Андрей Мартынов
Время одного детства

© Андрей Мартынов, 2024

© Издательский дом «BookBox», 2024

Часть I

Памяти дорогой моей мамы посвящается

57-летию начала развития моего самого родного и любимого города посвящается

Заведу я разговор, заведу
На удачу, может быть, на беду,
И, как водится, все точки над «и»
Мы расставим и замолим грехи.

Поведу я разговор, поведу
О далеких, о далеких годах,
В дом родительский я снова войду,
Затоплю им печь и тихо спою.

Подпоет мне снова мать, подпоет,
И слезу смахнет украдкой отец,
Будут в памяти всплывать день за днем,
Когда были молоды старики…

Пролог. Нравы и характеры 60-х

Тапки

1964-й

– Бабушка, а когда мама плидет? – обратился маленький внук к своей бабушке. Она суетилась на кухне небольшого сельского деревянного дома. Мальчик в свои три года еще не четко выговаривал букву «р», как и многие другие дети в таком возрасте.

– Скоро уже, сынок, – бабушка так иногда называла внука, когда хотела его успокоить. Взрослые часто видят гораздо дальше, чем думают дети.

Мальчик пошел в прихожую и тихонько взял в руки мамины тапки. Один засунул за пояс своих легких штанишек спереди под рубаху, другой – за пояс сзади. Рубашку выпустил поверх штанов, чтобы не было видно, что под ней что-то оттопыривается. Надевать пальтишко он не стал, чтобы никто не заподозрил, что он хочет пойти на улицу. И маленькая, и большая стрелки огромных часов фирмы Moser, сделанных еще при царе, висевших на стене в столовой и доставшихся по наследству от прадедов, приближались к цифре «десять». Был поздний осенний вечер.

– Я в уборную, – сказал он бабушке, открыл дверь, ведущую из кухни во внутренний двор, и уверенно шагнул в темноту. «Удобства» в те далекие 60-е годы прошлого века в поселках у всех были во дворе.

На улице уже было совсем темно. Осень. Недавно закончился дождь, и было очень сыро. Свет из окон домов освещал некоторое пространство возле них. Вдоль улиц местами, очень редко, горели на столбах фонари. Поселок готовился ко сну.

Мальчик, понимая, что его могут заметить в свете окон, тихонько и аккуратно прошел под самыми окнами дома и остался незамеченным домашними, которые не выпускали его на улицу так поздно. Он знал, что если немного приподнять входную во двор калитку и только потом ее потянуть на себя, чтобы приоткрыть, то она не заскрипит, – так он и сделал и оказался на улице. В одну сторону улица вела к военкомату и «трубочке», как местные называли небольшой прорытый забетонированный тоннельчик в железнодорожной насыпи, над которым шли поезда. По этой «трубочке» пастух гонял сельских коров на пастбище и обратно.

В другую сторону улица вела к дороге, возле которой стоял киоск, в нем часто днем, особенно в жару, продавали шипучий сладкий лимонад и вафельное мороженое. Возле этого киоска и было то счастливое место, которое освещалось одиноким фонарем.

Мальчик направился к этому фонарю, но пошел не по тротуару, а возле него по сырой траве, чтобы не было видно его силуэт в темноте на фоне света фонарей. Он давно заметил: когда человек идет по тротуарной дорожке, его издалека видно, потому что, хотя фонари на электрических столбах и горели через один, но в их свете силуэты все равно были различимы. Стоило отойти на обочину, силуэт сливался с темными очертаниями растущих по обе стороны от тротуара разными деревьями или большими и густыми кустами шиповника, тогда можно было услышать только шелест шагов по траве, но человека совсем не было видно. Сын просто ждал маму с работы. Каждый день ждал. Очень ждал.

Его мама работала в две смены на одной из местных швейных фабрик: с восьми утра до десяти вечера. Она шила военную форму для Советской армии. А в две смены – это чтобы заработать «лишние» десять руб лей, которые в большой семье были очень нужны. Половину из них она отдавала одному из троих своих младших братьев. Старший из них уже учился на дневном отделении пединститута. Институт находился в соседнем районе, куда в четыре часа утра каждый день через их поселок шел пригородный поезд. Брат приезжал в родительский дом только по выходным, и то когда у него в институте не было экзаменов или зачетов.

Мальчик дошел до угла, где стоял киоск, но выходить на освещенное фонарем место не стал, а остановился в тени большого густого куста. Дул не сильный, но неприятный порывистый прохладный ветер, который шевелил листву на деревьях и кустах, отчего с ветвей и листьев на землю слетали дождевые капли. Они были холодными и падали мальчишке то за шиворот, то на голову, то на тоненькую рубашку, и это было очень неприятно.

Можно было выйти под свет фонаря, там бы на него эти противные капли не падали, но ведь спустя минут десять бабушка с дедушкой могли хватиться ребенка и выйти на улицу его искать. Тогда бы они легко могли его увидеть под фонарем и увести домой. Он это понимал.

Вглядываясь в темноту проселочной улицы, мальчишка крутил головой то в сторону калитки дома бабушки, то в сторону улицы, откуда должна была появиться его мама, и поеживался от изредка заныривающего под рубашку холодного ветра.

Уже прошло минут пятнадцать, как он вышел из дома. К счастью, никто его пока не искал.

Когда чего-то или кого-то очень ждешь, то время тянется невероятно медленно. Ведь каждое мгновение кажется, что вот он – тот, кого ты ждешь, наконец-то идет. Но… Прошло двадцать минут… Мальчик уже очень замерз, и его начала пробирать дрожь. Он обнял себя руками, насколько мог, чтобы не отдавать свое маленькое тепло огромному холодному осеннему ветру, и упорно оставался стоять под кустом.

«Я дождусь маму, – твердо сказал себе Санька – так звали мальчика, – она сейчас… уже сейчас… Только бы бабушка не вышла меня искать!»

Но мамы все не было. Уже прошли тридцать минут томительного ожидания.

«Мама сейчас придет, – упорно говорил себе мальчик, – только бы не застучать зубами, а то она рассердится».

Вот в конце улицы, домов за двадцать от Санькиного укрытия, из-за поворота появилась небольшая одинокая фигура. Она шла вдоль дороги и то пропадала в темноте начавшейся ночи, то появлялась в свете уличных фонарей. Она медленно приближалась.

Мальчик пристально вглядывался во тьму и пытался разглядеть, мама ли это. Да, это шла она. На замерзшем лице мальчика тут же растаяла улыбка. Он даже привстал от радости на цыпочки. Ему захотелось выскочить под свет фонаря и радостно закричать, прыгая и махая руками: «Мама!», чтобы и она обрадовалась, но решил дождаться, когда она подойдет к повороту улицы, где он ее ждал, и тогда уж он радостно выскочит и обрадует ее.

– Ма…мма! – радостного крика не получилось. О радости говорили только слабая улыбка на лице мальчишки и вытянутые для объятий вперед маленькие ручки, когда он, сдерживая дрожь, шагнул к ней из темноты.

– Ой! Сына! – резко остановилась и даже немного отшатнулась в сторону молоденькая девушка. – Напугал. Ты что здесь делаешь?

– Я ттебя жждал, – еле выговорил мальчик. Он изо всех сил старался не стучать зубами.

– Да ты мой золотой!

Сын и мать обнялись и так и пошли в сторону родительского дома обнявшись.

– Да ты совсем замерз, – мать почувствовала дрожь ребенка и еще крепче прижала сына к себе – попыталась согреть.

– Ннет, – улыбался маме Санька, – я ттеббя дожждаллся.

Гордый своим первым подвигом, он остановился, достал из-за пояса одну мамину тапку, затем другую и поставил их на тротуар перед мамой:

– Мама, на тапки.

– Сына, да кто же по улице в тапках ходит? – улыбнулась мать, наклонилась, подняла их, сунула себе под правую руку, левой взяла за руку сына, и они быстро зашагали домой.

Бабушка, учитель русского языка и литературы, уснула за проверкой тетрадей с сочинениями – такое с ней случалось нередко из-за усталости. Дедушка читал. Поэтому они и не заметили, что внука в доме не было. Они не ложились спать, потому что ждали дочь с работы.

Алла с сыном поужинали на скорую руку и укладывались «смотреть сказки», которые по ночам приходят во сне ко всем хорошим детям.

– Мам, почитай, – попросил Санька и достал том Мамина-Сибиряка с комода, который стоял возле их широкой кровати в спальне.

– Саш, я так устала, – попробовала отговорить мать сына от чтения.

– Мам, ну, чуть-чуть, ну, немножечко. Пло Музгалку и дедушку, – уговаривал сын.

– Ну ладно. Только немного, хорошо? Мне рано на работу вставать.

– Холошо, – обрадовался Санька и устроился поудобнее возле матери.

Алла читала с выражением, с паузами, как настоящая рассказчица. Сашка всегда с удовольствием слушал «мамины» рассказы. А когда они иногда днем оставались с дедом вдвоем дома, то всегда вместе ложились на кровать, включали радио, которое стояло на небольшой полочке в столовой, погромче и слушали радиопередачу «Театр у микрофона», которая шла как раз в послеобеденное время.

– Мама, ты тут неплавильно читаешь! – восклицал изредка Сашка, когда Алла произносила не то слово, какое было написано в книге. – Там написано «замело», а не «занесло».

– Ну, вот видишь, ты же уже наизусть знаешь все эти рассказы, давай спать?

– Ну, еще чуть-чуть, пожалуйста, – упрашивал сын.

Алла продолжала читать и постепенно засыпала от усталости. В такие моменты Санька поворачивался к матери и своими маленькими пальчиками пытался аккуратно открыть ей глаза:

– Мама, не спи. Пожалуйста. Я тебя целый день не видел.

– Сына, маме рано на работу вставать. Мама очень устала. Давай завтра почитаем? – сонно отвечала она.

– Ладно, завтла почитаем.

Санька выключал настольную лампу, аккуратно обнимал маму за живот и тихо засыпал под ее теплым боком.

На следующее утро у сына была высокая температура, сильный жар, от которого его колотило, беспрестанный кашель, который шел из глубины его маленькой груди.

«Глубокое воспаление легких» – такова была констатация врача, которого вызвала на дом бабушка.

Алла раньше всех уходила на работу и не могла этого знать. Дед Афанасий сообщил ей об этом, когда пришел на проходную фабрики, где она работала. Такой была цена за ожидание мамы на осенней улице.

Руки

1964-й

Недели две как уже стоял ноябрь. Дожди лили практически не переставая. Холодный ветер заставлял селян кутаться в теплые демисезонные пальтишки и надевать кепки или вязаные шапки. Ноги даже в осенних ботинках замерзали и промокали, так как лужи не оставляли ни одного сухого места на тротуарах.

Алла, молодая, симпатичная с черной как смоль длинной и толстой косой девушка, третья из девяти детей семьи Бочкаревых, готовилась с сыном к выписке из больницы. Ее трехлетний сынишка подхватил воспаление легких месяц назад – в такую погоду не мудрено – и они с высокой температурой почти три недели пролежали на стационарном лечении.

Наступило долгожданное утро, когда после осмотра врач – симпатичная женщина средних лет с очень добрыми и веселыми глазами – положила себе на колени фонендоскоп, улыбнулась и сказала лежащему на больничной койке с задранной до шеи пижамой мальчишке:

– Ну вот, теперь порядок! Хрипов уже нет. – Затем обернулась к матери ребенка и добавила: – Зайдите минут через пятнадцать ко мне в кабинет, я вам подготовлю выписку.

Теперь улыбки расплылись и на лицах всех остальных соседей по палате. Все радовались друг за друга, когда кого-то выписывали – взрослым всегда неспокойно на душе, если ребенок болеет.

– К дедушке пойдем! – тут же сел на кровати и выпалил радостно мальчик.

– И к бабушке! И друга Вовку увидим! – добавила с улыбкой его мама.

– Саса, не уходи, – возле кровати мальчика стояла малышка с прижатыми к груди маленькими ручками, соседка по палате. Она лежала здесь со своей бабушкой.

– Тебя тоже сколо выпишут, – прокартавил мальчик, – и пойдем на голку гулять. Я тебе свою иглушку оставлю, – быстро нашелся что сказать он. Взял с кровати и протянул девочке маленького беленького плюшевого мишку, как бы постарался ее успокоить.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила девочка, взяла игрушку в руки и прижала к своей груди. При этом она не отводила своих больших и красивых глаз от мальчика и продолжала стоять рядом с его кроватью.

Взрослые спокойно наблюдали за сценой расставания. В дружбе и отношениях малышей всегда много искренности и честности.

Пятнадцать минут пролетели как одно мгновение. Санька аккуратно укладывал свои немногочисленные вещи в стопку на кровати, чтобы, пока мама ходит к врачу за выпиской, не терять зря времени. Ведь теперь можно будет пойти гулять! Можно будет пойти к другу в гости! Можно… да все теперь будет можно!

Окна в палате были занавешены белыми небольшими шторками, поэтому никто и не заметил, что на улице началась…

– Саш, – широко раскрыла дверь в палату его мама, – посмотри, что за окном делается!

– Что? – повернулся к матери и удивленно спросил мальчик.

– На улице снег идет! Смотри, какие огромные хлопья! Смотри, как красиво!

Молодая девушка произнесла эти фразы так, как будто и сама в первый раз в жизни все это видит. Алле было всего двадцать четыре года. А за большим окном больничного коридора плавно опускались и густо падали крупные хлопья снега. По всей вероятности, снег шел уже несколько часов, потому что усыпал собой аккуратно все дорожки вокруг, все деревья и кусты, крыши домов и теперь, наконец, принялся за утренних прохожих.

– Ух ты! – протяжно вырвалось удивление и у мальчика. Он бросил складывать на кровати вещи и побежал к большим окнам в коридоре.

Санька улыбался идущему снегу. Ему казалось, что и искрящиеся снежинки радуются тому, что теперь ему можно будет достать с чердака дедушкиного дома большие плетеные скрипучие санки и пойти с мамой на улицу на них кататься. Только подоконник этого большого окна в коридоре их больничного корпуса и его рамы, скорее всего, ему завидовали и совсем не радовались, потому что загораживали собой почти весь обзор: мальчику было видно только крышу соседнего здания напротив, верхушки нескольких голых деревьев и белое-белое небо.

Чтобы увидеть, что творится на больничных дорожках, на улице мальчик взялся руками за большие длинные и круглые трубы отопления, которые шли вдоль больничных стен. Он встал на цыпочки и потянулся к оконному стеклу. Теперь зловредный подоконник упирался ему в нос, но этого было достаточно, чтобы увидеть, что на улице уже все белым-бело.

Никакой боли Сашка не почувствовал. Всего мгновения хватило на то, чтобы увидеть красоту за окном и понять, что руки почему-то прилипли к трубе и не отрываются.

Мальчик потянул руки на себя, они не отлипали. Сильнее потянул – не тут-то было! Тогда он собрал все свои мальчишеские силенки и дернул. Руки оторвались, но на трубе остались отпечатки ладошек с пальчиками. Он тут же повернул ладони к себе и увидел: на местах ладоней и пальцев зияли сплошным слоем красные матовые пятна, из которых струйками побежала по рукам кровь.

Боли не было, но Сашка понял, что случилось что-то ужасное, и закричал – нет! – он дико заорал.

Между возвращением с выпиской матери от врача и этой трагедией прошло всего несколько мгновений…

Боль… сильная боль пришла позже, когда нужно было каждый день утром и вечером в течение последующих трех месяцев ходить на перевязки.

Бинты намокали от крови, затем за ночь засыхали и присыхали к ладошкам с пальцами так, что врачи с трудом могли их снять, чтобы нанести лечебную мазь и снова забинтовать. Бинты отрывались от ладошек с кусочками мяса, было очень больно, и снова и снова текла кровь…

– Ну, пойдем, мой хороший, на перевязку, – тяжело вздыхала каждый раз медсестра.

– Тетя, не надо, – начинал уговаривать мальчик. Он стал бояться тех утренних и вечерних минут, когда нужно было идти в перевязочную.

– Надо, сынок, а то ручки не вылечим.

– Ну и пусть! – начинал нервничать мальчишка.

– А как же ты будешь жить? – спрашивала медсестра.

– Я с дедушкой буду жить! – предчувствовал боль и уже начинал плакать Сашка.

Мать брала сына на руки и шла за врачом на перевязку. Мальчик не брыкался, не сопротивлялся, не капризничал. Стиснув зубы, он отворачивался от своих рук и терпел, терпел, пока мог.

Но в те минуты боль была невыносимой, и… он орал, очень громко орал, на всю больницу было слышно. Нянечки закрывали двери в палаты, так как все равно никто не мог мальчику помочь, а слышать душераздирающие крики трехлетнего малыша всем было просто невыносимо.

Завхоза поселковой больницы уволили с работы на следующий день после происшествия. Главврач, седой, среднего роста мужчина лет шестидесяти в белом халате и белой шапочке, громко и резко говорил стоявшей в его кабинете перед его рабочим столом опустившей виновато голову полноватой женщине:

– Я сколько раз вам говорил закрыть трубы?!

Женщина стояла молча. Она понимала, что виновата, что недосмотрела, что не успела закрыть деревянными переборками раскаленные от кипятка трубы отопления. Отопление в больнице включили только прошлым вечером, как раз накануне этой маленькой беды.

Новый завхоз, нанятый на работу через день, – теперь уже мужчина – выполнил задание главврача в течение одного дня. Обожженных больше в больнице не было.

– Саса, моЗно я себе миСку оставлю? – стесняясь, спросила маленькая Маришка, когда через неделю выписывали уже ее.

– Конечно, – кивнул мальчик. – Когда меня выпишут, я плиеду за тобой на санках. Поедем на голку кататься.

Девочка молча улыбнулась в ответ.

Прошло еще долгих три месяца, пока молодую маму с мальчиком выписали. Конечно же, они забыли адрес улыбчивой Маришки и больше никогда не виделись…

– Аля! – радостно обратилась на улице к Сашиной маме, видимо, ее хорошая знакомая, внезапно встретившаяся по пути на горку. – Вас, наконец, выписали?! Привет! Сто лет тебя не видела!

– Привет! Да. Уже неделю как, – ответила ей с улыбкой Алла.

– Ой, а кто это у нас тут такой серьёзный в санках сидит? – заискивала и играла тоном голоса знакомая.

Санька молча смотрел на незнакомую женщину и думал: «Сейчас снова будут долго болтать, и мы до горки не доедем».

– А сколько нам уже годиков? – не унималась девушка.

Санька молча смотрел то на маму, то на её подругу.

– Саша, нехорошо не отвечать на вопрос, – покачала головой ему мама.

– Сейчас, только валежки сниму, – ответил мальчик, снял варежки и показал, оттопырив вверх, четыре пальца. При этом он большой палец спрятал, согнул за ладошкой, а мизинчик закрыл наполовину пальцами другой руки.

– А, понятно, – улыбнулась девушка, – целых три с половиной уже!

До горки, конечно же, мама с сыном снова не доехали – подошло время обеда, а в большой семье опаздывать за обеденный стол было не принято.

Поезд

1966-й

– Сань, а ты знаешь, что если лечь между рельс, то поезд не наедет? – утвердительно и одновременно вопросительно выдал друг Вовка.

На дворе стоял теплый, солнечный, одуванчиковый июнь. От цветка к цветку порхали бабочки. Жужжали то тут, то там труженики-пчелы и трудяги-шмели. В поселке у бабушки и дедушки всегда было чем заняться, если тебе не нужно больше аж до осени идти в детский сад – отпуск наступил.

Два четырехлетних друга стояли на невысокой усыпанной клевером бровке возле проходящей через поселок железной дороги, сжимали в руках деревянные самодельные «винтовки» после очередного жуткого «боя с врагами» и разговаривали. В то время – 60–70-е годы XX века – все мальчишки любили играть в «войнушку». Девчонки тоже к ним частенько присоединялись и, как истые санитарки, быстро и уверенно «перебинтовывали» всех, кто был «ранен» в «неравном бою».

– Плавда? – задумчиво спросил друга Санька. – Но ведь у паловоза впеледи железяка толчит. Она все сковыливает, что мешает ехать.

– Да от нее до земли еще много места, – заспорил Вовка, – можно лечь и прижаться к земле, тогда не наедет.

На другой день оказалось, что друг Вовка рано утром уехал с родителями в деревню Михалиху, что в паре километров от дедушкиного поселка, к своей бабушке, и Санька остался без боевого друга. Целый дом взрослых людей, а поиграть не с кем. И тут мальчик вспомнил вчерашний разговор с другом. Приближался обед, а в эту пору через поселок каждый день проходил пригородный поезд.

«Сейчас я проверю: наедет или не наедет», – мысленно сам с собой разговаривал мальчик.

От дома дедушки до бровки у железной дороги было всего метров сорок. Сашка занял место на самой высокой кочке, чтобы раньше увидеть появляющийся из-за поворота пригородный. Он внимательно огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто не помешает эксперименту, – к счастью, день был жарким, и на улице не было никого. Даже собаки забились подальше от жары в свои будки и не высовывались.

Вдалеке у поворота железной дороги перед въездом в поселок стоял семафор. Это такой высокий железный столб, похожий на букву «Г», наверху которого закреплена перекладина покороче с большим красным пятном – она напоминала руку. Когда поезду был разрешен проезд, вся эта конструкция напоминала поднятую вверх руку. Когда проезд был закрыт, конструкция снова напоминала простую букву «Г».

Послышался паровозный гудок. Пригородный приближался по расписанию. Санька еще раз огляделся вокруг – никого. Он спустился по густой траве бровки в канаву, которая отделяла железную дорогу от бровки, и стал карабкаться теперь уже вверх по насыпи из крупного щебня к шпалам с рельсами.

Наконец он у цели. Вот они – рельсы и шпалы. От них сильно пахло мазутом. Черные пятна были повсюду – и на шпалах, и между ними, на утрамбованном гравии. Мальчик подумал, что попадет ему, когда он вернется домой перепачканный, если ляжет в эту грязь. Но любопытство пересиливало.

Еще он не хотел, чтобы друг Вовка подумал, что он боится. Боится какого-то поезда! Жаль, что Вовка уехал в Михалиху и не увидит!

Санька лег на шпалы. Он постарался лечь головой между шпал, чтобы паровозная «железяка» не задела его, когда поезд будет проезжать.

Дым из паровозной трубы валил густым черным столбом. Пассажирский состав быстро приближался. Экспериментатор повернул голову в его сторону и стал внимательно следить за «железякой».

«Вроде не должен задеть», – думал мальчишка. Паровозная «железяка» увеличивалась в размерах с каждым мгновением.

Машинисты заметили лежащего между рельсами ребенка и начали подавать гудки, которые с приближением состава становились все сильнее и продолжительнее.

Спустя несколько мгновений уже можно было различить руки машинистов, высунувшихся с обеих сторон паровоза в свои окна. Они махали руками изо всех сил и что-то кричали. Гул паровоза вперемежку со стуком колес уже стали непрерывными и заглушали собой все остальные звуки. Вот уже и земля начала не просто вибрировать, а трястись.

«Ого, – подумал мальчик, – как трясет тут, оказывается. Меня может подбросить, когда он подъедет совсем близко, тогда точно эта «железяка» меня заденет и выкинет в канаву. Нужно прижаться к шпалам покрепче!»

До паровоза оставалось совсем немного. Мысли в голове мальчишки – «заденет – не заденет», «может, спрыгнуть в канаву?», «Вовка скажет: „трус“, если уйду» – с бешеной скоростью сменяли одна другую.

Все. Поздно. Состав на огромной скорости налетел на место, где лежал ребенок. Паровоз громыхал по рельсам огромными колесами и не переставал гудеть. Он со свистом промчался над мальчишкой. Через секунду застучали над головой вагоны. Саньку немного подбрасывали вибрирующие шпалы и дрожащая под тяжестью тяжелого состава земля.

«Почему-то очень быстро едет поезд, – думал Санька, – пригородный всегда сбавляет ход недалеко от нашего дома, а этот несется как чокнутый. Он же вокзал пролетит».

До железнодорожного вокзала от их дома и правда было совсем недалеко – минут десять пешком – для поезда сущие пустяки.

«Когда уже кончатся эти вагоны? – мальчишка боялся повернуть голову вперед. – Я дождусь… все равно дождусь, когда они проедут. Сейчас нельзя шевелиться».

Но вагоны неслись и неслись над головой. Голова мальчика лежала на светлого цвета гравии, которым была укреплена железнодорожная насыпь, между пропитанных мазутом шпал. Он медленно повернул голову и посмотрел вперед, откуда неслись вагоны. Хвоста поезда видно не было.

«Какой-то длинный пригородный, – размышлял Сашка, – когда он уже закончится?»

Прошло еще несколько мгновений. Наконец над мальчишкой промчался, мотаясь из стороны в сторону, и последний вагон. Сашка повернул голову вверх и увидел чистое голубое небо. Тут же встал и повернул голову в сторону поезда: вагоны с грохотом удалялись.

– Так это товалняк был! – вырвалось негодование с Сашкиных уст.

Мальчик тут же спрыгнул с насыпи в канаву и огляделся. Он боялся, что его кто-нибудь из знакомых увидит. Ведь по обе стороны от места, где он лежал, шли две тропинки, пересекающие железную дорогу, а по ним постоянно кто-нибудь переходил с одной стороны на другую.

«Уф, никого», – пролетела радостная мысль, и мальчишка, улыбнувшись тому, что эксперимент удался, стал выкарабкиваться по высокой бровке из канавы наверх.

«Ой, как я испачкался, – осматривая свои рубашку и шорты, думал Санька, – теперь бабушка с мамой ругаться будут. Заставят дома сидеть и не выпустят гулять».

Он старательно рвал растущую повсюду густую зеленую траву и тер ей свои ладошки, локти, коленки, чтобы оттереть мазут. Но мазут оказался стойким малым и почти не оттирался, а только размазывался.

– Господи, Саша, ты где был? – увидела вошедшего во двор перепачканного внука бабушка.

– Я камушки выбилал у насыпи и упал, – тут же нашелся Санька.

– Да на что они тебе, милый? Ну-ка снимай рубашку и шорты. Боже мой! Как теперь это отстирывать? – причитала бабушка. – Иди сюда, будем в корыте с мылом твои коленки и руки отмывать. Вот напасть!

О своем эксперименте Санька никогда другу не рассказывал, а тот и не вспоминал об этом после возвращения из деревни…

«Игрушечный магазин»

Июнь 1966-го

Подошел очередной долгожданный для Сашки мамин выходной. Алле нужно было с утра отнести на фабрику какие-то документы. Бабушка с дедушкой уже ушли на работу, и они с сыном поели каши с чаем, обулись и вышли из дома.

На фабрике Алла показала сыну свое рабочее место. В цеху стоял гул от работающих швейных машин, и разговаривать было трудно – нужно было кричать на ухо.

– Вот, смотри, – показала она сыну на свою электромашинку, – видишь, какая большая игла. Однажды, когда я только училась работать здесь, то прошила себе вот этот палец. – И она показала сыну большой палец своей левой руки. Ноготь на нем был вмят посередине. Все остальные ноготочки были ровными и аккуратными.

– Тебе было очень больно? Ты плакала? – поморщился Санька.

– Больно, но плакать нельзя – я же большая уже. Стыдно. Я сцепила зубы, вот так. – Алла показала сыну ряды ровных белых передних зубов. – Зажмурила крепко глаза и терпела, пока иглу вынимали из пальца и перебинтовывали.

– А я в больнице плакал, – несколько виновато произнес мальчик.

– Ничего, – успокоила его мать, – ты вырастешь и не будешь плакать. Мужчины же не плачут.

– Да, не буду плакать, – согласился Санька и продолжил: – А куда ты его плишила?

– К гимнастерке. Вон их стопки лежат.

– А как же ты так его плишила? – нахмурил маленькие брови мальчишка.

– Да уснула за работой. Устала очень.

– Ты лучше не ходи на лаботу, если устала, а то все луки поплишиваешь, – резюмировал сын.

– Хорошо, в следующий раз не пойду, – улыбнулась Алла сыну.

В швейном цеху вдоль стены входной двери стояло много столов, которые были составлены в один длинный, длиной метров пятьдесят, стол. Все они были заставлены высокими, аккуратно сложенными стопками какой-то зеленоватой одежды.

– Ого! – удивился мальчишка. – Это столько тебе нужно сшить?

– Это нам всем нужно столько за смену сшить, – показала мать рукой на цех, в котором было три ровных длинных ряда столов, за ними, согнувшись над своей работой, сидели женщины самых разных возрастов. Они все были одеты в одинаковые темно-синие халаты. На головах были повязаны платки, которые скрывали их прически.

– Это твой? – с улыбкой спросила Аллу одна из молодых женщин, сидевшая рядом с ними за машинкой. Она показала головой на Сашку и улыбнулась при этом им обоим.

– Мой, – приобняв сына за плечико, ответила девушка.

– Совсем большой, – вставила еще одна коллега по цеху.

– Ну, пойдем, – обратилась мать к сыну, – не будем мешать, а то норму не выполним.

– Пойдем, а то тут очень шумно – тлудно лазговаливать, – отозвался мальчик.

На улице было очень тепло и солнечно. Ясное голубое небо радовало глаз своей бескрайней синевой. Легкий ветерок едва трепал листочки на деревьях. Всю округу наполнял разноголосый птичий щебет.

На улицах окраин поселка, где находилась одна из швейных фабрик, были выстроены дощатые подмостки, которые возвышались над землей и тянулись от улицы к улице. Они спасали прохожих во время осенних дождей и весенних распутиц, когда повсюду стояла вода, которая не успевала уходить в землю, – дожди часто лили подолгу, почти не переставая.

– Мам, давай пойдем по этой улице? – предложил Санька и потянул мать за руку в левую сторону, когда они прошли здание фабрики и оказались на первом уличном перекрестке.

Алла знала, что по той улице они выйдут к продовольственному магазину, в котором был отдел с игрушками.

– Саш, нам нужно домой. Обед готовить будем. Скоро бабушка с дедушкой придут с работы на перерыв. Направо – короче идти.

– Ну, мам, мы успеем. Я тебе помогу. Мы на чуть-чуть, – уговаривал Санька.

– Саш, мы уже много раз видели все игрушки, – спокойно отвечала мать. Она догадывалась о намерениях сына.

– Я только посмотлю, – в голосе ребенка зазвучали грустные нотки.

– Обещай, что ничего просить не будешь, тогда зайдем, – согласилась Алла и напомнила: – У нас нет денег. Лишних нет. Понимаешь?

– Не буду плосить, – ответил сын, – плосто посмотлим.

Но поселковые улицы предательски быстро заканчиваются, и вот он уже, тот магазин, в который Алле заходить совсем не хотелось.

В большой семье «бюджет» был общим. Все старшие, кто работал, складывали свои зарплаты в «общий котел», потому что младшим надо было покупать одежду и обувь, старшим – книги, необходимые для работы, нужно было распределять деньги на питание на весь месяц, до следующей зарплаты.

Санька поднял взгляд на мать и слегка повеселевшим голосом пообещал:

– Мам, мы только на чуть-чуть зайдем. Только посмотлим.

– Сына, обещай, что ничего просить не будешь, хорошо? – в голосе Аллы теперь уже можно было разобрать и просьбу, и приказ одновременно.

– Не буду, только посмотлим, – пообещал сын.

Магазин был разделен на три отдела. В одном продавали детские игрушки – он находился слева от входа. Вход с широким порогом из четырех ступенек был посередине этого одноэтажного деревянного поселкового здания. По центру магазина был отдел с сувенирами и подарками, а справа – швейный отдел, в котором продавали все для шитья и вышивания.

Как только они вошли в магазин, Санька сразу же подбежал к длинному прилавку отдела с детскими игрушками, взялся за него руками, чтобы удобнее было стоять на цыпочках и видеть полки с товаром, и начал глазами выискивать машины. Алла свернула направо, к прилавку с товарами для шитья и вышивания.

Детские машинки на полках находились правее того места, где стоял мальчик. Он переступил три-четыре шага в сторону вдоль прилавка, встал напротив своих любимых полок и стал их с интересом разглядывать.

«Ого, какая красивая большая „хлебовозка“! – подумал Санька. – У нее на дверках ручки, значит, дверки открываются, – продолжал он размышлять, – а за кабиной большущий фургон! Туда много всего можно положить и развозить потом по магазинам. Эх, как было бы здóрово ей поиграть…»

К прилавку подошли полноватая лет сорока женщина с мальчиком лет семи. Женщина спросила:

– Ну, какую игрушку тебе купить?

– Сей-ча-ас вы-беру, – мальчик растягивал слова.

Слева от прилавка было большое окно, у которого стояла продавщица, и, по всей вероятности, ее мысли были за пределами отдела, в котором она работала. Пока Санька разглядывал машинки, она не проявляла никакого интереса к «покупателю». Но как только услышала вопрос полноватой женщины, тут же оживилась, подошла к ним и предложила свою помощь:

– Вам подсказать?

– Да, мы хотим что-нибудь новое-интересное купить. У нас день рождения.

– Вот, посмотрите, есть реактивная ракета! – достала продавец с полки красную ракету и какое-то желтого цвета приспособление к ней. – Наливаете в ракету воду, затем надеваете ее вот на эту ручку, делаете несколько качков воздуха вот этим насосом, направляете ракету вверх и нажимаете вот здесь. Ракета полетит. Может взлететь высоко – высоко! Метров на тридцать! – заискивающе улыбалась продавщица.

– Ну-у, лаа-адно-о, – растягивал слова мальчишка, – покупай ракету.

– Вам завернуть? – все так же улыбалась продавщица.

– Заверните. Пусть никто не видит, что мы несем. А то завидовать начнут, – выпалила покупательница.

Продавщица завернула товар в плотную коричневого цвета бумагу, обвязала его бечевкой, взяла деньги у женщины, отсчитала ей сдачу и протянула сверток.

– Пошли, именинник, – обратилась мать к сыну. Тот нехотя повернулся и заковылял из магазина следом за матерью.

Санька внимательно наблюдал за всеми все это время.

В магазин входили все новые и новые покупатели. К отделу с игрушками подошло четыре человека, затем еще двое и еще. Одни выбирали кукол, другие – детские игры. Возле Саньки остановились четыре человека: отец семейства подсказывал двум своим сыновьям, школьникам средних классов, какие машины лучше выбрать. Их мать молча осматривала витрину и полки.

– Мальчик, ты будешь что-нибудь покупать? – обратилась к Саньке продавщица несколько недовольным голосом и добавила, не дожидаясь ответа: – Мешаешь покупателям выбирать. Отойди от прилавка!

Санька отодвинулся на несколько шагов в сторону, и его место тут же заняли мальчишки с отцом.

Алла подошла к сыну, взяла его за руку и предложила:

– Сынок, пойдем домой. Еще зайдем сюда потом как-нибудь.

Мальчишке за спинами покупателей уже ничего видно не было. Он опустил голову, слегка вздохнул, пожал маленькими плечиками и тихо ответил:

– Пойдем.

Когда они вышли из магазина, Санька обиженным голосом сказал:

– Какая злая тетя! Я же не мешал. Это за ними ничего не видно.

– Давай не будем сюда ходить, – предложила мать, – заработаем денег и тогда зайдем.

– Я выласту и сам куплю себе пожалную машину. Только не у этой тети, – вынес вердикт сын. Он шагал рядом с матерью и смотрел себе под ноги. – И «хлебовозку» куплю.

Телеграмма

Август 1966-го

– Саша, иди скорей сюда, папка телеграмму прислал! – громко и весело проговорила бабушка. Она входила в прихожую одноэтажного сельского дома. Затем у вешалки она переобула туфли в домашние тапочки, и шум ее шагов затих в стороне столовой.

Был поздний вечер, за окном уже стемнело, но еще не ужинали. Мальчик тихо играл своими машинками в комнате, где они вместе с мамой жили, и не сразу понял, КТО и ЧТО прислал, поэтому не отозвался.

Между тем бабушка уже села за стол и снова позвала:

– Саша, твой папка телеграмму прислал. Иди же скорей сюда!

Внук оставил машины, встал с колен, медленно подошел к столу, за которым сидела бабушка, остановился возле него и внимательно посмотрел бабушке в глаза.

– Какой папка? – выделил он первое слово в своем вопросе, в голосе внука звучало недоумение.

– Твой, – улыбалась ему баба Катя.

– Но мой папка – дедушка! – Мальчик стоял возле стола, за которым сидела баба Катя, и серьезными глазами смотрел на нее.

– Да нет же, – продолжила, улыбкой сдобрив спор с внуком, бабушка, – дедушка – это твой дедушка, а еще у всех ребятишек есть папы.

– Я не хочу другого папку, – нахмурил брови внук, – дедушка – мой папка, – продолжал упорствовать он.

Мальчик очень дружил с дедом и всегда и во всем ему старался помогать. То ли дрова пилить во дворе, то ли за водой на колодец сходить, то ли вскопать или прополоть картошку, то ли почистить от снега дорожки перед домом или во доре. Дед никогда не ругался, ничего не запрещал, а просто звал внука и показывал ему, КАК и ЧТО делается. Это помогало избегать многих проблем, которые возникали в других семьях, где дети или внуки могли утащить у отцов инструменты или сломать что-то. Дед научил мальчика понимать и знать, ЧТО и для ЧЕГО существует. И этот метод воспитания действовал: ни инструменты, ни посуда никуда из дома не пропадали. Санька предпочитал играть своим конструктором, из которого строил машины или дома, или большим красным автокраном, который мог поднимать грузы и у которого поворачивались передние колеса, как у настоящей большой машины.

Дед Афанасий сидел за своим рабочим столом в зале и разбирал ноты. Он был профессиональным музыкантом и отлично играл на баяне, гитаре, домре, мандолине, балалайке и даже на кларнете. Всегда был душой любой компании, часто его приглашали играть на свадьбы. Но главное, он был добрейшей души человеком, всегда готовым улыбнуться навстречу любому, умел и любил пошутить или разыграть кого-нибудь из друзей по-доброму.

Дед повернул голову и внимательно слушал разговор супруги с внуком. Только его поза: опущенные на колени руки, немного ссутулившись, слегка наклонив голову вперед и в сторону – в сторону разговаривающих жены и внука, – выдавали какую-то большую грусть или обреченность.

Бабушка развернула телеграмму и стала громко читать, чтобы всем было слышно:

– Работа есть ТЭЧЕКА. Жилье есть ТЭЧЕКА. Скоро буду. – Бабушка перевернула телеграмму и посмотрела, нет ли чего с обратной стороны, но больше ничего не было. – Афанасий, слышишь? – обратилась она к мужу. – Жилье есть, а главное, работа есть, значит, можно ехать.

– Слышу, – отозвался муж, – приедет, тогда и поговорим.

Санька почти ничего не понял из того, что обсуждали взрослые.

– Скоро мама с работы придет, – обратилась бабушка к внуку, – поможешь мне картошку почистить?

– Помогу, – как обычно, ответил внук. Он всегда помогал – и готовить, и посуду мыть после всех застолий. В большой семье все за что-то отвечали – такой был порядок.

Мытье посуды проходило в несколько этапов и занимало много времени. На большой стол в столовой, за которым вся семья кушала, ставили два больших таза. В первом – смывали жир с тарелок и перекладывали их во второй. Во втором – горячей водой мыли тарелки начисто, но так как посуды после каждого застолья было много, то воду в тазах меняли два-три раза. Затем ставили на стол третий таз с чистой и горячей водой и еще раз прополаскивали все. Двое мыли посуду, двое стояли рядом и вытирали ее насухо красивыми вышитыми полотенцами, а следующие двое затем расставляли посуду на свои места в кухонные шкафы.

Прошло несколько дней. Санька возился со своим красным автокраном в углу, где хранились его немногочисленные игрушки. Он двигал машину и издавал звуки, как настоящий мотор. При этом «водитель автокрана» еще и отдавал команды стропальщику – тому, кто цеплял и отцеплял грузы:

– Постолонись! Тяжелый глуз! Остоложно! Отцепить глуз!

– Саша, сынок, – раздался бабушкин голос из столовой, – иди сюда. Твой папка приехал.

Санька продолжил сидеть на коленках, но поднял голову.

«Какой папка? – была первая мысль ребенка. – Дедушка же на работе». Он успокоил себя этим выводом и продолжил возиться с машиной.

– Саша, ты меня слышишь? – голос бабушки прозвучал настойчиво. – Иди скорей сюда! Папка же твой приехал.

«Не показалось», – подумал мальчик. Встал с пола и пошел из зала в столовую, откуда звала бабушка.

Санька переступил широкий и высокий порог двери, которая отделяла столовую от зала и прихожей, и подошел к столу, за которым друг напротив друга сидели бабушка и какой-то мужчина. Бабушка поочередно улыбалась то внуку, то гостю и, наверное, думала, как сгладить напряжение, которое повисло между ними.

– Папка твой приехал, – повторила снова баба Катя и как бы посоветовала: – Нужно поздороваться.

Мальчик посмотрел на мужчину. Тот сидел за столом возле окна, из которого было видно двор дома. В окно был виден бабушкин палисадник с клумбами разных цветов, три сотки земли под картошку и деревянный забор, который отделял двор дома от соседствующего детского сада для младших групп детей.

Лицо мужчины не выражало никаких эмоций. Он лишь повернул голову в сторону мальчишки и даже не улыбнулся, а как-то спокойно и безразлично смотрел на него и молчал. Сидел он за столом согнувшись и положив руки на колени.

– Ну, что же ты, Саша? – как бы недоумевая, продолжила бабушка. – Так невежливо себя вести.

– Здл… – только и успел выговорить ребенок, как хлопнула дверь в прихожей и дом наполнился веселыми голосами. Это прибежали с работы мама Саньки и одна из ее младших сестер – Люба. Люба уже тоже училась в педагогическом и была у родителей на каникулах. С ними был и дедушка Афанасий, которого они встретили на улице по дороге домой.

– …ствуйте! – остаток приветствия мальчишки утонул в гомоне взрослых.

Мужчина ничего не ответил.

– Здравствуйте! – первой вбежала в столовую Люба. На ее лице сияла задорная улыбка. – Привет, мужчина! – весело и громко сказала она, наклонилась и поцеловала Саньку в щеку, затем снова нагнулась к мальчику и, показав рукой на мужчину, спросила: – Кто это приехал?

– Здравствуй, муж! – спокойно сказала Сашина мама. Она вошла в столовую через мгновение, после сестры.

– Здравствуйте! – следом за ней вошел дед Афанасий и протянул руку мужчине, чтобы поздороваться.

Гость продолжал сидеть, как сидел, протянул руку деду, не встал и наконец произнес – как бы ответил всем сразу:

– Здрасте вам!

Алла остановилась у стола возле сына и обняла мальчика за плечо, она ожидала более теплого приветствия от мужа, но гость был больше похож на живую мумию, которая, по всей вероятности, за долгое время своего отсутствия в семье еще и разучилась говорить на родном языке.

– Давайте чай пить? – тут же предложила бабушка. – Девочки, помогите мне накрыть на стол!

Женщины засуетились между кухонными шкафчиками, загремели посудой и весело болтали при этом.

Дед выдвинул из-под стола табурет, сел рядом с гостем и спросил:

– Как доехал?

– Да ниче, – как бы нехотя ответил мужчина, – долго только.

– Сколько дней добирался?

– Почти неделю.

– А что так долго?

– Улететь трудно от нас. То погода нелетная, то на Оби шторм и паром не ходит, то поезда нет в этот день.

– А поезд сколько идет?

– Двое с половиной суток.

– Скорый?

– Да.

– Как там погода? – продолжил расспрашивать дед Афанасий.

– По-всякому, – гость отвечал коротко и однозначно, изредка поворачивал голову в сторону деда, – жить можно.

– А что с работой? Ты сообщил, что работа есть.

– Работы – валом. Если крутиться, то можно чемоданами деньги грести.

– Ну, уж и чемоданами? – с улыбкой вставила Люба, она хлопотала вокруг стола и расставляла посуду.

– Крутиться нужно, – повторил мужчина.

– А Алке работа есть? Север ведь, а она девчонка еще, сам понимаешь, – задал очередной вопрос ее отец.

– Найдем. Не будет кочевряжиться – проживем, – в голосе гостя прозвучала нотка недовольства. С тех пор, как после последнего разлада в семье он уехал «на заработки», прошел целый год.

– А жить где будете?

– Там жилья полно. Бараки пустые стоят. Выбирай любой, заходи и живи, – ответил гость, при этом он смотрел на стол. Но в голосе его ни оптимизма, ни какой-либо радости не чувствовалось.

– Ну, давайте чай пить, – весело предложила бабушка.

Все быстро расселись и стали наливать в кружки ароматный и горячий чай. Дедушка Афанасий взялся намазывать для всех на кусочки хлеба масло.

– Я тут пряник привез, – сказал гость и опустил руку под стол, достал из-под него небольшую черную сумку, – вот.

Он вытащил небольшой плоский тульский пряник в виде медведя и положил в хлебницу с хлебом. В глазах присутствующих читалось и удивление, и недоумение одновременно. Взгляды несколько мгновений то опускались на пряник, то поднимались на гостя.

– Ой, Саша, – радостно обратилась бабушка к внуку, который все так же стоял возле стола, – посмотри, какого медведя тебе папка привез! На-ка, попробуй!

Она взяла из хлебницы пряник и протянула внуку.

Мальчишка взял его и посмотрел на мужчину. Мужчина повернул голову в сторону ребенка, и их глаза встретились. Ничего не екнуло в сердце мальчика. Ни тени улыбки не скользнуло по лицу гостя.

– Кусай скорее! – веселым голосом попыталась подбодрить племянника Люба. – Ну! Кусай!

– Сына, что нужно сказать? – обратилась Алла к Саньке.

Мальчишка держал пряник обеими руками, продолжал смотреть на мужчину и молчал.

– Ладно, что вы пристали к нему? – вступился дед, затем он улыбнулся внуку и тихонько взял его за плечо: – Попробуй, наверное, очень вкусный.

Санька нехотя откусил небольшой кусок от «уха медведя» и положил пряник на стол возле матери. Она тут же разломила его на несколько частей и раздала всем за столом.

– Иди поиграй, – шепнула она сыну на ухо. Мальчик тут же повернулся и ушел в зал к своим игрушкам.

– А как хоть называется то место, где вы работаете? – спросила бабушка мужчину.

– Надым, – ответил гость, – да в телеграмме же написано.

Взрослые разговаривали недолго. Может, около часа. Гость засуетился:

– Мне десять дней дали, не считая дороги. Вот, за тобой заехать, – обратился он к жене, – и к матери наведаться. Ну что, едешь? – в вопросе мужа больше звучал приказ, чем приглашение.

– Да как же так с бухты-барахты бросить все и поехать незнамо куда? – ответила за Аллу мать. – Нужно же и на работе все уладить сначала, и в дорогу собраться. Ночь на дворе, куда вы сейчас поедете?

– Ну, вы решайте, а у меня времени нет. Захочет – приедет. Жить есть где, – ответил сухо гость, встал, взял в руки свою небольшую черную сумку и направился к двери.

– Да, вот тебе стольник, – протянул он Алле сто руб лей, – на дорогу хватит.

– А как добираться-то? – продолжала на ходу расспрашивать баба Катя.

– Да в любой кассе вам ответят. Берите билет до Лабытков, а там через реку и на вертушке час лету. Все знают. В порту спросите.

– Дай хоть запишу название, – попросила бабушка.

– Ла-быт-нан-ги, – повторил мужчина.

– Может, подождал бы пару дней, пока Алла все дела с работой уладит? – попросила баба Катя. – Вместе бы и поехали.

– Некогда ждать, – без лишних эмоций ответил мужчина. – Ну, давайте.

Он попрощался со всеми, повернулся, закрыл за собой дверь и исчез во тьме позднего вечера так же, как и появился в доме перед этой встречей.

Хозяева убирали посуду со стола молча. Неприятный осадок остался после встречи с гостем и несколько испортил всем настроение.

Саньку уже уложили спать. Вход в его комнату закрыли огромной шторой, которая висела почти от потолка до пола на длинной гардине, закрепленной между стенами, чтобы свет не мешал ребенку засыпать. Мальчик лежал, смотрел в потолок и пытался о чем-то думать, но ничего интересного не вспоминалось и «интересно думать» не получалось.

Вдруг звон посуды и шум шагов суетившихся в столовой и на кухне стали приглушаться и куда-то вдаль уплывать. Через мгновение никакие посторонние звуки вообще слышны уже не были. В ушах мальчишки установилась полнейшая тишина, которая едва-едва разбавлялась монотонным звуком, похожим на писк одинокого комара, повисшего в воздухе где-то вдалеке. Огромная штора плавно и несколько замедленно колыхнулась, как вода на поверхности озера в спокойную и тихую погоду, и из нее выплыла огромная картина, которая собой закрыла почти всю штору, но перед глазами мальчика она встала не ровно, как экран в кинотеатре, а под небольшим углом в сторону, градусов в двадцать пять. Так, как будто сидишь в кинотеатре на самом крайнем месте и оттуда, сбоку, смотришь фильм.

«Картина» была какого-то коричневато-землистого цвета, шириной метра два и в высоту около двух метров. Вся она была испещрена маленькими, чуть менее квадратного сантиметра, квадратными ячейками. Одни были выпуклыми, другие – вдавленными. Но никакой закономерности в их вдавленности-выпуклости на «картине» не было.

Когда через мгновение «картина» полностью проявилась перед глазами Саньки, он почувствовал, как его что-то немного приподняло в воздухе над кроватью. Невысоко приподняло – сантиметров на сорок-пятьдесят – вместе с одеялом и подушкой. Ни рукой, ни ногой он шевельнуть не мог. От движений его удерживала какая-то сила, которая, однако, не мешала водить глазами и следить за происходящим. В это же время некоторые ячейки на «картине» стали хаотично, как показалось мальчику, изменять свою вдавленность-выпуклость на противоположную, при этом все они мерцали разным светом. Свет одних был мутно-желтоватым, других – мутно-зеленоватым, серовато-землистым. Ярких красок на картине не было, за исключением какого-то света, напоминающего солнечный сквозь полупрозрачные сероватые тучки, который исходил от всей «картины».

Все это действо длилось не больше двух минут. Когда ячейки перестали мигать и изменяться, картина мгновенно исчезла, и Санька даже не заметил, как он опустился назад на кровать и все вокруг него вновь стало прежним, как и было перед появлением непонятной «картины». Тут же вернулись звуки, и в комнатку, отодвинув штору, вошла мать.

Через день Алла с сыном выехали на поезде в Москву.

Глава 1. Дорога в Надым

Август – сентябрь 1966-го

В Москве на вокзале во все кассы, которых было очень много, стояли длинные очереди. Они продвигались чрезвычайно медленно, потому что кассиры выписывали билеты вручную.

– Мам, смотли, какая тетя класивая! – с восхищением обратил внимание матери сын на стоявшую в хвосте очереди женщину с восточными чертами лица, одетую в пестрое длинное широкое разноцветное платье.

– Ой, правда! – улыбнулась в ответ сыну мать. – Иди поздоровайся и спроси, откуда она, – подсказала ему мама.

Санька рос любознательным и не стеснялся заговорить с незнакомыми людьми, если ему было интересно.

Он смело подошел к женщине и сказал:

– Здлавствуйте, а как вас зовут?

– Здравствуй! – улыбнулась молодая женщина. – Меня зовут тетя Зухра, а тебя?

– Меня – Саша, – продолжил разговор мальчик и добавил: – У вас такое класивое платье! Плямо как бабушкины цветы!

Платье женщины было длинным – до самого пола. Цвета на нем были так аккуратно подобраны, что сочетались друг с другом и радовали глаз своей яркостью и пестротой. На голове у женщины был повязан такой же красивый платок, который тем не менее не мог скрыть приятных черт лица молодой восточной женщины.

– А вы откуда? – вспомнил просьбу мамы Санька.

– Я из Ташкента. – Женщина продолжала приятно улыбаться и спокойно отвечать на вопросы ребенка. – А ты?

– А мы с мамой едем куда-то в ЛабытГанги на лаботу.

– Это, наверное, далеко? – продолжала поддерживать разговор женщина.

– Навелное, мы не знаем.

Беседу прервали четверо ребятишек. Они подбежали к молодой женщине. По всей вероятности, дети были погодками, лет от трех до шести, потому что каждый был ненамного выше другого. Все они сидели возле своих вещей на сиденьях в зале ожидания чуть поодаль. Дети обняли женщину со всех сторон и стали с интересом разглядывать маленького интервьюера.

Санька постоял немного, не нашелся, что еще спросить, повернулся и пошел к маме.

– Мам, когда я выласту, то тоже куплю тебе самое класивое платье! – заявил сын.

Алла спокойно улыбнулась в ответ, обняла мальчика и слегка прижала к себе. Видимо, слышала такие вещи уже не раз. Но люди из очереди обратили внимание на фразу мальчишки и тут же оценили ее:

– Какой молодец!

– Настоящий мужчина!

– А какое ты мне платье купишь? – спросила мать.

– Класное, как пожалная машина, – ответил сын.

Очередь тихо хохотнула, и у большинства улыбки еще некоторое время не сходили с лиц.

– А откуда та тетя, запомнил? – спросила Алла Саньку.

Сын поднял голову на мать. Он пытался вспомнить, что ответила красивая женщина, но незнакомое новое слово не удержалось в памяти ребенка, и он, как-то несколько виновато, ответил:

– Нет! – Но тут же нашелся и предложил: – Я пойду еще лаз сплошу.

– Не нужно, – ответила мать. Она не отпускала сына из своих объятий. – Это будет невежливо.

Мальчик повернул голову в сторону женщины, и их взгляды снова встретились. Женщина улыбнулась мальчику, мальчик – женщине.

Алла с сыном выстояли длинную очередь в железнодорожную кассу. Когда подошла очередь, девушка прочитала название, которое мать для нее записала:

– Как нам до Надыма доехать?

– Понятия не имею. Говорите, куда вам билеты нужны!

– В Надым нужны!

– Спрашивайте в «Справочном», потом ко мне подходите. Следующий. – Не церемонясь, кассир «расшвыривала» очередь.

– Но как же так? В «Справочную» же тоже очередь, а мы к вам два часа отстояли, – ответила девушка.

– Вы что, не видите?! Девушка с маленьким ребенком! – вступились люди из очереди.

– Да? – удивленно спросила кассир, встала из-за стула и выглянула через окно кассы, чтобы убедиться. – Ну, я не знаю, как до вашего Надыма доехать. Если это на севере, берите до Воркуты, а там вам подскажут. Там-то уж наверняка люди знают. Будете брать? А то мне на обед пора закрываться.

– Сына, поедем в Воркуту? – обратилась молодая мать к сынишке.

– Поедем, – кивнул головой мальчик.

– Только плацкарт есть.

– Сколько с нас?

Алла рассчиталась с кассиром, взяла сына за руку и пошла к огромному расписанию движения поездов, которое висело на одной из стен вокзала.

– Наш поезд в одиннадцать вечера. Можно еще по Москве погулять, а, сына? Пошли Москву посмотрим?

– Пошли, – ответил сын.

Они взялись за руки и вышли из здания вокзала.

Поезд шел и раскачивался на поворотах, постукивал колесами по стыкам между рельсов. Уставшие путешественники обнялись и практически мгновенно уснули на нижней полке вагона.

– Скажите, а сколько нам до Воркуты еще ехать? – спросила Алла проводницу, когда та разносила утром горячий чай пассажирам.

– Почти двое суток. Чай будете? – женщина отвечала быстро и коротко.

– Саша, вставай, – обратилась мать к сыну, – чай будем пить?

– Будем! – радостно выпалил мальчик, и тут же сел на полке.

– Давай пойдем умоемся, – предложила мама. – Уже все встали и давно умылись. Одни мы с тобой дрыхнем – лежебоки!

– Пойдем, – Санька тут же свесил ноги с полки и вдел их в сандалии.

Он был рад тому, что они путешествуют с мамой на поезде и что ехать им еще целых двое суток.

– Мам, нам, плавда, еще два дня ехать? – обратился к ней сын.

– Проводница сказала, что два дня, – повернулась к сыну мать и повесила полотенце на вешалку.

– Ой, как здолово! – заулыбался мальчик. – Столько всего можно увидеть! Я буду в окно смотлеть! Потом Вовке все ласскажу!

Алла с улыбкой наблюдала за тем, как сын поудобнее устроился у окна, аккуратно попивал чай и попутно начал рассказывать ей, что мелькало за окном, мимо чего они проезжали.

Так прошли два дня. В Воркуте на вокзале, после некоторых расспросов, кассир сказала Алле, что ей ехать нужно до Лабытнанги и что есть пассажирский на шесть вечера и ехать туда еще сутки.

За окном поезда мелькали незнакомые названия – Чум, Елецкий, Полярный, Харп… В эти северные районы необъятной страны под названием СССР уже пришла зима, и дороги были засыпаны снегом, дул неприятный холодный ветер, деревья стояли голые.

Когда у небольшого поселка с названием Харп поезд остановился, все пассажиры думали, что это просто очередная станция на пути. Но поезд стоял и стоял и не трогался с места.

– А что мы так долго стоим? – спросил мужчина проводницу, которая проходила по вагону. Он сидел на боковом у окна вагона месте.

– Дорогу замело.

– И что теперь делать? – поддержали вопросом другие пассажиры.

– Ждем, пока снегоочиститель с той стороны дорогу расчистит.

– И сколько еще ждать?

– А кто его знает… – ответила проводница, – видите, как метет! Кто знает, сколь километров там занесло…

В тепле вагона не чувствовался холод улицы. Было видно лишь, что ветер гонит поземку и снежные завихрения крутятся возле домов, вокруг деревьев и кустов, по дорогам и тропинкам. Сильный ветер клонил верхушки голых деревьев, раскачивал фонари на столбах и ломился в окна.

– Так вот как мело у дедушки с Музгалкой, – задумчиво произнес Санька.

Поезд простоял на станции двое суток. В туалете еще в первый день закончилась вода, и по вагону распространился стойкий едкий неприятный запах человеческих испражнений, которые уже нечем было смывать. Нечем было и умываться. Для кипячения чая проводница и добровольцы из мужчин выходили на улицу и набирали в ведра снег, который затем растапливали возле горячей печки и только после этого заливали в котел.

Шли уже третьи сутки в дороге от Воркуты.

Поезд по-прежнему не трогался с места. На улице, наконец, перестало мести, и ближе к обеду на чистом светлом небе засияло яркое солнце. Небольшие съестные запасы, которые пассажиры взяли с собой в поездку в расчете на сутки, давно у всех закончились. Рядом со станционным небольшим вокзалом поселка стоял маленький магазинчик, в котором можно было купить хлеб и некоторые консервы. Консервы быстро всем надоели, и люди покупали исключительно хлеб и сахар с чаем. Чай заваривали прямо в стаканах, которые никто уже проводнице не возвращал.

Алла собралась в очередной раз в магазин, который был на станции:

– Саша, никуда не уходи. Присматривай за чемоданом и вещами. На улицу не выходи. Там ступеньки высокие, ты не сможешь на них без помощи забраться.

– Ладно, мам, не пележивай. Я никуда не пойду.

– Я за ним присмотрю, – сказал грузный пожилой мужчина, сидевший у бокового окна вагона, затем он улыбнулся и добавил: – Он у вас взрослый парень, не переживайте.

– Спасибо вам! – ответила девушка мужчине, накинула на себя свое легкое пальтишко и быстрыми шагами направилась в магазин.

Прошло несколько минут. Сидеть, смотреть в окно и болтать ногами Саньке надоело. Он встал с полки на пол, надел свои сандалии и выглянул из купе сначала в одну сторону вагона, затем в другую. Мужчину, обещавшего присмотреть за мальчиком, кто-то позвал из тамбура. Он встал и ушел со своего места. Мальчик подошел к окну, которое было возле купе проводницы, отодвинул шторку и попробовал посмотреть в сторону тепловоза, тащившего их состав. Тепловоз видно не было. Только пара домов и часть перрона, на котором кучками стояли пассажиры застрявшего поезда, виднелись поодаль.

Санька быстро вернулся в свое купе, взял и накинул на себя свое легкое пальтишко, но застегивать не стал и побежал в тамбур вагона, из которого по ступенькам можно было выйти на перрон. Он переступил всего две ступеньки, стоял и держался за перила. Одна из женщин, которая стояла возле их вагона, обратилась к нему:

– Мальчик, не спускайся вниз. Ступеньки высоко, назад забраться не сможешь.

– Я не буду, – ответил мальчик. Он крепко держался за перила и пристально смотрел в сторону, где начинался их поезд.

Яркое солнце ослепило ему глаза. В тесное купе свет солнца давно не проникал. Он сощурился и стал рассматривать, что же там впереди, почему они так долго стоят на этой станции.

Всего в нескольких десятках метров от тепловоза на железнодорожном пути был наметен огромный снежный сугроб, который закрывал собой то, что было дальше за ним.

Санька крутил головой во все стороны. Он пытался заметить и мать, которая должна уже была возвратиться из магазина, и то, что было позади поезда, и вдоль него. Когда он в очередной раз повернул взгляд в сторону головы состава, то увидел, как огромный сугроб разлетелся в разные стороны, и из-за него вышел большой красно-белый тепловоз, у которого впереди стоял огромный ковш, как у бульдозера.

– Пути расчистили! Пути расчистили! – пошел сначала тихий шепот среди пассажиров, которые стояли на перроне, но постепенно он перешел в радостный крик, и люди радостно запрыгали и захлопали в ладоши.

В скором времени состав, который застрял в предгорьях Урала, тихо дернулся с места и начал медленно набирать скорость. Поезд Воркута – Лабытнанги продолжил свой путь.

Из магазина Сашина мама принесла банку рыбных консервов и полбуханки хлеба, только есть это уже не хотелось, потому что оно надоело всем пассажирам за двое суток стоянки на этой далекой северной станции.

Острые склоны Уральских гор медленно проплывали за окнами поезда, а вершины прятались за серыми сплошными облаками. В этих местах давно стояла зима.

На вокзале в Лабытнанги Алле подсказали, что нужно переехать реку на пароме, который отходит от причала каждый час в сторону Салехарда, а в Салехарде недалеко от речного порта есть аэропорт, откуда летают самолеты и вертолеты. Там точнее подскажут, что такое «Надым» и как туда добраться. Северные люди были приветливыми и отвечали на вопросы легко и просто, часто с открытой и доброжелательной улыбкой.

На удивление в поселке Лабытнанги была еще осень со всеми ее разноцветными красками, красно-буро-желто-зелеными листьями на тоненьких деревьях и кустах, травой вдоль деревянных тротуаров и возле деревянных одно- и двухэтажных домов. Холодно не было. Не то что снег, даже дождь не захотел встречать прибывший из Воркуты поезд.

Если здания речных портов были похожи на настоящие, хотя и небольшие, но вокзалы, то здание аэропорта в Салехарде было обычным длинным бараком со входом с торца здания. С одной стороны здания находились кассы, которых было три или четыре, а с другой стороны у стены стояли узкие лавки и несколько деревянных стульев для пассажиров. Человек сорок, если набиться как селедки в консервной банке, там поместиться могло. В здании, к радости мальчишки и его молодой мамы, было всего человек десять.

– Какие билеты в Надым? – удивленно спросила кассирша Аллу. – Нет туда никаких билетов. Спрашивайте у вертолетчиков. Туда только они летают.

– А где их искать? – задала кассирше второй вопрос молодая девушка.

– На летном поле.

– Как увидите вертолет, – подсказал один из мужчин, – сразу бегите и спрашивайте. Кто-то будет лететь в ваш Надым. Могут взять на борт. Только что вы там забыли? Там же ничего нет, – добавил он.

– Как нет? – теперь уже удивилась девушка. – У меня там муж работает. Говорит, что большая стройка там начинается.

– Что? – протяжно и удивленно спросил мужчина. – Какая стройка? Там одни болота да мошкара.

– Мне надо в Надым, – продолжила упорствовать Алла.

– Ну, тогда только вертолетчиков ловите. Туда нет расписания. Только почтовые или грузовые вертолеты туда летают, – посоветовала кассирша.

Девушка взяла сынишку за руку, и они вышли из здания «аэровокзала».

– Вон вертолеты стоят, – показала Алла рукой в сторону вертолетной стоянки, – пойдем, сына, туда, спросим. Может, кто-то подскажет.

У вертолетов суетилось несколько человек в темно-синих комбинезонах. Это был технический персонал.

– В Надым? – уточнил у Аллы один из техников с перепачканными мазутом руками. – Туда редко летают. Может, почтовый будет дня через три.

– Ого! – вырвалось удивление у девушки. – А что, больше никак туда не добраться?

– Да на кой вам сдался тот Надым? – в голосе техника прозвучало недоумение. – Делать там нечего. Там только небольшая рыбная фактория. Ни работы, ничего.

После того как Алла опросила еще нескольких человек на вертолетной стоянке, они с сыном вернулись в здание «аэропорта» и сели на свободные стулья.

– Мама, когда мы уже с тобой доедем? – обратился сын к матери.

– Сынок, я тоже уже устала. Неделю едем и все никак не приедем.

– Вы сходите в магазин хоть, купите что-то поесть, пока народ не понаехал. А то очереди будут и в кассы, и в магазине, – сказала одна из женщин, которая сидела на стуле рядом.

В магазине снова были только хлеб и консервы.

– Возьмите тушенки, – предложила продавец девушке.

Алла поерошила указательным пальцем в кошельке и произнесла:

– У нас так скоро и деньги кончатся, нужно экономить, а то никуда мы не доедем.

– И зачем мы только сюда поехали? – добавил мальчишка.

– Ладно, не горюй, – попыталась подбодрить сына мать, – доедем. Все равно доедем.

В здании «аэропорта» они сели на два стула и один поставили между собой. На него постелили газету, поставили банку тушенки и разломили на несколько кусков полубуханк у слегка черствого хлеба. И только после этого поняли, что консервную банку им открыть нечем.

– Ой, сына, а чем же нам банку-то открыть? – взглянула на сына мать.

Лицо мальчишки тоже выражало недоумение.

– В поезде открывалка у соседа была, а своей-то у нас нету.

– Вот, возьмите, – предложил один из мужчин. Он сидел у стены на скамейке.

– Спасибо! – Алла воткнула открывалку в банку и ловкими движениями открыла ее. В нос ударил аромат мяса и желе, в котором оно было.

– Вкусное какое мясо! – произнес Санька. Он набил полный рот этой вкуснятины и теперь усиленно жевал ее.

– И как его много! – добавила мать.

Однако всю банку они не осилили. Прикрыли крышку, завернули ее в газету и убрали в сетку с хлебом.

– Чаю горячего хочется, – вздохнул сын.

– Да, где бы теперь кипяточка раздобыть? – произнесла громко Алла – как бы спросила всех присутствующих.

– Здесь нигде нет, – отозвались пассажиры и кассиры.

– Вы купите в магазине кипятильник и кипятите в кружках, – посоветовал один из пассажиров.

За короткими разговорами о том, «кто – откуда – и куда» скоро наступил вечер. Никаких рейсов в течение дня не было. Темнело, и нужно было где-то переночевать.

– У нас гостиниц пока нет, – закрыв дверь в отдел с кассами, сказала сотрудница «аэропорта». – Спите здесь, в зале. Тут хоть не так холодно, как на улице. Да и уходить отсюда далеко нельзя. Каждую минуту может прилететь борт, и если вы его пропустите, то проторчите здесь долго. Как услышите шум вертолета, выходите и узнавайте, куда он идет, – посоветовала женщина.

Пассажиры, кто не улетел, давно заняли себе места вдоль стены и улеглись. Кто подложил себе под голову сумку, кто – шапку, кто постелил газеты и лег на них. Алла тоже расстелила несколько газет на полу, и они с сыном устроились на ночлег. Уснули они буквально сразу – настолько они уже устали от своих нынешних мытарств.

Рано утром шум идущего на посадку вертолета разбудил немногочисленных ночлежников, и они все дружно вскочили со своих мест, высыпали на улицу и пошли узнавать, куда направляется этот борт.

– Вы куда летите? – громко, так, чтобы было слышно сквозь шум двигателя и свист винтов вертолета, спросил мужчина у пилотов.

– Мы – в Яр-Сале. А вам куда?

– А, нет, нам в другую сторону, – ответил мужчина. По всей вероятности, он знал, о чем сказал пилот.

– А Яр-Сале – это что? Это далеко от Надыма? – спросила Алла. Она зябко куталась в свое легкое пальтишко, которое еще не успела застегнуть.

– Это в другую сторону, – махнул рукой пилот, – это через Губу.

«Эх, вот заехали мы!» – подумала Алла. «И когда будет этот наш вертолет?» – задала она сама себе мысленно вопрос, повернулась и, подгоняемая ветром от вращающихся винтов Ми-4, пошла назад в здание.

– Будем ждать следующий, – сказала женщина, соседка по ночлегу.

Люди вернулись в здание «аэропорта» и расселись по своим «спальным» местам. Разговаривать не хотелось, потому что от прерывистого сна на «неудобных кроватях» у всех болели спины, бока, локти, ноги, бедра.

Санька тоже проснулся от стука громко хлопающей входной двери и сел. Он оперся на стену и обхватил колени руками.

– Мам, когда мы уже дальше поедем? – сонно спросил он.

– Поедем, сынок, поедем, – успокаивала сынишку молодая мать, – вот прилетит наш вертолет, и полетим. – Она улыбалась и смотрела сыну в глаза для большей убедительности.

Девушка понимала, что ей хныкать и раскисать нельзя, – она едет с маленьким ребенком. Какой пример она подаст сыну, если будет капризничать? С этими мыслями она прислонилась спиной к деревянной стене «аэропорта», обняла колени, как и ее сын, и стала ждать, когда здание сотрясут звуки от посадки очередного вертолета.

Так, в беготне от борта к борту, прошел второй день. Хотя Алле и отдали кипятильник двое из мужчин, которым повезло – они улетали, и можно уже было попить горячего чаю, но теперь уже, кроме хлеба, в горло ничего не шло, включая вкусную тушенку, которую «на Земле» днем с огнем в магазинах было не найти.

Пассажиров, ожидающих вылета, тем временем в здании «аэропорта» не убавилось, а наоборот, прибавилось. Стало тесно. Алла с сыном отодвинулись в самый угол «зала ожидания». С одной стороны, это было хорошо, потому что все знали, чьи там места. С другой стороны, когда приземлялся вертолет, то мать с сыном оказывались в самом хвосте толпы, а на борт часто брали только по два-три человека. Рейсов было не очень много, и на Надым пока не вылетал ни один из них. Постоянно для Аллиного уха звучали какие-то новые и новые незнакомые географические названия, которые ей ни о чем не говорили: Ныда, Кутопьюган, Нори…

Наступил третий день. На улице было не холодно – градусов пятнадцать тепла. По небу плыли не сплошные тучи, и, благодаря этому, иногда появлялось и даже немного грело нежаркое осеннее солнышко. Дождя не было. Ветер тоже был не сильным – он усиливался только возле реки, а среди деревянных домов Салехарда становился тише и взлетал куда-то выше крыш.

Вдруг все услышали очередной долгожданный и счастливый для кого-то нарастающий звук приближающегося воздушного судна. Было часов одиннадцать утра.

– Это самолет, – раздался чей-то голос.

Все ожидающие тут же высыпали на улицу из здания и стали взглядами искать место среди туч, откуда сверху раздавался шум двигателей.

На посадку шел серебристый двухмоторный пассажирский самолет – это был Ли-2, который летал в Салехард из Тюмени. Он летел больше пяти часов до столицы Ямало-Ненецкого округа. За это время в салоне становилось очень жарко, и дышать было практически нечем. Но зато перед посадкой в самолет внутри было всегда холодно, и садиться на железные сиденья с дырочками, которые шли вдоль бортов самолета, было очень некомфортно. После такого длительного перелета некоторые пассажиры обязательно простывали.

Взлетная полоса была недлинной. Ее хватало как раз для таких небольших самолетов. По железному трапу с несколькими ступеньками сошло около тридцати пассажиров с чемоданами и сумками. Почти все они летели именно в Салехард.

Санька с любопытством разглядывал серебристую железную птицу. Ему еще не приходилось так близко их видеть. Двигатели уже не шумели, и в «аэропорту» снова стало тихо.

Прошло несколько минут. Прилетевшие пассажиры едва успели разойтись, кто – в город, кто – в сторону речного порта, кто – в здание вокзала, как с неба раздался новый шум – это уже приближался вертолет.

Когда прилетали первые для Аллы и Саньки вертолеты в их начальные дни пребывания в Салехарде, то они с радостными криками бросались на улицу к каждому из них, потому что надеялись, что уж этот-то точно летит в Надым. Но время шло, и ничего в их жизни не менялось.

Ми-4 сел в нескольких десятках метров от стоявших возле аэропорта людей. Пилот открыл окно и крикнул дежурному:

– Почта есть?

– Есть! – отозвался мужчина, подошедший ближе всех к вертолету. – Сейчас притащим. – И он побежал в сторону от вертолета, при этом наклонился и удерживал одной рукой свою шапку, чтобы ветер от вращающихся винтов не сдул ее у него с головы.

У вертолета открылась дверь, и из нее один из пилотов выкинул четыре мешка прямо на землю.

– Забирай почту! – прокричал он дежурному диспетчеру.

– А вы куда? – спросил один из мужчин, ожидавший вылета.

– В Ныду, – ответил пилот.

– А в Надым не летите? – несмелым голосом и уже отчаявшись дождаться нужного борта, в очередной раз спросила Алла.

– Мы у Кондратьева выкинем пару мешков, – прокричал пилот.

– А это не в Надым? – задала новый вопрос девушка. Она не поняла, о чем говорит пилот.

– Да там рукой подать, – ответил вертолетчик.

– Ой! – обрадовалась она. – Возьмите нас!

– Кого «вас»? – уточнил пилот.

– Меня с сыном.

– Ну, если вас устроит к Кондратьеву, то залезайте.

– Ой! Подождите, я за вещами сбегаю! – прокричала девушка. Она аж вся задрожала от радости.

Сын тоже было побежал за матерью, но потом решил, что будет только мешаться, остановился и повернулся к вертолету. Он стоял и боялся, как бы вертолет не улетел. Ведь это наконец-то тот самый, которого они так долго ждали!

Девушка с сыном быстро залезли по ступенькам маленького трапа в вертолет. Летчик показал им, куда сесть, затащил трап внутрь вертолета и положил у борта, закрыл входную дверь, зашел в кабину, сел в правое кресло и надел наушники, не сказав ни слова об оплате. От радости, что они наконец-то летят в Надым, и мать, и сына слегка трясло. Они сели поудобнее у иллюминаторов и, с улыбками на лицах и широко раскрытыми глазами, стали внимательно смотреть, как медленно от них удаляется взлетная площадка, как люди превращаются в маленькие точечки, как деревья становятся просто травинками с той высоты, на которой они уже летели в пока еще незнакомый для них Надым.

В Ми-4 от работающих двигателей было очень шумно, и разговаривать было невозможно. Чтобы услышать друг друга, нужно было орать на ухо, поэтому мать с сыном летели молча. Они наблюдали внимательно за тем, что проплывало под ними.

А внизу проплывали радующие любознательный глаз, разноцветные, пестрые северные просторы – наидостойнейшие пейзажи для талантливой кисти Ивана Ивановича Шишкина.

Вертолет летел немногим более часа. Наконец наши пассажиры поняли, что снижаются, и еще плотнее прильнули к иллюминаторам. Внизу виднелись несколько бараков и пара сараев, теснившихся на берегу темной извилистой не очень широкой, как им тогда показалось, реки. Лишь многоцветье красок северной природы невероятно радовали глаз новым потенциальным жителям далекого и никому неизвестного еще северного поселка Надым.

– Прилетели, – прокричал тот же пилот, который в Салехарде помогал садиться в вертолет девушке с сыном.

– А сколько мы вам должны? – спросила девушка, доставая кошелек.

– Да что вы! – улыбнулся пилот. – Не нужно ничего.

Этот ответ в очередной раз, как и в первый, и во второй, удивил девушку. Ей снова почувствовалось, что здесь, среди этой скудноватой, по сравнению с высокими и густыми лесами, где она выросла, но очень красивой природы, среди болот и бесконечного количества рек и проток, на этих суровых северных просторах живут и работают какие-то совсем другие люди. Они более открытые, более искренние, более улыбчивые, готовые помочь и поделиться тем, что у них есть, и не требующие никакой за это платы.

Вертолетчик открыл дверь, выкинул наружу и закрепил небольшой вертолетный трап, помог спуститься по нему девушке, потом подхватил под мышки мальчишку и поставил его на землю рядом с ней. Сам запрыгнул в салон и выкинул оттуда два больших мешка на землю.

– А куда нам теперь? – спросила его Алла.

– Кондратьев вам подскажет, – ответил вертолетчик, после чего добавил с улыбкой: – Сейчас придет, подождите.

Дверь в вертолет захлопнулась, он плавно взмыл вверх, стал удаляться и постепенно уменьшаться, пока наконец не исчез за горизонтом.

Девушка с ребенком остались стоять между небольшим бараком и сараем, возле оставленных коричневых мешков.

– Мам, может зайти в дом и сплосить? – предложил Санька.

– Зайди, спроси, – ответила мать.

Санька подошел к бараку, поднялся на невысокое крыльцо, которое пристроилось у самого его угла, и постучал в дверь. Никто не ответил. Санька приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

– Мам, там еще одна двель. – Он шагнул вперед и исчез за дверью. Сначала мальчик постучал и в нее, но, когда снова никто не ответил, он ее открыл и вошел внутрь:

– Здлавствуйте.

И вновь никто на его приветствие не ответил. Он огляделся и сделал еще два шага вперед.

За второй дверью открылась небольшая прихожая с вешалками для одежды. Дальше была просторная комната, в которой было чисто и уютно. Вход в комнату находился слева, а не посередине этой стены дома.

В середине комнаты стоял большой круглый стол, который был накрыт белой скатертью, и под него были аккуратно задвинуты несколько деревянных стульев. Справа от входа стояла железная кровать, которая также была аккуратно застлана. За спинкой кровати было окно с подпоясанными маленькими белыми шторками. Дальше по этой стене было еще одно такое же окно, а между ними стояла невысокая этажерка с книгами.

У стены напротив входа в комнату стояло пианино, которое украшала небольшая ваза с какими-то разноцветными цветами. По стенам висело несколько разного размера пестрых картин с видами природы. В правом дальнем углу комнаты виднелся наполовину зашторенный вход в другую комнату – по всей вероятности, спальню.

– Здлавствуйте! – снова позвал мальчик, но никто не отозвался.

Тогда он вышел и плотно закрыл за собой дверь.

– Мам, там никого нет.

Девушка стояла возле мешков. Она поставила на землю свой небольшой коричневый чемодан, положила на него свое демисезонное пальтишко и несколько растерянно оглядывалась вокруг. Никого и нигде не было видно. Но не успел Сашка дойти до матери, как из-за сарая выскочила свора серых собак, которая бросилась прямо к ним. Мать прижала сына к себе – было видно, что она испугалась.

Собак было четыре. Они подбежали к путешественникам, остановились перед ними и встали полукругом, втягивая ноздрями воздух. Санька спокойно смотрел на собак, собаки осматривали мать с сыном.

В это мгновение из-за сарая вышел высокий худощавый средних лет мужчина, который неторопливо направился к ним и попутно выкрикнул:

– Не бойтесь, они не кусаются.

Собаки и вправду не издали ни звука, а просто стояли перед девушкой с мальчишкой и разглядывали их.

– Здравствуйте! – поприветствовала Алла мужчину, а затем спросила: – Вы Кондратьев?

– Да, здравствуйте! – спокойно ответил он.

– Вам тут мешки просили передать, – указала она рукой на них.

Мужчина взял по мешку в каждую руку и понес их внутрь барака. Когда он скрылся за входной дверью, девушка удивленно произнесла:

– Интересненькое дело, и что дальше? – Она обратилась к сыну и предложила: – Давай еще раз постучим и спросим, куда нам идти.

– Давай, – поддержал ее мальчик.

Но не успели они подойти к крыльцу дома, как из него вышел тот самый высокий мужчина. Он увидел, что девушка с мальчиком все еще стоят, никуда не ушли, и обратился к ним первым:

– Вы что тут? – было видно, что мужчина собирался идти в другую сторону, а не к вновь прибывшим.

Алла оживилась и тут же его спросила:

– Нам в Надым нужно. Подскажите, куда нам идти?

– В Надым? – удивился хозяин дома. – Так это вам через реку.

– А как нам туда дойти?

– На лодке только. – Мужчина стоял полубоком к девушке.

– Мы к мужу едем, – пояснила Алла и добавила: – Подскажите нам, пожалуйста, куда нам идти, где у вас тут эти лодки?

Мужчина все время разговора изучающе оглядывал приезжих и их чемодан.

– Мы уже вторую неделю сюда едем и все никак не доедем, – в голосе девушки прозвучало негодование и усталость.

– Сейчас, я доделаю свои дела и вас перевезу, – сухо ответил хозяин. Он повернулся в противоположную от молодой мамы с сыном сторону и куда-то направился. Однако он сделал всего два-три шага, остановился и оглянулся. – Ладно, идемте к реке, сначала вас отвезу, – сказал он.

Мужчина разговаривал спокойно. В его голосе не звучало никаких эмоций. Было видно, что его мысли чем-то заняты и ему совсем некогда отвлекаться на посторонние дела.

По левую руку в нескольких метрах от дома стояли небольшие деревья. Люди обошли их и вышли к реке. На берегу стояла всего одна лодка с веслами.

– Садитесь, – сказал мужчина и, принявшись отвязывать лодку от колышка, с некоторым удивлением спросил: – И что вы там забыли, в этом Надыме?

– Как? – удивилась Алла. – Муж сказал, что там будет большая стройка.

– В Надыме? Стройка? – поднял удивленный взгляд на девушку Кондратьев и тут же задал еще один вопрос: – Так вам точно в Надым надо?

– Муж сказал, в Надым, – растерянно подтвердила девушка.

– Может, в Новый Надым? – уточнил мужчина.

По лицу девушки расплылось недоумение, и она неуверенно ответила:

– Он сказал: «Надым», и все.

– Хм, – покачал головой Кондратьев, – едут, сами не знают куда.

Он потянул лодку на себя, снова привязал ее к колышку и продолжил:

– Вылезай.

– Как вылезай? – оторопела Алла.

– Большая стройка будет в Новом Надыме, а в Надыме – ничего, кроме рыбной фактории, нет. Пойдемте, я вам покажу, куда идти.

Мужчина не стал дожидаться, пока путешественники вылезут из лодки, и направился назад к своему дому.

Алла с Санькой поспешили его догонять. Когда он подошел к крыльцу дома, повернул голову в их сторону и сказал:

– Подождите. – И скрылся за входной дверью.

Прошло несколько минут – Кондратьев не появлялся.

– Странно, – удивилась девушка и как бы спросила сама себя: – Может, зайти?

– Давай, – поддержал ее сын.

Однако хозяин дома их опередил. Он вышел на крыльцо раньше, чем они к нему подошли. В руках он держал две каких-то бумажных небольших упаковки. Под мышкой правой руки была прижата к телу длинная пачка.

– Вот, возьмите, – протянул он эти бумажные упаковки, – один с рисом, другой с пшенкой, а это макароны.

– Да что вы! – попробовала отмахнуться Алла. – Не надо. Мы купим.

– Где вы купите? – поднял на нее уже строгий взгляд мужчина. – Нет там ничего. Едете, сами не знаете куда.

Девушка с удивлением смотрела на мужчину, и в ее голове крутился только один вопрос: «Как это, там ничего нет?»

Кондратьев настойчиво вручил упаковки и пачку девушке, повернулся и пошел в противоположную от них сторону. Алла с сыном стояли и недоумевали.

– Ну, что вы? – остановился и обернулся он к ним, когда понял, что они за ним не пошли. – Идемте, покажу, куда идти.

Девушка передала сыну длинную пачку с макаронами, пакеты с крупой положила в маленькую сетку с остатками хлеба и открытой банкой тушенки, где еще виднелась маленькая открытая пачка байхового чая, подхватила чемодан с земли и бросилась догонять мужчину.

Метров через триста по широкой тропинке из крупного светлого песка они вышли к железнодорожной насыпи.

– Вот! – остановился мужчина. Он показывал рукой вдоль дороги. – Идите и никуда не сворачивайте. Выйдете прямо к Новому Надыму.

– А далеко идти? – спросила Алла.

– Километров двенадцать, – спокойно ответил он. Он не обратил внимания на округлившиеся глаза девушки и спокойно произнес: – Ну, до свидания! – Не дождался ответа, повернулся и пошел в сторону своего дома.

– До свидания! – почти одновременно ответили мать с сынишкой. Уже вслед молчаливому хозяину Алла громко добавила: – Спасибо вам большое!

Мужчина ничего не ответил. Он шел, опустив голову, и, видимо, по-прежнему думал о чем-то своем.

– Ну, сына. – Алла посмотрела на Саньку. – Пошли.

– Пошли, – отозвался мальчик.

И они зашагали по шпалам, по железнодорожной насыпи, немного возвышавшейся над просторами тундры, которые были по обе от нее стороны.

– Мам, а нам долго идти? – обратился Санька к Алле, прыгая рядом с ней со шпалы на шпалу.

– Думаю, да, – вздохнув, ответила девушка. – Хорошо, что еще пока утро. После обеда дойдем.

– Ого! – удивился сын. – Так есть хочется. Давай покушаем?

– Открой макароны, похрумкай, – предложила мать. – Если будем останавливаться, то вообще только к вечеру доберемся.

Санька тут же открыл пачку с крупными буквами и вытащил из нее длинную желтого цвета круглую полую внутри сухую макаронину. Откусил немного и попробовал разжевать. Макаронина крошилась на мелкие кусочки, которые своими острыми краями начали царапать язык, десны и щеки во рту, совсем не размокала и никак мягче не становилась. Когда он откусил в третий раз, то уже распробовал этот «северный дефицит» и начал с удовольствием уплетать макаронину за макарониной.

Быстро идти не получалось, потому что девушка несла чемодан и уставала. Каждые метров двести они останавливались и оглядывались вокруг, удивляясь разнообразию красок осенней природы этих мест.

Пачка с макаронами стала легче на пятнадцать-двадцать штук, и ребенок захотел пить.

– Саш, потерпи, – успокаивала его мать, – скоро придем и попьем чаю.

– Давай спустимся с дологи и попьем из лечки, – предложил сын.

– Помнишь сказку про братца Иванушку? – спокойно отвечала она. – Хочешь козленочком стать?

– Не хочу! – хмурил брови мальчик и пытался уговорить свою маму: – Может, эта вода холошая…

– А если нет? – доказывала девушка. – Не хватало еще отравиться! Потерпи. Ты же мужчина.

– Мужчина, – смотря себе под ноги, надувал щеки сын.

Примерно через час перед ними появился небольшой мост через узкую, но с крутыми берегами высотой метра в три, реку.

Путешественники остановились.

– Давай посидим немного? – Не дожидаясь ответа сына, Алла поставила чемодан на землю и присела на рельс.

– Давай, – поддержал ее сын. – Идем, идем, и все нет никакого Надыма, – пробурчал ребенок. Он смотрел вперед вдоль железной дороги.

– Хорошо еще, что нам навстречу поезд не прошел, – сказала Алла, – вот бы побегали туда-сюда по насыпи.

– Да, – вздохнул мальчишка.

По худеньким невысоким зарослям деревьев и кустарников, росших вдоль железной дороги, порхали и щебетали какие-то немногочисленные пичуги. Изредка раздавался писк комара. Комар был больше того, какого они видели у себя на родине, да еще полосатый.

По небу медленно ползли серо-голубые тучи. Между ними частенько проглядывало солнышко, от его еще немного согревающих лучей все листочки на деревьях тут же начинали переливаться яркими красками.

– Хорошо, что здесь вроде нет волков и медведей, – оглядывая пристально окрестности, сказала девушка. – И дождя нет. А то бы шли мы сейчас с тобой. – Обратившись к сыну, она кивнула головой в сторону дороги и улыбнулась, чтобы сгладить смысл сказанного.

Санька слушал молча. Он уже устал и очень хотел пить. Сухие макароны, набившие его маленький живот, требовали жидкости для переваривания.

– Ну, пошли! – встала с рельсов мать. – Я первая. Как пройду – ты пойдешь. Надо проверить, какой это мост, хорошо?

– Холошо, – отозвался сын.

Алла шла медленно. Она аккуратно ступала на каждую шпалу. На той части моста, который был над самой речкой, между шпалами были дыры, сквозь которые было видно текущую в речке темную воду. Когда она, наконец, перешла на другую сторону, то поставила чемодан на землю и вернулась за сыном, взяла его за руку и повела медленно за собой.

Мост был не слишком широким, они его прошли без «приключений».

Дальше перед ними был почти такой же, как и первый, второй мост. Его они прошли уже вместе и быстрее, чем предыдущий. Санька шел следом за матерью. Он крепко держал пачку макарон, аккуратно и медленно ступал по шпалам.

Ничего нового в пути с течением времени с ними не происходило. Дождь, тем более снег, их пощадил. Холодный ветер не выходил пока из своих темных северных чертогов и не мешал идти. Было тихо и спокойно, как будто вся природа пыталась помочь пройти этот путь нашим путешественникам.

Третий мост вскоре стал на пути молодой матери с ребенком как очередное серьезное испытание. Он был длиннее предыдущих в два-три раза – метров сорок, если не больше, – и посередине его, казалось, тянулись только рельсы со шпалами. На самом деле, мост крепился на длинных толстых, уже заржавевших, стальных тросах, на которых сначала были закреплены первые деревянные шпалы, а затем на них были положены вторые с рельсами. Все это сооружение было закреплено еще на двух стопках сложенных «колодцем» шпал, которые высились из воды в двух местах между берегами.

Возле моста стояла небольшая деревянная будка путевого обходчика или охранника. Дверь в нее была приоткрыта, и внутри виднелась небольшая лавочка, в сторону железной дороги выходило небольшое окно, стекла в котором были почти полностью выбиты. Возле окна стоял небольшой стол. На стене слева от стола болтались обрывки каких-то черных проводов.

– Ой, сына, лавочка! – обрадовалась Алла. – Давай посидим, отдохнем немного, а то у мамы руки уже отваливаются нести этот чемодан.

– Давай, – тут же поддержал мать сын.

Алла поставила чемодан возле двери будки и вошла внутрь. За ней следом вошел и Санька. Они просто попадали на маленькую лавочку, настолько молодая девушка с маленьким мальчишкой уже устали идти по шпалам, тащить свой чемодан и переползать по мостам. Алла вытянула ноги вперед, под стол, сняла туфли и прислонилась к деревянной стенке спиной. На ступнях были красные пятна и потертости на коже по всему периметру следа от них. Девушка глубоко вздохнула, закрыла глаза и откинула голову назад.

– Когда мы уже плидем?! – негодующе произнес сын, при этом он смотрел себе под ноги. – Идем, идем и идем…

Договорить фразу ему не дал дождь, который начался внезапно.

– Мама, дождь! – громко сказал мальчишка. Он смотрел в проем между косяком и открытой входной дверью в будку, внимательно наблюдал за тем, что творится на улице. Затем соскочил с лавочки и затащил чемодан внутрь будки.

Алла открыла глаза и повернула голову в сторону двери.

– Как мы вовремя, – устало сказала она.

– Да, – согласился с ней сынишка, – сейчас бы пломокли все насквозь.

Дождь шел минут двадцать. Он то усиливался, то утихал. Из-за туч то проглядывало солнышко и освещало все вокруг, то снова все становилось серым. Это был не ливень, и путешественники успокоились. Они молча сидели на лавочке и разглядывали в проем двери слева от них и в небольшое окно перед ними то, что из них было видно.

– Дождь в дорогу – это к удаче, – как бы размышляя, произнесла девушка.

– Мокло же все тепель, можно поскользнуться и упасть… – отозвался сын и начал размышлять вслух: – Намочить ноги и плостыть, упасть и шишку набить, почему дождь к удаче?

– Так старики говорят. Они лучше знают, – потрепав волосы на голове сына, с улыбкой сказала мать и добавила: – Ну, что, пошли дальше?

– Пошли, – мальчишка попытался улыбнуться матери.

Они вышли из будки и подошли к краю моста, туда, где сквозь проемы между шпалами было видно бегущую под ними речку с темной водой. Шпалы, рельсы и земля вокруг – все было мокрым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.