# «Корабль дураков», или Беседы с корифеями философии

Вячеслав А. Сорокин

Данная книга не претендует на то, чтобы быть систематическим исследованием. Она фрагментарна. Это собрание документов, воспоминаний, личных наблюдений, субъективных оценок. Центральная идея автора: всё коммунистическое движение было бесплодным и бессмысленным движением за словом. Как осёл, перед которым подвешен пучок сена, может идти за ним бесконечно долго, не достигая цели и даже не замечая этого, так обманутые народы шли десятилетия за словом «коммунизм», которым их поманили; никто не знал точного значения этого слова, но все шли за ним послушно и покорно, как тот осёл. Коммунизм промелькнул подобно шаровой молнии на небе и взорвался, не оставив следа. Или оставив? Этот вопрос сложен и многогранен, к нему возможны разные подходы. Однозначный ответ тут невозможен. Показать это – одна из целей автора настоящей книги.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

© Вячеслав Сорокин, 2024

© Издательский дом «BookBox», 2024

## Предисловие

Название этой книги, возможно, озадачит читателя. Но название в данном случае обманчиво: никаких бесед с корифеями философии автор вести не предполагает. Понятие «корифей» употреблено им в ироническом смысле и относится исключительно к той категории общественных деятелей в СССР, которые официально считались (и, возможно, считали себя сами) философами. Главной функцией этих деятелей было оправдание официальной идеологии и поддержание её в рабочем состоянии. Одной из целей автора будет поделиться с читателем некоторыми событиями из своей жизни, которые в историческом контексте перестают быть мелкими событиями личной жизни и приобретают характер событий общезначимых. За свою более чем 80-летнюю жизнь (почти 60 лет из которых прожиты в Германии) автору случилось соприкоснуться со многими гранями жизни русской политической эмиграции. Было бы непростительной ошибкой с его стороны, если бы он наблюдения, вынесенные им из общения с некоторыми, без преувеличения, выдающимися деятелями русской политической эмиграции второй половины двадцатого столетия, оставил при себе.

В то время (речь пойдёт, среди прочего, о событиях 60–90-х годов, которые по своим последствиям актуальны и поныне) ещё имело место существование бок о бок двух параллельных культур – постреволюционной коммунистической и дореволюционной. Последняя, после пронёсшегося над страной революционного урагана в 1917 году, переместилась в основном в Европу. Там она и почила навеки. На вопрос, какого он мнения о нынешней русской культуре, писатель Владимир Солоухин в своё время ответил: «Русская культура сегодня вся лежит на парижском кладбище». Сам процесс раздвоения культуры в России на естественно сложившуюся и насильственно навязанную, на культуру «белых» и «красных», на «буржуазную» и «социалистическую» культуру будет ещё не одно десятилетие предметом научных (и не только) споров.

Среди прочих вопросов автор намерен затронуть вопрос, который на страницах официальных философских изданий не затрагивается: почему в философском истеблишменте девяностых и последующих годов, то есть уже после перестройки, тон продолжали задавать люди прошлого? Как случилось, что те лица, которые в своё время пропагандировали и насаждали марксизм как «единственно верное» учение, продолжали и после крушения «единственно верного учения» сохранять своё положение духовных пастырей нации? Для сравнения: в послевоенной Германии десятилетия продолжался болезненный процесс денацификации: пересматривалась прежняя государственная идеология, уходили сами или изгонялись со своих постов бывшие «идеологи». Ничего подобного не случилось в России. Идея и практика коммунизма если и разоблачались, то только выборочно и поверхностно. Тщательно скрываемые в прошлом события и факты по-прежнему спрятаны за семью печатями и недоступны для изучения историкам. Неудивительно, что русский коммунизм как явление всё ещё не понят адекватно даже в России, не говоря об остальном мире. Коммунизм как теория, включающая в себя три части – политэкономию, исторический и диалектический материализм – был труднопонимаем для самих коммунистов.

Русские знают свою историю последних ста лет хуже, чем другие народы знают свою историю за тот же период времени. Перестройка была лишь слабым подобием того, что должно было бы случиться после крушения коммунизма. Тут опять можно сослаться на пример послевоенной Германии с её решительной и последовательной политикой денацификации. В России процессу денацификации в Германии должен был бы соответствовать процесс декоммунизации. Но глубокой и последовательной декоммунизации не произошло, а народы России, в первую очередь русский народ, до сих пор не осознали, каким образом они оказались в положении жертвы истории. В этом положении они пребывают и поныне, потому что то, что наступило после коммунизма, это продолжение – своеобразное и уродливое – того, что имело место при коммунизме. Многонациональный народ России изначально был обманут обещаниями будущего рая. Со временем стало ясно: одурачены обе стороны – те, кто обманывал, и те, кого обманывали. Даже критически мыслящие, даже самые глубокомыслящие умы были обмануты. Сделать дурака из умного нетрудно: достаточно запереть его в четырёх стенах (в данном случае в пределах страны) и лишить информации. Дезинформация – ключевое понятие для характеристики и понимания ушедшего исторического периода, охватывающего семьдесят лет. Семьдесят лет дезинформации и подавления самомалейшего инакомыслия не могли пройти бесследно даже для выдающихся умов. Всё же Россия к концу коммунистического эксперимента не представляла собой остров идиотов. Изоляция была почти полной, но не абсолютной. Абсолютно изолировать двухсотпятидесятимиллионный народ от внешних влияний невозможно. Думающая часть народа в меру сил сопротивлялась этому процессу. В рамках этого сопротивления сложилась новая культура мышления и чувствования – диссидентство шестидесятых-семидесятых годов и то, что можно назвать «новым западничеством».

Ностальгия по коммунизму, проявления которой ныне имеют место, интересна с психологической точки зрения и как общественно-политический феномен. Это опять же результат, неизбежное следствие процесса подмены информации дезинформацией. В нацистской Германии получилось одурачить народ сравнительно легко. Но процесс был слишком короток, пропаганда не успела проникнуть во все поры общественного сознания. В России тот же процесс был более сложным и более продолжительным. На обломках национал-социализма в Германии был возведён нынешний общественный порядок – разновидность демократии с известными изъянами, неизбежно присущими всякой демократии. А что было возведено в России на обломках коммунизма, всё ещё непонятно. Самые проницательные умы поставлены тут в тупик и не могут назвать подходящий и всех устраивающий выход из ситуации – иначе он уже был бы найден.

В России история – такова, видимо, особенность национального менталитета – движется вперёд подобно хромой лошади, припадая то на одну, то на другую ногу, а то и на все четыре. Но обязательно ли нужно быть выше, сильнее, лучше, совершеннее другого, чтобы твоё существование было оправданно? Это вопрос выбора критериев правильного пути – того самого, который человечество ищет с того момента, как человек начал осознанно воспринимать себя как человека. Главный вопрос, который всегда стоял перед человечеством и в решении которого оно не продвинулось вперёд ни на йоту, – как должно быть? Поисками ответа на этот вопрос во всякую эпоху заняты были прежде всего философы. В России после краха коммунизма философия оказалась в двусмысленной ситуации, на непонятном перепутье. До сих пор не поднята тема юридической ответственности, не поднята даже тема моральной ответственности былых столпов официальной идеологии. Лишь в редких случаях и лишь вскользь проводится параллель между Лениным и Сталиным. До сих пор не разоблачён ленинизм как творение общественно опасного, с несомненными психическими отклонениями человека, хотя прошло уже сто лет после его смерти. Других примеров столь поразительной медлительности исторической поступи в критическое для страны время история, пожалуй, не знает. Это не поступь, но топтание вокруг да около – но непонятно, вокруг и около чего. Поступь – это то, что ведет вперёд. А в чём причина? Только не нужно тут повторять с привычным самодовольством, что русские медленно запрягают, но быстро едут. Не нужно самообольщения и самовосхваления. В данном случае видно только, что запрягают медленно. А когда же увидим быструю езду?

* * *

Для данной книги характерно отсутствие строгого плана и последовательности изложения. Эпизоды из личной жизни автора перемежаются с судьбоносными эпизодами из жизни страны. И выбор эпизодов, и их оценка субъективны и не претендуют на научную непогрешимость. Научная непогрешимость в принципе не может быть присуща мемуарному жанру. Соглашаться в чём-то читателю с автором или нет, читатель должен решать сам. Автор перенимает ответственность только за правдивость изложения известных ему фактов. Их интерпретация – дело логики и воображения читателя. Автору может быть сделан упрёк в том, что он затрагивает, среди прочего, незлободневные темы. Но злободневность – капризное дитя времени. Злободневное вчера перестаёт быть злободневным сегодня, чтобы вновь стать злободневным завтра. Есть темы вечно злободневные: любовь и счастье, добро и зло, справедливость и несправедливость. Будучи примешаны к «незлободневным» темам, они придают последним значимость и новую злободневность.

Коммунизм одна из самых много обещающих, но и самых вредоносных утопий прошлого. Вопрос не в том, насколько ещё актуальны экономические и политические рецепты Маркса, – они никогда не были актуальны ввиду своей утопичности. Говорить об актуальности таких понятий, как «диктатура пролетариата», или призывать пролетариев всех стран «соединяться» не решится сегодня ни один историк или политик и даже ни один марксист – из числа ещё оставшихся. Но и это число непрестанно уменьшается и стремится к нулю. Недалёк уже день, когда в мире не останется ни одного марксиста, а смысл этого понятия будет ясен только историкам.

Маркс не был рядовым утопистом. В ряду других утопистов он смотрится как крупная фигура, поскольку основывает свою утопию на трёх толстых томах экономических анализов. Но судьба марксизма была предрешена изначально. Немалую пользу для анализа общественных и экономических отношений можно извлечь и сегодня из «Капитала» и других трудов Маркса и Энгельса, но в целом оба придуманной ими новой утопией принесли человечеству несопоставимо больше вреда, чем пользы. Сам собою возникает вопрос: как случилось, что эта утопия могла получить реальный шанс на воплощение, и возможно ли предотвратить подобные катастрофы в будущем? Но более глубокой будет иная постановка вопроса: нужно ли предотвращать общественные катастрофы подобного рода, не извлекает ли человечество из катастроф и поражений большую пользу для себя, чем из побед и удач? В этом смысле марксизм неустаревающее учение, а Маркс продолжает оставаться одним из учителей человечества – на примере русской революции и русского коммунизма будущие поколения будут учиться, как не поддаваться на обещания и посулы утопистов. Никто не сделал так много для разоблачения вреда марксистской утопии, как её основоположники. Маркс и Энгельс предложили утопический теоретический проект, а Ленин поддержал его практически и способствовал его воплощению. Искать решения для проблем сегодняшнего дня и не задаваться вопросом, как происходили поиски таких решений в прошлом, значит заведомо обрекать поиск на безрезультатность. Поэтому марксизм как исторический феномен, требующий понимания и объяснения, не утратит своей актуальности и в будущем.

Из двух величайших революций, Французской и Русской революции 1917 года, русская, неудавшаяся, гораздо более значима. Она значима как раз тем, что потерпела поражение. Вместе с ней потерпела фиаско величайшая невоплощаемая идея, которой когда-либо грезило человечество, – идея устроения всеобщего рая на земле. Одно дело – поиск счастья конкретным человеком, и другое – счастье всех и поиски путей к нему. Конкретный человек занят поисками своего личного счастья – уже этот поиск труден и лишь временами успешен. Но несопоставим по сложности поиск путей к всеобщему счастью. Вот сделаем усилие, которое для этого требуется, все вместе напряжёмся – и станем счастливы навсегда. Эта утопия нелепа и невыполнима. Но скольким выдающимся умам она казалась выполнимой! Тем, кто опроверг её, принеся себя в жертву, – а это, прежде всего, русские революционеры, – человечество должно быть вечно благодарно, как должен быть благодарен человек, поражённый психическим заболеванием, врачу, излечившему его. Но психическим заболеванием в данном случае страдали прежде всего как раз революционеры. Их излечила история – лучший врач при такой болезни.

Есть мечты сбывающиеся и несбыточные. К последним принадлежат две главные мечты человечества – о рае на земле и рае на небе. Первый – изобретение утопистов, второй – изобретение христианства. Неужто рай на земле – необходимость для человека? Может быть, можно ограничиться чем-то меньшим? Этот вопрос ещё раз был поднят событиями русской Октябрьской революции, и в последующие семьдесят лет на него был дан убедительный ответ. Заплатить гигантскую цену только за то, чтобы получить ответ на один-единственный вопрос! Но ответ этот стоил такой цены. Весь смысл русской революции и русского коммунизма можно видеть в том, что на вопрос, не дававший покоя лучшим мыслителям от начала времён, наконец-то дан последний, обоснованный и убедительный ответ. Тут России выпала особая честь – поставить точку в утопических исканиях человечества. Если за тысячи лет не найдено, значит, и не может быть найдено на этом пути. Этот вывод вытекает с необходимостью из провального и трагического опыта русской революции. Разве сравнимы по своей значимости результаты обеих революций – французской и русской? Французская революция имела результат практический, русская – результат духовный, метафизический. Она дала ответ на один из важнейших для человечества вопросов: возможно ли всеобщее счастье? Эксперимент был неудачен? Эксперимент был абсолютно удачен, он завершил тысячелетний бессмысленный поиск земного рая.

Сами русские – и вовлечённые в эксперимент народы – без особого сожаления восприняли крушение коммунизма, не поняв даже как следует, что произошло. Великое является порой неприметно. Масштабы совершившегося – то, что потерпела крушение величайшая утопическая идея и величайшая мечта человечества, – были осознаны лишь немногими. Но крушение идеи ещё не завершилось. Идея продолжает изживать себя, это процесс длительный, и он тоже будет сопряжён с жертвами. Будем готовы. Из своих бед отдельный человек учится большему, чем из своего счастья. Так же и с человечеством. Человечество и дальше будет учиться на опыте России, теперь уже на её опыте выхода из коммунизма, взирая на происходящее с безопасного расстояния.

Если ответ действительно получен, то всё случившееся имело смысл даже при высокой цене за него. И если бы была возможность всё предотвратить – и коммунистическую революцию, и «коммунистическое строительство», – может быть, не стоило бы ничего предотвращать? Но если ответ получен, и это не понято, тогда всё было напрасно. Тогда следующая задача для разума – и тут востребована опять же мысль философов – выяснить причины случившегося.

* * *

Главным вопросом при попытке разобраться в причинах крушения коммунистического эксперимента должен быть вопрос, до каких реальных пределов возможно общечеловеческое счастье. Что такое счастье, неопределимо. В центре внимания каждого всегда стоит его личное счастье, и лишь для очень небольшой группы людей – обозначим их собирательным именем «философы» – вопрос о всеобщем счастье представлялся более важным, чем вопрос о личном счастье. Более того, своё личное счастье большинство из них видели в том, чтобы указать человечеству пути к всеобщему счастью. Но пути по-прежнему не указаны, и для беспристрастного наблюдателя ясно, что они не будут указаны никогда. Так стоит ли продолжать поиск?

Отдельному человеку гораздо важнее его личное счастье, чем счастье всего человечества, необходимость которого для него не так очевидна, как необходимость личного счастья. Но и попытки дать удовлетворительное определение понятию личное счастье, предпринимаемые в течение веков, не были успешны. Тут также возникает вопрос: стоит ли продолжать поиск? Несомненно, стоит, но не с целью найти ответ на этот вопрос, давно уже ставший одним из «проклятых вопросов» для философии, сколько с целью найти ответ на вопрос, почему ответ на этот вопрос до сих пор не найден. Он не был найден не потому, что для каждого счастье состоит в чём-то другом, чем для его ближнего. Скорее, дело обстоит наоборот: в главном счастье состоит для всех в том же самом. Мы тут словно имеем дело с заколдованным понятием, смысл которого важен для всех, но неизменно ускользает, когда к нему пытаются приблизиться. На одинаковый для всех вопрос – что такое счастье? – оказывается невозможным одинаковый для всех ответ. Казалось бы, вопросы определения понятий должны отступить на задний план перед практическими вопросами, требующими решения. Но практические вопросы неразрешимы до того, как они ясно сформулированы. Если ясное представление о цели невозможно, бессмысленно ставить вопрос о путях к ней. Это как спрашивать человека, не имеющего представления о времени, который час.

Сколько уже было желающих привести человечество к вожделенной цели его земных стремлений – к продолжительному, непрекращающемуся счастью! Возникали стихийно или складывались под влиянием религий и идеологий массовые движения искателей общечеловеческого счастья, оставившие отчётливый след в истории. Но только след, а цель ни в одном случае не была достигнута. Всякий раз цель удалялась по мере приближения к ней, подобно линии горизонта, либо оборачивалась своей противоположной стороной. К разочарованию всех, она внезапно обнаруживала свои отрицательные качества, переставала быть желанной и становилась ненавистной.

На вождей и идеологов таких движений ложится ответственность не только и не столько даже за практические результаты, сколько за то, что ни в одном случае не были с достаточной чёткостью определены цели движения. Из крупнейших движений такого рода можно выделить экспансию христианства в мировом (почти) масштабе и экспансию коммунизма в мировом (почти) масштабе. Обе эти религии (вера в коммунизм в большинстве аспектов совпадает с религиозной верой) и исключают, и дополняют одна другую, составляя в определённом смысле единое целое: коммунизм обещает всеобщее счастье на земле, христианство обещает счастье на небе – но только для христиан, и только для лучших из них. Центральная идея коммунистической веры: «Всем должно быть хорошо – и обязательно будет хорошо – на земле»; центральная идея христианской веры: «Только хорошим христианам будет хорошо, и только на небе; зато им будет хорошо вечно».

Замечателен в этом процессе поиска всеми своего счастья такой момент: даже осознавая, что он никогда не узнает с достоверностью, в чём для него состоит счастье, человек не готов ни на миг прервать этот поиск. «Не нахожу и никогда не найду. Стало быть, поиск бессмыслен. Нужно прекратить его и не искать того, о чём никто не имеет представления». Несмотря на такой вывод, который для каждого неизбежно напрашивается когда-то, ни один человек не готов последовать ему. Тут человек подобен мухе, которая бьётся о стекло, не в силах вылететь наружу. Её привлекает свет по ту сторону окна. И как ни прочна преграда, муха не оставит попыток преодолеть её, пока у неё на это хватает сил.

Оборотной стороной этого фанатичного поиска всеобщего и индивидуального счастья является то, что человек непрестанно сталкивается на этом пути с несчастьями и бедами, о возможности которых он никогда прежде не подозревал. Но и это не останавливает его: упав, он тут же поднимается и возобновляет поиск – по-прежнему бессмысленный и бесперспективный. Путеводной звездой и побуждающим мотивом при этом является для него вовсе не страстное желание счастья – невозможно страстно желать того, о чём не имеешь ясного представления, – но слово, понятие «счастье», которое каким-то образом сложилось в его голове и подчинило себе все устремления его души и духа. Понятие «счастье» хотя и неопределимо в конкретных терминах, определимо в общих терминах – как нечто самое ценное и самое прекрасное, что возможно для человека. И как не стремиться к самому ценному и самому прекрасному, даже если трудно увязать с этим понятием конкретное представление?

Тут для философа на первое место в качестве предмета, требующего объяснения, должен выступить сам этот процесс извечного поиска счастья отдельным человеком и всем человечеством. Уж если невозможно достижение прочного, непоколебимого никакими обстоятельствами счастья в том и в другом случае, то, может быть, возможно хотя бы понять, почему это невозможно, и это позволит переосмыслить и перестроить поиск, заменив цели на менее утопичные? В таком случае, может быть, окажутся достижимыми цели меньшие, но тем не менее представляющие ценность для каждого. И пусть такое счастье будет спорадическим, состоящим из отдельных счастливых моментов; оттого, что благо повторяется, оно не перестаёт быть благом. К чему стремиться человеку, к счастью или к благу, если счастье недостижимо для него в силу своей перманентной удаленности от него, которая нисколько не уменьшается со временем, а благо лежит прямо перед ним – достаточно протянуть руку, чтобы взять его? Но что такое благо так же неопределимо, как и то, что такое счастье. Для каждого очевидно, что такое приятное и приятные моменты в жизни. Но отождествимо ли приятное с благом? Тут наркоманы многое могут рассказать нам о приятных моментах в своей жизни, которых лучше не знать никому и никогда.

Автор не предполагает анализировать исторически складывавшиеся концепции и представления о счастье. В этом случае его исследование было бы историческим, даже если бы к нему примешивались оценки и оценочные суждения. Автор исходит из того, что новое время, в которое мы живём и которое стремительно изменяется у всех на глазах, требует новых определений понятия счастья и нового отношения к этому понятию.

Строительство всеобщего прочного счастья – это как строительство крепости, где каждый камень должен быть хорошо прилажен к другим, чтобы они все вместе надёжно обеспечивали прочность стен. Когда-то, под воздействием ли времени или под воздействием событий, стены всё равно рухнут. Но это не повод не возводить их. Можно провести параллель между возведением такой крепости и формированием нового, не одинакового для всех, но многообразного и многогранного представления о счастье, отвечающего духу и реалиям времени. Каким будет это представление, загадывать рано. Но одно несомненно: оно будет враждебно христианству и коммунизму. Словно каким-то злым духом на пути человечества были установлены эти две ловушки – христианство и коммунизм, обе манящие обещанием счастья. Человечество оба раза поддалось искушению и поочередно оказывалось в обеих. Но человек не в силах победить в себе иррациональное стремление обрести то, что необретаемо, что присутствует в его духе как цель и намерение, для которых невозможно воплощение.

Возьмём ли мы представления Платона, первого философа-утописта, или представления любого из последующих философов, всякий раз обнаруживается то же самое: ни одному из мыслителей, включая самых выдающихся, не удалось сформулировать дефиницию счастья, приемлемую для всех. Но так ли уж важно иметь дефиницию счастья, чтобы чувствовать себя счастливым? Разве не счастлива кошка, поймавшая мышь, и разве ей нужно для восприятия своего счастья обладать дефиницией счастья? Для счастливого человека всегда верна такая дефиниция: «Счастье – это то душевное состояние, которое я в настоящий момент испытываю».

Такие общие определения, как «счастье в здоровье и материальном и душевном благополучии» или «счастье в том, чтобы чувствовать себя счастливым» при ближайшем рассмотрении неизменно обнаруживают свою несостоятельность. Возникают дополнительные вопросы, на которые ответы невозможны. Одно дело быть здоровым для человека, который всегда был здоров, и другое – для человека, который хронически болен. Ничего больной не желает для себя так, как выздоровления, но это желание неизвестно здоровому. Не случайно кем-то было сказано: счастье как здоровье – если его не замечаешь, значит, оно есть. Слепой всю жизнь мечтает стать зрячим и сожалеет, что для него это невозможно; но зрячий отнюдь не радуется всю жизнь тому, что он зрячий, он не замечает тех преимуществ, которые ему даёт зрение, и не воспринимает ежеминутно свою способность видеть как величайшее благо. Он воспримет её как величайшее благо, если утратит её. Тут оправданна пословица, точно передающая состояние владеющего и не владеющего каким-то благом: «что имеем – не храним; потерявши – плачем».

Человеку, как это ни парадоксально, остаётся полюбить зло за то, что оно является условием возможности блага. Голод – непременное условие возможности удовольствия от его удовлетворения; боль – условие возможности радости от отсутствия боли. Каждому остаётся смириться перед своим бессилием обрести долговременное счастье и полюбить свои несчастья как условие возможности счастливых моментов в жизни. Всё же, осознавая это, человек скорее согласится на полное отсутствие счастья в своей жизни, чем на присутствие несчастий, какие бы счастливые моменты ни были с ними связаны. Или захочет кто-то познать радость прозрения, если такая радость возможна только ценой долговременной утраты зрения?

Все хотят быть счастливыми, но не готовы платить за счастье высокую цену. Но никто ещё не отменил извечный закон природы для всего живого: чем глубже страдание, тем прекраснее момент его прекращения. Но если определить счастье как прекращение страдания, таким определением будут оправданы все несчастья и беды человека. Человек должен желать себе в таком случае страданий ради возможности их прекращения. Но это верно, скажут нам, только для счастья, переживаемого интенсивно. Но есть и тихое, спокойное счастье, например – счастье наслаждения вечерней зарёй или лёгкими порывами ветерка. Но представим себе вечернюю зарю, длящуюся вечно, или порывы ветерка, никогда не прекращающиеся. То и другое не будет восприниматься чувствами. Чем миг счастья ощутимее, тем выше цена за него. Никогда не удастся человеку обмануть свою природу и быть счастливым, не платя за своё счастье высокую цену.

И ещё один важный момент нужно учитывать в желании счастья: есть запреты на счастье, действительные для всех народов и во все времена, – на такое счастье, которое даётся ценой несчастья других. Такие запреты – препятствия на пути к счастью, которые морально оправданны и неустранимы. Путь к счастью всегда тернист, тернии – едва ли не главное на нём. Устранив их, человек устранил бы и самый путь. Хитрость «достичь наибольшего возможного счастья наименьшей ценой» тут не сработает. Но если невозможно состояние продолжительного счастья для всех, как вообще возможно счастье для всех? Правильный ответ уже давно дан в пословице «каждый кузнец своего счастья». Только в той мере, в какой быть счастливым может каждый, может быть счастливо всё человечество. Как я телесно и духовно частица человечества, так моё счастье частица всеобщего счастья. Счастье всех достижимо через счастье одного, а не счастье каждого достижимо через счастье всех. Путь к всеобщему счастью лежит через счастье личное, «эгоистическое». Счастье каждого – это кирпичик в великом здании всеобщего счастья: изъяв один кирпич, мы повредим всё здание.

* * *

Говоря упрощённо, есть два вида читателя: одни любят глубокое, другие развлекательное. Нередко оба эти вида совмещены в одном лице. Предлагаемые «Беседы» не выдержаны в академическом тоне, но и не являются собранием анекдотов. Поэтому автору трудно будет угодить обоим видам читателя. Что-то из того, что будет сказано, придётся не всем по душе, тем более что будут названы имена, одними читателями почитаемые, для других одиозные. Автор не может быть одновременно на стороне тех и других читателей, необходимым следствием чего будет несогласие с автором одних читателей и согласие других. Выхода из этой дилеммы нет. Для академического подхода зачастую важно не кто, а что, то есть явление. Но для подхода житейского – а он востребован в данном случае не меньше, чем академический, – важны конкретность изложения и детали, и тут без называния имён не обойтись. Но даже если бы это было возможно, автор предпочёл бы избрать неполиткорректный способ изложения, то есть с называнием имён, и в этом он не видит ущемления интересов читателя. Пусть автору послужит оправданием то обстоятельство, что речь в таких случаях идёт о тех, кто десятилетия стоял у рычагов идеологического пресса, успешно раздавившего в России не только свободную мысль, но всякую мысль вообще. Некоторые из нижеследующих текстов в разное время были опубликованы в философском журнале-альманахе «Парадигма». Бóльшая часть текстов предлагается вниманию читателя впервые.

Информация об авторе: см. статью Людмилы Климович «По ту сторону советской власти» в журнале «Неприкосновенный запас» (2009, № 5) по ссылке:

https://magazines.gorky.media/nz/2009/5/po-tustoronu-sovetskoj-vlasti-k-istorii-narodno-trudovogo-soyuza.html

## Беседа первая[1]. Первое знакомство с корифеями

Мне было шестнадцать и тянуло к философии. В городской библиотеке я обнаружил целую полку классиков. Это тогда, больше шестидесяти лет назад, означало: Маркс, Энгельс, Ленин. Но к ним меня как раз не тянуло. «А что у вас есть ещё? Этих я уже читал», – соврал я. Своим вопросом я девушку озадачил. Она, видимо, не представляла себе, что могут быть ещё какие-то классики философии, кроме этих. Полка с этими стояла на самом виду. К ней никто никогда не подходил.

Пришлось взяться за них. Так я стал первым, кто стал подходить к этой полке. Мне удивлялись. Я стал достопримечательностью. «Капитал» был тёмен, а вот «Анти-Дюринг» и «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» были понятны и даже занимательны. Уже много лет спустя я понял, как мне тогда повезло. Не будь этой полки… А с чего начинать знакомство с философией, не так важно. Впрочем, одно золотое правило должно быть высечено над входом всех библиотек: не начинать его с «Капитала» Маркса и с немецкой классической философии. Сколько пытливых юношей, может быть, потенциально выдающихся мыслителей, навсегда прониклись отвращением к философии только потому, что первой открытой ими книгой были «Капитал» или «Наука логики» Гегеля! Но мне повезло: одним из первых моих наставников стал Энгельс, пишущий легко и понятно. И сразу ясно, что со многим не можешь согласиться, а это делает чтение ещё увлекательнее. Впрочем, уже до Энгельса были интересные знакомства: Спенсер, Вольтер, Руссо, Беркли. Беркли пришлось украсть. Он каким-то чудом оказался в библиотеке. Оставить его там было бы непростительным легкомыслием. Из всех перечисленных авторов Энгельс писал хуже всех. Это мне, шестнадцатилетнему, сразу бросилось в глаза.

Уйдя с головой в «Анти-Дюринг», дошёл я, наконец, до места, на котором застрял. Не понимаю – и объяснить мне некому. Как возможно, чтобы летящая стрела на самом деле покоилась, а Ахиллес не мог догнать черепаху? А ещё «быстроногий»! Интересна была уже сама непостижимость движения, но ещё интереснее было объяснение, которое давал Энгельс:

> Движение само есть противоречие; уже простое механическое перемещение может осуществиться лишь в силу того, что тело в один и тот же момент времени находится в данном месте и одновременно – в другом, что оно находится в одном и том же месте и не находится в нем[2].

«Что за чушь?» – подумалось мне, и подумалось бы каждому. Быстро выяснилось, что это объяснение не Энгельса, а Гегеля, и что Ленин с ним согласен. Объяснение пришлось мне не по душе. Зато по душе пришлись слова Дюринга, вызвавшие ярость Энгельса:

> Первое и важнейшее положение об основных логических свой ствах бытия касается исключения противоречия. Противоречивое представляет собой такую категорию, которая может относиться только к комбинации мыслей, но никак не к действительности. В вещах нет никаких противоречий, или, иными словами, противоречие, полагаемое реальным, само является верхом бессмыслицы…[3]

Казалось бы, всё верно и спорить не о чем. Но Энгельс, вместо того чтобы согласиться с Дюрингом, излил на него потоки ругани, что мне показалось странным и не понравилось. И вообще было чувство, что Дюринг умнее Энгельса. Позже с таким же чувством, что критикуемый умнее критика, я читал «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина: сплошь площадная брань в адрес выдающихся, неординарных мыслителей, очевидно превосходящих автора «Материализма и эмпириокритицизма» уровнем интеллекта. И это те самые два произведения, без которых не было бы «диалектического материализма», основы основ марксизма! Я попытался найти решение (!) для парадокса Зенона – не вышло. Зато обнаружил ошибку в рассуждении Гегеля и удивился: ошибка у всех на виду, а Энгельс и Ленин её не заметили. А потом начались годы учёбы в университете – увы, на филологическом факультете, – и я забыл про сделанное открытие. Вспомнил о нём уже на четвёртом курсе – уже и политэкономия, и диамат и истмат были позади, – написал статью и послал её в журнал «Вопросы философии». Статья представляла собой критический разбор аргументации Гегеля, а об Энгельсе и Ленине пришлось умолчать. Как они теперь будут выкручиваться, думал я. Что ответят? Ведь чёрным по белому доказано: Гегель не прав. А значит, и Энгельс с Лениным. Ответили мне вот что:

> 23 января 1964 г.

> Уважаемый тов. Сорокин!

> Возвращаем Вашу статью «К проблеме движения». Она не может быть опубликована в журнале по следующим причинам: Вы называете концепцию движения Гегеля абсурдной (стр. 2), «нелепым построением» (стр. 7). Между тем В. И. Ленин в «Философских тетрадях» оценивает гегелевскую концепцию движения несколько иначе. …Вы фактически выступаете против диалектического понимания движения. С этим связано Ваше предубеждение против закона противоречия (стр. 6–7). …Вопрос о том, как же происходит движение, остаётся Вами не рассмотренным. Вы сами пишете, что «на этот вопрос мы столь же мало можем ответить сегодня, сколь мало мог ответить на него тот, кто впервые задумался над ним» (стр. 5). Но здесь же критикуете диалектическое понимание движения, развитое, кстати, не только Гегелем, но и Ф. Энгельсом и В. И. Лениным.


> Рукопись возвращаем.

> С уважением (И. В. Блауберг)

> Ответственный секретарь

Вот так они «выкрутились». Но это ещё не всё: спустя шесть месяцев в «Вопросах философии» (№ 7) появилась апологетическая статья С. П. Дуделя о концепции движения Гегеля и, стало быть, Энгельса и Ленина. То есть Блауберг, зная, что существует опровержение этой концепции, с лёгкой душой отдал десять страниц журнала под демагогию. Это было моё первое знакомство с корифеями отечественной философии и нравами, царящими на отечественном философском Олимпе.

Мой аргумент против «диалектического понимания движения» был прост: вещь движется не только в пространстве, но и во времени, перемещаясь из одного момента времени в другой. И если при своём движении в пространстве она, как полагает Гегель, никогда не занимает то же место, но одновременно находится и не находится в данном месте, нужно признать, что она и при своём движении во времени никогда не находится в том же моменте времени. Но в таком случае абсурдно считать, что вещь в тот же момент времени и находится, и не находится в данном месте пространства: само понятие «данный момент времени» оказывается по отношению к движущейся вещи абсурдным, поскольку движущаяся во времени вещь – согласно логике Гегеля – не может находиться в одном моменте времени.

Только годы спустя мне стало ясно, что «диалектическое понимание движения» составляет самую сердцевину той системы непроглядных хитросплетений мысли, которая была возведена вокруг логических понятий Гегеля отечественными марксистами под названием диалектическая логика. Диалектическая логика хороша тем, что можно утверждать едва ли не всё что угодно. Критерии и каноны расплывчаты, и не в чем тебя, как автора, упрекнуть. Аристотелевскую логику марксисты объявили «низшей ступенью» новой, высшей, диалектической логики. И сколько же было сломано копий вокруг этого понятия! В марксизме, как в христианстве, есть положения, которые выше разумения. Поневоле проникаешься к ним пиететом, а заодно и к тем, кто в этом разбирается. Лишь позже открываешь: в этом не разбирается никто.

Центральное понятие «диалектической логики» – диалектическое противоречие. Это то самое таинственное противоречие, когда ты, сказав, что корова одновременно мычит и не мычит, можешь оказаться прав! Особенно преуспел в изыскании доказательств в пользу возможности диалектического противоречия Э. Ильенков; но не остались в стороне и Л. Митрохин, Т. Ойзерман, В. Лекторский, М. Розенталь, П. Копнин, Б. Кедров и прочие. Воистину идеализм Гегеля был для отечественных корифеев неиссякаемым источником вполне осязаемого материального благополучия!

Ильенков ссылался в своих изысканиях на Гегеля, Энгельса и Ленина. Но на Гегеля ссылаться бессмысленно, потому что о диалектических противоречиях он хотя и говорит много, во всей «Логике» есть только один конкретный пример такого рода противоречий. Знаменитый маэстро указывает… на движение как на пример диалектического противоречия. Замечательно, что один из тогдашних корифеев, печально известный проф. Э. Кольман, доносчик и интриган, позволил себе (по тем временам неслыханная дерзость!) усомниться в истинности гегелевской концепции и даже вступил в спор (!) с Энгельсом. В защиту чести последнего выступила дружина правоверных марксистов – Ильенков, Лекторский и прочие (см. «Вопросы философии», 1958, № 12). Атака Кольмана на основоположника была отбита. Отныне для всех граждан СССР должно было не подлежать сомнению, что корова, когда она мычит, одновременно не мычит.

* * *

В 1965 году в судьбе пишущего эти строки произошёл перелом, позволивший ему заняться изучением философии в таких условиях, о каких не смел мечтать ни один из отечественных «корифеев», не говоря уже о моих сверстниках, от которых меня теперь отделяло пространство в две тысячи километров. Вместо полки с Марксом, Энгельсом и Лениным в моём распоряжении оказалось сколько угодно полок, на которых Маркс, Энгельс и Ленин выглядели скромно по соседству с иными классиками и занимали – особенно двое последних – то место, какое им и положено было занимать соответственно уровню их философского дарования. Я не преминул извлечь для себя пользу из своего нового положения и в течение нескольких лет усердно штудировал авторов, доступа к которым в это время были лишены в СССР не только мои сверстники, но и «корифеи». Статья о движении была восстановлена по памяти и передана в журнал «Грани», издававшийся во Франкфурте-на-Майне. В 1966 году она была опубликована в номере 61 этого журнала с послесловием ученика Н. Лосского Сергея Левицкого, жившего тогда в США. Статья несёт на себе печать времени, а также возраста. Привожу ниже те отрывки, где вскрывается ошибка Гегеля и тем самым выбивается краеугольный камень из фундамента, на котором отечественные марксисты десятилетия возводили здание «диалектической логики».

> …Опровергнуть гегелевскую концепцию кажется на первый взгляд делом нелёгким, но не потому, что она сложна, а как раз потому, что она удивительно проста: простые построения опровергать труднее, чем сложные. …Когда говорят о движении, имеют в виду обычно лишь движение в пространстве – движение пешехода мимо здания, автомобиля по шоссе… и совершенно упускают из виду, что вещь движется и во времени. …Всякое движущееся тело движется, с одной стороны, в пространстве, перемещаясь из одного места в другое, в третье и т. д.; с другой стороны, во времени, перемещаясь из одного момента времени в другой, в третий и т. д. …Это позволяет создать апорию, касающуюся движения во времени, в дополнение к апориям Зенона, относящимся к пространству: «Человек никогда не состарится». В самом деле, если человеку, напр., 30 лет, ему недостает 40 лет, чтобы достичь преклонного возраста. Но, прежде чем прожить сорок лет, он должен прожить половину этого времени – 20 лет; прежде чем прожить 20 лет, он должен прожить 10 лет и так далее. Мы никогда не получим отрезка времени, который невозможно было бы делить дальше. Коль скоро 40 лет представляют собой бесконечное количество отрезков времени различной длительности, наш тридцатилетний человек никогда не будет в состоянии прожить эти сорок лет и, следовательно, никогда не состарится.


> Посмотрим теперь, что сам Гегель думает о движении во времени. «Нечто движется не потому, что оно в одном «теперь» находится здесь, в другом «теперь» – там, но потому, что оно в одном и том же «теперь» (выделено нами. – В. С.) находится и здесь и не здесь…» Итак, не признавая за вещью, движущейся в пространстве, способности находиться в одном и том же «здесь», Гегель признаёт за вещью, движущейся во времени, способность находиться в одном и том же «теперь»; не признавая за вещью, движущейся в одной идеальной среде, находиться в одном и том же месте этой среды, он признаёт за вещью, движущейся в другой идеальной среде, способность находиться в одном и том же месте этой среды. Удивительная логика![4]

И вот эта-то «удивительная логика» послужила исходным пунктом и основанием предпринимавшихся в СССР в течение почти семидесяти лет попыток создания «высшей формы логики – диалектической». Попытки эти, как и следовало ожидать, закончились провалом, что ещё до сих пор не вполне осознано. К слову сказать, в западной философии такие попытки никогда не предпринимались.

## Беседа вторая[5]. Второе знакомство с корифеями

Не знаю, можно ли причислить профессора Михаила Сергеевича Восленского к «корифеям». По образованию он был историк, не философ. Но марксизм в его официальном варианте знал хорошо (сам его преподавал) и принадлежал к истеблишменту. Ему были положены соответствующие привилегии, и был он выездным. Так что всё же он был скорее корифеем, чем не корифеем. Судьба свела меня с ним в 1967 году, два года спустя после моего несколько ошеломительного для меня самого переселения в Швецию. В Швеции и произошло моё знакомство с Восленским. Впрочем, не в буквальном смысле – просто я стал свидетелем одного забавного эпизода в его жизни. Об этом эпизоде не знает сегодня больше никто. Восленский умер, и умер второй свидетель этого эпизода – Ю. Чикарлеев.

1967 год. Швеция. Пагуошская конференция. Это значит: собираются учёные со всего мира и беседуют о мире во всём мире. Какой-то толк от таких бесед, надо полагать, был. Но только не для мира во всём мире. В любом случае толк был для тех наших учёных, которым таким образом удавалось побывать за границей. Так они получали возможность узнать, что такое капитализм на самом деле. И толк был для НТС: на такие конференции старались посылать своих людей. В 1967 были посланы мы с Юрием Чикарлеевым, который заслуженно имел славу лучшего распространителя «антисоветской литературы». Под рубрику «антисоветчик» тогда могли попасть и Платон, и Блаженный Августин, не говоря уже о Шопенгауэре и Ницше: они просто были зачислены в «фашисты». Советскими философами были все тогдашние философы страны, со всеми их различиями, хотя какие уж там различия! Антисоветскими были все прочие, кроме Гегеля, Фейербаха, философа-рабочего Дицгена и, понятно, Маркса и Энгельса. Философом был объявлен также Ульянов Владимир – великим.

Мы с Чикарлеевым поехали. В стареньком-престареньком «Фольксвагене». Чикарлеев всю дорогу опасался, что он сломается. И, конечно же, он сломался. Он регулярно у него ломался, а новую машину ему покупать не хотели. Экономили в НТС на всём. Сотрудники выживали за счёт зарплат жён, работавших на немецких предприятиях. Там зарплаты были немецкие, в НТС же они соответствовали прожиточному минимуму. Кто не был женат, едва сводил концы с концами. К такой категории принадлежал и Чикарлеев, но, в отличие от других, ему была положена машина, поскольку он был оперативным работником. Вот она-то и сломалась по дороге из Германии в Швецию. Пришлось чинить машину в чужой стране, без знания языка. Объяснялись на пальцах. Но мы всё же доехали. И уже на следующий день я увидел корифеев, причём настоящих – учёных, в том числе самого Капицу, того самого, который будто бы сказал Берии: «Когда ты разговариваешь с физиками, ты должен стоять по стойке смирно!»[6]

Вечером ко мне в комнату ворвался Чикарлеев. Он был из тех, о ком говорят: «у него недержание речи». В данном случае для недержания речи были основания. Среди других книг мы привезли несколько свежих номеров журнала «Грани» с главой из «Семи дней творения» Владимира Максимова. Глава называлась «Дворник Лашков». В «Посеве», отмечая большой талант автора, гадали и спорили: кто он? Максимов поставил условие: напечатать главу анонимно. Человеком, получившим от Чикарлеева первый экземпляр журнала, стал… Капица! Это не укрылось от внимательного взгляда Восленского, который, как выяснилось, был назначен главным смотрящим в делегации. Он был по своим убеждениям, как и было положено ему с его привилегиями, марксист, а по положению – высокопоставленный партийный работник, то есть как нельзя лучше подходил для роли смотрящего в данном случае. Обычно для таких целей выбирали людей помельче, но очень уж серьёзным был состав группы: академик Миллионщиков, академик Арцимович, ещё какие-то академики, всё физики да физики, из философов не было, насколько помню, ни одного. Академики приехали с жёнами и свободное время использовали для походов по магазинам, где мы с книгами уже поджидали их. Мы шутили: уж не из-за нас ли они так любят заходить в магазины?

Юрий с восторгом поведал мне подробности случившегося: по его словам, Восленский, на глазах у которого состоялся акт передачи советскому человеку неизвестным лицом подозрительного предмета, вмешался. Конечно, он видел, что это журнал – поэтому и вмешался. Если бы это была атомная бомба, он бы, может быть, сделал вид, что ничего не произошло. Но ему очень хотелось прочитать тот журнал самому. Он протянул руку к журналу, который Капица держал не пряча, но для человека, который был в состоянии поставить на место самого Берию, тем более не составляло труда поставить на место партийного чиновника, даже такого ранга. «Нет уж, – сказал Капица, отводя руку с журналом за спину, – это вы оставьте мне».

Так Капица стал первым советским человеком, прочитавшим «Дворника Лашкова» в напечатанном виде. А теперь угадайте, кто стал вторым… Правильно, Восленский. Он два дня не отходил от Юрия, выпрашивая и для себя экземпляр, а тот отговаривался: почта, мол, не пришла из Германии; или: в машине-де забыл журнал. На самом деле журнал лежал в его сумке. «Пусть они за нами бегают, а не мы за ними», – пояснил он мне. Под «они» он понимал тех, кто был однозначно по ту сторону баррикад. Такая ситуация его развлекала и радовала. Он не знал ещё тогда, что Восленский не был по ту сторону баррикад. Наконец Юрий сказал мне: «Стой здесь и смотри. Сейчас он придёт». Восленский, точно, пришёл, получил журнал и, положив его в пластиковый пакет и оглядываясь, заспешил в свой номер. В тот день я больше не видел его.

Он ещё много раз подходил к Юрию. Расспрашивал об НТС, о Германии. Держался исключительно корректно. Больше всего польстило Юрию, что он сразу признал в нём русского. «Вы на Западе уже больше двадцати лет, а по вашему виду и поведению этого никак не скажешь. Остались русским. Вот и галстук у вас криво повязан». Сам Восленский был одет с иголочки, и с галстуком у него было всё в порядке.

Выделить за границей в толпе «своего» не составляло труда. Мы этим пользовались. Не обязательно было заходить в магазины, можно было ходить перед магазинами. Не было случая, чтобы мы не узнали «своих». Случались и курьёзы, как и в тот наш приезд. Вдруг увидели – идёт «наш». У Юрия рука рефлексивно потянулась к сумке с книгами. Но что-то мешало нам подойти к «нашему» и заговорить. Он шёл один, то есть не соблюдена была первая заповедь для выезжающих за границу: оставаться при группе. И одет был как швед. Мы долго шли за ним, гадая, наш он или не наш, пока он не разрешил наши сомнения следующим образом: он высморкался путём приложения к правой ноздре указательного пальца правой руки, а затем к левой – указательного пальца левой руки. «Наш!» – разом воскликнули мы. И не ошиблись. «Здравствуйте!» – «Здравствуйте!!» Его удивление было неописуемо: «Как вы узнали, что я русский?» – «Да своего сразу видно!» – «А я ведь в Швеции уже тридцать лет!»

Во мне тоже как-то – в Сингапуре! – признали «своего». Улицы там в торговом квартале кишели нашими моряками. Находившись с тяжёлой сумкой, в которой к тому времени уже лежала и книга Восленского «Номенклатура», прислонился я к стене. Прямо передо мной вырос «наш». Увидев меня, заулыбался. «Чего улыбаешься?» – «Да своего сразу видно!» – «Я не из ваших, я из Франкфурта. Из «Посева»». Улыбка тут же исчезла с его лица. Но два экземпляра «Посева» он взял. И, спрятав их за пазуху и оглядываясь, заспешил к кораблю.

…Второй раз я увидел Михаила Сергеевича Восленского лет двенадцать спустя во Франкфурте-на-Майне, где он, к тому времени получивший политическое убежище в Западной Германии, выступал с основным докладом на конференции журнала «Посев». Собрался весь цвет НТС. Доклад Восленского был очень профессионален, за что докладчик был вознаграждён продолжительными аплодисментами. Доклад не оставлял сомнений в том, что коммунизм в России рухнет через десять-пятнадцать лет. Он рухнул через десять лет.

И в заключение небольшая сценка. Сингапур. Я договорился с тремя моряками с корабля о встрече в выходной день. Все трое были из Владивостока и хорошо знали друг друга. Они пришли. Пригласил их в небольшой ресторан, заказали жареных цыплят и пиво. Я выложил на стол всё, что было в сумке, в том числе «Архипелаг Гулаг», «Размышления…» академика Сахарова и «Номенклатуру» Восленского. По какому-то поводу отлучился на пару минут. Вернулся, увидел их – и расчувствовался. Ребята, давно уже не видевшие пива и жареных цыплят, сидели, впившись глазами один – в трактат Сахарова, другой – в «Архипелаг Гулаг», третий – в «Номенклатуру». Вокруг ели и пили, а они были заняты делом для них гораздо более важным – знакомством с правдивым словом. Цыплята стыли, пиво стояло нетронутое. Я не стал им мешать: сидел рядом и молчал, пока они удовлетворяли свой духовный голод. Один из них потом написал мне, письмо пришло в «Посев». Оно у меня сохранилось. Он писал, что и «Размышления…» Сахарова, и «Архипелаг Гулаг» потрясли его, но ни одна из этих книг так не открыла ему глаза, как «Номенклатура», и просил, чтобы я помог ему бежать и как-то устроиться на Западе. Я не знал, что ему ответить, – и не ответил.

* * *

Удивительной силой обладает правдивое слово, потому-то и были во все времена гонения прежде всего на правдивое слово. И на его распространителей, которые обвинялись, как и положено, в клевете. Тут коммунистическому режиму и изобретать было нечего. Вот только со временем правдивое слово стало легче распространять, чем во времена, когда книгопечатание было ещё в далёком будущем. А потому усилились и гонения на него, на клевету. О том, что ходит по Сингапуру какая-то личность (следовало описание моей внешности) и «навязывает провокационную литературу» советским морякам, советские корабли оповещались радиограммой. Этим мне оказывалась большая услуга: меня узнавали и не боялись вступать в контакт.

В университетские годы сблизился я с проректором СГУ, преподавателем педагогики (он же читал нам курс психологии) И. С. Каменоградским. Диссертацию он защищал по теме из биологии. Времена были для этой науки трудные. Как раз была в разгаре кампания против вейсманизма-морганизма. Взглядам западных учёных-генетиков Вейсмана и Моргана противопоставлялись взгляды отечественных светил – садовода Мичурина и шарлатана Лысенко. Помню рассказ Каменоградского, как в таких условиях готовились диссертации. «Ты мог заказать любую книжку, но только по твоей теме. Проходило несколько недель или месяцев. Тебя вызывали, в твоём распоряжении была комната для работы. Везде ковры, все вежливы. В комнате ты был один, мог читать сколько угодно, но не имел права иметь при себе бумагу и карандаш. Если хотел цитировать, должен был заучить текст для цитаты наизусть».

Я знаю, что подумает на этом месте честный марксист: «Чудовищно! Но ведь это был не тот социализм, каким социализм должен быть; это был вообще не социализм!» Этот великолепный аргумент («великолепный» употребляю без иронии) стоило бы включить в специальный раздел марксистско-ленинской теории: «Способы теоретической защиты марксистско-ленинской теории ввиду реальных свидетельств её практической несостоятельности». Аргумент прост, овладеть им в состоянии всякий: «То, что вы говорите, чудовищная правда. Но эта правда не имеет никакого отношения к марксизму! Общество, построенное на принципах учения Маркса, будет гуманно и справедливо. Но то, что описываете вы, никакого отношения не имеет к гуманности и справедливости, а следовательно, и к марксизму».

Но ведь и национал-социализм был теорией земного счастья, по крайней мере для немецкой нации. Известно, как она была осчастливлена. Честный национал-социалист скажет: «Но какое отношение имеет случившееся к национал-социализму? Национал-социализм – это научная идеология, сообразно с которой немецкий народ в середине двадцатого века должен был стать самым счастливым в мире. Этого не случилось. Но разве можно винить в этом национал-социализм? То, чему мы стали свидетелями, произошло по вине тех, кто исказил наше учение».

Пусть спорят между собой честный марксист и честный национал-социалист! Может быть, в их споре родится истина?

## Беседа третья[7]. Третье знакомство с корифеями

> Поколение, которому теперь 15 лет… через 10–20 лет будет жить в коммунистическом обществе… (Гром аплодисментов.) …то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество.

> В. И. Ленин «Задачи союзов молодёжи». Речь на III Всероссийском съезде Российского Коммунистического Союза Молодёжи 2 октября 1920 года. ПСС. Том 41. Стр. 317. М. 1963.

Уже не помню, в каком году это было. Спросите Т. И. Ойзермана, он знает. Ему тогда на вид было лет шестьдесят. В Бонн он прибыл для прочтения доклада и дружеского академического общения. Я радовался: увижу живого корифея, а может быть, и пообщаемся. Дружеское общение с Теодором Ильичом в мои намерения не входило. Ойзерман был мне известен как воинствующий марксист и ретроград. Он был «выездной», чем и пользовался в полной мере. Одно дело – поносить с трибун и кафедр капитализм и превозносить Маркса и марксизм, и другое – иметь возможность бывать в сказочном, по тогдашним представлениям российских граждан, мире реального капитализма. Всем выездным корифеям удавалось совмещать то и другое, не испытывая душевного дискомфорта.

Ойзерман был мне известен, кроме того, как кантовед. Его предисловие к шеститомнику Канта издания 1966 года написано просто и живо. Видно было, что Теодор Ильич почти понимает Канта. Это почти – увы! – по моим наблюдениям, применимо ко всем кантоведам. Нет такого, который бы понимал Канта не почти. В их числе был и мой немецкий преподаватель философии проф. Ганс Вагнер, кантовед, замечательный человек, о котором при случае обязательно расскажу.

Я гадал: чем-то порадует Теодор Ильич немецкую публику? Собрались люди солидные, студентов почти не было. Рядом с солидными людьми уселись мы – журналист из «Посева» Ю. Чикарлеев и я. Было интересно послушать, что воинствующий марксист из СССР скажет о Канте. Скажет ли обязательное, что Кант, хотя и был гениален, «не всё понимал» в законах общественного развития, а Маркс, Энгельс и Ленин и сами понимали «всё», и другим разъяснили? Теодор Ильич очень бы меня удивил, если бы не сказал этого.

И Теодор Ильич меня удивил – он вообще ни слова не сказал о Канте! Весь доклад состоял из фраз о торжестве идей марксизма-ленинизма и их победоносном шествии по планете. Солидные люди сидели растерянные, потели и думали, что так и должно быть. Рядом с Теодором Ильичом расположился богатырского телосложения работник посольства, явно не философ, и одобрительно кивал, когда Теодор Ильич (он делал доклад на немецком) произносил имена Маркса, Энгельса и Ленина. Немецким богатырь, по-моему, не владел. Закончился доклад аплодисментами из вежливости и приглашением побывать на следующий вечер в гостях у студентов философского факультета. Мы решили, что и мы пойдём.

А теперь несколько слов о том, чем жила тогда Германия, разрезанная надвое по живому телу. Граница между обеими частями охранялась, как никакая другая в мире. Охранялась только с восточной стороны. Мины, колючая проволока с электрическим током и прочие атрибуты концлагеря – всего этого было вдоволь по всему протяжению границы с восточной стороны. На ограждениях из колючей проволоки были установлены самострелы одинаковой конструкции с теми, которые устанавливались гитлеровцами на ограждениях их концлагерей: задел беглец сигнализацию – и шрапнель превращала его в решето. А не задеть сигнализацию было практически невозможно. И весь этот набор замечательных технических устройств служил одной цели: предотвращению побегов восточных немцев в Западную Германию. Едва ли не каждодневно сообщения о трагедиях: женщина с двумя детьми рискнула пересечь минное поле. Детям удалось, а она выползла на западную территорию без обеих ног. Немец из Западной Германии проделал для своего друга из Восточной Германии в колючей проволоке лаз с западной стороны. Вместо ожидаемого друга к лазу с восточной стороны явились автоматчики. Убитому не было и тридцати. Один восточный немец забрался с помощью товарища, работавшего в порту, в контейнер и благополучно пересёк границу. Товарищ должен был позвонить в Западную Германию и сообщить о живом грузе. И товарищ позвонил бы, если бы… внезапно не умер. Тот контейнер открыли только спустя два месяца. И трупы, трупы, трупы неудачливых беглецов, прибитые морем к побережью. На столько-то удачных побегов – столько-то неудачных.

Политических заключённых Западная Германия выкупала. Страна победившего социализма ничто так не ценила, как валюту страны, в которой социализм ещё не победил. Деньги на бочку – и забирайте его. Деньги на бочку выкладывались немалые – несколько десятков тысяч марок за человека. Едва ли не у каждой второй семьи были родственники в восточной части страны. Западные немцы могли к ним ездить свободно. С пустыми руками, разумеется, не ехали. Непрерывным потоком с запада на восток шли посылки. Впрочем, не всем восточным немцам заказана была дорога на Запад: по достижении пенсионного возраста шлагбаум поднимался. И многие ехали доживать в западную часть Германии, обременяя бюджет ФРГ. Зато для бюджета ГДР выталкивание пенсионеров на Запад было очень прибыльной статьёй дохода. Западные немцы, конечно, были прекрасно осведомлены о положении своих восточных собратьев. И тут приехал Теодор Ильич Ойзерман, чтобы рассказать им о том, как прекрасны марксизм и социализм.

На другой день состоялась встреча с местными студентами, на которой присутствовали и автор этих строк с товарищем. Накануне вечером мы долго придумывали вопрос для Теодора Ильича, на который бы он не смог ответить ни «да», ни «нет». Порылись в собрании сочинений В. И. Ленина – и нас осенило. Немецкие студенты держались скромно. Вопросы задавали безобидные и деликатные. И всё бы так же скучно продолжалось и закончилось, если бы мы не задали свой вопрос. Задал его я.

– Господин Ойзерман! Ленин, выступая в 1920 году на III Всероссийском съезде Союза Молодёжи, сказал: «Быстро коммунизм мы не построим. На это уйдёт лет десять, а может быть, и двадцать». С тех пор прошло почти шестьдесят лет. Как Вы считаете, коммунизм в Советском Союзе построен или Ленин ошибся?

Надо было видеть, как изменился в лице Теодор Ильич! Лицо его покраснело и, вообще-то овальное, раздулось и сделалось круглым. Воцарилось молчание. Все переглядывались. Было ясно: случилось что-то непоправимое – гость из СССР поставлен в неловкое положение!

# Сноски

1

Текст был впервые опубликован в философско-культурологическом альманахе «Парадигма». Санкт-Петербург. Вып. 23. 2016.

2

Ф. Энгельс «Анти-Дюринг». С. 77. https://royallib.com/book/engels_fridrih/antidyuring.html

3

Ф. Энгельс «Анти-Дюринг». С. 76.

4

Журнал «Грани», Франкфурт-на-Майне. 1966. № 61. С. 208–212.

5

Текст был впервые опубликован в философско-культурологическом альманахе «Парадигма». Санкт-Петербург. Вып. 23. 2016.

6

И. С. Шкловский. Мемуары. Эшелон. Глава «О людоедах». http://lib.ru/MEMUARY/SHKLOWSKĲ/eshelon.txt_with-big-pictures.html#

7

Текст был впервые опубликован в философско-культурологическом альманахе «Парадигма». Санкт-Петербург. Вып. 23. 2016.