Да, но иначе нельзя, – с сожалением ответил Ирионус, серьезно глядя на друга. Тот лишь молча кивнул. Каждый из них отчетливо понимал, чем им грозило возвращение былого могущества Вингардио. Это означало полное поражение.

***

Все последующее происходило для Норогана как в тумане. Поспешные сборы, перемещение в Воронес, безрезультативные поиски свитка, загадочное исчезновение Вингардио, который по какой-то немыслимой причине так и не заявился в любимый город. Дни нанизывались друг на друга, утро сменяло ночь, и жизнь будто посерела, лишившись красок. Из Воронеса незадачливые естествознатели возвращались ни с чем. Они вновь прибыли в Шуханер, на сей раз договорившись окончательно разделиться.

– Я отправлюсь в Беру. Столица Королевства есть средоточие новостей. Может, мне станет известно, куда запропастился Вингардио, – предложил Индолас.

– Я полечу к жене и сыну, – кивнул Ирионус.

– Я с тобой, друг. Провожу тебя и вернусь к Инкарду и Павлии в Гераклион, – сказал в свою очередь Доланд.

– А что ты, дружище? – при этом вопросе Нороган вздрогнул всем телом. Покуда их объединяло общее дело, он еще мог как-то забыться. Но что делать теперь? Признаться разом, облегчить душу?

– Я, пожалуй… Перемещусь в Рабилон, – надтреснутым голосом произнес Нороган. – Попытаюсь найти наших друзей, вдруг они живы.

Доланд подошел к нему и по-дружески обнял.

– Да пребудет с тобой сила единорогов.

Отчего-то Норогану смутно почудилось, что они прощаются навсегда. Так иногда бывает: смотришь на близкого человека, вот он стоит перед тобой во всей красе, живой, радостный, полный сил. Но тебя вдруг пронзает жестокое осознание, что это не навсегда. Близится момент, когда, увы, он уйдет из твоей жизни, и ты останешься один, стеная от горя и сожалений, что сделал по отношению к нему не все, что должен был.

Глядя на лучшего друга и одновременно соперника, Нороган вдруг особенно остро осознал его величие и в сравнении с ним – собственную низость. Ранее он ошибочно полагал, будто Доланд не подходит Павлии. Но нет, на самом деле именно он заслуживал такой девушки. Как, впрочем, и она его. Мужчина, стоявший перед ним, вдруг показался Норогану поистине прекрасным; но не в физическом, разумеется, смысле. Доланд был прекрасен внутренне: благородное спокойное лицо его буквально искрилось этой неземной красотой, и Нороган, поддавшись секундному очарованию другом, порывисто схватил того за плечи.

– Слушай, прости меня, если можешь! – виновато проскулил он, с невыразимым страданием в голосе.

Доланд удивленно приподнял брови.

– Да за что же это?

– Ну… Вдруг я обидел тебя однажды… Сказал что-то не то, – малодушно пробормотал Нороган и побагровел от глубокого стыда.

– Я прощаю тебя, хоть решительно не понимаю, в чем же ты провинился, старина, – шутливо засмеялся Доланд.

А потом они с Ирионусом бесшумно исчезли из дворца, как будто их и не было минуту назад. Витражи со всех сторон, и пустота, обволакивающая и безысходная пустота.

Куда податься? А главное – зачем? Наверное, Нороган в этот печальный момент окончательно потерял смысл жизни. Прощение Доланда, увы, не коснулось его души, ибо он не признался чистосердечно другу в содеянном. Между тем жить уже не хотелось. Пройдет какое-то время, и он тоже превратится в ничтожный прах, как Троний, Аркус, Керт и другие несчастные, пострадавшие от его черной зависти и ревности, так стоило ли вообще пытаться? И тогда Нороган вспомнил роковые слова Нольса, человека, встреча с которым полностью изменила его жизнь. Он говорил: хочешь вылечиться, поезжай в Тимпатру.

А что, если ему, правда, податься в Тимпатру? Переместиться он туда не сможет, ведь он никогда там не был. Значит, придется проделать некий путь, возможно, полный смертельных опасностей. Вдруг жизнь сжалится над ним, и он найдет свое успокоение в дороге? Так думал Нороган и постепенно воодушевлялся. Новое путешествие манило его и сулило освобождение; конечно, он по-прежнему не расценивал слова Нольса всерьез. Он даже не до конца верил в то, что коварный мальчишка был Тенью. Нороган, будучи отъявленным скептиком, всегда с большим сомнением относился к подобным нематериальным вещам; он считал, что раз на жизненном пути ему самому Тени без физической оболочки не встречались, то, значит, их попросту нет и быть не может. Весь его жизненный опыт подсказывал, что нет ничего такого чудесного и необыкновенного. А человеческий опыт – любопытная штука. С одной стороны, это некое позитивное знание, а с другой – ограничение, которое мы сами создаем себе и за рамки которого потом уже не можем выйти. Хорошо, когда есть опыт. Равно как хорошо, когда его еще пока нет.

***

Павлия неторопливо прогуливалась по узким улочкам Гераклиона до пристани. Под ее ногами заманчиво шуршали причудливые раковины и розоватые камни, а белые волосы ее трепал морской ветер.

Муж Павлии трагически погиб, пытаясь защитить своего друга – Ирионуса, она осталась совсем одна с маленьким сыном. Денег катастрофически не хватало. Если бы еще у нее были хоть какие-то естествознательские навыки; муж как-то предлагал ей выучиться, но она не захотела, посчитав это ненужным умением. И вот теперь она расплачивалась сполна за принятое решение.

Родители Павлии были бедными моряками из Гераклиона. Погибли они весьма рано от свирепого шторма, до основания разрушившего их маленькую лачугу на берегу. Потом, конечно, Доланд построил ей другой дом, куда лучше прежнего, но девушка все равно частенько наведывалась на пристань и зачарованно смотрела в голубые дали, словно пытаясь на горизонте разглядеть безвозвратно ушедших родных.

Бедная девушка отчаянно нуждалась в помощи. В Гераклионе она занималась тем, что шила рыболовные снасти, но платили ей за труд ничтожно мало, чаще мидиями или головастиками. А ей нужна была нормальная пища, чтобы кормить Инкарда.

Когда сын был еще слишком маленьким для того, чтобы задавать вопросы, Павлия меньше переживала, хоть ее всякий раз настораживал немой вопрос, появлявшийся в его пытливых детских глазах. Но теперь серьезной беседы было не избежать… Как же поведать сыну о трагедии, приключившейся в их семье? Бедный Ирионус лишился жены; а она – мужа.

Иногда Павлия задумывалась о том, чтобы найти мужчину. Но это только от безысходности. «Все для Инкарда», – с горечью думала она, глядя на беловолосого сынишку. Тот отчаянно напоминал отца – точно маленькая его копия, восставшая из мира небытия.

И вот сейчас, стоя на крутом берегу и задумчиво глядя на безбрежную морскую гладь, Павлия тосковала, не зная, что бы предпринять и как бы лучше ей устроить дальнейшую жизнь.

Вдруг она почувствовала легкое движение за спиной и нервно обернулась.

Нороган. Еще более загорелый, с волосами, совсем выцветшими на солнце, улыбающийся, такой уверенный и непоколебимый, точно скала из гранита.

– Ты! – только и воскликнула Павлия, перед тем, как заключить друга в крепкие объятия.

– Я знал, что встречу тебя на пристани. Ты любишь здесь бывать, – сказал Нороган прерывающимся от радости голосом.

– А я вот, признаться, не ожидала! Но как же я рада тебя видеть! Ты так загорел! Где же ты был, неужели в Рабилоне сейчас тепло? – удивленно спрашивала Павлия у друга. Сама того не понимая, она задавала верные вопросы, однако Нороган лишь беспечно отмахивался.

– Ты же знаешь, крошка, что я южанин по крови. Оттого и загорелый. И не смотри на мои светлые волосы. Они у меня побелели, чтобы быть похожими на твои.

Павлия от души рассмеялась. Первый счастливый смех за долгое время.

– Как Доланд? Инкард? Ирионус?

Улыбка Павлии тотчас же поблекла, и она опустила голову. Солнце зашло за тучи.

С этих самых пор Нороган стал частенько бывать в их доме, а после переселился насовсем.

– Кто это? Мой папа? – дотошно вопрошал Инкард, исподлобья глядя на незнакомого мужчину. Отчего-то Нороган ему сразу решительно не понравился.

– Нет. Это лучший друг твоего папы, – смущенно отвечала Павлия.

– И твоей мамы тоже, – беспечно смеялся Нороган, сверкая белозубой улыбкой.

Инкард хоть и был еще слишком мал, но уже не настолько, чтобы не удивляться одному загадочному факту: почему лучший друг родителей вдруг обнимает его маму, да еще и, к слову, совсем не по-дружески. Мальчик никак не мог разуметь, зачем в их скромном доме однажды появился этот загорелый гигант с ослепительной улыбкой и пронизывающими серыми глазами. А когда Инкард чего-то не понимал, то он упорно продолжал задавать вопросы, ибо по натуре был весьма настойчив. Видно он все-таки окончательно достал Норогана, поскольку однажды тот, дождавшись, когда Павлия выйдет из комнаты, пристально посмотрел на дотошного мальчишку, а губы его сжались в тонкую ниточку. Инкард тоже посмотрел ему в глаза, и, надо отметить, не менее пристально.

– Кто ты такой? – в очередной раз непримиримо поинтересовался мальчик. Он забавно выглядел со стороны – будто молодой бычок перед боем.

– Больше слов, что ли, не знаешь? Никто, ясно тебе?! Еще раз услышу подобный вопрос – утоплю в море.

Угроза была нешуточной, но произнеся последнюю фразу, мужчина шкодливо улыбнулся, как бы показывая, что не стоит все его слова принимать близко к сердцу. С этих пор Инкард больше не спрашивал, словно его вполне удовлетворил ответ отчима.

***

Мало-помалу сероглазый атлет прочно водворился в семье Павлии. Маленький Инкард в детской фантазии своей сравнивал его с гигантским сорняком, который так прочно уцепился за их землю, что отодрать его возможно было только с корнем, да и то, если очень поднапрячься. Со временем мальчик привык к нему, однако нравился он ему не более, чем в самом начале их знакомства. Вероятно, причиной тому была обыкновенная ревность; раньше мама принадлежала ему одному, а теперь еще появился этот зловещий человек с искусственной улыбкой. Особенно Инкарда пугали его глаза, которые напоминали рыбью чешую. Они казались пустыми, отсутствующими, в их глубину нельзя было заглянуть. Странно, что мама находила этого неприятного господина привлекательным. Хотя, впрочем, и не только она. Частенько когда они прогуливались вместе к пристани, Инкард ловил заинтересованные взгляды юных гераклионок, брошенных в сторону их импозантного спутника.

В целом, за какой-то месяц их с мамой жизнь весьма улучшилась. Неказистый домик приобрел новые очертания, они даже обзавелись плантацией мидий, с которыми Инкард обожал играть. В Гераклионе чаще всего стояла пригожая погода, тут редко дули холодные ветра, люди здесь были простыми и весьма гостеприимными. На причудливых улицах сновали подвыпившие моряки, всегда готовые одарить детей заморскими побрякушками. Повозки тут особенно громыхали из-за ракушек, да и сам город представлял собой одну гигантскую ракушку – загадочный, вечно шелестевший свою неторопливую морскую песнь. Инкард любил Гераклион всем сердцем. Ему представлялось, что отец его был известным мореплавателем. И мальчик истово верил, что однажды тот сойдет с очередного корабля и шатающейся походкой матроса подойдет к ним с мамой. У него будет непременно доброе лицо, от него будет пахнуть рыбой и дальними странствиями, а в широких ладонях своих он припрячет кучу всяких гостинцев из разных городов Королевства, от которых тоже будет пахнуть какими-нибудь морскими обитателями, к примеру, омарами.

Инкард обожал играть с местными ребятами, а те души в нем не чаяли. Благодаря своей неуемной фантазии и способностям естествознателя, он мог показывать такие фокусы, которые другим детям были не под силу. Короче говоря, Гераклион являлся его домом; у Инкарда в сердце тлела надежда, что именно сюда вернется отец. Но однажды все поменялось.

Началось все с того, что за столом мама со своим новым приятелем были чрезвычайно серьезны и взволнованы. Инкард тоже заволновался и даже не притронулся к порции свежих устриц, хотя очень любил их вкус.

– Кушай, Инк, – сказал тогда Нороган, который по какой-то неизвестной причине не желал называть мальчика его полным именем. – И хорошенько запомни этот вкус, ибо через неделю ты будешь есть совершенно другую еду.

Инкард нахмурил брови и перевел взгляд на маму. Павлия коротко кивнула.

– Мы отправимся в настоящее морское путешествие! – с наигранным весельем в голосе произнесла она.

– Будем искать папу? – с надеждой поинтересовался сын.

Та покачала головой. – Послушай, мой дорогой. Я раньше не рассказывала тебе, однако ты уже достаточно взрослый, чтобы кое-что узнать. У твоего папы было одно очень важное дело – он искал некий могущественный свиток, «Последнее слово единорогов». Представь, что от куска пергамента зависят жизни многих людей, включая и наши тоже. Я и не верила раньше, что найти его возможно, однако Нороган рассказал мне кое-что. Дело в том, что в данный момент в Тимпатру направляется группа одного известного беруанского путешественника, который по пути случайно обнаружил Воронес, столицу естествознательского мира. По его путевым запискам, оставленным в разных деревнях, мы узнаем, что там он нашел некий любопытный свиток, которым он в нетерпении хочет поделиться с научным сообществом. Вполне вероятно, что ему удалось отыскать «Последнее слово»! Сейчас местонахождение группы неизвестно, однако мы достоверно знаем, что он со своими людьми направляется в Тимпатру. Город, расположенный на краю света. У Норогана там есть большой дом, куда он великодушно предлагает нам переехать всей семьей. Представляешь, если удастся найти тот свиток, то дело Доланда будет завершено! А потом поживем немного в Тимпатру; тем более, как считает Нороган, там нам будет безопаснее.

Может, в Тимпатру и было лучше, только основная проблема заключалась в том, что маленькому Инкарду было плевать на свиток, безопасность, естествознателей; он просто хотел найти отца.

– Не переживай, Инк, там у тебя появится куча новых приятелей! А еще мы будем жить в гигантском муравейнике, представляешь? И я научу тебя кататься верхом на муравье, ты будешь самым храбрым фуражиром на свете.

Инкарда подобная перспектива нисколько не обрадовала, а напротив, ужаснула. Как папа найдет их, если они переедут? Да и потом, он не любил пустыни, а тем паче его не вдохновляли насекомые! Жить в муравейнике?! Как вообще подобная нелепица может прийти в голову взрослому человеку?

– Мне не нужны новые приятели! – воскликнул Инк дрожащим от волнения голосом. – У меня есть друзья здесь! И я вовсе не хочу жить в муравейнике! Как же моя плантация мидий?

Нороган весело рассмеялся, словно в словах мальчика действительно крылось нечто забавное.

– Заведешь себе новую плантацию! – беспечно проговорил он, оскалившись своей противной фирменной улыбкой.

Инк гневно поднял лицо и выкрикнул прерывистым от рыданий голосом:

– Заведи себе новую маму, а мою оставь в покое!

Взрослые озабоченно переглянулись, и наигранно-безмятежное лицо Норогана вмиг приобрело суровые очертания. Но обманчивые губы его продолжали фальшиво улыбаться, как бы не соглашаясь с мимикой своего сурового хозяина.

Инкард не стал есть. Он убежал в комнату и рыдал там так, что к вечеру лицо его покраснело и сделалось совсем безобразным. Мальчик даже подумывал о том, чтобы сбежать из дома, однако в последний момент ему в голову пришел удачный (как ему тогда показалось) план. Весь следующий день он ходил тихо и ни с кем не пререкался, что дало взрослым основание полагать, будто мальчик окончательно смирился со своей участью. Но в день отъезда, тот самый день, когда они в спешке собирались, дабы успеть на вот-вот отправлявшийся с пристани корабль, он заперся в комнате, привязав себя на несколько крученых морских узлов за ножку неподъемного стола. Ребята с пристани посоветовали ему этот хитрый способ, но, увы, не учли его неблагонадежность. Инк надеялся, что они опоздают на корабль и вообще отменят поездку.

Вначале все пошло так, как он и планировал. Бестолковая суета, мама принялась увещевать, затем бранить, Инк снова стал плакать, время неумолимо бежало вперед, а коварные узлы так и не были развязаны. Тогда Нороган, вежливо улыбаясь маме, попросил ее оставить их одних, чтобы, как он выразился, поговорить «как мужчина с мужчиной».

Павлия не стала спорить и вышла из комнаты, – расстроенная и уставшая.

А Инк остался наедине с тем, кого бы предпочел и вовсе не знать. Они с грозным видом стояли друг напротив друга в тесной комнатушке, похожей на корабельную каюту: один – еще совсем маленький, как по росту, так и по годам, с серыми упрямыми глазами, в которых горело непослушание и вызов, другой – напротив, настоящий гигант, лицо которого выглядело грозным и непримиримым, а руки его болтались по бокам будто неряшливые паруса под порывами ветра. В фантазии мальчика он походил на уродливого спрута.

– Послушай, Инк, – тихо и серьезно проговорил гигант. – Ты вроде уже взрослый мальчик, а ведешь себя очень глупо. Зачем, скажи, пожалуйста, ты привязал себя к ножкам стола?

– Я никуда не поеду! – воскликнул мальчик ожесточенно.

Нороган неспешно кивнул, как бы принимая такой ответ. Затем он сказал, медленно растягивая слова:

– У меня нет своих детей, Инк. И знаешь почему?

Мальчик упрямо замотал головой, не желая говорить с объектом своих антипатий.

– Потому что я, откровенно говоря, ненавижу детей! – прорычал Нороган сквозь зубы и неожиданно ударил мальчика по лицу, в кровь разбив тому губу. И дело было даже не в силе удара, а в том, что на пальцах этого зловещего человека имелись какие-то устрашающие металлические кольца с острыми краями, вспарывающими кожу в два счета.

Инкард слабо вскрикнул и с неприкрытым ужасом посмотрел на мужчину. Даже в самой страшной фантазии он не мог вообразить, чтобы взрослый человек его ударил. Взрослые, они ведь в отличие от детей, все понимают, и потому рассудительны, умны и справедливы. Но правда заключалась в том, что они оказались вовсе не такими, как воображал себе бедный Инк.

Нороган не остановился на содеянном. Он продолжал безжалостно наносить удары, а бедняга лишь плакал от мучительной боли и беспомощно трепыхался в своих морских узлах, как рыбка, попавшая в сети к жестокому браконьеру. В какой-то момент он потерял сознание, хотя почти сразу же очнулся.

Нороган мирно восседал напротив него, рука его была плотно прижата к плечу мальчика, а от ладони исходил теплый пар, исцеляя истерзанное, избитое тело. Инк почти физически ощущал, как кровь на лице испаряется, словно она принадлежала вовсе не ему. Веревок на его ногах уже не было; наверное, Нороган без труда избавился от них. Окончательно придя в себя, Инк с паническим ужасом отбежал от мучителя в самый темный угол комнаты и, до боли вжавшись в стену, затравленно наблюдал за действиями ненавистного отчима. Он почему-то все никак не мог увидеть его целиком, весь его образ. В глазах мальчика более-менее отчетливо проявлялась лишь страшная загорелая рука с массивными кольцами и каким-то жутким браслетом. Эта диковинная рука, казалось, функционировала отдельно от хозяина; она могла, например, оторваться от тела мучителя, подлететь к Инку и вновь начать причинять ему боль. Мальчик буквально дрожал от страха, а Нороган лишь усмехнулся, наслаждаясь эффектом от проведенных манипуляций. Наверное, его гнусная ухмылка возродила в душе Инка смутное подобие храбрости, так как он, заикаясь, пробормотал первую угрозу, которая пришла ему в голову:

– П-папа придет и утопит тебя в море!

– Не придет. Он бросил тебя! Также он поступил и с твоей мамой. Кстати, насчет мамы. Думаю, тебе не стоит рассказывать ей подробности нашего разговора. Ты ведь знаешь, она хрупкая натура, может и умереть от избытка чувств. Ты ведь не хочешь остаться целиком и полностью на моем попечении, Ин-кард?

Нарочито издеваясь, отчим впервые произнес имя пасынка целиком и как бы невзначай покосился на свою мускулистую руку.

Инкард на мгновение с ужасом подумал о том, что его мама действительно может умереть. Эта страшная мысль показалась ему такой дикой и несправедливой, что он почувствовал, как его глаза вновь заволакиваются слезами. Нороган увидел это и с осуждением покачал головой:

– Ты мужчина или тряпка, Инк? Научись уже сдерживать эмоции. Мы сейчас спустимся и ты попросишь у мамы прощения. А затем мы пойдем на пристань, сядем на корабль и отправимся в новый интересный город. Если же между нами возникнет хоть малейшее недопонимание, то мне придется повторить наш сегодняшний разговор. Я умею причинять боль, несравнимую с той, что ты испытал сегодня. Но это не страшно, ведь я естествознатель и смогу потом вылечить тебя. Надеюсь, ты будешь благоразумным мальчиком, таким, каким ты показался мне при нашей первой встрече, и тогда мы поладим. Тебе все понятно?

Инк беззвучно плакал.

Нороган неторопливо встал на ноги, лениво вытянулся, будто хищный зверь перед прыжком, и медленно подошел к мальчику.

***

Через какое-то короткое время они спустились. Павлия озабоченно покосилась на них: рука Норогана мирно покоилась на плече Инка, со стороны они смотрелись будто любящие отец и сын. Женщина облегченно вздохнула; она искренне боялась, что дерзкий сын не сможет поладить с Нороганом.

– Прости меня, мама, – униженно пролепетал Инк, покорно склонив голову. – Когда мы поедем в новый город?

Павлия перевела удивленный взгляд на Норогана.

– Не знала, что ты умеешь разговаривать с детьми, – пробормотала она растерянно, на что мужчина самоуверенно улыбнулся.

– Я много чего умею, крошка, – весело сказал он, с чувством обнимая ее за талию. Бедному Инку показалось, что мама способна принять в жестоких руках Норогана любую форму, какую бы только господин ни пожелал; да и как иначе, ведь он был могущественным естествознателем.

С этого памятного дня Инк стал ненавидеть себя за то, что он сам являлся естествознателем.

Глава 6 Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать.

Инкард отчетливо помнил момент отплытия. Стояла скверная погода, что было совсем нехарактерно для вечно приветливого и теплого Гераклиона. Туманная дымка заволокла пристань, и из ее неопределенных очертаний зловеще торчали шипы мачт, напоминая броню гигантских хищных монстров. И на одном из таких гигантов должны были плыть Инк со своей семьей.

Некоторые воспоминания западают в душу глубже прочих и остаются там навсегда, ибо по яркости и остроте переживаний они превосходят все иные. Мальчик смутно помнил, как они, взвалив тяжелый скарб на плечи, поднимались по трапу на плоскую палубу бронтозавра. Зато в сознании его прочно закрепился сам момент отплытия. Так это было странно – видеть родной дом со стороны. Ведь он прожил здесь все свое детство, такое беззаботное, несмотря на отсутствие отца. Хотя Инку иногда представлялось, что он, возможно, и видел отца, но только забыл, как тот выглядит. В любом случае, незримый дух родителя словно бы повсюду витал на улочках портового города, укрывал сына от бед, спасал от поражений и подсказывал, как следует поступать. Гераклион являлся для мальчика убежищем, спасением, а теперь нужно было оставить все за спиной и обратиться к новой жизни – неведомой, страшной. Реальность была столь пугающей, что Инк никак не решался уйти с палубы. Он до боли в руках вцепился в бортик и с тоской наблюдал за тем, как портовый городок становится все меньше и меньше; он таял на глазах, будто мираж в пустыне. Инкарду казалось – отойди он хоть на секунду, как милый сердцу город совсем исчезнет.

– На палубе прохладно, малыш. Пошли в нашу каюту? – ласково сказала Павлия сыну, однако тот остервенело покачал головой и еще пуще вцепился в бортик.

– Оставь его, он просто хочет первым увидеть Тимпатру, – весело проговорил за ее спиной Нороган. Издевка была слишком явной, но ее понял лишь тот, к кому она была адресована. А потом взрослые ушли, на какое-то время оставив его одного среди сонма других вялых пассажиров, вылезших на палубу подышать морским воздухом.

Вечером, улучив момент, когда Норогана рядом не было, Инкард прильнул к матери и с болью в голосе спросил:

– Это правда, что отец нас бросил и больше никогда не придет?

Павлия с удивлением посмотрела на сына: тот выглядел сейчас гораздо старше своих лет.

– Я должна рассказать тебе еще кое-что. Тебе необходимо знать правду. Доланд самоотверженно погиб, защищая лучшего друга, Ирионуса.

– Ирионус остался жив? – спросил тогда мальчик серьезно. Он впервые услышал из уст матери признание о смерти отца. Павлия легонько кивнула и с гордой улыбкой на устах продолжила:

– Да, благодаря твоему отцу Ирионус остался жив. Также как и его маленький сын, Артур. Доланд спас их обоих.

– Неужели папа забыл, что у него тоже есть маленький сын? – воскликнул Инкард, не без некоторой доли ревности и огорчения. Он не совсем понимал, как такое могло произойти: отец спасал неизвестного мальчика, в то время как ему следовало думать о своем собственном.

Павлия строго посмотрела на Инка.

– О тебе он помнил всегда, даже еще до того, как ты появился на свет. Но в тот роковой день с тобой все было в порядке, а Ирионус с сыном могли умереть. Доланд находился рядом и был в состоянии оказать помощь. Разве было бы лучше, если бы он трусливо сбежал, поджав хвост? Запомни, мой дорогой, нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, ты должен гордиться, ведь твой отец как раз явил собой тот самый пример любви и самопожертвования. Ты понимаешь, о чем я тебе сейчас говорю?

Инкард обидчиво поджал губы. Он прекрасно понимал, в конце концов, он был всего лишь ребенком, а не тупицей. Мать представила историю отца с иной стороны, нежели ее пару часов назад одной фразой хлестко обрисовал Нороган, который сказал, не особо заботясь о чувствах Инка – «отец бросил тебя». Так кто же из них прав?

Инкард, безусловно, был склонен верить Павлии, тем более, что ее слова понравились его сердцу куда больше, нежели те, что он услышал ранее от ненавистного отчима. Однако так ли хорошо разбиралась в происходящем мама? Инк уже начинал в этом сомневаться, ибо по его скромному разумению, человек, хорошо разбиравшийся в жизни никогда бы не связал себя с таким монстром, как Нороган. А если не мать, то кто тогда прав?

Подобный мучительный вопрос занимал голову маленького Инка все то долгое время, что они пребывали в морском путешествии. А потом посреди бескрайнего моря стала различима манящая полоска берега и высокие зубчатые скалы – ворота в новый мир. Тимпатру.

***

Нороган как ребенок был очарован колоритной столицей кочевого мира. Последовав неблагонадежному совету Нольса отправиться сюда, он впервые оказался в Тимпатру. Однако же он так и не послушался мальчишку до конца, ибо не желал искать табиба, да и не видел в этом никакого смысла. Длительное, полное опасностей путешествие немного приободрило его дух, заставило воспрянуть, как растение после обильного полива. По пути отважные мореплаватели чуть не попали в лапы подводным тварям, однако благодаря его естествознательским способностям удалось сохранить жизнь всем членам экипажа. Его не без оснований считали героем; Нороган и сам на какое-то время позабыл о том, кем является в действительности.

Таким образом, в Тимпатру Нороган прибывал уже вполне состоятельным человеком, ибо капитан щедро наградил его за помощь. На подаренные венгерики он смог купить неплохую пещеру-камеру с отменным видом на коричневую пустыню. Отсюда было приятно наблюдать восходы солнца, особенно в компании миловидных тимпатринских девушек. В этой последней слабости Нороган так и не смог себе отказать; впрочем, спустя какое-то время безмятежной жизни смутное беспокойство опять поселилось в его сердце, вытеснив прочие увлечения и удовольствия.

Мужчина с горечью вспоминал Доланда, друзей естествознателей, и постепенно вновь начал безутешно тосковать. В памяти его опять всплывала ужасная лачуга, пиршество мертвецов, а затем послание Нольса, будто пощечина, предназначавшаяся ему одному. Нороган стал вспоминать и общее дело, связывавшее его с товарищами – поиск «Последнего слова». Мужчине начало мечтаться, что найди он свиток, то и вина его перед погибшими друзьями уменьшится, ведь он делает это ради них. На какое-то время данная мысль так прочно засела у него в голове, что затмила все остальные.

Действительно, если они найдут и уничтожат свиток, тогда дело единорогов, забравших у них дар, полностью завершится. Уже никто не сможет вернуть способности себе, повинуясь корыстным целям; значит зла в мире, возможно, будет чуть меньше. Так размышлял Нороган, и вот в какой-то момент милостивая судьба, словно бы повинуясь его желаниям, подкинула ему возможность узнать больше о неуловимом свитке.

Тимпатру бурлил и волновался, ибо в этом году ожидали прибытия известных беруанских путешественников, проделавших огромный путь, чтобы добраться в столицу кочевого мира. Обычно в Тимпатру не пускали чужаков; однако среди путешественников числился некий Нахим Шот, армут по происхождению. Таким образом, двери кочевого города были открыты для отважных исследователей.

Приезд чужеземцев с нетерпением предвкушали, ибо это была неплохая возможность показать город с лучшей стороны, оставить о своем народе приятное впечатление, чтобы в дальнейшем беруанцы с еще большей охотой торговали с кочевниками. Помимо прочего, тимпатринцы намеревались продать иноземным гостям побольше товаров, соблазнить их изделиями местных мастеров, очаровать и в какой-то степени даже пустить им пыль в глаза. Столичные гости, верно, предполагают увидеть диких варваров, а вместо них встретятся с цивилизованным обществом, в котором они приятно проведут время. Возможно, благодаря этому визиту, сам беруанский король обратит внимание на Тимпатру и задумается о его особой роли в жизни Королевства. Так рассуждали простые люди, приготовляясь к приезду гостей. Немудрено, что все туппумы пестрили известиями о чужестранцах. Об их путешествии много говорили в те дни, даже слишком.

Кстати, сам Нороган беспрепятственно попал в Тимпатру; дело в том, что у него имелся пропуск, которым его предусмотрительно снабдил Нольс еще тогда, в старой хижине. Таким образом, пожив здесь какое-то время, он уже вполне мог сойти за своего. Неудивительно, что весть о приезжих путешественниках коснулась и его тоже. Впрочем, Норогана заинтересовала совсем иная вещь.

Дело в том, что маршрут Корнелия Саннерса пролегал через бывший Воронес. Из дневников, которые тот оставлял в разных городах на своем пути, стало известно, что именно в столице естествознательского мира люди Саннерса нашли нечто похожее на библиотеку. Кстати, почти одновременно этим же местом заинтересовалась одна весьма эксцентричная и богатая беруанка – Дейра Миноуг. Нороган все это знал довольно хорошо; армутская почта работала куда быстрее, нежели столичная. Те отправляли письма голубями, а армуты предпочитали скоростных ястребов. Таким образом многие детали путешествия становились известны в Тимпатру еще до того, как именитые гости прибыли к ним.

Норогана же особенно заинтересовал тот факт, что группа Корнелия побывала в Воронесе. Ведь и он со своими товарищами был там, в библиотеке, и безуспешно искал коварное «Последнее слово единорогов», которого на месте не оказалось. Словно тот, кто воссоздавал свитки, нарочно забыл о самом важном. Нороган счел небезынтересным поговорить с путешественником. Вдруг их группе удалось найти то, чего не смогли они со своими друзьями? Что если свиток попал им в руки, но они, будучи простыми людьми, а не естествознателями, даже не догадывались о том, какая власть заключена теперь в их руках? Думая об этом, Нороган решил, что честнее будет поделиться данным открытием с друзьями.

Временно покинув новое жилище в Тимпатру, он отправился на поиски Ирионуса, однако предводитель как сквозь землю канул. Тогда Нороган решил наведаться в Гераклион, ибо там жила Павлия. Что ж, он встретился с ней на пристани и узнал жестокую правду об Ирионусе и Доланде. В первую секунду Нороган был ослеплен горем. Дурное предчувствие не обмануло его; трогательное прощание с другом было последним. Сразу же на Норогана с новой силой обрушились муки совести; ведь пока был жив Доланд, он тешил себя надеждой, что еще расскажет всю правду о произошедшем в хижине, испросит прощение. Но теперь в этом уже не было никакого смысла. Впрочем, про свиток все же надо было рассказать. И Нороган поведал Павлии об известных путешественниках, прибывающих в Тимпатру. В настоящий момент те как раз пробирались по непроходимому лесу в сторону Гераклиона. Без естествознательских способностей они будут еще долго идти. Рассказал Нороган также и о том, что хорошо устроился в Тимпатру, и жизнь там куда лучше, чем в бедном Гераклионе, где ничего нельзя купить и продать, кроме товаров из рыбы. Помимо этого, в городе армутов действительно было безопаснее; тот, кто жестоко расправился с семьей Ирионуса, возможно, охотится за всеми членами Совета двенадцати, как знать? И хоть Павлия и не являлась естествознателем, сын ее был таковым. Словом, преимуществ от переезда имелось великое множество, но, справедливости ради надо отметить, что Нороган хотел в Тимпатру еще по одной причине, уже более эгоистичной и еще пока не до конца оформленной в его голове. Но, разумеется, о ней он предпочитал помалкивать.

***

Павлия очень быстро загорелась идеей поехать в Тимпатру. Гераклион слишком напоминал мужа, а ей хотелось забыться, начать новую жизнь. Возможно, им удастся узнать что-нибудь про свиток. Тогда они продолжат дело Доланда и Ирионуса. Нороган был столь убедителен, что Павлия предпочла согласиться с его доводами. Еще около месяца они продолжали оставаться в портовом городе; за это время Нороган показал себя отличным хозяйственником. В его руках все спорилось, их домик в Гераклионе стал больше, появились удобства, о которых они раньше не смели мечтать. Да и вообще, у Норогана водились деньги, и он умело их использовал, даже в Гераклионе, где царил натуральный обмен. Мало времени понадобилось Павлии для того, чтобы осознать – их встреча неслучайна, и она, несомненно, сделает их жизнь с Инком куда лучше и беззаботнее.

А потом они окончательно переехали в Тимпатру.

Сперва жизнь их напоминала суетливый улей; нужно было наладить быт, найти учителей для Инкарда, влиться в быстрое течение муравейника. Первые дни пролетели незаметно.

Павлия хотела отдать Инкарда в школу, которая называлась в Тимпатру «куттаб». Таких куттабов в городе-муравейнике было всего три: в одной готовили исключительно фуражиров, в другую не принимали чужестранцев, ну и, наконец, в третьей были рады всем подряд. Собственно, именно на последней Павлия и остановила свой выбор, ибо другими вариантами они не располагали.

Детей здесь обучал живописный старик с малиновым посохом в руке. Ученики робко устраивались вокруг него на земле, и если вдруг кто отвлекался во время лекции или проявлял нерадивость, то посох незамедлительно карал нарушителя самым что ни на есть жестоким образом – по темечку. Несмотря на столь суровые порядки, дети в куттабе частенько вели себя так, как и полагается им себя вести, то есть проказничали и придумывали всякие шалости.

Самым шкодливым слыл парень Саиб по прозвищу Тушкан. Его недаром наградили подобной кличкой. Маленький, юркий, он постоянно что-то грыз, причем иногда даже совсем несъедобное. Когда Тушкан задумывал шалость, то наклонялся к напарнику и принимался шептать ему на ухо коварный план, быстро-быстро потирая маленькими ручками от предвкушения. Он потешал всю группу и был среди ребят сродни клоуну.

Когда появился новенький, Тушкан непременно захотел с ним подружиться. Он всюду увивался за Инком, бегал за ним после уроков, рассказывал все сплетни.

– Вчера я поспорил с Маидом на дохлого суслика, что смогу выдернуть волос из бороды нашего учителя! – гордо похвастался он Инку при первом же знакомстве.

Инк в удивлении смотрел на нового товарища. Он смутно осознавал значимость данной проделки, равно как не оценивал по достоинству и саму награду. Однако новичок благоразумно помалкивал, не желая расстраивать собеседника: в Тимпатру все представлялось таким чужим и непонятным, а ему хотелось поскорее обзавестись другом. Тушкан же обрадовался, найдя, наконец, верного слушателя.

– Так вот, как думаешь, мне удалась проделка?

– Не знаю…

– Глянь-ка! Видишь, что у меня в руке? Длиннющий, чтоб его! Белый совсем. Как у тебя, беляш!

Инк посмотрел на волос, зажатый в смуглой руке приятеля, и робко улыбнулся.

– Здорово, да? Держись со мной, я еще и не таким штукам научу, – покровительственно заявил Тушкан, решив взять новичка под свое крыло.

Спустя несколько дней они уже всюду ходили вместе. Инк не решался возражать новому приятелю, ибо никто, кроме дотошного Тушкана, увы, больше не искал его общества. Чужака опасливо сторонились: беловолосый и белокожий парень не вписывался в компанию черноволосых и смуглолицых. Он слишком отличался, и не только по внешности. Хоть каждый человек в отдельности и мечтает быть не таким как все, в толпе он, напротив, желает слиться с общей массой, что вполне объяснимо. Отличных от себя общество исторгает с невиданной жестокостью; так и Инка особенно не принимали. Но Тушкана отчего-то забавлял новичок. Впрочем, в один памятный день приятели круто разругались.

Началось все с злополучного урока, на котором старейшина рассказывал об анатомии муравьев.

– У рабочих муравьев строение мышечной системы довольно простое, в отличие от самок, у которых есть летательная мускулатура… – нудным голосом вещал учитель, покачивая из стороны в сторону посохом и тем самым невольно гипнотизируя своих подопечных. – Однако мы не завершим нашу лекцию без практического, так сказать, урока. Сейчас мы пройдем и встретимся с муравьями лицом к лицу.

Инкард не был уверен, что к муравьям вообще применимо слово «лицо». Когда он воочию увидел это существо в загоне, то невольно содрогнулся и с головы до ног покрылся холодным потом, ибо тварь действительно ужасала. Их тут было несколько: с жуткими фасеточными глазами, огромными головами, бурые, волосатые, усатые – эти твари являлись, наверное, одним из самых жутких порождений тимпатринской пустыни. Впрочем, они все же были живыми созданиями и имели столько же прав на существование, сколько и сам человек.

– Дети, полюбуйтесь этими красавцами! Какие могучие, сильные, хищные! Завтра мы вернемся сюда и продолжим обучение, – важно провозгласил учитель.

После урока Тушкан зашептал на ухо Инку.

– У меня такая славная проделка в голове родилась, живот надорвешь. Хочешь узнать?

Откровенно говоря, Инк не хотел, ибо уже был по горло сыт «гениальными» идеями своего приятеля. Но как и раньше, возражать не стал.

– Завтра перед уроком я открою загон с муравьями. Они все повыскакивают, начнется неразбериха и урок отменят! – хвастливо заявил Тушкан.

– Нет, ты что?! Это же опасно! – живо запротестовал Инк, впервые не согласившись с новым знакомым. Он слишком ярко представил себе эту жуткую картину – страшные твари на свободе. – Они же запросто нападут на нас!

– Тю, да ты труусишь! – презрительно протянул задира. – Почему нападут, когда они привыкли к обществу людей. Их же давно держат в загоне.

– Мы не знаем этого наверняка. И вдруг они опасны для человека?

– Я придумал, как сделать! Мы оставим дверь в загон приоткрытой, а сами будем держаться ближе к таверне. Когда муравьи полезут, мы спрячемся внутри и все.

– А остальные?

– Придумают что-нибудь.

– Нет, эта затея мне не по душе, – наконец, решительным тоном возразил Инк. – Я не собираюсь рисковать жизнями других. По-моему, это не только глупо, но еще и жестоко.

Обычно мягкое и добродушное лицо Инкарда приобрело новые резкие черточки, серые глаза его сердито запылали огнем. – И ты этого не сделаешь, ясно тебе?

Тушкан криво улыбнулся, опустив глаза.

– Да брось, я же пошутил. Не думал, что ты такой нервный, беляш.

***

А на следующий день случилась трагедия. Инкард не понял, каким образом это произошло. Урок начался спокойно и безо всяких приключений, однако когда учитель, словно указкой провел посохом по воздуху, обрисовывая воображаемые части тела муравьев, дверь загона за его дряхлой спиной приоткрылась и оттуда выглянула устрашающая морда. Дети испуганно завопили, а сам старейшина, тут же смекнув, что его внешний вид явно не столь устрашающий, чтобы ученики принялись кричать, в панике обернулся. Тварь смотрела на него в упор хищными голодными глазами.

– Дети, убегайте! – жалобно воскликнул бедный старик, трясясь от страха. И тут все кинулись в россыпную. Никому не хотелось сдерживать напор неуправляемого ужаса пустыни. И тогда старик поднял над головой посох, надеясь напугать животное, но оно лишь рассердилось и боднуло бедного учителя своей огромной головой. Издав протяжный стон, старик упал на землю, будто мешок с песком. Еще секунда – и он уйдет к праотцам раньше, чем он мог себе вообразить. И тогда Инк, который от страха не двигался с места, поднял руку и применил естествознательские навыки. Они были весьма слабы, даже ничтожны, но на муравья оказали поистине магическое действие, морда тут же испуганно скрылась в загоне и больше не показывалась. Инк в два счета подскочил к страшной двери и плотно ее запер; с лица его стекал пот, а руки еще дрожали от пережитого. Учитель лежал рядом на песке без сознания, ребята трусливо убежали. Только он один, а напротив – уродливый загон, поистине внушавший ужас.

Инкард в бешенстве кинулся за остальными. Он знал, где искать виновника произошедшего – в таверне. Быстрее урагана забежав внутрь, он с кулаками накинулся на бывшего приятеля.

– Как ты мог, придурок! Я же говорил тебе, говорил! – не своим голосом вопил Инк, трясясь от неудержимой истерики, охватившей все его существо.

Драчунов быстро разняли и грубо выдворили из таверны, пригрозив пожаловаться родителям.

– Дрался в публичном месте. Сбежал с урока. – Лаконично объяснил толстый фуражир, сопровождавший Инка до его жилой пещеры-камеры.

– Инкард! Мой сын – драчун! Не верю, не хочу верить! – расстроенно восклицала Павлия, во все глаза глядя на провинившегося. – Зачем ты это сделал?

– Подумаешь, подрался, – вдруг вмешался Нороган, который тоже присутствовал при неприятном семейном объяснении. – Мальчишки всегда дерутся, ты слишком принимаешь все близко к сердцу.

Причины неожиданного заступничества со стороны ненавистного отчима были непонятны Инку, однако, несомненно, это послужило ему на пользу, ибо избавило от необходимости объяснять.

– Прости меня, мама, – заученным тоном проговорил Инк и ушел в свою комнату. На душе у него скребли короеды, и его вдруг охватила такая беспросветная печаль, что он сел на кровать и надрывно заплакал, вжимаясь спиной в холодную каменную стену своего пристанища.

***

На следующий день уроки в куттабе экстренно отменили. Всех родителей учеников попросили прийти. С Инком были Нороган и Павлия. Старейшина собрал присутствующих вокруг себя, а сам расположился в центре этого живого кольца напротив горящего костра, который зловеще отражался в его черных зрачках и драгоценном камне на посохе. Собрание это было молчаливым, мрачным и походило скорее на похоронную процессию; родители и ученики, подпавшие под власть гнетущей атмосферы, подавленно молчали, ожидая вердикта главного учителя школы.

– Случилось ужасное: один из отроков проявил невиданную жестокость по отношению к другим, выпустив муравьев из загона. Подобная шалость могла привести к смерти любого из нас. Боюсь, нам придется отчислить зачинщика. У нас имеется на примете двое подозреваемых; они уже несколько дней кряду совершали разные проступки, но вчерашний поистине превзошел по своей жестокости все остальные! Инкард и Саиб, подойдите к огню!

Родители охнули, глядя как двое подозреваемых на негнущихся ногах идут в центр круга. Инк краем глаза увидел, как вытянулось лицо матери, а в уголках ее глаз заблестели слезы. Заметил он также и то, как помрачнело лицо Норогана, сделавшись жестоким и непримиримым.

Неужели его обвинят в таком постыдном и подлом проступке? Впрочем, ему нечего бояться, совесть его чиста.

Старейшина суровым взглядом обвел провинившихся.

– В случае чистосердечного признания вина ваша смягчится, – строго изрек он.

– Это не я, не я, – жалобно хныкал Тушкан, мелко трясясь всем своим худеньким телом. Инкард подавленно молчал, боясь даже взглянуть на мать. Он всем сердцем ненавидел оправдываться, ибо это очень живо напоминало ему те жуткие минуты, когда Нороган собственноручно вбивал в него эту необходимость.

– Тут не нужно признание, я и сам догадываюсь, кто виновник! – вдруг раздался чей-то басовитый голос. Первые ряды всколыхнулись, и вперед выступил большой бородатый армут с длинными синевато-коричневыми руками, покрытыми черными жесткими волосами. – Это мой сын сделал! Я уже не раз побивал его палками за проказы, но теперь места живого не оставлю. Ууу, гаденыш! – гневно восклицал он, потрясая в воздухе волосатой рукой.

– Это не я, папа, не я! – униженно молил Тушкан, рухнув на колени. Инк потрясенно смотрел на эту отвратительную сцену. Его отношения с отчимом тоже были далеки от идеала, однако Нороган и не являлся ему родным отцом. А здесь ситуация была прямо противоположной.

– Я накажу его с такой жестокостью, что он несколько дней ходить не сможет. Однако прошу вас, блистательный старейшина, не отчислять моего сына из куттаба. Речь идет о его будущем. Клянусь бородой, он больше никогда даже не помыслит о шалостях.

Голос мужчины звучал в целом заискивающе, однако в нем проскальзывали такие жестокие нотки, что сомнений не оставалось: после собрания любящий отец приведет в исполнение все свои угрозы до единой. Наверное, и Тушкан понял, что пропал, ибо принялся еще пуще рыдать, униженно извиваясь в песке, будто змея. Вся эта сцена выглядела столь отвратительной, что Инкарда начало мутить. В его глазах мельтешили огни от костра, эти ужасные волосатые руки, – мерзкие, ибо причиняли боль родному сыну, в ушах звучали униженные рыдания и взволнованные перешептывания родителей, а нос его ощущал неприятную сладковатую вонь от маслянистых тел армутов – все это болезненно сказалось на общем состоянии мальчика. У него сильно закружилась голова.

– Это не он сделал. А я. – Послышался вдруг среди всеобщего хаоса его тихий дрожащий голос. Он прозвучал как бы отдельно от него самого, словно принадлежал кому-то другому.

– Что? Повтори, отрок! – суровым голосом провозгласил старейшина, безжалостно впившись своим орлиным взором в хрупкую фигуру мальчика, стоявшего рядом с ним.

– Я открыл загон с муравьями, – сказал Инк чуть громче и медленно поднял голову. В эту минуту он вдруг остро осознал, что на самом деле прав и поступает благородно. Мальчик до конца не понимал, откуда в его голове взялось это непоколебимое знание. Просто раз испытывав на своей шкуре жестокость другого человека, он смог глубже войти в положение Тушкана, посочувствовать ему и искренне пожалеть. Осознание своей правоты придало Инкарду небывалой смелости, что с ним ранее никогда не случалось. Он с немым вызовом посмотрел на мерзкого отца Тушкана, отвратительно ухмылявшегося своими толстыми губами. Затем взгляд его пытливых серых глаз прошел сквозь толпу и нашел Норогана. Инк даже позволил себе легкую дерзкую ухмылку: так, наверное, хищный волк скалится охотнику, хоть наверняка знает, что перевес сил на стороне врага и его вскоре убьют.

Кажется, от его небывалого поступка отчим оторопел. Ведь в последнее время он наблюдал лишь подчинение, униженную покорность, но никак не открытый вызов. Это была маленькая минутка триумфа, почти ничтожная, ведь Инкард отчетливо понимал, что совсем скоро будет молить о пощаде.

– Что ж. Значит, я ошибся, а виновник сам признался. Прости меня, сын, – без малейшего сожаления в голосе провозгласил отец Саиба, нарушив тишину. Затем он подошел к распластанному на песке Тушкану и потрепал беднягу по голове, будто собачонку. Инка вновь замутило. Приятное согревающее сердце чувство победы ушло так же быстро, как и появилось, и он, не помня себя, побежал прочь, не желая больше присутствовать на этом сомнительном мероприятии. Вслед ему что-то сурово кричали, старейшина стучал посохом, дети кидали оскорбления, мать слезно просила вернуться, но он не слышал ничьих увещеваний.

Полдня Инк бродил по шумливому городу среди торговцев, отупевший от усталости, голода и переживаний, однако в какой-то момент он понял – настало время возвращаться домой. Инкард, конечно, мог бы попытаться убежать из дома, а затем переместиться в Гераклион. Но на последнее у него не хватило бы естествознательских сил, а на первое он бы ни за что не решился, ибо преданно любил мать и не мог оставить ее одну.

Сейчас, когда кураж немного отступил, Инк стал испытывать страх. Ужас буквально пронизывал его до самых костей, ибо мальчик остро понимал, что сейчас ему уже не уйти от жестокой расправы. Его вина в глазах остальных была слишком велика. Странное дело – Инка больше волновало отношение матери, нежели жестокие побои Норогана. Мальчик искренне переживал, что причинил боль единственному любящему его человеку. Теперь, несомненно, его с позором выгонят из школы. Как это расстроит мать! Но еще более Инк страшился того, что Павлия сочтет его подлым и недостойным трусом. А он так хотел походить на отца!

Как заправский лис кружил Инк вокруг своей камеры, не решаясь зайти внутрь. Однако в какой-то момент он набрался мужества.

Нороган восседал на бархатной кушетке, и, подобрав под себя длинные ноги, задумчиво курил кальян. Матери не было видно.

– Она легла спать пораньше. Слишком переживала за тебя, – объяснил отчим спокойным и даже каким-то терпеливым тоном.

Инк нервно сглотнул слюну. Как бы он ни храбрился на собрании, как бы дерзко себя ни вел, и как бы ни кружила ему голову маленькая победа, теперь, когда он исподлобья глядел на мучителя, ему стало по-настоящему страшно.

– Зачем ты открыл загон? – ровным голосом поинтересовался Нороган, выпустив колечко дыма. Пряный сладкий аромат яблока проник Инку в легкие, вызвав очередной неприятный спазм в желудке.

– Я не делал этого. Но мне стало жалко Тушка… Саиба. Если бы его признали виновным, отец избил бы его до полусмерти, – жалко пролепетал Инкард, чувствуя, как с каждым новым признанием слабость все более охватывает его тело.

Нороган удивленно приподнял брови.

– Значит не ты выпустил муравьев?

– Н-не я.

– Но ты понимаешь, мой мальчик, что в таком случае вина твоя увеличивается?

Инк не понимал, ведь, в сущности, вина его увеличилась лишь оттого, что он повел себя благородно, в духе своего отца, а это не могло не взбесить человека, столько лет с ним соперничавшего.

– Тебя с позором выгнали из школы, куда твоя мать слезно просила тебя зачислить. Теперь нам придется платить большие деньги, чтобы нанимать частных преподавателей. Огромные расходы, ты понимаешь? Соседи по пещере теперь думают, что наш сын – отчаянный разбойник. Пятно на репутации, которое не смыть, а мы и так чужаки в Тимпатру. И все эти неприятности произошли лишь из-за того, что ты решил поиграть в благородство?! Заступаться за незнакомого парня, отчаянного хулигана, которому на самом деле не повредила бы хорошая порка?

Инк еще не анализировал столь глубоко свои действия, однако теперь, слушая Норогана, его сумасбродный поступок и вправду стал ему представляться глупым и жалким. В самом деле, зачем он вдруг вступился?

– Я не хотел жестоко наказывать тебя, однако теперь, думаю, мне следует это сделать. У любого принятого решения есть последствия. Ты захотел оказаться на месте Саиба, значит и примешь наказание за него, – раздельно проговорил Нороган и лениво поднялся с места. – Впрочем, если извинишься как следует, я, возможно, сменю гнев на милость.

Инк не знал, правду ли говорил Нороган и действительно ли просьбы о прощении так уж повлияют на его дальнейшую судьбу. Но отголоски гордости и желание сделать наперекор были сильнее. Он упрямо посмотрел на врага; и пусть все тело его сотрясалось от леденящего страха, во взгляде не было покорности. Тем более пока никто не принуждал его испытывать боль. Впрочем, Инк знал, и знал очень хорошо, что не пройдет и минуты, как он будет униженно ползать в ногах мучителя и умолять его прекратить. Так уже происходило, значит и теперь глупо уповать на помилование.

***

На следующий день за завтраком Инк неуверенным голосом попытался испросить прощение у матери. Нороган под страхом наказания запретил ему говорить правду, чтобы, как он выразился, лишний раз не расстраивать мать. И так как сейчас жестокий мучитель сидел во главе стола и пристально глядел в глаза Инку, тот не решился рассказать Павлии все, как было и ограничился одним лишь малоправдоподобным извинением. Вчерашний разговор с Нороганом оказался для него слишком мучительным, чтобы вновь желать пережить подобное. Впрочем, Инкард надеялся, что, возможно, зная его натуру, мама сама обо всем догадается, и ей не придется ничего объяснять. Близкие люди ведь на то и называются «близкими», что способны понимать друг друга с полуслова. Но мама оказалась на удивление непроницательной: она ничего не поняла.

Увы, Павлия была непреклонной и даже смотреть на сына не хотела.

– Твой отец спасал других людей! А что сделал ты? Натравил на друзей голодных тварей! А если бы кто-нибудь умер, ты об этом подумал?

Инк подавленно молчал, бледный и опечаленный, и только старательно прятал под столом свою покалеченную руку, которую ему так до конца и не удалось привести в порядок. Нороган убрал лишь видимые проявления вчерашнего воздействия, а Инку требовалось слишком много сил, чтобы исцелять самого себя.

Разве не ты говорила, мама, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих? Я сделал в точности по слову твоему.

Инкард в тот день страшно обиделся на мать: ведь она поверила, будто он действительно способен совершить подлый поступок! Именно эта обида помешала мальчику поговорить с Павлией по душам и открыть всю правду. В дальнейшем Инк стал частенько прибегать к подобной технике умалчивания, ошибочно полагая что таким образом надевает на себя броню.

Глава 7 Свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: «плач, и стон, и горе».

Вскоре настал день, когда Тимпатру засверкал, будто пещера сокровищ, и немудрено – прибывали прогремевшие на все Королевство исследователи, храбрые люди, решившиеся на длительный путь пешком. О них судачили в каждой харчевне, в каждой пещере или же, если выражаться языком фуражиров, камере. Охотники обсуждали Корнелия Саннерса за обедом в пустыне, а жены их с удовольствием сплетничали о группе путешественников целый день кряду.

Нороган волновался, как остальные, и даже больше. Может, конечно, зря он возлагал такие надежды на этого путешественника? С чего бы ему найти «Последнее слово единорогов»? Естествознателям это не удалось, а он, обычный человек, случайно забредший в Воронес, вдруг отыскал его? Маловероятно. Но тем не менее Нороган истово ждал встречи с ним. Ему было интересно узнать, как обычные люди смогли пройти лабиринт, догадываются ли они о существовании естествознателей, людей, отмеченных однажды самим единорогом. Все это было весьма любопытно. Помимо прочего, Норогану хотелось подробнее узнать о цели столь длительного и сложного путешествия. Вернее, он слышал о том, что Корнелий хочет отыскать какой-то чудодейственный источник исцеления. Однако Нороган слабо верил в то, что взрослый мужчина, весьма недалекий от науки, в действительности положил такую несерьезную цель в основу своего путешествия. Наверняка тут было что-то еще, о чем не знали и не говорили. Словом, все вышеуказанные причины побудили Норогана ранним утром выйти на пристань в тот день, когда армутский корабль «Муравьедка» пристал к берегам Тимпатру. На борту его находилась уже столь известная всем группа исследователей.

Это был невообразимый, сумасшедший день. Армуты так старались показать себя с лучшей стороны, что, по всей видимости, все же немного переборщили. Лучшее – враг хорошего, а кочевники никогда не знали меры. Как только корабль прошел пропускную процедуру и причалил к берегу, туда самозабвенно ринулись торговцы, зеваки, факиры, заклинатели змей, гадалки, а также ошалелые ослы и мулы, в спешке позабытые хозяевами. Все это балаганное сборище двигалось, орало во весь голос, пело и, откровенно сказать, не только не производило хорошего впечатления, но, напротив, пугало.

Нороган лениво наблюдал, как путешественники спускаются по трапу – оробевшие, оглохшие от шума, ослепленные блеском города-муравейника, уже немного уставшие от длительного пути, груженные сумами.

Впрочем, им на помощь тут же ринулись с десяток полуголых носильщиков, готовых за бесценок нести их пожитки. Они так бранились, деля между собой чужое имущество, что чуть не порвали походную суму, а самих путешественников – не столкнули в море. Нороган насмешливо хмыкнул и приблизился к группе именитых гостей.

– Добро пожаловать в Тимпатру, господа! – произнес он приятным, напрочь лишенным акцента голосом, обращаясь напрямую к руководителю экспедиции.

– О, вы беруанец? – очень энергично воскликнул Корнелий Саннерс, очевидно, чрезвычайно обрадовавшись, встретив в туземном Тимпатру соотечественника.

Нороган улыбнулся одной из своих благожелательных улыбок и, властным взмахом руки отогнав носильщиков, помог путешественникам перенести на берег чемоданы.

– Я родом из Беру, однако уже долгое время живу здесь, – подтвердил он, наконец.

– Какая радость, встретить земляка в столь отдаленном от столицы месте! Меня зовут Корнелий Саннерс, а это моя группа, состоящая из двух прославленных ученых. Нахим Шот и Ракис Лот к вашим услугам!

– Рад услышать эту информацию персонально из ваших уст, однако я уже был заранее осведомлен о ваших именах. В Тимпатру об известных путешественниках не знают разве что собаки, да и те, верно, уже начали догадываться.

– В таком случае разрешите справиться о вашем имени? – вежливо спросил Корнелий, вытирая пот со лба. Это был высокий, уверенный в себе мужчина с приятным, внушавшим доверие лицом.

– Меня зовут Нороган Мэнсис, однако я предпочитаю обращение по имени.

– А с какой вы ветки? – деловито поинтересовался Ракис Лот, который занимался в настоящий момент тем, что наставлял лупу поочередно на проходивших мимо местных жителей, словно они относились к какому-то неизвестному науке виду.

– Воронье графство, – со значением вымолвил Нороган. Он действительно когда-то там жил. Еще до того, как стал естествознателем.

– О! – восхищенно пробормотал Ракис Лот и как бы невзначай направил лупу в его сторону.

– А теперь я обосновался в Тимпатру, – пояснил Нороган. – Возможно, вам потребуется некоторая помощь? В этом шумливом городе очень легко заплутать.

– Мы были бы весьма признательны! – живо воскликнул Корнелий Саннерс. – Честно говоря, мы весьма устали. Ракиса в пути одолела морская болезнь, да и остальные чувствуют себя прескверно. Посоветуйте, где нам лучше остановиться?

– Вам сейчас будут предлагать самые роскошные и дорогие постоялые дворы, однако я бы посоветовал обосноваться в «Приюте жены фуражира Махне Тамихулека».

– Пока мы будем выговаривать это название, боюсь, нас оберут до нитки, – улыбнулся Корнелий.

Действительно, к ним уже направлялись рикши, запряженные мускулистыми атлетами.

– До базара недорого, господин! В самые лучшие апартаменты задаром, бриллиант! На площадь к фонтану, сладкие кусочки сахара! – дико вопили они, стараясь перекричать друг друга.

Нороган, увидев, что гости в растерянности топчутся на месте, не замедлил вмешаться. Сперва он покатал путешественников по городу на рикшах, затем привез на постоялый двор. Ракис и Нахим предпочли отдыхать на подушках в тени платанов, в то время как Корнелий и Нороган решили отправиться в местную харчевню и выпить за знакомство по чашечке армутского кофе, приготовленного на песке.

Разлегшись на удобных топчанах, они с удовольствием принялись беседовать. Норогану было интересно узнать мельчайшие детали путешествия, а Корнелия, в свою очередь, волновали все подробности жизни армутов.

– Когда мы видим другую культуру, непохожую на свою собственную, то де-факто считаем ее менее развитой, равно как носителей ее – дикими и необразованными. Для беруанцев, к примеру, нормально мыть руки перед едой. Армуты же, прежде чем зайти в харчевню моют ноги, что вызвано, конечно, вовсе не отсутствием культуры, а скорее характером местности. Ноги в пустыне быстрее становятся пыльными, поэтому помыть их перед входом в помещение – хороший тон. Так стоит ли видеть во всех, кроме самих себя дикарей? Надо больше учиться, узнавать, подстраиваться и, главное, уважать других! Уважение – ключ к пониманию и принятию! – воодушевленно разглагольствовал Корнелий Саннерс.

– Совершенно с вами согласен, – скупо отвечал Нороган, загадочно поблескивая в полумраке харчевни серыми глазами. – Только вот вы сейчас отчего-то сидите в компании беруанца, а не армута. А как же подстраиваться, узнавать?

Корнелий добродушно рассмеялся.

– А знаете что, вы совершенно правы, господин Нороган. Увы, и путешественники порой мыслят шаблонами. Но я ужасно рад, что мы с вами встретились. Прямо глоток свежей воды в пустыне! Кстати, раз уж мы почти подружились, позволите задать один личный вопрос?

Нороган кивнул улыбнувшись.

– Я уже давно смотрю на эти буквы. Ожерелье на вашей шее, это ведь сверуйский, не так ли?

Норган по привычке потер пальцами деревянные символы.

– Н-да. Вы правы. Люблю древние языки.

– Я тоже! Мечтаю о том, чтобы составить словарь. Кстати, я даже могу прочитать, что у вас написано. Второе слово – Мэнсидуэль… Это ведь фамилия, да? Ваша фамилия. В переводе на беруанский – Мэнсис. А вот первое слово вроде женского рода… Карита? Затрудняюсь перевести. Карита Мэнсидуэль.

Нороган легко рассмеялся.

– Там дословно написано – Беловолосая Мэнсис.

Корнелий лукаво сощурился.

– Любопытно! Слово женского рода с вашей фамилией?

– Ребячество. Мне всегда хотелось, чтобы у этой девушки была моя фамилия.

– Мечта сбылась?

– Мечты всегда сбываются. Но порой не так, как мы этого хотим. А у вас, Корнелий, прекрасные познания в области языков.

– Спасибо. Но вот Ракис в этом деле настоящий изумруд, если выражаться местным языком. Именно он, кстати, пытается перевести свитки, которые мы нашли в заброшенном городе. Удивительное дело, господин Нороган, но это поселение не упоминается на картах Королевства. Люди не знали о нем, а между тем, это целый замок, огромный и весьма благоустроенный. Там такой благодатный климат! Правда, дорога туда ведет жуткая.

– Я слышал про него, – задумчиво произнес Нороган. – Кажется, он был разрушен. Вы знаете, я испытываю некоторую слабость к древним артефактам. Возможно, вы смогли бы оказать мне любезность и показать свитки?

– Да, разумеется. Кстати, я уже давно хочу вас спросить. Нам нужен проводник до Таргаринских гор, однако я пока не знаю никого из местных. Смогли бы вы посоветовать нам благонадежного человека?

Нороган крепко задумался. Мужчина знал фуражиров, которые ходили на муравья в отдаленные места, он и сам частенько бывал в пустыне на охоте, но до гор никогда не доходил.

– Что касается сопровождения… Я могу сам провести вас до гор. Я, конечно, не являюсь опытным проводником либо же фуражиром, но с местной флорой и фауной не понаслышке знаком. Признаться, мне интересен этот поход. Однако, позвольте спросить, что конкретно вы ищете?

Корнелий с сомнением покачал головой.

– Видите ли, я имею основания полагать, что за горами есть некий водный источник. По моим представлениям, он довольно велик. Я прошу провести нас через пустыню, ибо это коварное место отнюдь не располагает к праздным прогулкам, к походу надо отнестись максимально ответственно. А вот уже потом я приблизительно представляю, как нам стоит держать путь. Ну и, разумеется, я был бы счастлив записать вас в члены своей экспедиции.

Нороган весело улыбнулся и шутливо подмигнул новому знакомому.

– Вот видите, Корнелий, вы снова предпочли обратиться к беруанцу, а не к армуту, посчитав это более благонадежным. Что ж, я вас вполне понимаю, я бы и сам поступил так на вашем месте.

***

Итак, Нороган решил отправиться в путь. Он оставил Павлию с Инкардом одних, в своей гигантской камере-пещере, впрочем, предусмотрительно снабдив их достаточной суммой венгериков на время отсутствия. Семье действительно могли понадобиться деньги: к Инкарду сейчас приглашали частных преподавателей, что обходилось недешево.

Павлия скрепя сердце отпустила своего мужчину с группой Корнелия. Поход обещал быть трудным и небезопасным, хотя бы оттого, что в пустыне водились гигантские муравьи. С другой стороны, она понимала, что если существует хоть малейшая надежда найти «Последнее слово», то нельзя ей пренебречь. В конце концов, они и в Тимпатру переехали именно из-за него.

Нороган быстро подружился со своими новыми спутниками. Он вообще обычно легко сходился с людьми, ибо вел себя дружелюбно и открыто. Лицо его было весьма приятно и внушало доверие, вел он себя под стать внешнему облику, а о пресловутой хижине не знал никто, кроме него самого и Нольса – главного обвинителя.

Отправившись в путь с Корнелием, Нороган преследовал несколько целей. В первую очередь, разумеется, его волновали свитки из Воронеса. Помимо этого, Нороган сам хотел проветриться, а заодно найти необычный водный источник, упомянутый таинственным моряком из Гераклиона. Путешествия излечивали его душевную рану, которая особенно кровоточила в те дни, когда он, будто застрявший в старых корягах лист, болтался на мелководье.

Справедливости ради надо сказать, что Нороган с первых минут проявил себя отличным проводником. Несколько раз он спасал излишне рассеянных ученых, порой даже рискуя собственной жизнью. Так, однажды ему пришлось столкнуться в рукопашной схватке с гигантским муравьем, а в другой раз – вытаскивать неуклюжего Ракиса из зыбучих песков. Конечно, естествознательские способности здорово помогали ему, но очень часто он справлялся и сам, не прибегая к их помощи.

Корнелий Саннерс в шутку прозвал храброго проводника «единорогом-хранителем».

– Право же, мой добрый друг. Без вас мы бы давно угодили в какую-нибудь смертельную передрягу! – добродушно повторял он, с необычайной признательностью в голосе.

Днем путники упорно шли вперед, плавясь от жары, а зябкой ночью отдыхали, рассматривая над своими головами причудливые созвездия. Иногда приходилось останавливаться и днем, особенно если им на пути встречалась спасительная тень от гигантского бархана. Тогда они пили воду, разведенную с местным коричневым песком, и предавались научным изысканиям.

Ракис Лот являлся увлеченным энтомологом; он и мир вокруг себя рассматривал через призму насекомых. Более всего в пустыне блистательного ученого огорчало отсутствие в достаточном количестве разных редких экземпляров. Впрочем, он был так предан своему руководителю, что никогда не смел выражать недовольства. Его безграничная, почти трепетная любовь к Корнелию казалась вполне оправданной, ибо тот действительно относился к людям, способным вызвать искреннее восхищение и даже обожание. Будучи целеустремленным и упорным, он тем не менее готов был отступиться от своей цели, если на кону стояло благополучие окружавших его людей. Корнелий часто пренебрегал личными интересами, когда видел, что друзьям нужна помощь. Он был спокоен и рассудителен в любой ситуации, даже самой критической, и Нороган посчитал про себя, что, пожалуй, ранее еще никогда не встречал такого здравомыслящего человека.

Нахим Шот представлялся весьма угрюмым и подозрительным малым, без прошлого – ибо о нем он предпочитал помалкивать, и без будущего – ибо было непонятно, какие конечные цели он преследует. Его как будто совсем ничего не интересовало – ни научные изыскания, ни поход, ни общение со своими спутниками. Помимо прочего, с ним была связана еще одна странность, которую Норогану удалось обнаружить на второй день путешествия.

Дело в том, что Нороган наконец-то внимательно изучил столь желанные свитки, о которых он грезил во сне. На первый взгляд ничего особенного, сплошное разочарование. Один содержал в себе некие правила по лекарству, другой был посвящен полетам на единорогах. А вот третий представлял собой краткую историю естествознателей. В нем подробно рассказывалось все от и до: встреча Вингардио с единорогом, получение необычайного дара. Затем Вингардио начал учить других естествознательству. Война. Все вышеперечисленные события были представлены, разумеется, с такой стороны, что Ирионус, равно как и все его последователи, оказывались злостными врагами и жестокими убийцами. Некто Арио Клинч, библиотекарь, явно писал историю в угоду своему властелину – Вингардио. Любопытно, что эти свитки были новыми, написанными уже после того, как единороги забрали дар. Это означает, что Арио Клинч по-прежнему помнит про науку естествознательства? Об этом было небезынтересно поразмыслить, а еще лучше отыскать загадочного библиотекаря и потолковать с ним с глазу на глаз. Странное дело, Нороган с товарищами никого не нашли в Воронесе, никаких летописцев. Неужели они упустили что-то важное из виду?

Да и вообще, с третьим свитком все было неладно.

Недоразумение обнаружилось, когда путешественники, мирно устроившись на привале в тени коричневого бархана, принялись вместе рассматривать письмена. Ракис Лот достал письменные принадлежности – гусиное перо и франтоватую чернильницу. Он намеревался делать заметки и переписывать найденные свитки. Корнелий тоже с интересом знакомился с артефактами; до настоящего момента у исследователей не находилось возможности детально изучить текст. Угрюмый и враждебный ко всему Нахим Шот, как и прежде, не участвовал в беседе. Казалось, таинственные письмена неких естествознателей не особенно будоражат его исследовательскую натуру. Вместо того он внимательно разглядывал карты, прикидывая в уме их дальнейший маршрут. Наверное, ничего странного не выяснилось, если бы вдруг он случайно не взял с их раскладного стола историю естествознателей. Это произошло, видимо, без особой на то его воли; Нахим полагал взять карту, а по ошибке схватился за свиток. И вот тогда-то и обнаружилась та самая странность, которая непомерно удивила Норогана.

Какое-то время Нахим смотрел на историю естествознателей, сопровождая чтение поглаживанием указательным пальцем бумаги, а затем вдруг провозгласил угрюмо:

– Странно, мне казалось, что Таргаринские горы находятся южнее.

Нороган, внимательно наблюдавший за ним все это время, тут же встрепенулся.

– Позвольте, как можно это узнать из того свитка, что вы сейчас держите в руках?

Нахим снисходительно улыбнулся:

– Неужели господин проводник не умеет пользоваться картами?

– Отчего же, умеет. Только у вас в руках вовсе не карта. А история естествознателей, некоего мифического народа, проживавшего у подножия Купеческого леса.

Нахим неловко пожал плечами и отложил свиток в сторону.

– Да-да, разумеется, я просто рассуждал вслух, – сухо ответил он.

Этот нелепый, не поддающийся объяснению разговор чрезвычайно взволновал Норогана. Действительно, если обстоятельно поразмыслить над ним, то получалось, будто Нахим Шот принял свиток естествознателей за обычную карту. Как такое могло произойти? Почему все остальные участники экспедиции видели вполне конкретный текст, свидетельство Арио Клинча, и только одному из них удалось прочитать в нем что-то свое, другое? Чем более Нороган об этом размышлял, тем более зловещей ему представлялась вся эта загадка. Он и сам не знал, отчего вдруг начал беспокоиться. Боялся ли он за свою жизнь? Нет, он давно об этом перестал волноваться. Предвидел ли печальный исход их экспедиции? Едва ли. Однако он суеверно почувствовал чью-то дурную волю, довлевшую над их походом; словно бы злой рок неожиданно вмешался в их судьбы, и они теперь неподвластны даже сами себе.

Несколько дней кряду Нороган ломал голову над этой неразрешимой загадкой. И чем более путники продвигались вперед, тем сильнее его одолевали на первый взгляд беспричинные, тревожные предчувствия.

Путники шли уже несколько дней по изматывающей жаре, вдалеке маячили желанные горы, но страшная усталость уже сковала им ноги. Хорошо, что хоть обратно Нороган сможет переместиться. При этом он не добился ни малейшего результата, ничего не узнал. У него в руках находился свиток, который действительно казался непохожим на другие; но невозможно было понять, что на нем написано, кроме пресловутой истории, составленной с многочисленными фактическими ошибками неким Клинчем. Все это расстраивало и угнетало; Нороган стал более угрюмым и замкнутым в себе.

Спустя еще несколько утомительных дней путешественники, наконец, подошли к горной гряде. После жаркой пустыни прохлада гор особенно приятно воспринималась утомленными дорогой людьми. К тому же, как тут было красиво! Покатые склоны хребтов поросли низкорослым кустарником, из-за чего создавалось впечатление одного сплошного бирюзового ковра. Пологое днище гор сформировало уютную поляну, где путники пожелали остановиться на привал. Горы здесь были разные – высокие и пологие, заросшие дремучими лесами и ближе к вершинам покрытые одними лишь луговыми травами; и всюду, куда ни глянь – эти величавые громадины, которые так хочется покорить, взять приступом, как крепость. А где-то вдалеке слышалось тяжелое бурление; словно дыхание диковинных исполинов стало различимо чуткому уху.

– Там, за цепью Таргаринских гор находится водный источник. Я слышу, как валы ударяются друг о друга! – в возбуждении воскликнул Корнелий Саннерс, сверкая глазами. – Мы на правильном пути! Спасибо вам, Нороган, за то, что доставили в целости и сохранности. Ваш маршрут подошел к концу, наш же только начинается. Позвольте расплатиться с вами.

С этими словами руководитель группы достал мешочек венгериков и протянул проводнику.

– Честно сказать, здесь куда меньше, чем мы вам должны на самом деле. Вы спасали нас на каждом шагу, рискуя собственной жизнью. Мы перед вами в неоплатном долгу.

Нороган кивнул, принимая благодарность. Теперь он уже и сам хорошенько не понимал, зачем пустился в эту сомнительную авантюру, оставив Павлию одну в незнакомом ей Тимпатру. Ради пресловутого свитка, который он так и не нашел? Ему следует поворачивать назад, однако странное желание воочию убедиться, что за горами море, влекло его вперед.

– Если позволите, я бы еще какое-то время пробыл в вашей компании. Мне очень хочется посмотреть, справедливы ли ваши догадки насчет озера…

– Мы сейчас в долине Ха. За ней, если следовать записям гераклионского мореплавателя, и находится то самое безымянное озеро. Я буду счастлив, если вы окажете честь разделить с нами это великое открытие. Кстати, нам ведь предстоит как-то назвать его.

– Может, твоим именем, старина? – предложил Ракис Лот, преданно глядя на руководителя. Но Корнелий покачал головой. – Не очень-то это скромно, да и потом, я бы скорее предпочел взять имя нашего дорогого проводника, чтобы хоть как-то отплатить ему за помощь. У меня, конечно, имеется еще одна версия для названия, однако я предпочел бы предложить его лишь в том случае, если озеро обладает теми удивительными свойствами, про которые рассказывал гераклионский моряк.

Нороган смущенно улыбнулся.

– Предлагаю иной вариант. Давайте назовем его по цвету. Ведь вода в зависимости от освещения может казаться голубой, зеленоватой, наконец, почти черной, как бывает в Гераклионском море. По крайней мере подобное нейтральное название не будет выделять кого-то из нас.

– Отличная идея, превосходная! – живо воскликнул Корнелий. – Что бы мы без вас делали, дорогой друг!

Этим же вечером они покойно сидели у костра, смотрели на слабо мерцающие звезды, прислушивались к уютному потрескиванию дров и пили дынную настойку на спирте, которой угощал Нороган. Так путешественники отмечали благополучный переход через коварную пустыню; теперь же их маршрут обещал стать более безопасным. По крайней мере, так оптимистично полагал Корнелий Саннерс.

Спустя какое-то время путешественники немного захмелели и расслабились. Ночь на природе весьма располагает к интимным беседам, и Норогану вдруг страстно захотелось поделиться с товарищами своей страшной тайной.

Загадочно поблескивая глазами в темноте, он вдруг начал хриплым, словно не принадлежащим ему в этот момент голосом:

– Господа. Один мой друг поведал мне жуткую историю. И я, право, теперь не знаю, как мне относиться к этому признанию. Рассудите меня вы. Он сказал, что по его вине погибло много людей.

Произнеся эти слова, Нороган закрыл лицо руками, а когда отнял их, то стало видно, что оно искажено вымученной, неестественной улыбкой.

То ли ночь была особенно тиха и загадочна, то ли нервное возбуждение, охватившее проводника, передалось и остальным, но все трое пристально уставились на Норогана, с напряжением ожидая завершение рассказа.

Тогда проводник, путаясь и запинаясь на каждом слове, поведал остальным печальную историю, которую безуспешно пытался похоронить в своем сердце. Разумеется, он не вдавался в детали, которые человек, далекий от естествознательства, вряд ли смог бы постичь. Потом он замолчал, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха.

– Так что, господа, мне посоветовать моему другу, как считаете? Что бы ему теперь такого предпринять, чтобы ощутить, наконец, желанный мир на сердце? Он давно потерял покой, и жизнь ему уже не мила.

Нороган робко поднял глаза на остальных, ожидая самого сурового приговора. Путешественники же молчали; необъяснимая тревога сковала им сердца.

– Ваш друг раскаялся в содеянном? – мягким голосом спросил тогда Корнелий, нарушив мрачную тишину ночи.

Нороган глубоко задумался. В самом деле, вопрос этот не представлялся таким уж и простым, ибо здесь надо было понимать глубинное значение слова «раскаяться». Некоторые люди, совершив ужасный проступок, страдают муками совести, что однако не мешает им повторять содеянное вновь и вновь, пребывая неизменными в своих заблуждениях и поведении.

– Что это значит? – гулким голосом поинтересовался тогда Нороган.

– Вы говорите, что ваш друг убил кого-то. Продолжает ли он совершать подобные деяния? Или он полностью изменил свой образ жизни? Раскаяние – это переосмысление и кардинальное изменение, как я полагаю.

Я был готов убить лучшего друга из-за ревности. А теперь продолжаю морально уничтожать его сына ровно из-за того же чувства.

– Скорее нет, чем да, – честно ответил Нороган, робко заглянув в глаза Корнелия. В зрачках того загадочно отражался оранжевый костер.

– Странные у вас истории, господин Нороган, – насмешливо хмыкнул тогда Нахим. – Не очень-то веселые, особенно в столь пасмурную ночь.

– Завтра совершим восхождение на гору, – резко сменил тему Корнелий. – Поглядим, правду ли говорил гераклионский моряк.

Ракис тяжело вздохнул; в дороге он сильно повредил ногу и теперь едва мог наступать на больное место. Он никогда не жаловался, да и сейчас вздох его был обусловлен скорее усталостью, нежели желанием вызвать сострадание в сердцах товарищей, однако Нороган уже давно заприметил, как тот хромает.

– Давайте я гляну на вашу ногу, – предложил он.

Ракис передернул плечами.

– Вы не только проводник, но и врач?

– Как бы странно это ни звучало, но я ни тот и ни другой.

– Кто же вы тогда, господин Нороган?

Ровным счетом никто.

– В данный момент готов побыть вашей сиделкой, – отшутился естествознатель и принялся внимательно осматривать пострадавшего. Связка немного опухла и покраснела, плохо дело. Тогда Нороган легонько дотронулся своей рукой до ноги; ему не обязательно быть лекарем, он и так умеет исцелять. Гримаса страдания на лице пациента сменилась выражением облегчения, а затем и неприкрытого удивления.

– Что вы сделали с моей ногой? Поразительно, одним касанием вы сняли всю боль и отек!

– Наш проводник – очень славный человек! – сказал тогда Нахим, и Нороган вздрогнул. Отчего-то ему померещилась неприкрытая издевка в его словах.

– Пустяки, – смущенно ответил он.

Ранним утром путешественники забрались на ближайший пологий склон Таргаринских гор. Это было удивительное восхождение, ибо каждый в сердце своем ожидал от него чего-то особенного. Поднявшись, все четверо замерли в немом восхищении, ибо прекрасная картина открылась их взору.

Вода цвета червонного золота шумно плескалась прямо под их ногами.

– Желтое море! – воскликнул Нороган, невольно поддавшись очарованию природы.

– Нет-нет, мой друг, мы еще не знаем достоверно… О море ли идет речь! – возразил Корнелий. – Но мы вполне можем назвать его так. Сегодня переночуем здесь, а завтра найдем пологий спуск и попытаемся пройти к берегу! Смотрите, какой цвет у песка, точно он из чистого жемчуга!

В этот вечер Корнелий много писал в походном дневнике. Гусиное перо так и мелькало в его руке, отбрасывая загадочную длинную тень на свитки. Нороган с любопытством заглянул в его записи.

– Дивный горный ландшафт, подобных которому мало на свете! Но самое удивительное нам только предстоит увидеть. Неужели цель нашего маршрута так близка? Она золотой пеной бурлит под нашими ногами! Завтра же идем к воде!

– А вы, оказывается, поэт! – улыбаясь, сказал ему Нороган.

– Нет-нет, мой дорогой друг, просто я счастлив. Если это озеро в самом деле обладает теми чудесными свойствами… – лицо Корнелия омрачилось печалью, и он резко отложил в сторону перо. – Только знаете что… Меня вдруг стали одолевать сомнения и дурные предчувствия. Я задумался – а почему вообще я поверил моряку, с какой стати? Мне пришлось многим рискнуть, согласившись на этот поход. Я потратил целое состояние. Ради мечты, так сказать. Как человек науки – я постоянно сомневаюсь. Но с другой стороны… Есть во мне какое-то ощущение, странное, давно забытое, что исцеление взаправду существует. Я даже почти уверен, что сталкивался с подобным явлением в своей жизни, хоть и не могу с достоверностью сказать, когда именно.

Нороган с искренним удивлением покосился на ученого. Ему показались странными его слова. Откуда Корнелий мог, например, знать про исцеление? Этим даром владели лишь естествознатели до тех пор, пока единороги не забрали его.

– Более того, – через силу добавил ученый. – Мне иногда кажется, будто и я способен… Словом, одним движением руки… Исцелять. Не смейтесь надо мной, я и сам не знаю, что это такое. В любом случае мне очень важно найти озеро исцеления. Моя дочь тяжело больна.

Нороган медленно кивнул. Ему не было никакого дела до жизни Корнелия и его забот, однако ему в голову пришла небезынтересная мысль, которая поразила его, подобно молнии.

А вдруг его спутник раньше был естествознателем? Не даром же путешественникам удалось проникнуть в Воронес, место, надежно защищенное лабиринтом. В сущности только естествознатель может пройти сквозь него, либо же человек, осведомленный о безопасности извилистых лесных дорог. Более того, исследователи нашли свитки, один из которых особенно привлек внимание Норогана, ибо именно его Нахим Шот спутал с картой.

Весьма занятно, но какая ему от этого выгода? От подобных размышлений Норогана бросало то в жар, то в холод. Ему отчего-то стало особенно тревожно. Он словно предвидел, что вот-вот разрешится его собственная судьба.

Этой ночью Норогану так и не удалось уснуть, а к утру стало известно, что Нахим Шот пропал.

Его не было возле палатки, равно как и внутри нее. Они обошли весь холм вдоль и поперек, звали его, но он так и не откликнулся. Его неожиданное исчезновение отрицательно сказалась на всеобщем настрое членов группы. Они не знали, что и думать.

Вчерашняя безмятежность прекрасной золотой воды под ногами сменилась на гнетущую и подавленную атмосферу. Небо было тяжелым, свинцово-серым, Таргаринские горы представлялись безжизненными бурыми холмами, а янтарный цвет разбушевавшейся воды по ту сторону гор уже не радовал глаз, а напротив, раздражал. Он казался неестественным, надоедливым, скверным.

– Мы все-таки должны спуститься к берегу, – неуверенным голосом предложил тогда Корнелий. – Вдруг Нахим уже там? В противном случае, я затрудняюсь предположить, что с ним произошло.

Ракис согласно кивнул, а затем, сглотнув слюну, бросил быстрый взгляд на пенистые гребни желтых волн.

– Стоит нам всем уходить с места нашей стоянки? Вдруг Нахим вернется сюда и не найдет нас? – сказал тогда Нороган, которого не настолько опечалило отсутствие товарища как остальных.

– Что ж, вы как всегда правы, мой дорогой друг, – с доброй печальной улыбкой ответил Корнелий. – Но что в таком случае вы предлагаете?

– Я один спущусь к воде. Если никого там не застану , немедленно вернусь.

Нороган был храбр; вдобавок ему хотелось вблизи посмотреть на этот чудодейственный источник, о котором ходило столько слухов. Он не видел в этом ни малейшей опасности.

– Что ж. Думаю нам и правда следует разделиться. Мы подождем Нахима возле палатки, а вы спуститесь к морю и поищете его там. Если к завтрашнему утру вы не вернетесь, то мы немедленно отправимся на ваши поиски.

Последовав этому разумному на первый взгляд совету, группа разделилась. Нороган, ведомый любопытством и странным влечением, спустился с отлогого холма и решительно направился вдоль подошвы горы. Он надеялся отыскать проход, какую-то лазейку, ведь со стороны моря все горы казались неприступными. Он долго шел, порядком устал. Удивительно, куда в самом деле запропастился Нахим Шот? Вечером мужчина, как и все остальные, завернулся в спальный мешок. Нороган не слышал, как тот выходил из палатки ночью, между тем, он не мог это достоверно утверждать, ибо сам в какой-то момент заснул. Неужели напали дикие звери? Но тогда были бы слышны крики и звуки борьбы поблизости. А может Нахим просто решил бросить товарищей, но какой в этом был смысл? В одиночку в пути куда сложнее выжить. Загадка со всех сторон представлялась интригующей и необъяснимой; Нороган много об этом размышлял, покуда его сапоги безжалостно топтали низкорослые вересковые кусты.

В какой-то момент ему повезло, ибо он обнаружил горную речушку, вымывшую между гор глубокий каньон. Она бурлила и пенилась, настойчиво продираясь сквозь горные валуны. Нороган решил пойти по ее берегу в сторону таинственных желтых вод.

К самому вечеру он приблизился, наконец, к столь манившему его месту. Погода разбушевалась ни на шутку, словно взволнованная его неожиданным приходом. Бело-желтые буруны вздымались неприступной стеной, закручивались и с грохотом обрушивались друг на друга, как сражающиеся между собой исполины. Унылый пляж тянулся в разные стороны, сильный ветер пригибал к земле деревья, принуждая их оставаться в униженном поклоне. Какой там жемчуг, песок представлялся скорее серыми засохшими комками.

От неожиданного осознания собственного одиночества сердце Норогана вдруг охватилось острой печалью. Вот он стоит один на влажном песке, напротив – бушующая стихия, но ничто не сравнится с тем, что теперь происходит в его груди. Главная битва ведется в сердце человека, единственно в нем. Почему он не признался Доланду? Почему не рассказал Павлии? Действительно ли он так любит ее, как полагал в начале? Или любовь его эгоистична и направлена лишь на него самого? Зачем вообще он живет? Наслаждается каждой минутой, пребывает в моменте? Или медленно угасает от осознания собственной никчемности? Наконец, самое главное, кто виноват?

Гордый естествознатель скорее бы удавился, нежели признал себя ответственным за свои злоключения. Значит, виновному быть!

Вдруг его воспаленный взор сквозь бурю, ветер, летающие песчинки и пенящиеся брызги, разглядел перед собой сгорбленного человека, сидевшего на коленях. Еще немного и незнакомца смоет очередной волной. Впрочем, позвольте, незнакомца ли?

В смутных очертаниях фигуры Нороган явственно узнал Нахима Шота! Так вот где он был, пропавший член экспедиции! Он все-таки бросил группу, но зачем?

Недоумевая про себя и отчаянно желая узнать разгадку, Нороган быстрым шагом пошел к нему, однако тот, видимо, почувствовал, что уже не один, и настороженно обернулся.

Он сидел на коленях, наполовину мокрый от брызг, жалкий, с каким-то странным пепельно-серым цветом лица… Нороган резко остановился, почувствовав сильный спазм в груди.

Скрючившийся человек, находившийся перед ним, оказался вовсе не Нахимом, как это можно было предположить минуту назад. Впрочем, его Нороган тоже отлично знал, ибо тот частенько без предупреждения являлся к нему в ночных кошмарах.

– Вы ведь не думали, что я оставлю вас совсем без присмотра? – по-звериному ухмыльнулся Нольс, и Нороган только сейчас понял, почему мальчишка с самого начала казался ему похожим на волчонка. У него были желтые глаза, светящиеся, как у дикого зверя. Такие же были и у Нахима Шота, как же он сразу этого не приметил!

– Где… Нахим? – глухим отстраненным голосом пролепетал Нороган, почти с ужасом воззрившись на свое наваждение.

– Ему сделалось нехорошо в Тимпатру. Длительный переход скверно сказался на его самочувствии, – осклабился Нольс, с интересом наблюдая за Нороганом.

– Что ты тут делаешь?

– Я же сказал, что не хотел оставлять вас без присмотра. Вы – мой, господин Нороган, с того самого дня в хижине, помните?

Перед глазами естествознателя свирепым ураганом пронеслась картина из прошлого: пиршество мертвецов, дорогие друзья, которых он предал своим мерзким поступком, чудовищные муки совести, последовавшие сразу за деянием. Норогану сделалось по-настоящему страшно; он вдруг отчетливо понял, что еще может спастись. Если немедленно уйдет. Бежать, скорее бежать! Но его остановило чувство безудержного гнева, и немудрено. Ведь вот он, виновник всех его бед, собственной персоной! Именно из-за Нольса, да, из-за этого коварного мальчишки, он окончательно потерял смысл жизни, веру в себя, любовь!

Гнев страшной силы и желание немедленного возмездия охватили незадачливого естествознателя, и Нороган, достав из-за пазухи нож, безжалостно вонзил его в грудь неприятелю. Казалось, Нольс не удивился, а напротив, с нетерпением ждал воздаяния.

– Месть – это оружие, которое обрушивается на того, кто к нему прибегает, – хрипло прошептал он, едва шевеля губами, и грудой мокрого тряпья откинулся на спину.

Выпрямившись, Нороган смело взглянул вдаль: в туманную, опасно ускользающую от него неопределенность. Он расправился с ненавистным призраком прошлого и готов идти дальше, в новую жизнь!

Волны дружно вспенились еще больше, словно поздравляя его с однозначной победой, но в голове, преисполненной радости от осознания собственного триумфа, вдруг ошеломляющей вспышкой послышался знакомый хриплый голос:

– Я же говорил, вы – навеки мой, господин Нороган. Естествознатель и Тень в одном лице, это ли не удивительный тандем?

Нороган смертельно побелел и обеими руками схватился за виски, надеясь прогнать ненавистный голос, но тот безжалостно звучал в его мыслях, ушах, во всем его существе, словно всегда там находился.

Глава 8 Во всех делах твоих будь главным, и не клади пятна на честь твою

Артур со своей маленькой группой продолжал движение по безмолвному ночному лесу. Вперед меж мокрой травы и клочьев серого тумана вилась тропа, заброшенная и заросшая, но все же как-никак дорога.

Путники успели немного передохнуть и теперь, более-менее полные сил, вновь шагали в неизвестном направлении. Тод вел их маленький отряд с таким жертвенным видом, словно его заставили съесть плошку с живыми слизняками.

В какой-то момент Артур понял, что они, наконец, ушли на достаточное расстояние от Троссард-Холла, благополучно миновав Ту-что-примыкает-к-лесу. Лесная речушка, ворчливо клокочущая в узком русле, отлично подсобила беглецам. Им повезло не встретить на своем пути полидексян. Однако оставалась еще одна неразрешенная проблема. Сколько их еще будет преследовать Шафран? Вряд ли охотники отошли слишком далеко от школы, иначе, кого они тогда будут защищать?

– Предлагаю сделать привал, разжечь костер и просушить наши вещи, – предложил Артур, обведя взглядом уставших товарищей.

– Я бы не отказался от перекуса, – робким голосом вставил Тин, который вообще начал забывать о том, что значит нормально питаться.

– Думаешь, мы уже в безопасности? – серьезно поинтересовался Даниел, который по-прежнему не без содрогания вспоминал Шафран.

– Мы в лесу. Это все, что можно с достоверностью утверждать, – тихо ответил Артур.

Они молча разожгли костер и устроились поближе к этому ободряющему источнику тепла и света. Последствия прохождения холодной реки до сих пор давали о себе знать. Артура нещадно колотило от озноба, а Тин тихонько покашливал, не решаясь однако делать это при других в полную силу. Закаленные и привыкшие к любым тяготам доргеймцы выглядели невозмутимо, только у Пита нещадно ныли стопы из-за долгого хождения.

– И что теперь? – громко поинтересовалась Оделян. – Волею судьбы мы вновь оказались вместе, только вот по пути ли нам?

– Сначала я повторю то, что должен был сделать уже давно. Одди, Тод является твоим братом. Я рассказывал тебе о нем в Доргейме, и вот сейчас ты встретилась с ним.

Оделян и Тод почти синхронно подняли друг на друга глаза и замерли, в немом удивлении. Новость буквально ошеломила их обоих, они были к такому не готовы. Да и остальные притихли, ожидая, чем это все закончится. Оделян, признаться, не столь походила на Тода внешне, как Киль в образе Лики. Да и в целом у них находилось мало общего. Отважная пацанка, гроза Доргейма, привыкшая с детства бороться, чтобы выжить, и домашний мальчик, выращенный в тепличных условиях в шикарном гнездиме на престижной ветке – они были словно из двух противоположных миров, которые никогда не пересекаются. Разве смог бы голубь понять ястреба, или волк ягненка? И вот Артур с волнением заметил, как голубые глаза Тода заволакиваются недоверием.

– Эта девчонка – моя сестра? – протянул он с противной интонацией, которая порой удавалась ему особенно хорошо. Наверное, если бы не этот его недоверчивый и нахальный тон, все могло пойти совсем по-другому. Но гордая Оделян тут же вспыхнула.

– А ты кого ожидал увидеть, беруанец? Принцессу?

– Кого угодно, но только не преступницу, сбежавшую из колонии.

Мучительно-горькие воспоминания исказили благородные черты девушки, однако глаза ее оставались сухими, как у сильного человека, вполне способного скрывать свои настоящие чувства.

– Впредь думай, братишка, прежде чем говорить! – угрожающе процедил Джехар, с неприязнью рассматривающий Тода. – А то мой личный список преступлений пополнится еще одним. Я ведь тоже сбежал из колонии.

– Если бы мой дражайший братец не отказался от меня и продолжил искать, я бы не попала ни в какую колонию! – со страстной обидой в голосе воскликнула Оделян, проигнорировав заступничество Джехара.

– Да я вовсе не твой брат! Артур сам не знает, что несет. У него после всех злоключений поехала ветка; то он не признает старого приятеля, то видит в ком попало моих родственников! Моя настоящая сестра уже давно…

Здесь Тод сбился и подавленно замолчал, ибо прямо перед его взором пронеслась ужасающая картина: прекрасная Лика, такая женственная, понятливая и любящая, падает в пропасть, а он ничем не может ей помочь. У него в голове создался некий образ сестры, который, увы, совсем не совпадал с реальностью. Он придумал себе нежную девушку, несправедливо пострадавшую от рук недоброжелателей, слабую и хрупкую, на фоне которой он сам, смелый спаситель, смотрелся бы беспроигрышно. Однако эта воительница в юбке с дерзким взглядом, предъявляющая ему необоснованные обвинения, никак не подходила на роль сестры. Зачастую человек самолично отвергает объективную истину, будучи слишком гордым и самонадеянным для того, чтобы принять ее такой, какая она есть.

– Нет, Тод, ты действительно ее брат. Она узнала того жука, что ты подарил мне. Раньше Одди жила на дереве со своей семьей, но потом ее обманом выкрали купцы и продали армутам, – спокойно возразил Артур, глядя твердолобому беруанцу прямо в глаза. – Хватит вести себя, как…

– А ты у нас всегда поступаешь правильно, не так ли? Только заметь, не я свалил, бросив друзей, как это сделал ты пару часов назад.

Лицо Артура вспыхнуло от стыда.

– Мой поступок действительно не делает мне чести, – с откровенным раскаянием произнес он. – И я хотел бы перед вами извиниться, ребята. Однако сейчас речь идет о тебе, Тод. Неужели гордость для тебя важнее, нежели… – здесь Артур запнулся, ибо не хотел неосторожными словами ранить Одди еще больше.

Остальные неловко молчали; да и что говорить, когда родные люди не хотят признавать друг друга. Чужие и то порой более милосердны. Оделян с самым мрачным видом уставилась на огонь: то ли от дыма, то ли еще от чего, на глазах ее выступили слезы. Очевидно, она совсем не так представляла себе встречу с братом.

Даниел с осуждением посмотрел на Тода, но ничего говорить не стал. Стоило ли что-то доказывать человеку, который не хотел слушать? Это все равно как с беруанским древом беседы вести. Не запрещено, конечно, но совершенно безрезультативно.

– Значит мы расстанемся прямо здесь? – вдруг неловко пробормотал Пит, растерянно глядя на друзей.

– Я не знаю, ребята, какие у вас были планы. Мы так и не успели нормально поговорить, – отвечал ему Артур.

– До того, как мы встретили Даниела, Диану и Тина, у нас вообще не было никаких планов. Вернее мы просто направлялись в Беру вместе с полидексянами. Кажется, на наш отряд была возложена какая-то ответственная миссия, но вот я силюсь вспомнить подробности, но ничего не выходит. Наверное, я правда слишком тупой, – с заметным стыдом промямлил грузный Питбуль и сильно покраснел.

– Ты вовсе не тупой, – ласково улыбнулся ему Артур. – И кстати, приятель, ты здорово подсобил мне, научив выбираться из фирменного захвата. Это умение спасло мне однажды жизнь.

– Я рад, что хоть в чем-то оказался полезным. И знаешь, что я думаю, Артур? Раз я не помню достоверно наших планов в Беру, значит, они были не столь важны. Я хочу идти с тобой, куда бы ты ни шел. Дружба с тобой благотворно влияет на меня, я уже не кажусь себе таким никчемным.

– Спасибо на добром слове, Пит. Если хочешь – идем вместе. Но ты должен знать, моя дорога вряд ли приведет тебя в безопасное место. Я сам нахожусь в розыске, путь до Беру мне заказан. Я уже давно безуспешно ищу отца; Дан, Тин, Тод и Диана помогали мне в этих поисках. Теперь я намереваюсь идти в Гвибеллград, город гвибеллингов. Там я надеюсь узнать о местонахождении отца. Сперва я думал оставить друзей там, – при этих его последних словах Диана с Даниелом активно запротестовали, но Артур и ухом не повел, – сейчас это, на мой взгляд, наименее опасное место, учитывая тот факт, что назревает война. Однако все будет зависеть от того, как примут нас карлики. Вполне вероятно, что они враждебны к людям.

– Мы не смраденьские перчатки, чтобы нас оставлять где бы то ни было, – презрительно, с каким-то внутренним надломом произнесла Диана, холодно посмотрев на приятеля. – Если так хочется поскорее от нас избавиться, то зачем ты вернулся в лесу к нам? Оставил бы все как есть, проблем было бы меньше.

– Да нет же, все не так! – как от кислых личинок скривился Артур. – Но я в розыске. Меня в любой момент могут вернуть обратно в колонию, как ты не понимаешь? Находясь рядом со мной, вы рискуете вдвойне! Я же говорил тебе, причем уже много раз, что дороже вас у меня никого…

– Диана права, прости, друг, – поспешно вмешался Даниел. – У нас тоже имеется право голоса. И, клянусь всеми съедобными и несъедобными растениями на свете, ничто не заставит меня отступиться от решения помочь тебе найти отца.

– Просто если Артура вновь отправят в колонию… Что тогда будем делать мы? Вдруг и нас сделают причастными ко всей этой истории? – тихонько проговорил Тин как бы сам себе, а Даниел на эти слова вскинулся, будто пес, сорвавшийся с цепи.

– С какого это времени тебя стали волновать подобные вопросы, Тин? Раньше ты не особо ими задавался! Никакие рассуждения не помешали тебе однажды уйти вместе с Артуром к Желтому морю, отчего же сейчас ты трусишь и идешь на попятную?

– Да я вовсе не трушу! Просто Артур говорит разумные вещи! Когда мы уходили из Троссард-Холла, он еще не был преступником!

– Он и сейчас не преступник! Таковым его сделали лишь по милости твоего придурковатого папаши!

– Не смей оскорблять моего отца! Я знаю, он был не прав, но все же…

– Молчи лучше, если нечего сказать!

– Ребята, прошу вас, не надо спорить! – резко прервал их Артур. Лицо его сделалось нахмуренным, опечаленным, на виске у него мелко забилась синяя жилка. Раньше друзья никогда не ссорились по пустякам.

Тут же осознав сей факт, они замолчали, устыдившись. А Оделян поднялась со своего места и задумчиво оглядела их понурую компанию.

– Откуда ты знаешь, Артур, что этим… гвибеллингам будет известно местонахождение твоего отца? Кто он вообще такой, твой отец?

– Он естествознатель.

Странное слово было произнесено и как бы повисло над ними в воздухе, словно кто-то начертал его невидимыми чернилами. Оделян уже не в первый раз доводилось слышать его, однако Джехар и Питбуль казались искренне удивленными. По непроницаемому лицу Четверки вообще сложно было что-то понять: на нем часто вырисовывалось заискивающее выражение, словно юноша хотел угодить всем и каждому, но временами оно сменялось на обезличенную маску.

Артур вздохнул и продолжил:

– Простите, ребята, вам придется меня выслушать. И это не разговор на пять минут. В противном случае мой путь не будет ясен до конца, а мне бы хотелось, чтобы вы достоверно знали о моих планах. Не секрет, что в Королевстве назревает междоусобная война. Доргеймцы и сами направлялись к дереву с намерением сорвать свой куш, по крайней мере, так частенько убеждал нас господин Шандонэ. Проблема состоит в том, что эта война выгодна не только людям.

Здесь Артуру пришлось подробно поведать ребятам свою историю. Также он рассказал о том, что с ним произошло в цирке «Славное послевкусие» и речь опять зашла о Четверке.

– В цирке я был с другим человеком! Полагаю Тень повлияла на ваше сознание, отчего вы перестали в полной мере воспринимать реальность. Я никого не хочу обидеть – мои друзья тоже долго находились под воздействием Тени. Теперь вы знаете мою историю. Можете ей верить или нет; но это правда. Теней способны остановить лишь естествознатели. Или фиолетовые единороги, которые давно ушли от людей. Я не знаю, сколько еще осталось естествознателей. Мой отец Ирионус – один из них… Еще есть друг отца, но о его теперешнем местонахождении мне, увы, неизвестно. Искренне надеюсь, что с ним все в порядке. С еще одним я познакомился не так давно в Доргейме. Полагаю, что всем естествознателям надо объединиться, чтобы победить Теней, если это вообще возможно. В противном случае всем нам конец. Я не преувеличиваю опасность и не говорю это из-за ложного пессимизма, повторюсь: все, сказанное мной, правда. Если человек убивает другого, в котором живет Тень, то он не уничтожает зло; оно просто переходит к нему самому. Поэтому поиск Ирионуса важен еще и по той причине, что отец относится к одним из тех немногих людей в Королевстве, способный действительно оказать сопротивление нашему общему врагу. Помимо этого, есть некий свиток единорогов, который дает силу естествознателя тому, кто его прочитает, но у всех остальных забирает ее. Этот свиток тоже необходимо найти, чтобы уничтожить. По крайней мере, именно так мне советовал ближайший друг отца. Говорят, что лишь мне под силу отыскать этот свиток. Правда это или нет, я не знаю. Но буду делать все, что в моих силах. В любом случае я бы хотел сперва переговорить с Арио Клинчем, тем самым библиотекарем, который однажды записал все свитки. Надеюсь, он даст мне нужный совет и направит по верному пути. Если нет – что ж, значит, я буду действовать по своему разумению. Назревает война, свободные перемещения между городами становятся опасными. За мной идет охота; и не только со стороны Шафран. Существа куда более могущественные стоят на моем пути. Поэтому, если быть совсем честным, то дорога моя не просто смертельно опасна, она грозит встречей с теми, кто хуже самой смерти. Мне приятно, что меня окружают люди, готовые поддерживать во всем. Дан… Ты так изменился с момента нашей первой встречи… Но, хочешь знать правду? Я бы доверил тебе свою жизнь еще тогда, когда изменения в тебе не были столь очевидны. Тин… Искренне убежден, ты преданный друг. И пусть иногда ты сомневаешься, раздираясь между версией твоего отца и моей, верю, на тебя можно положиться. Тод. Отчего-то мы с тобой сделались непримиримыми врагами, однако нас помимо воли связали чувством дружбы. Не представляю, к чему это все приведет, однако я бы хотел, чтобы ты знал: я не держу на тебя зла и искренне прошу прощения за все разногласия между нами. Диана. Понимаю, ты все равно пойдешь со мной. Но как бы я хотел для тебя другой жизни, впрочем, боюсь, это уже мне не подвластно. Что ж, я откровенно поделился с вами мыслями и планами; надеюсь, вы поверили мне. Теперь надо решить, что делать дальше.

Ребята помолчали, пытаясь в мыслях своих утрясти всю полученную информацию. Оделян задумчиво кивнула и сказала:

– Спасибо за честность. Я верю тебе, как поверила еще в Доргейме. Жаль, что Тень на какое-то время встала между нами. Я бы хотела пойти с тобой, и не только оттого, что хочу помочь. Есть еще одна причина, о которой я бы не желала распространяться теперь…

– Но в деревне остались наши товарищи, которые ни о чем не подозревают! – энергично возразил Джехар. Оделян смущенно кивнула.

– Ты прав, Джех. И я не забыла про них.

– Тогда зачем ты так говоришь? Наш долг вернуться. Мы не можем идти вместе с Артуром, это его путь. И пусть от него зависит в некоторой степени благополучие всех людей, проживающих в Королевстве, я все-таки хочу вернуться к друзьям.

– Знаю. Но… – Оделян виновато опустила голову, словно стыдясь последующих слов, – я не стану возвращаться. Прости меня, Джех.

– Как это не стану? Мы же были главными в Доргейме! Как ты можешь с чистой совестью оставить ребят теперь, когда решается их судьба! Какая роль нам уготована в Беру, для чего на самом деле нас готовили? Раз Тени реальны, им в первую очередь угрожает опасность! Неужели тебе на них совсем наплевать?

– Нет, я люблю их всем сердцем. Но среди нас есть еще один человек, который стал для меня дороже всех доргеймцев вместе взятых, и даже тебя, мой бедный друг.

– Так ты… Не хочешь возвращаться именно из-за… – Джехар сбился, недоговорив фразу, ибо его вдруг озарило понимание, а вместе с ним пришла всепоглощающая боль. – Но, Одди, прошло ведь так мало времени! – простонал он, не в силах побороть страдание.

Царица топей вскинула голову и решительно посмотрела соратнику в глаза. От бесстрашного гордого лица ее веяло прохладой.

– Какая разница? Сердце мое выбрало его, и если ему суждено встать на смертельно опасный путь, я готова в полной мере разделить с ним все тяготы.

Джехар резко дернулся, словно костер, находившийся от него в непосредственной близости, обжег ему ладони. Лицо его было искажено страданием, но не физического толка. Точно сердце его вдруг принялось обливаться кровью.

Артур перевел взгляд с Оделян на смущенного Даниела, который при этих словах зарделся словно девушка. В темных глазах приятеля светилась нежность такой силы, что сомнений не оставалось – Даниел полностью разделяет чувства избранницы.

Кто бы мог в такое поверить? Властолюбивая царица Доргейма и скромный Даниел, гордая пацанка и домашний парень? Поистине за время пребывания в Мире чудес он пропустил так много интересного из жизни друзей…

– Что ж, пусть так. А я люблю тебя. И не оставлю одну, – глухо подытожил Джехар, сумрачно уставившись на костер. Темные, почти черные глаза его напоминали обугленные головешки, костяшки пальцев побелели – так сильно он сжал руки. – Но предупреждаю тебя сразу, братишка, – добавил он мрачно, почти с ненавистью обращаясь к Даниелу, – вряд ли тебе стоит видеть в моем лице друга.

– Не надо сыпать угрозами, Джех, – спокойно возразила Оделян. – Если с ним что-то произойдет по твоей вине… То же самое будет и со мной. Поэтому подумай тысячу раз перед тем как совершать глупые поступки!

– Среди доргеймцев находится естествознатель, близкий друг моего отца. Он присмотрит за ними, – постарался успокоить Джехара Артур.

– Но кто же это?

Клипсянин с сомнением покачал головой.

– Не так уж это и важно, тем более что я обещал держать его имя в тайне.

Впрочем, имелась и еще одна причина. Правда заключалась в том, что Артур не доверял лжеЧетверке. Он просто не имел права своими неосторожными словами подставлять Доланда.

Оделян недовольно поджала губы. Конечно, своевольная царица топей хотела бы рассчитывать на большую искренность со стороны тех, с кем она планировала отправляться в дальнюю и опасную дорогу, но пока можно было ненадолго отложить этот вопрос в сторону, ибо имелись дела поважнее.

– Давайте устроим голосование. Каждый решает, что будет делать далее. Помимо этого, надо утвердить кого-то на роль главного. В каждом отряде должен быть такой человек, чтобы в критической ситуации мы не действовали, как бестолковые короеды.

– У нас один руководитель, это Артур, – пробормотал преданный Даниел, но Оделян с сомнением покачала головой.

– Он бросил нас в лесу. И ему еще предстоит заслужить мое доверие. Я предлагаю, чтобы мы все проголосовали за подходящую кандидатуру. Тот, кто наберет наибольшее число голосов, и станет нашим главным

– Одди права, – согласился с ней Артур. – Не знаю, ребята, что на меня нашло тогда, но мне ужасно стыдно за то, что я потерял контроль над ситуацией. Если проголосуете за меня – хорошо, если нет – значит, так тоже будет правильно.

– Еще мы устно высказываемся по поводу общей цели путешествия. Моя, полагаю, та же, что и у Даниела – идти за Артуром до конца. Если кто из доргеймцев захочет вернуться – никто вас не будет останавливать. Короче говоря, я считаю, нам нужно собрать мнения всех, чтобы понять, как действовать дальше.

– Как мы будем голосовать? – сухо поинтересовался Тин, которому, откровенно говоря, эта идея пришлась не по душе. – Это будет анонимное голосование?

– Боишься, что мы узнаем о твоей трусости? – непримиримо воскликнул Дан, который так и не отошел от недавней ссоры с приятелем. Незлобивый сын академиков не смог простить Тину странный поступок, когда он выложил хатугу Кэнту, что они ходили пешком в Троссард-Холл. Благородный Даниел сперва отказывался верить в предательство Тина, однако теперь он все более утверждался в своих сомнениях.

– Анонимное, – с этими словами Оделян проворно достала из походной сумы длинное гусиное перо, клочки пергамента и мертвую заячью тушку.

– Будем писать, используя кровь вместо чернил, – зловеще пояснила она, и сама быстрым росчерком изобразила что-то на сухом листе. Такую сомнительную процедуру пришлось проделать всем без исключения.

Ребята были излишне серьезны и насуплены; перед ними горел костер, торопливо пожирая хворост, а за их спинами нависла непроглядная тьма, которая, впрочем, должна была уже вскоре рассеяться, уступив место утреннему солнцу. Сейчас они пока только выбирали руководителя, однако в мыслях уже рассуждали о ближайших планах и целях. Каждый понимал, что делает выбор, за который ему потом придется отвечать, возможно даже жизнью и будущим благополучием.

Вернуться к доргеймцам в Ту-что-примыкает-к-лесу, не бросить товарищей, но вновь попасть под странное, не поддающееся человеческому объяснению влияние некоего жуткого существа, Тени? Пойти за любимым человеком без цели, просто потому, что нужно находиться рядом с ним? Помочь другу в поисках отца, но при этом каждую секунду переживать, что их могут поймать, осудить, запрятать в темницу? Когда Тин бросил школу, последовав за Артуром, он не думал, что ставит благополучное проживание на дереве под угрозу. Беспечный юноша надеялся, что влиятельный отец придумает что-нибудь, как он делал за него не раз. Однако пойти теперь за человеком осужденным, становиться в некотором роде его сообщником – не перечеркнет ли это навсегда возможность Тина жить в столице? Думал ли он об этом? Все ребята сейчас о чем-то размышляли. Это читалось в их напряженных, насупившихся лицах, сведенных бровях, дрожащих руках, когда они делали неуверенный росчерк на бумаге. Темные мысли клокотали в их сердцах, беспокойство овладевало их душами, как всегда бывает, когда впереди маячит трудный выбор. Между тем чернота позади рассеивалась: забрезжил долгожданный рассвет, неся в себе надежду.

Оделян грациозным взмахом руки собрала бумажки и по-армутски уселась возле костра: красивые глаза ее отображали блики от огня и, казалось, сами как горящие угольки вскоре взметнутся искрами к небу.

– Я буду читать по очереди. Сначала определяем, кто будет главный.

Она медленно и торжественно зачитала все варианты. Оказалось, что больше всего голосов набрал, как ни странно, Даниел, три человека проголосовали за Артура, и по голосу получилось за Джехара и Оделян.

Царица топей подняла голову, во всем облике ее светился триумф.

– Ты согласен вести наш отряд, Даниел? – спросила она своим приятным голосом. Тот смущенно покачал головой и виновато покосился на Артура.

– Я… Не знаю. Это весьма неожиданно. Почему выбрали меня?

– Потому что ты лучший из нас, – почти шепотом проговорил Тод, не глядя на приятеля.

– Я тоже голосовал за тебя, дружище, – признался Артур. – И буду очень рад, если ты нас поведешь.

Даниел задумался. Хотел ли он подобной ответственности? Он и сам не знал. С одной стороны, выбор товарищей, безусловно, польстил его самолюбию, но с другой… Разве не он раньше всегда был самым трусливым и бесполезным в их команде? Неуклюжим, невезучим любителем пожаловаться на свою жизнь? А теперь ему предстоит принимать за всех решения, думать, трястись каждую секунду, но не за свою шкуру.

– Я согласен, – наконец, твердо и решительно заявил сын академиков. – Но вы все должны понимать, моя главная цель – помочь Артуру. Поэтому я буду действовать целиком и полностью в его интересах. Кого это не устраивает – прошу высказаться прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.

Совершенно неожиданно Одди вдруг тихо засмеялась, а затем бросила в сторону Артура насмешливый взгляд.

– Помнишь, ты как-то лишил меня авторитета в глазах других? Теперь мы с тобой квиты.

– Жаль, что ты это видишь таким образом. Но я вовсе не расстроился сейчас, – хмыкнул Артур. – Даниелу я бы доверил свою жизнь. Он как никто другой подходит на ту роль, что мы ему определили.

– Я голосовал за Артура, – неловко пробормотал Тин. – Так как ты, Дан, в последнее время отчего-то меня недолюбливаешь, хотя я, честное слово, не понимаю, почему. Разве я когда-нибудь вас подводил раньше? А то, что я иной раз сболтну лишнее, так это же просто размышления вслух.

Даниел промолчал. Он хотел было ответить Тину, что совсем недавно как раз таки произошел такой щекотливый момент, после чего он утратил доверие к другу, однако при всех не стал. Будучи натурой благородной и чувствительной, он вполне осознавал, что подобные разговоры стоило вести лично, с глазу на глаз.

– А сейчас высказываемся по очереди за цель путешествия, – произнесла Оделян, увидев, что все замолчали. – Начнем, пожалуй, с меня. Как уже было сказано, я иду с Даниелом, его цели – мои цели.

При этих словах Тод насмешливо присвистнул, на что Оделян, впрочем, и бровью не повела.

– А у тебя вообще есть цель, беруанец?

– У меня есть имя. Тод. Или в тюряге у всех проблемы с памятью?

– Будешь разговаривать в подобном духе, я расцарапаю тебе лицо, братец.

– Он не стоит твоего внимания, Одди, – успокаивающе сказал девушке Джехар, и та, чуть помедлив, согласно качнула головой. Казалось, голубоглазый юноша с армутской внешностью имел на нее какое-то не поддающееся объяснению чудодейственное влияние, хоть и не совсем то, о котором помышляло втайне его сердце. А Тод, хмыкнув, сказал:

– Я вынужден идти со всеми. У меня в голове есть такая штука, которая, увы, не позволяет действовать по своему усмотрению.

– Эта штука называется мозг, братишка. Рада, что на самом деле ты не такой тупой, как я о тебя думала в начале.

– Ребята, давайте не будем ссориться, – вмешался Артур. – Тод нас поведет, ибо только ему одному известно, как дойти до Гвибеллграда. Это, наверное, звучит абсурдно, но он наделен чувством дома. Что-то вроде ментальной карты, которая существует не в физическом мире, а у него в голове.

– Брось, не объясняй. К чему этим дикарям с болот, которые и грамоту в руках не держали, лишние знания?

– Тод, ты нас ведешь, но, пожалуйста, не надо никого оскорблять. Давайте дальше высказываться. Я про свою цель уже сказал.

– Я тоже! – самоотверженно воскликнул Даниел. – Я иду с тобой до конца, каким бы он ни был. Хоть мне, как обычно, все представляется в темных красках.

– Диана?

Прекрасная девушка, женственная, как сирена, и одновременно храбрая, как лучший из воинов, преданная и самоотверженная, что могла она сейчас сказать? Лишь один ответ казался достойным ее благородной натуры, и именно его она произнесла с легкой насмешливой улыбкой:

– Я приняла решение еще тогда, перед нашим первым совместным путешествием. Я иду с Артуром.

– Тин?

– Я тоже, ребята. Конечно, мне страшно, глупо это скрывать. В первый наш поход я не задумывался о печальных исходах, возможно, из-за легкомыслия. Ты сказал, Артур, что я колеблюсь между мнением моего отца и твоим; наверное, ты прав. Сомнения иногда одолевают меня, ведь мне совсем не кажется, что я был под влиянием Тени. Единственно этот момент вызывает в моей душе бурный протест. Во всем остальном я верю тебе. И, конечно, я ни за что не оставлю вас в беде, а еще я постараюсь исправить ошибку, совершенную моим отцом.

– Спасибо, Тин. Что думают другие? Джехар?

– Я иду с Оделян.

– Кто остался? Пит?

Единица добродушно улыбнулся.

– Я уже говорил, братишка. Ты полюбился мне еще в Доргейме: твоя смелость и смекалка настолько впечатлили меня, что я решил – если этот классный парень захочет дружить с таким тупицей вроде меня, я буду только счастлив. А еще более счастливым я стану, если и остальные твои друзья примут меня в свою компанию и будут относиться снисходительно. В конце концов, от меня может быть немалая польза: я славный боец, один могу завалить четверых. Вся зона на мне держалась. И пусть я не всегда понимаю ваших разговоров, на меня, думаю, можно положиться. Я иду с Артуром и Даниелом!

Все проголосовали, остался только лжеЧетверка. Наверное, парень и рад был бы промолчать, ибо все время он прятался то за спиной одного, то другого, чтобы ненароком кто не посмотрел на него. Однако теперь и ему надобно было что-то сказать. Когда все взгляды устремились на него, он смущенно зарделся:

– Я… Может, я бы и вернулся, да только одному не очень-то хочется. Дороги мне не найти, боюсь сгинуть в лесу. Поэтому я иду с вами.

– Это недостаточное основание, – строго возразил Артур. – Поход с нами еще более опасный, чем прогулка до Той-что-примыкает-к-лесу в одиночестве, поверь. Я подробно расскажу тебе, как вернуться, думаю, это будет наилучшим решением.

– Нет, – неожиданно заупрямился парень. – То есть, я не хочу никуда идти. Пожалуйста, возьмите меня с собой! – здесь тонкий голосок его дрогнул, готовый перейти на скулеж, и Артур досадливо поморщился. Как он не хотел брать его с собой! Это был риск, причем риск неоправданный, опрометчивый.

– Дан, ты что думаешь? – спросил тогда Артур у Даниела; ему самому уже надоело решать сложные вопросы, на которые не было правильного ответа. Тот с сомнением покачал головой, однако за них решила Оделян.

– Давайте возьмем его с собой. И пусть это ненастоящий Четверка (хотя все это довольно сомнительно), он тем не менее находился с нами в Доргейме. Мы его отлично знаем, почему бы ему не пойти с нами?

Всего лишь потому, что он может быть Тенью, какая малость.

Но Артур не высказал вслух этого предположения. В конце концов, если Тень действительно захочет преследовать их отряд, она это в любом случае сделает. Так не все ли равно, в чьем обличье она будет находиться?

– Ладно, – тихо сказал он, еще раз с ног до головы оглядев Четверку. Тот смирно стоял на месте, руки вдоль туловища, взгляд жалобный и просящий. Чем-то напоминал Киля еще в те времена, покуда тот был бесправным юнгой на Балерине.

– Как считаешь, когда нам стоит выходить? – этот вопрос Артур адресовал Даниелу, чем невероятно смутил последнего. Раньше ему никогда не задавали подобных вопросов, за исключением того времени, покуда он был бравым капитаном Балерины. Сын академиков неопределенно пожал плечами и задумался. Он был, пожалуй, еще более основательным, нежели Артур. Над любым решением, даже незначительным, ему требовалось порассуждать.

– Шафран уже нас не догонит. Бояться ее нечего. Однако мы находимся в диком лесу, и хоть уже не смрадень, здесь все-таки достаточно промозгло. Тод знает дорогу в Гвибеллград? Как тебе кажется, Тод, нам еще долго идти?

Заносчивый беруанец неуверенно пожал плечами.

– За недели две дойдем, – поделился он первыми мыслями, пришедшими ему в голову.

– О нет, целых две недели! – простонал Тин в ужасе. Он живо вспомнил то беззаботное время, покуда лечился в больнице имени Короедникова, и, право же, в эту минуту ему малодушно захотелось обратно в белое помещение с удобными кроватями и вкусной едой. Однако же не короедами едиными жив человек, и он стыдливо замолчал, подумав, что своими неосторожными репликами еще больше настраивает товарищей против себя.

– Что ж. Нам обязательно нужно найти ночлег. Мы не сможем идти такое долгое время по лесу. Не все мы одеты надлежащим образом, и потом, у нас нет при себе запасов еды, снаряжения, палаток…

– У нас кое-что имеется, – вставила Одди. – Но этого, конечно, недостаточно, ты прав.

– Таким образом, я считаю, нужно искать какие-то поселения. И пусть даже нам придется ненадолго сбиться с маршрута, это первое, о чем стоит подумать.

– Эх, был бы с нами Алан… Он отличный проводник и знает в лесу все дороги…– вздохнул Артур, вспомнив друга. Увы, теперь на его помощь уповать не приходилось.

– Нам надо идти, чтобы дотемна выйти на поселение. Только вот… Кроме Той-что-примыкает-к-лесу ничего на ум не приходит. А ты, Артур, не знаешь города поблизости? Может, Клипс, твой родной город?

– Клипс очень далеко отсюда. Мы с Тином долго летели на единороге…

– У нас есть карта, – сказал тогда Джехар. – Наши учителя выдали ее нам перед тем, как… Мы все покинули колонию.

– У вас в кутузке еще и учителя были? – с иронией присвистнул Тод, но его насмешливые слова были проигнорированы. Джехар спокойно достал из походной сумы карту и развернул, а все остальные ребята охнули от изумления. Оказалось, что она как вкладыш скрывает в себе объемные изображения городов из цветного картона. При свете пламени они выглядели весьма живописно и реалистично; неровный свет от огня добавлял картонным домам теней и объема. Создавалось впечатление, что у Джехара в руках целое Королевство в миниатюре. Тут даже имелись самодельные леса в виде жесткой ворсяной щетины и пирамидальные горы.

– Ну и диковинка! – воскликнул Тин, во все глаза таращась на необычную карту.

– Она очень подробная, – небрежно пожал плечами Джехар. – Мы должны были точно знать расположение каждого дома…

– Должны? Но почему?

– Этого я не помню.

Надо отметить, лес занимал большую часть карты и был похож на плотный ворсяной покров у щетки для чистки горшков. Однако имелись здесь и людские поселения. О многих из них Артур уже знал, так как и сам в прошлом году довольно подробно изучал карты. Но некоторые его поистине удивили.

– Смотрите, мы находимся как раз недалеко от деревни! – воскликнул Артур, указывая пальцем на вытянутые дома.

– Это не деревня. Город, – строго поправил его Джехар.

– Как думаешь, там не будет полидексян?

– Не знаю… Думаю, они не должны были туда дойти.

– От Троссард-Холла до него около пятидесяти единокилометров. Тут написано, смотрите. Завтра к утру будем там. Но ночевать придется опять в лесу.

– Тод, это нам по дороге? – спросил Артур.

– Не совсем. Небольшое ответвление.

– Что ж, все-таки придется это сделать, ибо необходимо закупиться. Выступаем немедленно! – бодро воскликнул Даниел и сам первый вскочил с места.

Остальные тоже поднялись; всем уже не терпелось оказаться в теплом уютном заведении, желательно поближе к камельку и сытному обеду, а не в диком лесу, где над головами ветер нещадно крутит верхушки облезлых сосен. Долгожданное утреннее солнце обмануло путников: почти сразу же после своего появления оно скрылось за ширмой кучерявых облаков, затем стало промозгло и серо, начал сеять густой дождь.

Стуча зубами от холода, путешественники нестройным отрядом двинулись в путь: новоиспеченный руководитель впереди, а остальные вяло плелись за ним. Спустя какое-то время продвижения Артур обратил внимание на странные деревья, встречавшиеся на их пути. Хотя вернее было сказать даже не странные, а уродливые. Истонченные хрупкие ветви тополей и кленов венчали причудливые плетеные шары, напоминающие гнезда аистов. На некоторых деревьях подобных образований было так много, что они казались бугорчатыми.

– Смотрите! – удивленно проговорил клипсянин, указывая вверх рукой.

Шары таинственно, почти даже грациозно покачивались на ветру над головами путешественников, а если к ним приглядеться, то можно было увидеть странные белесые ягодки, будто глаза чудищ, лишенные зрачков. Зловещее зрелище.

– Аа, это же обычная омела! – махнул рукой Даниел.

– Что это?

– Да так, полупаразит. Потихоньку разрушает деревья, пьет их соки, – занудным голосом отвечал сын академиков. – Есть, кстати, поверье, что пары, целующиеся под омелой, необычайно удачливы.

Юноша проговорил все это будничным тоном, точно учебник цитировал, однако потом вдруг задумавшись о чем-то, смущенно покраснел.

– Ты так много знаешь, Даниел! – живо воскликнула Оделян; и в тоне ее не было насмешки, а только неприкрытое восхищение.

– Я тоже слыхал про омелу, – буркнул Джехар. – И ничего диковинного в этих знаниях нет.

– И про поцелуи знал?

– Я предпочитаю практиковаться, Одди, в отличие от твоей ходячей энциклопедии.

– Ребята, пойдем помедленнее. Я все никак не привыкну к длинным переходам. Одышка мучает, – извиняющимся голосом попросил грузный Единица.

И они пошли медленнее. К сожалению, это задерживало их в пути.

Ближе к ночи возле группы елей путники расположились на ночлег. Они разложили огонь кольцом, а внутри постелили теплые бурки, соорудив таким образом нечто вроде спальников. Опять им приходилось спать на земле.

***

Диана проснулась глубокой ночью из-за зверского холода. Все время сна она прижималась к Артуру, и тепло его тела передавалось и ей, однако открыв глаза, девушка с удивлением и беспокойством обнаружила, что друга нет рядом. Товарищи нестройным хором посапывали под шерстяными бурками, огонь вокруг начинал постепенно угасать. Отважная кагилуанка осторожно перешагнула кольцо, чтобы не тревожить друзей, и устремилась в темноту лесной чащи. Сердце в ее груди стучало так сильно, что сразу выдавало ее присутствие. Страх вновь оказаться одной сделался таким непреодолимым, что она на мгновение остановилась, без сил прижавшись к покачивающейся на ветру стройной иве.

Деревья шумели мокрой листвой, и щемящая тоска охватила все ее существо, проняла до самых глубин. Внезапный шорох заставил девушку мучительно вздрогнуть; она и вскрикнуть не успела, как оказалась в кольце сильных рук.

Резко подняв голову, она увидела перед собой человека, за которым пошла бы хоть на край света, если только этот край взаправду существует. Артур дерзко улыбался, ничуть не смутившись ее испуганным видом.

Диана сердито оттолкнула его от себя.

– Почему ты ушел? – резче, чем хотелось бы, спросила она.

– Я решил не спать ночью. На всякий случай. И когда понял, что сон одолевает меня, встал прогуляться вокруг костра… – честно признался Артур.

– Я испугалась, когда не нашла тебя рядом, – застенчиво проговорила Диана.

Парень ласково провел рукой по ее щеке, убирая каплю дождя. Его красивое смелое лицо было сильно озабоченным, брови мрачно сдвинуты.

– Слушай, я хотел у тебя спросить, – с некоторым затруднением вымолвил он, – когда меня осудили в Беру… Да и потом в колонии… Я все время думал о нашем разговоре в Тимпатру, ты его не забыла?

Тот момент Диана помнила в мельчайших деталях, однако сейчас вдруг ощутила страшное волнение. Как завороженная, качнула она головой, пытаясь в родных глазах прочитать все до того, как он сам ей обо всем скажет.

– Я уже говорил… Но повторю снова. Сейчас мне совсем нечего тебе предложить… Я знаю, ты всегда мечтала выбраться из Кагилу, чтобы жить в Беру… Но со мной у тебя нет такой возможности. Я вообще не представляю, что со мной будет в дальнейшем. Если еще поход доргеймцев был кем-то запланирован, то я, в отличие от них, нахожусь в розыске, как сбежавший преступник… Если меня найдут, то вполне могут убить или вновь засадить куда-нибудь. Я уже никогда не вернусь на дерево, никогда, понимаешь? И в Троссард-Холл тоже. Если бы еще мне удалось найти отца, то можно было мечтать об оправдании или смягчении приговора, но не теперь… Так что Тин в какой-то степени был прав, когда сомневался – идти ему со мной или нет.

Диана с силой сжала ему плечи, на глаза ее навернулись слезы. Храбрая и одновременно такая уязвимая в своей любви.

– Не говори так больше, ладно? Зачем мне Беру без тебя? Столица держится на земле корнями, так и ты – мой корень, без которого, я знаю, мне не выстоять! Зачем ты начал только этот мучительный разговор, скажи, зачем?

– А если меня поймают и посадят на более долгий срок? Не на три года? А на пять лет? Десять? – мрачно перебил ее Артур. – Что тогда будешь делать ты? Ждать меня?

– Я не буду ждать тебя пять лет. И десять тоже. Я буду ждать тебя всегда! – тихо, с твердым достоинством ответила мужественная кагилуанка, вздернув голову; в увлажненных от влаги серых глазах ее светился вызов и отвага. Артур взглянул на ее царственно-прекрасное лицо, освещенное луной, выступившей из-за облаков: оно выглядело таким самоотреченным и одновременно счастливым, что у него заныло сердце от любви к ней. Затем девушка страстно прильнула к его губам, окончательно развеяв сомнения, тяжелые мысли, страх, тревоги.

Мягко подул ветер, что-то зашелестело, и тогда Артур заговорщицки шепнул любимой на ухо:

– Посмотри наверх.

Диана подняла голову и увидела, что они стоят аккурат под круглым зеленым шаром с загадочными полупрозрачными бусинками-ягодками.

– Помнишь, что говорил Дан? Поцелуи под омелой приносят удачу.

– Не думала, что ты веришь в приметы.

– Я не верю в приметы. Но конкретно эта мне нравится. Повторим?

Глава 9 Гадания и приметы и сновидения – суета

На следующий день, проснувшись с рассветом, выспавшиеся и немного отдохнувшие странники двинулись в путь. Яркое, будто умытое утренней росой солнце весело сияло на небе, от влажной травы исходил пар, в воздухе блестели причудливые паутинки, и вся природа вокруг, казалось, благоприятствовала путешествию. Даниел бодро шел впереди, про себя смакуя необычную роль руководителя, за ним громадными каменными глыбами перемещались вооруженные до зубов доргеймцы, походившие на его верных телохранителей. Тод с привычно недовольной миной плелся в середине; до поры до времени в его услугах никто не нуждался, ибо они шли по карте в таинственный город под названием… Впрочем, само название на карте отсутствовало, вероятно ввиду того, что поселение это было слишком незначительным. Возможно, даже меньше Той-что-примыкает-к-лесу. Артур с Дианой замыкали шествие; влюбленные неторопливо шли, трогательно взявшись за руки, и, глядя на их счастливые безмятежные лица, сложно было представить, что совсем недавно они чудом избежали смертельной встречи с Шафран и охотниками. Не приходило в голову также и то, что высокий широкоплечий парень с приятным армутским лицом на самом деле объявлен опасным преступником, сбежавшим из Доргейма, а девушка, весело шагавшая рядом с ним, – ради него одного бросила школу и спокойную жизнь в столице.

– Расскажи про свои приключения, – на ходу с любопытством спрашивала Диана, из-под полуопущенных ресниц лукаво поглядывая на избранника.

– Да все как обычно, ничего нового, – смущенно улыбался Артур, не желая омрачать хорошее настроение тяжелыми воспоминаниями.

– Бегство, поход, полный лишений, и снова страдания?

– Добавь в конце страданий встречу с прекрасными девушками, а то получится совсем грустно.

– Вот еще, я могу только встречу с собой добавить. Я ведь подойду на роль прекрасной девушки?

Артур сделал вид, что обстоятельно размышляет.

– Даже не знаю… В целом, думаю, ты бы вполне справилась с этой ролью…

– Ах так?! Не удивляйся в таком случае, если случайно обнаружишь в своей тарелке жирных просперитей!

– Ну уж нет, наш славный повар Тин не допустит такого произвола.

Они шутливо переговаривались подобным образом, и их веселое щебетание раздражало лишь одного человека в их отряде. В какой-то момент, впрочем, Артур посерьезнел.

– Послушай, Ди, Шафран отняла у меня свиток естествознателей.

– Зачем он ей?

– Он ей без надобности. По-моему, таким образом она хотела хоть в чем-то мне насолить.

– А тебе он был нужен?

– Знаешь, этот свиток… Даже не знаю почему, но он как будто стал мне дорог… Он связывал меня с Троссард-Холлом и тем безмятежным временем пока мы учились… И потом, он также напоминает мне об отце.

– Мы обязательно найдем Ирионуса, – твердо сказала Диана, взглянув своими добрыми лучистыми глазами на Артура. – А про свиток не думай. Утраченные вещи не стоят того, чтобы о них переживать.

– Да, ты права, – неуверенным голосом ответил клипсянин. Он пытался вспомнить, по какой же еще причине утрата истории естествознателей так взволновала его. Это верно было как-то связано с Дрейвордом Клинчем, библиотекарем Троссард-Холла. Но пока ничего не приходило ему на ум.

Между тем, дорога становилась все шире, лес как будто на глазах рядел и уменьшался, и вот путники вышли на огромное поле. Здесь было очень душно, совсем не в пример той погоде, что царила в лощине Троссард-Холла. Всем захотелось немедленно снять с себя лишнюю одежду. Грузный Питбуль тяжело дышал и поминутно вытирал со лба обильные капли пота; бедолага уже не знал, куда деться от жары.

– Может, здесь естествознатели поработали? – вполголоса пробормотал Тин, удивленно оглядываясь. Действительно, они вроде не так долго шли, но погода поменялась разительно.

Артур пожал плечами; он плохо знал о расположении городов естествознателей, отец не успел ему этого рассказать.

Однако же, какая тут была красота! На поле цвели маки – крупные нежные цветы, покрывавшие всю землю алым бархатом. Над ними мирно кружили насекомые, кропотливо высасывая нектар, а небо было так ясно и светло, что странникам расхотелось искать какой бы то ни было город. Действительно, к чему вообще он, когда здесь имеется все необходимое для хорошего отдыха? Мягкие кровати в виде свежей травы, медвяные ароматы растений, узорчатые одеяла из маков и убаюкивающие трели насекомых для хорошего сна, а по сторонам – темный кучерявый лес, где могучие стволы деревьев будто суровые стражники, охраняли спокойствие зачарованной долины. А за их корявыми натруженными спинами на горизонте маячила алмазная россыпь заснеженных гор.

– Нам туда, – вдруг мрачно произнес Тод, и когда он это сказал, ребятам почудилось, будто и здесь, под этим горячим великодушным солнцем сделалось на несколько градусов холоднее. Однако долгий и опасный путь можно оставить на потом, сейчас пришло время немного передохнуть и повеселиться. Да и сам город уже показался на их пути, зазывая в свои чертоги.

– Мы пришли! – весело воскликнул Даниел, первым заприметивший невысокие людские постройки вдалеке. Впрочем, их не обязательно было видеть, достаточно было услышать. Дело в том, что со стороны города доносилась веселая, призывная музыка, – балалайки, либо гусли, – которая, признаться, неприятно нарушала умиротворение, вызванное теплым днем и этим прекрасным маковым полем. Люди никогда не умели удачно вписываться в природу, ну а здесь контраст был поистине разительным.

– На ярмарку похоже… Столько красок ярких, аж в глазах зарябило. Пустят ли нас туда? – пробормотал Дан, щуря свои темные глаза.

Затем он оглянулся на вооруженных доргеймцев – все до одного выглядели устрашающе, однако при свете дня, да еще и в такую жару, с несчастными потными лицами, прикрываясь боевыми щитами от солнца будто ряженные дамы – солнечным зонтиком, в своих панциреобразных кольчугах с накинутыми сверху бурками, что делало их похожими на дикобразов, они скорее напоминали балаганных клоунов.

– Ребята, – смущенно начал Даниел, только сейчас вдруг подумав о том, что вид у их отряда совсем не дружественный и отнюдь не мирный. – Перед тем, как заходить в город, может снимите кое-какие… ммм… детали одежды?

– Ты предлагаешь нам заходить в город голыми? – без обиняков поинтересовалась Оделян, смерив новоиспеченного руководителя удивленным взглядом. Дан густо покраснел, приняв на мгновение такой же цвет, что и повсеместно цветущие маки.

– Я бы разделся, только тогда я, наверное, совсем расплавлюсь! – простонал Пит, с ненавистью глядя на солнце. Буквально день назад они умирали от холода, а вот теперь страдают от жары.

– Я считаю, что в городе нам надо купить нормальной одежды, – сказал Даниел. – В таком виде как сейчас мы привлекаем слишком много внимания.

– Зато никто не сунется к нам без острой необходимости, – осклабился Пит, ловко жонглируя остро заточенным ножом.

– Дан прав, – пришел на помощь другу Артур. – Боюсь, моя одежда тоже никуда не годится. Нам надо стать незаметнее, в противном случае мы не дойдем туда, куда планировали. Джехар, твои люди сейчас напоминают шайку головорезов с большой дороги, а не путешественников. Нам это совсем не на руку. Пусть лучше никто не догадывается о том, что среди нас имеются профессиональные войны. Тин одет слишком легко, а в горах, куда мы направляемся, лежит снег. У меня хороший теплый плащ, однако сапоги из верблюжьей замши никуда не годятся! Пока мы шли по речке, у меня насквозь промокли ноги. Так что я считаю, нам всем следует купить в городе походную одежду. Только есть одна проблема. Касательно денег… – здесь клипсянин неловко запнулся и густо покраснел. Как и многие благородные люди широкой души он был щедр и любил платить за других, но при этом испытывал ужасную неловкость при мысли, что кто-то должен тратить деньги на него самого.

– Вот я дуралей! Денег-то у нас нет! – воскликнул Даниел, хлопнув себя по лбу. Действительно, у него самого не имелось ни гроша – все отобрали эти мерзкие полидексяне, когда с пристрастием допрашивали его. Произошло столько событий, что он совсем об этом забыл!

– У меня тоже ничего нет. Кирим с Тиллитой сделали мне роскошный подарок, однако деньги и прочие вещи я забыл возле единорога, которого подстрелили по пути.

Ребята уже знали из истории Артура, что он повстречался в Мире Чудес с Киримом и Тилли. Конечно, каждому хотелось встретиться с ними лично и обнять; впрочем, учитывая неопределенность и опасность их похода, они понимали – лучше друзьям все же оставаться в родном городе, пусть даже очень жестоком.

– У меня и так ничего не было. Я же с больницы сбежал, – неловко пробормотал Тин, впервые при всех упомянув свое пребывание в Короедникова.

– Тод?

– Если бы у меня имелись деньги, я бы, может, сводил Диану в местный ресторанчик, но платить за такую ораву – нет, извольте.

– Когда уже в тебе проявится чувство дружбы, Тод? – подтрунил над ним Артур, впрочем довольно беззлобно. Заносчивый беруанец передернул плечами и уже хотел было ввернуть какую-то колкость, но что-то ему помешало. Словно желчь, которую он предпочитал изливать на остальных, вдруг заклокотала в его груди, мешая говорить.

– Не переживай, братец, я заплачу за тебя, – колко произнесла Оделян и достала что-то из своей сумы. Артур с удивлением узнал явару – боевое оружие доргеймцев. Когда-то именно такой неказистой палочкой он был повержен на поле боя. Впрочем, сейчас язык не поворачивался назвать ее просто «палочкой», ибо она была из чистого золота.

– В Доргейме нам всем раздали такие. Золото, конечно, мягкий металл, и вряд ли они будут эффективны в бою, но, может, пригодятся в чем-то другом? – пояснила Оделян в ответ на вопросительные взгляды друзей.

– Захотят ли их обменять на венгерики, вот в чем вопрос, – резонно заметил Джехар.

Разговаривая подобным образом, они приблизились к городу, который носил название «Таровилль». Впрочем, это живое скопление людей и товаров не особо-то походило на город, скорее на праздничную ярмарку, большой балаган, в это время суток бурливший как бульон в котле. Купцы раскинули свои цветастые шатры аж до самого леса, и все обширное поле пестрело навесами, дешевыми постройками, покатыми крышами, украшенными разноцветными флажками и игральными картами. Сперва город можно было спутать с Миром чудес, который тоже представлял собой один сплошной балаган, только кочевой. Но приблизившись, становилось ясно, что у него нет ничего общего с городом армутов. Таровилль имел постоянное месторасположение; он не двигался в сторону ни на единосантиметр. Перемещались лишь люди внутри и делали это с такой интенсивностью, что нельзя было кого-то разглядеть в толчее, все сливалось в одну сплошную массу. По периметру город был окружен невысоким частоколом и даже неглубоким рвом, что придавало ему сходство с неприступной крепостью и добавляло солидности – опять-таки, такого в Мире чудес днем с огнем не сыскать. Через частокол просматривались всевозможные прилавки, набитые невесть чем. С кем же местные жители вели торговлю? Впрочем, имелось с кем. Сюда доходили купцы из Кагилу, Мира чудес, а также всех близлежащих деревень, но только в дни ярмарок.

Путешественники смогли узнать обо всем, когда по мостику приблизились к главному входу, оформленному в виде торгового прилавка. На нем висела красочная вывеска с объявлением:

«Таровилль. Весь оюнь – сезон ярмарок, и город открыт для посетителей.»

– Нам повезло, – шепнул Тин на ухо Артуру. – Значит, нас пустят.

– Стоит ли нам туда заходить? – с сомнением произнес Тод, а Оделян на эти слова громко фыркнула.

– Не бойся, братишка, я прикрою твой зад в случае чего.

– Да я вообще-то о вас забочусь. Чувство дружбы, знаете ли, не дает мне покоя.

– Трогательно. Но плакать не буду.

Они подошли еще ближе, и караульный улыбнулся путникам. Он был щекастым веселым малым с тонкими тараканьими усами над верхней губой, концы которых подрагивали в такт его шумливому дыханию.

– Добрый день! – воскликнул вежливый Даниел, решив, что у него на настоящий момент самый презентабельный вид, чтобы вести важные беседы.

– И тебе доброго, путник, – весело ответил караульный и хитро подмигнул ему. – Вы на ярмарку или поиграть?

– Мы, собственно, хотели бы просто войти в город.

– Вы попали в Таровилль в чрезвычайно любопытное время: начался сезон ярмарок, вдобавок к этому сейчас в городе проходит увлекательнейшая игра.

– Играть не хотим, нам бы кое-чего прикупить, – шумно пробасил Единица, который не желал участвовать ни в каких сомнительных мероприятиях. Однако привратник живо покачал головой.

– Тогда приходите через месяц. Игра закончится, и город снова будет функционировать как обычно.

– Мы не можем через месяц, у нас нет времени, – живо подключился к беседе Артур.

– Тогда не откажите и примите участие. Такие юные, веселые, пригожие, а играть не хотят!

– А в чем суть?

– Просто покупаете билеты по двойному тарифу: на ярмарку и на игру. В городе сможете жить столько, сколько захотите, но выход из него находится с противоположной стороны. Чтобы выйти – надо сыграть.

Ребята удивленно переглянулись между собой.

– Нам надо посовещаться, – решил Даниел, глядя на не в меру веселого привратника. Тот опять задорно подмигнул.

– Да не бойтесь, будет весело! Отдохнете с дороги, да поразвлекаетесь, чем плохо? Вижу, что утомились, путники, запылились, от пути-то бесконечного!

– Что думаете по этому поводу? – мрачно поинтересовался Даниел у остальных.

– Я бы подкрепился, а по ту сторону частокола жарят вкуснейшую баранину, – робко отозвался Тин. – Так что я бы зашел.

– Я не хочу ни во что играть, но мне понравилось название города, – заявила Оделян. – А еще больше мне пришлось по душе оформление.

Действительно, вид Таровилля внушал некий интерес: во-первых, на частоколе в большом количестве висели яркие игральные карты: элегантные валеты заманчиво улыбались с картинок, молодые королевы грозно потрясали скипетрами, а жирные тузы выглядели солидно и сочно. По рву, наполненному водой, проплывали небольшие гондолы в виде красных и черных сердец, а за оградой показывали огненное шоу и угощали всех подряд конфетами со вкусом дыма, о чем весело горланили торговцы.

– Неужели из города нельзя никак выйти, чтобы не участвовать в поганой игре? – задумчиво протянул Единица. Тяжеловесный Питбуль не любил подобные мероприятия по одной простой причине: он считал себя для них слишком несообразительным, а во всякого рода конкурсах обычно нужна смекалка, иначе не победить.

– Тебе же сказали, только с другой стороны. Но нам, кстати, и нужно с другой, если мы намереваемся идти к горам. Так что нам все равно предстоит пройти город, – резонно заметил Джехар.

– Да, придется зайти, – вздохнул Артур. – У нас ничего нет для дальнейшего похода. А ждать месяц нам не с руки. Не хочется, конечно, терять понапрасну время, но, судя по всему, иного выхода у нас нет.

– Я согласен с тобой! – живо пропищал лжеЧетверка, преданно глядя на Артура. Очевидно он хотел подмазаться к нему, усыпить бдительность, но анализировать его поведение пока не хотелось. Не теперь.

– Я согласен, – задумчиво протянул Джехар.

– Я тоже согласен, хоть никого здесь и не волнует мое мнение, – буркнул Тод.

– Что ж, – кивнул головой Даниел, – тогда пошли. Таровилль, встречай нас!

Привратник улыбался пуще прежнего, когда они вновь подошли к нему, а его тараканьи усики от нетерпения подрагивали на ветру.

– Что решили, гости алебастровые?

– Мы зайдем в город. Однако, у нас нет денег, только это, – Даниел сунул золотую палочку тому под нос, отчего глаза привратника алчно разгорелись.

– О! прелестная вещица! – с этими словами он с проворностью мангуста засунул палочку себе в рот и попробовал надкусить. – Мда, чистое золото. Вы ведь не украли его, господа?

– Нет, что вы! – испугался Даниел.

– Да я шучу, ребятки. За такую палочку я вас не только пущу в город, но и дам разменные монеты, чтобы вы смогли купить все необходимое на ярмарке, а также договорюсь о лучшем постоялом дворе. Если захотите немедленно начать игру, то вам следует подойти к северным воротам, там вас направят, куда нужно. Вот, вам полагается тысяча тавриков.

Привратник выложил на прилавок игральные карты с цифрами. – Это наша денежная валюта. Внутри у нас венгерики не в ходу, – объяснил он. – А вот и карта города, чтобы вы смогли сориентироваться. Добро пожаловать в самый веселый город на свете!

С этими внушающими ободрение словами, он принялся крутить какой-то механизм, и ворота стали со скрипом подниматься перед путниками, великодушно позволяя им зайти, наконец, по ту сторону частокола. Город поглотил ребят сразу и без остатка, ибо их тут же закрутили в вихре ярмарочной горячки. Здесь действительно было весело, а главное – ни на секунду невозможно было остановиться и перевести дух; твои думы сразу же занимал какой-нибудь торговец услугами. Интересное дело, на ярмарке продавали в основном еду, либо же услуги, которые были совершенно разного свойства.

Загадочные черные палатки с вышитыми на них сверуйскими рунами приглашали клиентов на так называемую «диагностику».

– Что еще за диагностика? – удивленно пробормотал Тин, глазея на устрашающего вида черный вход в обитель торговца услугами. Сверху и снизу полотняная дверь грозно ощетинилась веточками остролиста, а кадки для растений по обе стороны от входа были выполнены в виде осклабившихся черепов.

– Мне кажется гадания, – с легким оттенком пренебрежения отозвался Артур, который весьма скептически относился к подобного рода развлечениям. Однако не все разделяли его точку зрения: при виде мрачной палатки у Оделян алчно разгорелись глаза.

Рядом с черным шатром возвышался другой, нежно-зеленого цвета: своей спокойной палитрой он составлял первому прекрасный контраст. Надпись на нем гласила: «Помогу найти свое место в мире. Оливер, наставник».

– А как вам это? – язвительно хмыкнул Джехар, указывая на благообразный шатер. – Мы что, собаки, раз должны место свое искать?

– Вокруг действительно много людей, которые не знают, чего хотят, – неожиданно серьезно ответил ему Даниел.

– Верно от того, что разучились думать. Я вот всегда знаю, чего хочу, – сухо возразил доргеймец, непримиримо сверкнув глазами.

Ребята медленно проходили вереницу шатров, с удивлением читая вывески. За наставниками последовали дарители душевного равновесия, лекари, знахари и все они предлагали то, без чего, якобы, невозможно было обойтись в современном мире. Люди заходили в шатры с озабоченными лицами, а выходили как будто просветленные, счастливые, умудренные опытом, и, главное, искренне убежденные в том, что им удалось проработать свои проблемы. В какой-то момент один из таких просветленных со всего размаху врезался в Оделян, отчего та неловко уронила на землю оставшиеся золотые явары.

– Ты что, слепой? – рявкнул Джехар так яростно, что просветленный сразу вышел из задумчивой неги и с искренним недоумением покосился на источник шума.

– Они словно одурманенные, – озадаченно протянул братец Пит.

– Это точно. Еще и товаров нормальных нет. Не знаю, сможем ли мы купить тут что-то дельное, – вслух озабоченно произнес Артур.

– Хороший вопрос, красавчик! Я вижу, ты в сомнениях, – весело проворковала женщина с кокетливой бордовой бородавкой на подбородке, как-то незаметно вынырнув из общего сонма прохожих. На ней был длинный черный халат, подвязанный парчовой лентой с золотистой кисеей. – Не желаешь разложить таро? Побеседуем наедине, мм? Обещаю, время подаренное нам судьбой проведем приятно.

При этих словах Диана так громко фыркнула, что гадалка, сразу догадавшись в чем дело, громко рассмеялась.

– У твоей девушки темная аура. Очень тяжелая. Будь с ней осторожней, красавчик.

– Моя рука еще более тяжелая, чем аура. Если не отвяжитесь – непременно об этом узнаете, – процедила сквозь зубы Диана, выставив перед собой короткий острозаточенный меч – подарок Джехара. Теперь уже засмеялся Артур, увидев, как перекосилось лицо нахальной торговки услугами. Однако Оделян все это решительно не понравилось. Она неожиданно выступила вперед и заявила:

– Простите моих друзей, они ведут себя как сущие дикари.

Гадалка снисходительно кивнула и окинула лукавым взором всю их компанию. Ее темные глаза словно бы источали магическое сияние. Даниел невольно приблизился к Оделян, желая защитить. Он внутренне почувствовал неуловимую угрозу, исходившую от вполне безобидной на первый взгляд незнакомки. Гадалка же вновь осклабилась.

– Пойдем, – позвал друзей Артур. Они уже уходили, когда вдруг женщина подобно зверю вцепилась в кисть Оделян и настолько приблизилась к ее уху, что практически дотронулась до него своей бородавкой.

– Берегись рыженьких, моя хорошая. Рыжая плутовка уведет твоего суженного. Ты будешь долго плакать, а затем… Умрешь от тоски. Будут похороны, на которые никто не придет.

Одди вздрогнула всем телом, внутренности словно одеревенели. Нельзя сказать, чтобы она была излишне суеверной, но все же к предсказаниям относилась довольно серьезно.

– Но ты не жди смерти, моя птичка, залетай ко мне. Шатер шесть шесть шесть на улице Таро. Я сделаю славное отворотное зелье.

С этими словами страшная гадалка отпустила руку девушки и поспешно скрылась в толпе гуляк.

Оделян словно в полусне последовала за друзьями. Зловещее предсказание повергло ее в страшное уныние.

– Мне тут не по себе, – прямо призналась она остальным. Тод громко фыркнул.

– А как же обещание «прикрыть мой зад» в случае чего, сестрица? Неужели неустрашимая воительница испугалась чокнутой гадалки?

– Заткнись, беруанец. Если не хочешь, чтобы это, – Оделян кивнула на золотую явару в своей руке, – оказалось у тебя в том месте, которое ты так желаешь прикрыть.

– Эх, ребята, чувствую я, добром это не кончится. Мне тоже тут не нравится, – с грустью вздохнул Даниел. – Впрочем, мне нигде не нравится, так что не слушайте меня.

– Никто и не слушает, – сквозь зубы раздраженно буркнул Джехар.

Весь день ребята слонялись по городу, который оказался огромным. Им ничего не удалось найти. К вечеру, совершенно измотавшись, они подошли к большому постоялому двору «Приют ворожеи». Строение зиждилось на деревянных столбах, между которых были рамы, оклеенные бумагой и игральными картами. Стены так и пестрили красными бубнами и крести.

Гостей встретил странный привратник, одетый как валет треф. Камзол до колен, расшитый черным трехлистным клевером, объемные шаровары, элегантные сапоги, алебарда, которую тот использовал вместо тросточки, напудренные волосы, убранные в толстую косу и совершенно невозмутимое лицо, – вот каков был сей примечательный господин. Узнав, что гости желают сперва перекусить, валет, вежливо шаркнув ногой, отвел их в каминный зал. Уставшие путники со всех сторон обступили огонь, пытаясь согреться: несмотря на жаркий день, вечером как по волшебству стало все же довольно промозгло, город со всех сторон окружил туман, который подобно вражескому отряду наступал со стороны гор и расползался повсюду, куда только мог добраться. В бумажном доме тоже было совсем не жарко. Пожалуй, лишь в этом благодатном помещении было по-настоящему уютно и тепло.

На изнуренных лицах путешественников заиграли золотистые блики, ребята немного оживились и им захотелось поесть. Тогда-то все и обнаружили одну странную деталь: в каминном зале не оказалось решительно ни одного предмета мебели. Не было стола, который смог бы порадовать усталых странников обилием еды, равно как не имелось и стульев, чтобы они хоть немного передохнули от долгого пути.

– Мы можем чего-нибудь перекусить? – спросил у привратника Даниел. Тот кивнул, указав на небольшую прорезь в дубовом полу. Оказалось, что туда надо было вставить пять тавриков, чтобы появился весьма неказистый стол, который, повинуясь скрытому механизму, немедленно выехал откуда-то из-за стены.

– Вот это да! – воскликнул Тин удивленно. – Интересно, что со стульями?

Оказалось, что и стулья можно было заполучить, лишь сперва заплатив за них. Каждый стоил порядка двух тавриков. И вот тогда ребята осознали, что влипли, ибо цены тут были совершенно грабительскими. Причем, проблема состояла даже не в дороговизне услуг, а в том, что за каждое, даже самое ничтожнейшее желание, гостям следовало сперва заплатить. Так, помимо того, что сама еда стоила денег (что в принципе вполне логично), вилки, салфетки, ножи и стаканы по отдельности тоже были платными, что уже представлялось возмутительным. А когда путешественники узнали, что каждая дополнительная чаинка в чае стоит пол таврика, то начали откровенно возмущаться.