Игорь Чупров
О грибах, рыбалке, охоте и братьях наших меньших

© Игорь Чупров, 2024

© Издательский дом «BookBox», 2024

Введение

Уважаемые читатели! Родился я в 1940 году. В моём свидетельстве о рождении записано, что родился 16 августа в селе Усть-Цильма, а на самом деле – 14 августа 1940 года в маленькой бане на берегу реки Печоры в деревне Каменке, в двухстах километрах от Усть-Цильмы (в Нарьян-Мар семья Чупровых из староверческого села Усть-Цильма переехала в 1936 году). Мать, как истинная староверка, не захотела рожать в больнице Нарьян-Мара и отправилась на пароходе рожать в родную Усть-Цильму. Но доехать до Усть-Цильмы не успела.

После выхода на пенсию в 2007 году, чтобы чем-то загрузить свой мозг, я занялся написанием серии книжек «Летопись моя» (в год по книжке), посвященных воспоминаниям о прошлом (о трудном существовании в Нарьян-Маре в военные и послевоенные годы, о годах студенчества в Питере, о работе в Каунасе и Курске). В моей летописи не только воспоминания, но и много размышлений о настоящем и будущем России.

Чтобы расширить круг своих читателей, главы из юбилейной, десятой книги воспоминаний решил опубликовать во ВКонтакте. И правильно сделал. Главу «Про рыбалку» за пару дней прочли шесть тысяч человек, рассказы про грибы – более тысячи человек. Но! После того как «сменил музыку», то бишь от радостных рассказов про рыбалку, грибы и ягоды перешел к грустным (вернее сказать, трагическим) воспоминаниям: причинам и последствиям развала СССР, обнаружил, что число моих читателей упало в десять, если не в сто раз.

И это сегодня, когда мы переживаем ещё один тяжелейший период в своей истории – братоубийственную войну, названную В. В. Путиным СВО. Владимир Владимирович недавно сказал: «История вообще важна для любого народа, особенно на каких-то сложных поворотах жизни государства. Народ без понимания прошлого не имеет будущего». Значит, для понимания прошлого молодежь России необходимо знакомить с этим прошлым.

Вот я и решил ознакомить молодое поколение России с наиболее интересными, по мнению читателей ВКонтакте, главами моих воспоминаний: про ягоды, грибы, охоту, рыбалку. Надеюсь, что такая книжка в бумажном исполнении будет доступна по цене молодым людям, а также неработающим пенсионерам, которые, прочитав мои воспоминания в электронном варианте, спрашивают, где можно их купить в бумажном исполнении. К великому сожалению, пока я вынужден им отвечать «нигде».

Как плохо быть стеснительным

Вырос я в Заполярном Нарьян-Маре в среде мамы и бабушки – глубоко верующих староверок. Видимо, поэтому и в детстве, и чуть ли не половину своей жизни был до предела стеснительным. Был я длинным, тощим и, чтобы не выделяться среди сверстников, постоянно наклонял голову вперед. В результате вырос сутулым.

Из-за этой проклятой стеснительности, покинув родной Нарьян-Мар в 1958 году, я в своей жизни испытал много неприятных для меня и порой комичных для окружающих моментов.

Расскажу о нескольких из них.

* * *

Когда я сдавал последние выпускные экзамены в школе, мой старший брат Иван сдавал экзаменационную сессию в институте физкультуры им. Лесгафта в Ленинграде, где он учился заочно. Иван написал мне, что меня, как лыжника из Архангельской области – родины членов сборной СССР по лыжам В. Кузина и В. Кудрина, согласны принять в этот институт вне конкурса.

Обрадованный этим известием, я поехал в Ленинград, где Иван меня встретил, разместил в комнате уехавшего в отпуск знакомого преподавателя института и объяснил, как найти приёмную комиссию. Следующий день был выходной, приемная комиссия не работала. Мы провели его на стадионе и в залах института, где его студенты – звезды советского спорта – готовились к Спартакиаде народов СССР. Иван непрерывно рассказывал и показывал, кто есть кто из тренирующихся на стадионе и в залах.

Испугавшись оказаться в среде этих знаменитостей, я всю ночь не спал и к утру решил поступать не в институт физкультуры, а на физический факультет Ленинградского государственного университета (ЛГУ). О существовании этого факультета я узнал дома, в Нарьян-Маре, от одноклассника – он сдавал туда вступительные экзамены как представитель нацменьшинств.

Я подумал, что если ненцев туда принимают, то и меня, может быть, примут. Мне понадобилось два дня, чтобы набраться смелости и вой ти в главное здание университета, где находилась приёмная комиссия.

Потолкавшись перед сдачей первого экзамена по физике в толпе поступающих (поступало на физфак более пятисот человек), я понял, что, поменяв физкультуру на физику, я метнулся, что называется, из огня да в полымя. Многие ребята в руках держали «Сборники задач для поступающих» и учебники по физике, о которых в своем Нарьян-Маре я и слыхом не слыхивал. Среди них была группа только что приехавших из Москвы, где они не прошли по конкурсу при поступлении в МГУ и Физтех. В этих вузах вступительные экзамены специально проводили на месяц раньше, чтобы непрошедшие могли, не теряя года, поступить в другие вузы страны.

Но… отступать было уже некуда, и я решил: будь что будет.

Судьбе было угодно, чтобы я стал студентом физфака ЛГУ.

* * *

Закончив второй курс университета и получив стипендию за летние месяцы, я не стал тратить три дня на дорогу до города Печоры в поезде Ленинград – Воркута и еще четыре дня на плавание на пароходе от города Печоры до Нарьян-Мара, а полетел самолетом. Прямых авиарейсов от Питера до моих родных мест тогда еще не было.

В первый день я долетел до Архангельска, где должен был переночевать. Аэропорт Архангельска тогда находился на Кегострове, на противоположном от города берегу Северной Двины. Мне удалось устроиться в гостиницу в аэропорту. В номере кроме меня было еще пятеро. Они летели в отпуск на материк с полярных станций, расположенных на островах Ледовитого океана. Из их разговоров я понял, что отпуска им предоставляли раз в два-три года, но зато почти на полгода и выдавали им кучу денег – отпускных. На станциях из-за отсутствия спиртного был сухой закон. И вот наконец-то они дорвались до него – родимого спиртного. У каждого в ногах стояла батарея бутылок, и они, что называется, отводили душу. В ту ночь заснуть мне так и не довелось. Вынужден был через каждые полчаса отражать атаки-предложения: «Выпей с нами, студент». А я тогда еще вообще в рот спиртного не брал.

К утру в комнате от перегара дышать стало нечем, и я решил съездить в город, побродить до отлета моего самолета и заодно подышать свежим воздухом. Между Архангельском и Кегостровом было регулярное пассажирское сообщение на маленьких судах. В Архангельске они приставали к морскому причалу, высота которого на пару метров превышала высоту палубы судна, курсирующего на Кегостров. Часа за два до отлета самолета я подошел к тому месту, где утром высадился на причал, увидел там готовое к отходу судно и по трапу спустился на его палубу, не решившись спросить, куда идет это судно.

После того как команда судна убрала трап и швартовы, а судно начало отваливать, я услышал, как один пассажир спросил у другого, когда они приплывут в Северодвинск. Я мгновенно понял, что сел не на то судно, чисто импульсивно рванул на нос суденышка и с разбега прыгнул на вертикальную поверхность причала, увидев вбитую в нее железную скобу и небольшой выступ под ней. Руками мне удалось ухватиться за скобу, но ноги на выступ не попали. В результате я повис на руках посредине вертикальной стенки пирса.

Капитан судна тут же дал команду: «Человек за бортом!», услышав которую, дневальные матросы бросились меня спасать. Когда под всеобщий шум и гам меня вытащили на причал и спросили: «Ты что – сумасшедший?», а я ответил: «Нет, просто мне надо на Кегостров», публика долго потешалась надо мной.

* * *

В ноябре 1972 году мне нужно было срочно слетать из Каунаса в Москву на один день. Управившись с делами в Москве, вечером в начале девятого я примчался во Внуково и приобрел билет на самолет, отлетающий в 21 час с копейками в Вильнюс. Когда проходил регистрацию, мне сказали, что посадка на мой рейс уже объявлена. Поэтому я вышел на улицу, увидел самолет, на который уже заканчивалась посадка, и поспешил к нему. Было темно, мела метель, и тети, проводившие посадку, в бумажки пассажиров особо не вглядывались. Самолет был полупустой, я уселся в первом ряду за столик, на котором лежала газета. Это была «Черноморская здравница» за тот день. И я решил: значит, утром наш борт совершил рейс в Адлер, а сейчас летит в Вильнюс. Когда убрали трап и самолет стал выруливать на взлетную полосу, я услышал голос командира корабля. Он был рад приветствовать пассажиров, совершающих рейс по маршруту Москва – Адлер!

А у меня через три дня в Каунасе должна была состояться защита кандидатской диссертации. Поэтому даже дармовая поездка в Сочи из-за ошибки работников аэропорта меня никак не устраивала. Никого из членов экипажа в пассажирском салоне не было, поэтому я бросился к двери, ведущей в кабину пилотов. Дверь была заперта. На мой стук и крик никто никак не реагировал. За два года до этого литовцы – отец и сын Бразинскасы – совершили кровавый теракт на авиалайнере АН-24, выполнявшем рейс по маршруту Батуми – Сухуми с 46 пассажирами на борту. В связи с этим на воздушных судах были приняты всевозможные меры предосторожности.

В конце концов через закрытую дверь меня спросили: «Чего надо?» Я ответил, что у меня билет в Вильнюс, а не в Адлер. После небольшой перебранки на тему, как я тут оказался, командир корабля связался с диспетчерами и спросил, что делать с буяном. Через некоторое время мне сообщили их ответ: «Если буян согласится прыгнуть с высоты порядка трех метров на бетон взлетной полосы, то откройте ему дверь и пусть прыгает. Если, нет, то пусть летит в Адлер». Я не раздумывая согласился. Мне открыли дверь, и я сиганул в темноту. Когда встал на ноги после не очень удачного приземления, меня спросили: «Ноги целы? Тогда отойди подальше на траву, мы будем взлетать».

Я отошел, огляделся, увидел вдали огни аэровокзала и во весь дух помчался в их направлении, так как мне надо было еще успеть на свой рейс на Вильнюс.

Детские забавы в послевоенном Нарьян-Маре

Вода всегда привлекала человека, будь то лужа – результат дождя или таяния снега, веселый ручеек, широкая река или море-океан.

Наблюдая за поведением детей, спешащих из школы домой, отмечаешь их желание обязательно, независимо от того, какая обувь на ногах, пробежать по луже, пошлепать по воде, обрызгивая себя и друзей, измерить глубину.

Смотришь на озорников и вспоминаешь свое далекое послевоенное детство.

Первые лужи на улицах Нарьян-Мара появлялись в конце апреля. Через какое-то время эти лужи превращались в небольшие озера, измерить глубину которых хотелось каждому из нас. А также переехать на санках. Особым шиком было переехать лужу на санях, изготовленных из выгнутой соответствующим образом металлической трубы, по образцам саней, используемых при гонках на собачьих упряжках.

Такие сани делали из трубы длиной четыре-шесть метров – кто какую имел. Сначала трубу плавно сгибали пополам, чтобы получить удлиненную букву U. Затем укладывали ее на твердую ровную поверхность, двое вставали на трубу на расстоянии одной трети длины от изгиба, а еще двое брались за концы трубы и начинали загибать так, чтобы две трети каждой половины трубы привести в вертикальное положение. После этого общими усилиями продолжали гнуть их до тех пор, пока угол между поверхностью и трубами не составлял 45–60 градусов. В результате получали сани из двух полозьев: труб и средней части трубы (буквы U) – ручки над ними.

Держась за эту ручку, владелец саней вставал одной ногой на полоз, а другой приводил сани в движение, отталкиваясь от снега или льда. Можно было, толкая сани перед собой, разбежаться, после чего лечь животом на ручку-поперечину и, задрав ноги вверх, катиться.

Таким же образом катались на них с горок и переезжали лужи, не замочив ног, при условии, что сани не остановятся посреди лужи. Бывало, что полозья неожиданно наталкивались на какое-нибудь препятствие. Тогда сани опрокидывались вперед, и катальщик продолжал движение по луже на животе, окунув свой нос в ледяную воду. Такими препятствиями частенько бывали вмерзшие в снег кругляши конского навоза, так как основным видом транспорта в городе были лошадиные упряжки.

Дети, что постарше, на санях из труб возили воду с городского колодца, подвешивая к рукоятке-поперечине на крючки из толстой проволоки пару ведер.

Ещё больше развлечений и приключений детям младшего школьного возраста приносило весеннее половодье. Самое большое из них случилось весной 1952 года. Вся центральная часть города оказалась под водой, в том числе и улица Выучейского, на которой мы жили. Когда вода залила двор сельхозтехникума, всех лошадей и коров завели на первый этаж дома.

Взрослым было не до нас. Поэтому мы с Игорем Хатанзейским, жившим над нами, сколотили из досок и дверей плот и поплыли на нём по двору техникума. В какой-то момент Игорь поскользнулся и бултыхнулся в ледяную воду. Старше меня на два года, он был щуплым и на голову ниже ростом. Уйти на дно ему не дал полушубок, раскрывшийся веером. Игорь отправился в свободное плавание, поддерживаемый полушубком. В это время на крыльце дома стоял его старший брат Борис, который очень плохо видел. Поэтому, услышав крик «Помогите!» от младшего брата, он ответил флегматично: «Смотри – утонешь, домой не приходи», и ушёл в дом. Игоря спас завхоз техникума Андриян Носов.

Наводнение в Нарьян-Маре в 1952 году

У Игоря был еще один брат, Витольд, вернувшийся с Отечественной войны по контузии. Он возглавлял школу «Юный техник», где мы с Игорем принимали участие в изготовлении огромных воздушных змеев из красной материи, планеров и даже самолетов с моторчиками, которые запускали в небо Первого Мая.

Приобретя опыт в строительстве, после неудачного плавания на плоту, мы решили к следующей весне изготовить лодку из доски-вагонки, которой во дворе техникума были целые штабеля. Лодку построили с плоским дном. Чтобы легче её было таскать до воды и обратно, мы приделали ей киль из толстой доски. Все дырки и щели проконопатили и даже просмолили лодку. Когда в весеннее половодье вода подошла вплотную к нашему дому, мы решили свою лодку испытать и поплыли на ней по улице в сторону Кармановского болота. Но, к своему великому огорчению, попались на глаза строгому дяде из местных начальников, который дал команду нас вернуть, пока не утопли, а лодку пустить на дрова.

Зимы в послевоенные годы стояли суровые. Реки и озёра порой покрывались льдом в начале октября, а снег выпадал значительно позже. Первым делом после школьных занятий детвора бежала на ближайшее озеро – проверить толщину льда. Проверяли её с помощью тяжёлого камня или обломка кирпича. Если от подброшенного вверх и вдаль камня на льду не оставалось дырок и трещин – значит, уже можно осторожно выходить на лёд. А дня через два-три по глади озёр уже катались все от мала до велика. Бывало, что кто-нибудь из детей проваливался под лёд, но не могу вспомнить ни одного трагического происшествия со смертельным исходом.

Наиболее памятный случай произошёл с одним из младших сыновей банщика городской бани. Парнишка был, как тогда говорили, сорвиголова. Катаясь на санках с крутого берега протоки, проходившей от морского порта к бане, он на скорости провалился в промоину, ушёл под лёд и умудрился в двух метрах от места, где нырнул, головой пробить лёд и выбраться на берег. При этом санки и один валенок утонули, за что отец в порыве гнева его чуть не убил. Жили они очень бедно, а валенки были совсем новые, только что купленные.

Когда мне было двенадцать-тринадцать лет, с приходом зимы я с нетерпением ожидал момента, когда лёд окрепнет настолько, что по нему на коньках можно будет скататься в Тельвиску, в гости к дяде Исаю. Однажды при возвращении из Тельвиски мои коньки вдруг прорезали лёд, и я головой вперёд нырнул в промоину, образованную протокой, вытекающей из Казённого озера в Городецкий шар. Немного придя в себя от спазмов, сковавших всё тело, я попытался выбраться, но это не удавалось. Лёд был очень скользким, да к тому же под моей тяжестью обламывался. На моё счастье случилось это на глазах учеников Тельвисочной школы-интерната, катавшихся поблизости. Они попробовали приблизиться ко мне, но лёд начинал трещать. Тогда они легли на него и задом наперёд поползли, придерживая друг друга за коньки. С помощью образованной цепочки из тел ребята вытащили меня из промоины.

Спасатели помогли мне вылить воду из валенок, к которым были прикручены веревками коньки, отжать носки, тужурку, шапку и вачеги (рабочие суконные рукавицы, обшитые замшей). После этого я решил не возвращаться в Тельвиску, а катиться домой в Нарьян-Мар, до которого было еще четыре километра. Приехав в обледеневшей одежде домой, я, опасаясь нахлобучки от матери, еще какое-то время не решался вой ти, выжидая, не выйдет ли она во двор, чтобы незаметно для нее прошмыгнуть и переодеться.

Лапыш

Одной из достопримечательностей Нарьян-Мара со дня его основания были свободно бегающие по улицам города собаки. Особенно много их стало в конце сороковых годов, когда жители города могли себе позволить думать не только о том, как прокормить себя и детей, но и чем их занять и развлечь. А для юного поколения мужского пола трудно придумать нечто лучшее, чем подарить верного друга – собаку. С ней можно не только поиграть, но и на рыбалку, охоту сходить, а зимой использовать собачью упряжку в качестве единственно доступного для ребят средства передвижения.

Жили мы в здании сельхозтехникума, где находилась студенческая столовая, откуда можно было свободно брать кости и отходы, поэтому мать разрешила и мне завести щенка. Тем более что я сильно переживал за судьбу собаки соседа: он растил пёсика, чтобы его жиром спасти себя от туберкулёза легких. К огорчению всего нашего дома, своего Шарика он съел, но жизнь соседа от этого продлилась не намного.

Из маленького чёрного комочка, что я принёс зимой в большой меховой рукавице из Кармановки, через год у меня вырос верный друг, защитник и помощник по кличке Лапыш. Он был из породы северных лаек, но во многом походил на ирландских терьеров из повестей Джека Лондона: невысокий, крепко стоящий на толстых сильных лапах, молчаливый и бесстрашный в борьбе с противником. При виде незнакомой, недружелюбно расположенной собаки он без всяких предварительных угрожающих рычаний тут же бросался на неё, стараясь опрокинуть ударом груди вбок. При виде пьяного, пытающегося по своей надобности проникнуть на территорию двора сельхозтехникума, сначала угрожающе рычал, а затем кидался на незнакомца, хватая его за ноги. Не единожды наша мать или милиционер рано утром находили подвыпившего бедолагу уже протрезвевшим, сидящим на воротах или заборе под бдительным оком Лапыша. Один из таких «гостей» оказался матросом с корабля, что должен был выйти ночью в рейс, и наша мамаша имела неприятный разговор в милиции. Пришлось бедного пса посадить на цепь.

У владельцев коров, а значит, и у нашей матери, в те годы была еще одна причина заводить собак – периодически в городе расходились слухи о побегах заключённых из лагеря для власовцев и их набегах на стоянки сенокосчиков. Поэтому Лапышу вменили в обязанность охрану нашей стоянки на сенокосе. Её он исправно исполнял. За исключением одного случая, который можно списать на его молодость и неопытность.

Случилось так, что из-за холодной дождливой погоды мы надолго застряли на сенокосе. У нас кончались продукты. Мать решила нас с Лапышем оставить на пожне, а сама поехала в город за провиантом. Дождь не переставал. Пришлось впустить собаку на ночь в балаган. Вдруг среди ночи, вместо того чтобы негромко залаять, как обычно он делал при появлении посторонних, он заскулил и полез ко мне под одеяло. Я проснулся, услышал, как кто-то гремит нашей посудой, и, решив, что нагрянули к нам те самые беглые заключённые, замер от страха. Было мне тогда девять или десять лет. Через некоторое время всякие звуки замерли, но мы с Лапышем еще долго боялись перевести дыхание.

Лапыш и его хозяин (справа)

Настал день. Набравшись мужества, я вылез из балагана. После осмотра следов выяснилось, что нас действительно ночью посетил «бандит» и уничтожил все остатки продуктов. Но не двуногий, а четвероногий бродяга – лось. С ним псу в своей короткой жизни встречаться ещё не приходилось. Видимо, поэтому он и испугался.

В два года Лапыш стал уже опытной ездовой собакой. Неоднократно он побеждал в собачьих гонках, которые мы со сверстниками, владельцами таких же собак, устраивали на льду от Кармановки до города. Узнав, что я на Лапыше перевожу достаточно большие тяжести – бочки с водой с реки для коровы, горбыли на дрова с лесозавода и другое, а также езжу на нём на большие расстояния – в Тельвиску, Макарово, наш сосед по дому, Марков (имени, к сожалению, не помню), предложил мне создать упряжку из двух собак: Лапыша и его здоровенного пса по кличке Буян, из породы овчарок. Но мне не удалось отучить того дурного пса бросаться на каждую встречную лошадь или собаку. Пришлось отказаться от затеи создать упряжку из двух собак. Столь же нерадивым и неспособным пёс Буян оказался по части охоты на водоплавающую дичь. Зато Лапыш был готов с раннего утра до позднего вечера бродить со мной по болотам и озёрам. По первой команде он бросался за подбитой уткой, заплывая иногда метров на сто пятьдесят от берега. Дело в том, что первые три года из-за отсутствия ружья я охотился только на сидящих уток с укороченной облегчённой малокалиберной винтовкой. Из неё я наловчился попадать в цель на расстоянии до ста – ста пятидесяти метров.

Ездовые качества Лапыша по достоинству оценил один знакомый нашей семьи и уговорил мать одолжить ему пса в качестве ездовой собаки на зимний промысловый сезон. Я долго не мог простить матери её согласия, потому что вскоре после возвращения из этой изнурительной поездки Лапыш умер. Другой собаки я больше не заводил.

Лысан

Коль скоро в городе средством передвижения и перевозки грузов в то время были только лошади, каждая организация держала лошадей. Даже редакция газеты «Няръяна вындер» имела свою сивку-бурку. В целом по городу насчитывалось их около сотни, не считая саврасок из ближайших деревень. Зимой эти трудяги, запряжённые в дровни с прицепленными к ним подсанками для перевозки брёвен и без них, в кошёвки, розвальни, выездные кареты и кареты скорой помощи, то и дело либо лениво брели либо стремительно неслись по центральным улицам Выучейского и Смидовича. Мальчишки и девчонки дошкольного и младшего школьного возраста бежали вслед и кричали: «Дяденька, прокати!» Многие втихаря пытались вскочить на задки саней и катиться, пока не сгонят. Либо сами соскакивали за чертой города, чтобы не оказаться в Тельвиске, Ёкуше, а то и в Макарово.

Чаще других из городских возчиков соглашался прокатить сопливую детвору дядя Сеня водовоз. Но были и такие, которые вместо того, чтобы прокатить, старались огреть тебя плетью.

Ребята постарше частенько наведывались на конюшни, желая завести дружбу с конюхами. Такая дружба давала повод надеяться, что с приходом весны конюх доверит тебе объезжать молодую лошадь верхом или запряжённую в телегу, а еще разминать жеребцов после их кастрации. Каждое из этих занятий несло в себе определённый риск. Так, со мной произошёл случай, когда необученная лошадка, запряжённая в телегу, сначала долго упиралась, а затем рванула вскачь по бездорожью, и телега подо мной рассыпалась. Конюху оставалось только порадоваться, что я отделался мелкими ушибами и царапинами.

В другой раз, когда я обучал жеребца ходить под седлом, взобравшись на него без седла (верховые сёдла были большой редкостью), жеребец сначала попытался сбросить меня, высоко закидывая задние ноги. Потом рванул в ворота конюшни, поставив меня перед выбором: шлёпнуться с высоты в навозную лужу, разливавшуюся весной перед конюшней, либо получить серьёзные травмы от удара о дверной проем конюшни. Я предпочёл первое и спустя время, насквозь сырой и не очень хорошо пахнущий, поплёлся домой.

Как уважающие себя современные начальники стремятся обзавестись служебными машинами наиболее престижных марок, так и начальники Нарьян-Мара и председатели окрестных колхозов стремились получить в своё распоряжение в качестве средства передвижения наиболее престижную лошадь.

Все они завидовали председателю колхоза им. Кирова, у которого в упряжке ходил красавец-конь по кличке Лысан. Лысан был на вершок выше остальных лошадей, золотистой масти, ноги в белых чулках и белая лысина на лбу. Имел отличные ходовые качества и нрав бесспорного лидера, гриву до колен и хвост до земли, которые развевались как знамена при его стремительном ходе. К тому же на нём была богатая сбруя, отделанная медными бляшками, и расписная дуга над высоко поднятой головой.

Многие мальчишки мечтали прокатиться в передке кошёвки Лысана и поухаживать за ним во время многочасовых стоянок в городе в ожидании хозяина – обтереть потную спину, отпустить супонь, подбросить сена из кошёвки, иногда принести попить теплой воды. Но это позволялось только мне, потому что я был племянником его хозяина, Исая Васильевича Малышева. Уже в восемь лет я имел определённый опыт ухода за лошадьми сельхозтехникума и управления ими. Ведь мы жили рядом с конюшней, где наша мать одно время работала конюхом, а я с малолетства помогал ей.

Внучка Вероника и дочь Ирина предложили Игорю Чупрову вспомнить, как в молодости он обучал жеребца ходить под седлом

Управляя этими лошадками, я приобрёл опыт, как их погонять, особенно в тех случаях, когда путь лежал за черту города. Плети возчика-профессионала у меня не было. Зато вдоль проложенных по льду санных дорог стояли вехи, от которых не возбранялось отломить подходящую вицу.

Особенно много вех я переломал в морозную ночь января 1952 года. Работая в школе деревни Оксино, сестра Татьяна с подружкой на Новый год и зимние каникулы пришли в город, преодолев путь около сорока километров. К моменту их возвращения нагрянули крещенские морозы, путешествие в такой холод становилось проблемой, но невыход на работу в те времена мог привести к непредсказуемым последствиям. Поэтому мать пошла к завхозу техникума Андрияну Носову просить лошадь подвезти девушек до деревни Бедовое, то есть до половины пути. Он ответил, что рано утром собирается ехать за сеном, поэтому может выделить только Упрямца, которого все возчики отказались брать наотрез. Маме ничего не оставалось, как согласиться и собрать в дорогу Татьяну и меня – в качестве кучера.

Упрямец был не простым, а умным упрямцем. Знал, что от детской руки ему много не достанется. Поэтому мне пришлось прибегнуть к помощи виц, отломленных от вех сразу после спуска с горки рыбозавода. Одной вицы мне хватало от вехи до вехи.

Не помню, то ли вицы кончились, то ли моим пассажиркам стало жаль Упрямца, но, не доехав километра три до деревни Бедовое, они заявили, что дальше пойдут пешком.

Погонять Упрямца домой уже не требовалось. Он тут же припустил бодрой рысью, мне осталось только вцепиться в передок саней, чтобы не вывалиться из них. Когда мы напротив Тельвиски спустились на лед Городецкого шара с острова, отделяющего Городецкий Шар от Голубковского, и услышали душераздирающие завывания волчьей стаи, доносившиеся со стороны Бабьего Моря, ленивый коняга вдруг превратился в резвого скакуна и помчал галопом почти до самого дома.

Утром отправившиеся за сеном той же дорогой возчики не могли понять, кто и зачем переломал все вехи. Андриян догадался, но меня не выдал.

При управлении Лысаном требовался несколько иной опыт: умение сдерживать его стремительный бег, особенно на крутых поворотах и обгонах, чтобы кошёвка не опрокинулась.

Когда я стал постарше, дядя иногда разрешал мне съездить на Лысане на лесозавод за рейками и горбылями или в Качгорт за картошкой, которую мы там хранили в погребе частного дома у знакомых.

Помимо города, Лысану приходилось возить своего хозяина по всем рыболовецким станам и деревням вплоть до Юшино и Носовой, так как колхоз имени Кирова был рыболовецким и его рыбаки занимались промыслом в низовьях Печоры не только летом, но и зимой. Только этот красавец-конь мог по бездорожью в один день отмахать более восьмидесяти километров от Тельвиски до Юшино и Носовой.

Лысаном гордились не только председатель, но и работники колхоза имени Кирова. При случае они любили рассказывать, как он неоднократно выручал их в трудные минуты. Из этих рассказов я запомнил два эпизода.

Первый. Возвращаясь поздним вечером в Тельвиску на лошадях с путины, колхозники наткнулись на Лысана, рядом с которым в снегу лежал их председатель. У Исая Васильевича, как полушутя говорили его подчиненные, был серьезный недостаток: он не мог перепить своих рыбаков и председателей других колхозов. Вот и в тот раз после длительного заседания в Рыбакколхозсоюзе, он быстро захмелел в компании участников совещания. Выйдя на улицу, упал в кошёвку и крикнул: «Пошёл домой, Лысан!» Километрах в двух от Тельвиски кошёвка на раскатанной дороге пошла юзом и завалилась на бок. Дядюшка Исай, не просыпаясь, вывалился из неё, после чего сани снова встали на полозья. Но верный конь не бросил своего хозяина и остался ждать.

Второй. После окончания сенокосной страды Лысана в большой лодке везли из-за Печоры в Тельвиску. Поднялся сильный ветер. На середине реки, напротив лесозавода, лодку стало сильно качать и заливать водой. Чуя неладное, конь начал переступать ногами, ещё более раскачивая плавсредство. Сидящие в той же лодке колхозники плавать не умели. Поэтому для их спасения нужно было принять какие-то экстренные меры. Тогда их председатель, державший Лысана за узду, ударил коня по шее и рявкнул: «Пошёл, Лысан!» Конь, не ступая на борт, прыгнул в воду и поплыл к берегу. Так он спас людей от почти верной гибели.

Когда Лысан стал стареть, дядя подобрал ему подходящую подругу, чтобы получить от них потомство. В результате в колхозе появился второй высокий и красивый конь – по кличке Буян. Но, к большому огорчению дяди, он не унаследовал от своего отца лучших его качеств.

Ягода морошка

Главным занятием подростков и стариков с середины августа становился сбор ягод и грибов. Психу (воронику) и голубику можно было собирать сразу за Домом советов, свернув в сторону Дома отдыха. Так тогда называлось сохранившееся и поныне на берегу курьи здание школы-интерната. Детвора Кармановки собирала эти ягоды, отойдя от дома не более чем на сотню метров, на буграх (песчаных холмах), покрытых березняком, на пустыре между Кармановкой и огородами сельхозстанции. Красную и черную смородину брали в основном на сенокосах, а чернику – на холмах Сопки, куда добирались на пассажирских пароходах, раз в двое суток ходивших из Нарьян-Мара в Печору.

Для запаса впрок на долгую зиму все старались собрать как можно больше морошки. Собранные ягоды засыпали в трёх-четырёх-вёдерные ушаты, в которых и хранили её на холоде, слегка присыпав сверху сахаром.

В военные годы морошку собирали на болотах, расположенных сразу за старым аэродромом.

Но город рос, увеличивалось число желающих запастись на зиму этой целебной ягодой. Поэтому, чтобы набрать ведро морошки, приходилось ходить уже за первую, потом вторую, а затем и третью речку Тамарку или в район Васькина озера.

Впервые на Васькином озере я побывал в восемь лет. Ходили мы туда в сопровождении матери Людмилы, Анфисы и Семёна Чупровых. Их семья, как и мы, жила в здании сельхозтехникума. Звал я эту женщину, не знаю почему, бабушкой Федосьей. Наша мама говорила, что она знает ягодные места и хорошо ориентируется в тундре. Чтобы убедиться в этом, я в процессе сбора ягод подходил к ней и спрашивал: «Бабушка, а где город?» Она, ни секунды не колеблясь, отвечала: «Там, однако», и указывала направление. Только много позже я узнал, что умение безошибочно определять нужное направление было присуще многим жителям тундры.

Желающие собрать за три-четыре дня один, а то и два ушата морошки отправлялись на рейсовых судах вверх по Печоре в Хонгурей и Каменку или на попутных судах вниз по Печоре, в район озёр Кодол, Голодной губы, деревни Кареговка, посёлка Юшино.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, мать решила отправить меня за морошкой в Оксино, к старшей сестре Татьяне, работавшей в оксинской школе пионервожатой. Тем более что знакомый капитан кавасаки, занятой сбором рыбы с рыболовецких станов в том районе, согласился доставить меня туда и обратно бесплатно. Как и сколько я в тот год собрал морошки, не помню. Только помню, как мы однажды чуть не утонули, попав в шторм, переезжая Печору на вёсельной лодке. Дело в том, что в Оксино за морошкой нужно переезжать на противоположный берег Печоры. Во время шторма я впервые убедился, что от качки (морской болезни) страдают не только люди, но и собаки. И что когда человек борется со стихией за своё спасение, про морскую болезнь он забывает.

Помню, как стадо деревенских коров каждое утро по дороге на водопой не спеша обходило вокруг колёсный пароход (кажется, «Республику»), севший на мель на песчаной косе при подходе к Оксино и обсохший там. Я тоже не удержался от соблазна исследовать его огромные колёса и помещения нижней палубы.

В тот приезд в Оксино я каждый вечер ходил в местный магазин полюбоваться на мечту любого подростка – новенький, сверкающий рулём и спицами колёс велосипед, неизвестно, как и зачем завезённый туда. Жителям деревни было ещё не до велосипедов.

В следующем году мать отправила меня с ушатом и недельным запасом продовольствия на колёсном буксире «Обва» в рыболовецкий стан Зелёное в низовья Печоры, к работавшему там радистом двоюродному брату Василию Малышеву. Добираться в Зелёном до морошки оказалось еще сложней, чем в Оксино, морошка здесь тоже росла за Печорой, ширина которой достигала пяти километров.

Не успел я набрать и половину ушата, как из города пришла радиограмма: ближайшим рейсом «Обвы» отправить меня в Нарьян-Мар. Когда «Обва», возвращаясь из Зелёного, подходила к городу, навстречу ей от причала морского порта отходил пароход «Юшар». Дома я узнал, что старшему брату Ивану удалось достать для меня путёвку в пионерский лагерь «Артек», куда я должен был выехать этим рейсом на «Юшаре». Но «Обва» опоздала с возвращением из рейса на сутки. Так ни разу в жизни побывать в пионерском лагере мне и не удалось.

Зелёное мне запомнилось грязными необустроенными жилищами рыбаков-поморов, работавших там, и большими кучами сёмги, гниющей на берегу. На мой вопрос, почему рыба тут валяется, брат Василий ответил, что из-за очередного запоя и сильного ветра рыбаки несколько дней не смотрели ставные (закреплённые на колья, вбитые в речное дно) невода, которыми тогда ловили сёмгу. Когда ветер утих и они это сделали, то вернулись с доверху наполненными сёмгой карбасами. На рыбоприёмном пункте им заявили, что из-за длительного пребывания рыбы в сетях она стала малопригодной к засолке и что принять её могут только по цене третьего сорта. Тогда поморы в знак протеста отплыли на своих карбасах метров на сто от приёмного пункта и вывалили всю сёмгу на берег.

В 1954 году сельхозтехникум приобрёл один из первых в истории города подвесной лодочный мотор. Завхоз техникума Андриян Носов, успешно испытав мотор во время сенокоса, решил использовать его для отправки нескольких работниц техникума на сбор морошки. Он предложил взять лодку, на которой мы с мамашей ездили на сенокос. Установив на неё мотор техникума, посадили меня управлять мотором, загрузили в лодку пять или шесть, точно не помню, женщин с ушатами и отправили нас за морошкой на Кривое озеро по реке Куя. Там, по данным Андрияна, уродилось много морошки. Наша мать и все кандидатки на поездку согласились, хотя никто из нас там не бывал и не имел представления, как туда добираться.

Из прошлогодней поездки на «Обве» в Зелёное я имел лишь смутное представление о том, где находятся деревни Никитцы и Куя, в районе которых река Куя сливается с Печорой. Дополнительно мне объяснили, что Куя впадает в Печору двумя рукавами и что мне нужно попасть в тот, который впадает выше деревни Никитцы и называется Тын-виска. По Тын-виске мы должны доплыть до реки Куи, по ней проехать мимо деревни Харитоновка, где стояло три или пять обитаемых домов. После неё километров через десять, а может, двадцать, никто точно сказать не мог, на левом высоком берегу реки мы увидим избу, которая и является конечной точкой нашего маршрута.

Меня предупредили, что на Куе много мелей, поэтому я должен всё время вести лодку по той стороне реки, где высокий берег, то есть где течение реки подмывает берег.

Получив столь «подробный» инструктаж и загрузив в лодку ушаты для морошки, четырнадцатилетний капитан и его женская команда отправились в долгий и неизведанный путь. Ветер дул несильно, поэтому мы без приключений преодолели необъятную ширь Печоры в районе Угольной и доплыли до Тын-виски. При вхождении в неё мы столкнулись с первым неожиданным для нас препятствиям: стремительным перекатом, глубина реки на котором не превышала полуметра. Чтобы не сорвать шпонку винта мотора и не забить песком систему охлаждения, я заглушил мотор. После короткого совещания с командой мы решили перекат преодолевать, упираясь вёслами в дно реки, а где и это не поможет, тащить лодку вброд.

Я очень боялся испортить впервые в жизни доверенный мне мотор, поэтому глушил его и давал команду упираться вёслами в дно, наверное, значительно чаще, чем этого требовала реальная обстановка. В результате добрались мы до Кривого озера не за десять-пятнадцать часов, как надеялись, а часов за тридцать.

В пятидесятые годы в тех местах мне довелось побывать не раз. Сейчас уже не помню – в первое посещение или в последующие, – я увидел с берега реки на высокой горе избу, стоящую внутри ярко сверкающего на солнце кольца. Когда мы поднялись к ней, то обнаружили, что изба по всему периметру обставлена пустыми бутылками с этикетками «Спирт питьевой этиловый». Обитателем избы был ненец по прозвищу Вася Чёрный. Жители города его запомнили, когда он после Кривого озера поселился в землянке на Пригородном с известной всему городу женщиной по прозвищу Маруся Бомба. Пригородным называлось место за Городецким шаром от речного вокзала, где сначала находился скотный двор, а затем кирпичный завод.

На вопрос, откуда бутылки, Вася ответил, что бегает за ними в город по одному ему известным тропам (местное население их называло воргами). Изрядное количество бутылок, составлявших кольцо, наводило на мысль, что не только Вася их сюда доставлял. Кольцо из бутылок являлось единственным украшением избы.

Когда я стал студентом, сенокосный участок матери был на реке Куя, километров на десять ниже Кривого озера. В воскресные дни, когда мать объявляла выходной день, я по ворге тоже бегал в город. Но не за спиртом, а на танцы в Дом культуры и обратно. Начиналась ворга сразу за старым аэродромом и сначала вела по болотам и песчаной тундре в деревню Харитоновка. Ворга была намного короче дороги, проложенной в Харитоновку в объезд больших озёр. За Харитоновкой я спускался на берег Куи, вброд преодолевал виску, вытекающую из Щучьего озера (теперь озеро Харитоново). По ворге, идущей по высокой песчаной тундре, срезал большую петлю, которую делала река Куя. Спустившись с высокой тундры к болотам, преодолевал, раздевшись донага, глубокую виску. И через чащобу ивняка, тянувшуюся на километр, выходил на свой сенокос. Будучи спортсменом-лыжником, я считал такие пробежки обычной тренировкой. Позже я прикинул, что длина моей ворги составляла около двадцати километров. А длина Васиной ворги оказалась на десяток километров длиннее.

Морошки на Кривом озере уродилось и в самом деле много. Поэтому уже через два дня все ушаты и вёдра, включая и мой, усилиями моей команды были доверху заполнены. Это обстоятельство не столько обрадовало меня, сколько огорчило – я не мог без ужаса думать, как же возвращаться домой с большим грузом, если пустую лодку мы то и дело тянули по мелям волоком. Осторожно подъехав к первой мели, я, к великой моей радости, увидел, что уровень воды поднялся и вниз по течению лодка по мелям идёт гораздо легче.

Нам удалось пройти все мели, не выключая мотора.

Как недавно сказала мне сестра Татьяна, поездку на Кривое озеро до сих пор вспоминают некоторые члены моей женской бригады.

Ягода морошка растет на болотах в тундре

Следующим летом меня, как уже побывавшего в низовьях Печоры, пригласили на этот раз в сугубо мужскую компанию, составленную из школьников седьмых-девятых классов, для поездки за морошкой на моторной лодке в район Юшино. Не помню, чей был мотор, но мотористами при нём поставили Олега Подольского и Лёвку Блинова. Блинов ныне профессор, доктор физико-математических наук, лауреат Государственной премии СССР в области науки и техники.

Ехать решили на двух лодках. На маленькую лодку навесили подвесной мотор и разместили в ней мотористов. Моторная лодка тянула на буксире большую, грузоподъемностью около двух тонн. На таких лодках тогда возили сено с сенокосов. В большую загрузили ушаты, прочую кладь и остальных членов команды.

На нашу беду, мотор оказался не самый надёжный, и первые неприятности с ним возникли, как только мы проехали половину запланированного пути. Пришлось остановиться на ночлег в избе на входе в протоку, вытекающую из озера Кодол. Вся команда в избу не поместилась, поэтому часть из нас легла спать в большой лодке, накрывшись брезентом. Из-за крепкого молодого сна никто не проснулся, когда ночью поднялся ветер и разгулялись волны. Большую лодку залило, промокли не только спавшие в лодке ребята, но и значительная часть багажа.

В то утро мотор завёлся, но затем снова замолк.

Хотя до морошки мы всё-таки добрались, настроения собирать её ни у кого не было. Всех мучил вопрос, как против течения реки доехать обратно до дома. Когда наши мотористы окончательно потеряли надежду оживить мотор, отважились добираться домой на вёслах. Тем более что погода сжалилась над нами, ветер стих, правда, посыпал мелкий затяжной дождь. Решили грести посменно и на ночлег не останавливаться. Наиболее грамотные из нас прикинули, что, если не поднимется встречный ветер и мы поплывём со скоростью три километра в час, то доплывём до дома часов за тридцать.

Когда измождённые и промокшие мы подплывали к Угольной, нас догнал иностранный лесовоз. Словно по команде «свистать всех наверх», экипаж лесовоза высыпал на палубу понаблюдать за нами. По их жестам и оживлённым комментариям мы поняли, что наш способ передвижения по огромной реке для них был в диковинку.

Рыбалка

Казалось бы, у подростков, живущих в маленьком городишке, окружённом со всех сторон водой, богатой не только на ершей, основным занятием и развлечением в летнюю пору должна была быть ловля рыбы на удочку. Но, сколько ни стараюсь, не могу вспомнить ни одного эпизода из детства, когда бы я или мои друзья занимались этим. Возможно, потому что моя мать и другие выходцы из Усть-Цильмы считали многочасовые сидения с удочкой на берегу ради улова рыбной мелочи пустым баловством и бездельем.

Другое дело сенокос, где ты мог, разведя костёр, пока закипала вода в котелке, забросить удочку в прибрежный омут, а минут через десять-двадцать выдернуть из него, как из садка, пару приличных окуней на уху. После чего снова забросить удочку, воткнув конец удилища в землю, зная, что по возвращении вечером с пожни на крючок подцепится ещё один окунь или сорога.

Можно по прибытии на сенокос поставить пару сетей в ближайшую курью или озеро и каждый день после утренней косьбы вынимать из них в худшем случае нескольких окуней и карасей размером с тарелку. В лучшем – пелядок, а то и жирных чиров, из которых за пятнадцать-двадцать минут вместо ухи на обед можно приготовить скоросолку. Николай Ноготысый, один из сильнейших лыжников округа и бригадир сенокосной бригады колхоза имени Кирова, считал лучшим обедом на сенокосе скоросолку из пелядок, ломоть хлеба и пол-литровую кружку крепкого чифира (хорошо запаренного чая).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.