Рина Кент
Бог злости

Rina Kent

God of Malice (Legacy of Gods #1)

© 2022. GOD OF MALICE by Rina Kent. The moral rights of the author have been asserted

© К. Воробьёва, перевод на русский язык. В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Тем, кто предпочитает отъявленных негодяев

Плейлист

Rehab – Weathers

Fourth of July – Sufjan Stevens

Heartless – The Weekend

Devil Side – Foxes

You and I – PVRIS

Who Are You – SVRCINA

Villains – Mainland

Mercy – Hurts

Heathens – Twenty One Pilots

Who’s in Control – Set it Off

Fireflies – Owl City

Alone in a Room (Acoustic Version) – Asking Alexandria

Man or a Monster – Sam Tinnesz & Zayde Wolf

Примечание автора

Привет, мой дорогой читатель.

Если ты раньше не читал мои книги, то, возможно, не знаешь, что я пишу мрачные истории, которые могут вызывать беспокойство и тревогу. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

Киллиан Карсон, главный герой романа «Бог Злости», – настоящий психопат. Это вовсе не шутка и не история о плохом парне, которого удалось приручить. Он – злодей, которому свойственны неоднозначные поступки, поэтому, если ты не переносишь безнравственных персонажей, пожалуйста, не читай дальше.

Эта книга содержит сцены нон-кон[1], даб-кон[2] и суицидальные мысли. Надеюсь, ты изучил свои моральные пределы, прежде чем решишь продолжить чтение.

Больше информации о книгах Рины Кент можно найти на сайте www.rinakent.com

Глава первая. Глиндон

Беда приходит темными ночами.

Беззвездными, бездушными, беспросветными ночами.

Именно в такие зловещие ночи и начинается все самое интересное в волшебных сказках.

Я смотрю вниз на грохочущие волны, которые бьются об огромные острые скалы утеса.

Ноги подкашиваются, когда кровавые образы проносятся в моем сознании с разрушительной силой урагана. Все повторяется вновь и вновь. Рев двигателя, падение автомобиля и, в конце концов, призрачный скрежет металла о камни и всплеск смертоносной воды.

Теперь нет ни машины, ни человека внутри нее, ни души, что рассеялась бы в неприкаянном воздухе.

Только шум разгневанных волн и суровость твердых скал.

Но я не решаюсь моргнуть.

Тогда я тоже не моргала. Просто смотрела и смотрела, а потом закричала, как загнанное существо из древних мифов.

Впрочем, он меня не слышал. Парень, чье тело и душа больше не с нами.

Парень, который боролся со своими внутренними демонами, но все равно оставался рядом со мной.

Внезапно дрожь пробегает по моей спине, и я накидываю фланелевую рубашку поверх белого топа и джинсовых шорт. Но не холод пробирает меня до костей.

А ночь.

Ужас перед беспощадными волнами.

Атмосфера до жути похожа на ту, что царила несколько недель назад, когда Девлин отвез меня к этому утесу на острове Брайтон. Это остров на южном побережье Великобритании. Всего в часе пути на пароме.

Как только мы приехали сюда, я и представить себе не могла, что все обернется смертельным исходом.

Звезд в ту ночь тоже не было видно, и, как и сегодня, луна сияла настолько ярко, что своим блеском напоминала чистое серебро на пустом небосклоне. Бессмертные скалы – неприметные свидетели багровой крови, потерянной жизни и всеобъемлющего чувства скорби.

Все вокруг говорят, что со временем станет легче. Мои родители, бабушка с дедушкой, мой психотерапевт.

Однако становится только хуже.

Вот уже несколько недель каждую ночь я сплю не более двух часов, с недавних пор кошмары – мои верные спутники. Всякий раз, стоит лишь закрыть глаза, передо мной возникает добродушное лицо Девлина, но затем он улыбается, и у него отовсюду начинает течь темно-алая кровь, изменяя его черты до неузнаваемости.

Я просыпаюсь, дрожа от ужаса, пла́чу и утыкаюсь в подушку, чтобы никто не подумал, будто я сошла с ума.

Или что мне опять нужна терапия.

Планировалось, что пасхальные каникулы я проведу со своей семьей в Лондоне, но мне не хватило сил.

Даже не подумав зачем, я выскочила из дома, как только все уснули, пару часов ехала на машине, еще некоторое время плыла на пароме и в итоге оказалась здесь после полуночи.

Иногда мне хочется перестать прятаться от всех, и от себя в том числе. Но часто становится слишком тяжело и не получается нормально дышать.

Не могу смотреть маме в глаза и лгать. Не могу глядеть на папу и дедушку и притворяться, что я по-прежнему их малышка.

Наверное, Глиндон Кинг, которую они воспитывали девятнадцать лет, погибла вместе с Девлином несколько недель назад. И мне безумно страшно от того, что они скоро все поймут.

Что посмотрят на меня и увидят самозванку. Позор семьи Кинг.

Именно поэтому я здесь – в решающей попытке избавиться от напряжения, которое ощущаю последние дни.

Ветер треплет мои медового цвета волосы с осветленными прядями и отбрасывает их мне на глаза. Я откидываю волосы назад, провожу ладонью по шортам и гляжу вниз.

Вниз. Вниз…

Тру сильнее, в ритме с усиливающимся ветром и шумом волн в ушах.

Галька хрустит под моими кроссовками, когда я подхожу к краю. Первый шаг – самый трудный, но потом меня словно несет по воздуху.

Широко раскинув руки, я закрываю глаза. Как будто в меня вселилась какая-то неведомая сила, и я не замечаю, что по-прежнему стою на месте, и у меня чешутся пальцы от желания что-нибудь нарисовать.

Что угодно.

Надеюсь, мама не увидит мою последнюю картину.

Надеюсь, она не будет помнить меня как самую бездарную из своих детей.

Дочь, которая не обладает и частицей ее таланта.

Чудачку, чье художественное восприятие не соответствует общепринятым ожиданиям.

– Мне так жаль, – шепчу я слова, которые, как мне кажется, произнес Девлин перед тем, как улететь в пропасть.

Свет проникает сквозь закрытые веки, и я вздрагиваю при мысли, что, возможно, его призрак поднялся из воды и теперь преследует меня.

И он скажет слова, которые повторяет в каждом моем кошмаре:

– Ты трусиха, Глин. Всегда была и всегда ей будешь.

Эта мысль вызывает образы из тех страшных снов. Я разворачиваюсь так быстро, что моя правая нога соскальзывает, и, вскрикнув, падаю назад.

Назад…

Навстречу смертельной пучине.

Сильная рука обхватывает мое запястье и тянет с такой силой, что выбивает из меня дух.

От резкого движения мои волосы развеваются на ветру, но взгляд все равно останавливается на человеке, который держит меня одной рукой. Однако он не отводит меня от края, а наоборот, удерживает под опасным углом. Одно лишнее движение – и неминуемой гибели не избежать.

Ноги дрожат, скользят по камешкам, отчего я все сильнее наклоняюсь над обрывом. Кажется, что я вот-вот сорвусь в эту бездонную пропасть.

Глаза человека – мужчины, судя по его мускулистому телосложению, – скрыты камерой, висящей у него на шее. И снова ослепительный свет ударяет мне прямо в лицо. Так вот причина той поразительной вспышки минуту назад. Он фотографировал меня. И только тогда я понимаю, что на глазах выступили слезы, ветер превратил мои волосы в воронье гнездо, а темные круги под глазами уже ничто не скроет.

Хочется закричать, чтобы он вытащил меня, потому что я буквально в шаге от смерти и боюсь, что если попытаюсь сама, то просто упаду.

Но затем кое-что происходит.

Незнакомец отодвигает камеру от глаз, и слова застревают у меня в горле.

Учитывая, что сейчас ночь и луна – единственный источник света, то наверняка черты его лица было бы трудно разглядеть. Но я все прекрасно вижу. Как будто сижу на премьере фильма. Триллера.

Или, может быть, ужастика.

Обычно глаза людей сияют от проявления самых разных чувств. Даже горе заставляет их блестеть от слез, невысказанных слов и необратимых сожалений.

Однако взгляд его такой же непроглядный, как самая темная ночь. Но что странно, эти глаза совершенно не выделяются на фоне природы. Если бы я не смотрела прямо на него, то решила бы, что он дикое создание.

Хищник.

Возможно, монстр.

Лицо его с резкими, угловатыми чертами – такими, которые привлекают всеобщее внимание, точно он был создан для заманивания людей в тщательно продуманную ловушку.

Нет, не людей.

Добычи.

Парень обладает весьма внушительной комплекцией, которую не могут скрыть черные брюки и футболка с короткими рукавами.

Это впечатляет, потому что сегодня морозная весенняя ночь.

На его руках выделяются мышцы – никакой дрожи или дискомфорта, как будто он родился хладнокровным. Рука, которой он сжимает мое запястье – и тем самым фактически спасает от смерти, – напряжена, но парень вроде совсем не прилагает никаких усилий, чтобы удерживать меня.

Непринужденно. Вот какое слово идеально подходит.

От него веет абсолютной невозмутимостью. Он слишком холоден… слишком безучастен, так что, кажется, он даже заскучал.

Как будто… его здесь вообще нет, невзирая на то, что он стоит прямо передо мной, во плоти.

Полные, симметричные губы поджаты, а между ними – незажженная сигарета. Он глядит не на меня, а на свою камеру, и внезапно, впервые с тех пор, как я смогла рассмотреть незнакомца, в его глазах мелькает искорка света. Быстрая, мимолетная и почти незаметная. Но я улавливаю ее.

Лишь на одну секунду, когда маска равнодушия на его лице дрожит, темнеет, отходит на задний план и в конце концов исчезает.

– Потрясающе.

Я проглатываю тревогу, подползающую к горлу. Причина моего беспокойства не столько в сказанном слове, сколько в самой манере говорить.

Глубокий голос звучит обольстительно и словно окутан черным дымом.

Наверное, дело в вибрации голосовых связок: слово пронеслось в воздухе между нами подобно смертельному яду.

И, кажется, у него есть американский акцент?

Мои предположения подтверждаются, когда взгляд парня скользит по мне с той убийственной самоуверенностью, от которой сводит дрожащие мышцы. Почему-то появляется ощущение, что если буду дышать неправильно, то рано или поздно встречу свою гибель.

Свет уже давно исчез из глаз незнакомца, и теперь на меня устремлен его прежний мрачный взгляд – приглушенный, тусклый и абсолютно безжизненный.

– Не ты. Фотография.

Точно американец.

Но что он делает в таком пустынном месте, куда даже местные жители не суются?

Парень ослабляет хватку на моем запястье, отчего я тут же скольжу назад, несколько камней падают и достигают земли. По воздуху разносится истошный вопль.

Мой.

Не раздумывая, обеими руками хватаюсь за его предплечье.

– Какого… какого черта ты творишь? – Мне не хватает дыхания, сердце бешено стучит в груди. Страх разрывает изнутри, такого я не испытывала уже несколько недель.

– А на что похоже? – Он все еще говорит непринужденно, как будто обсуждает завтрак с друзьями. – Завершаю начатое тобой дело, чтобы потом, когда ты будешь падать, запечатлеть этот момент. Чувствую, ты станешь хорошим дополнением к моей коллекции, но если нет… – Он с безразличным видом пожимает плечами. – Просто сожгу фото.

Мой рот открывается, когда разные мысли одолевают разум.

Он только что сказал, что добавит к себе в коллекцию снимок, на котором изображено мое падение? Вопросов накопилось слишком много, но самый главный из них – какую коллекцию собирает этот сумасшедший?

Нет, не так – главный вопрос в том, кто, черт возьми, этот парень? Он выглядит примерно моего возраста, по общественным меркам считается красавцем, и он явно иностранец.

О, и кажется настоящим преступником. Не мелкая сошка, не простой исполнитель. А тот, кто сам по себе. Одиночка.

От него исходит опасная энергетика, сулящая одни неприятности.

Главарь, что управляет бандой головорезов и обычно находится в тени.

И каким-то образом я встала у него на пути.

Проведя жизнь в окружении мужчин, которые способны съесть на завтрак кого угодно, я научилась распознавать опасность.

И также могу понять, от каких людей следует держаться подальше.

И американец передо мной как нельзя лучше олицетворяет эти два качества.

Мне нужно убраться отсюда.

Прямо сейчас.

Вопреки нервозности, что разливается по венам и подрывает мое и без того хрупкое душевное состояние, я заставляю себя заговорить тоном, не терпящим возражений.

– Я не собиралась бросаться с утеса.

Он приподнимает бровь, и сигарета во рту подрагивает от легкого движения губ.

– Правда, что ли?

– Ага. Так ты… вытащишь меня?

Я могла бы использовать его предплечье, чтобы подтянуться самой, но любое резкое движение, вероятно, окажет прямо противоположный эффект, и парень может отпустить меня навстречу моей судьбе.

Все еще небрежно держа меня за запястье, он достает зажигалку свободной рукой и прикуривает сигарету. Кончик вспыхивает цветом насыщенного оранжевого заката. Незнакомец не спеша убирает зажигалку обратно в карман и пускает облако дыма мне в лицо.

Обычно я не переношу запах сигарет, но сейчас это наименьшая из моих проблем.

– И что я получу взамен за оказанную помощь?

– Мою благодарность?

– Мне она не нужна.

Я поджимаю губы и изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие.

– Тогда зачем ты вообще поймал меня?

Парень касается края своей камеры и гладит ее с такой чувственностью, с какой мужчина ласкает женщину, от которой не может оторваться.

Почему-то у меня повышается температура. Он похож на того, кто часто прикасается к женщинам.

Очень часто.

И с той же уверенностью, которую сейчас излучает.

– Чтобы сделать фото. Может, закончишь начатое и подаришь мне шедевр, за которым я сюда приехал?

– Ты сейчас серьезно говоришь о том, что твоим шедевром станет моя смерть?

– Не твоя смерть, вовсе нет. Она будет слишком кровавой и до жути неприятной, особенно когда твоя голова разобьется о камни. Кроме того, при таком освещении не удастся сделать хороший снимок. Меня интересует именно падение. Твоя бледная кожа будет прекрасно выделяться на фоне воды.

– Ты… больной.

Он пожимает плечами и выпускает еще больше ядовитого дыма. Даже прикосновение его пальцев к сигарете и сам процесс курения кажутся непринужденными, тогда как воздух между нами потрескивает от напряжения.

– Значит, твой ответ – нет?

– Конечно, нет, психопат. Думаешь, я умру только ради твоего снимка?

– Шедевра, а не снимка. И у тебя нет выбора. Если я решу, что ты умрешь… – Парень наклоняется вперед и постепенно разжимает пальцы на моем запястье, его голос понижается до пугающего шепота. – Ты умрешь.

Я кричу, когда моя нога подгибается, и впиваюсь ногтями в его руку, не желая умирать и испытывая в этот момент отчаяние загнанного в клетку животного. Заключенного, долгие годы просидевшего в одиночной камере.

По всей видимости, я оставила на нем царапины, но если он и пострадал, то не подает вида.

– Не смешно, – задыхаясь, произношу я.

– А разве я смеюсь? – Его длинные пальцы обхватывают сигарету, и он затягивается, прежде чем отвести ее от губ. – У тебя есть время подумать, пока я не докурю. Предложи мне что-нибудь.

– Что именно?

– Все, на что ты согласна ради моего рыцарского поступка – помощи девушке, попавшей в беду.

От меня не ускользает, как он выделяет слово «рыцарский» или с каким подтекстом и расчетом использует любые слова. Точно они оружие из его арсенала.

В его распоряжении целый батальон.

Ему ведь все это нравится, правда? Ситуация, начавшаяся с моих попыток отвлечься и забыться, обернулась для меня настоящим кошмаром. Я бросаю взгляд на почти выкуренную сигарету, и как раз в тот момент, когда судорожно думаю о том, как продлить время, он затягивается и выбрасывает окурок.

– Твое время вышло. Прощай.

Парень пытается отцепить мои пальцы, но я впиваюсь ногтями еще сильнее.

– Подожди!

Даже когда ветер треплет его волосы, ничего в нем не меняется. Не сомневаюсь, что он чувствует, как меня пробирает дрожь от паники и страха за свою жизнь.

Кажется, уже ничто не в силах повлиять на него. И ужас начинает ползти по моей коже, оставляя на ней липкий след.

Как кто-то может быть таким… хладнокровным?

Таким отчужденным?

Таким бездушным?

– Передумала?

– Да. – Голос дрожит, хоть я и стараюсь успокоиться. – Подними меня, и я сделаю все что захочешь.

– Уверена, что правильно сформулировала мысль? Мои желания могут не одобряться широкой общественностью.

– Мне все равно. – Как только окажусь в безопасности, то сразу сбегу от этого психопата.

– Что ж, ты сама согласилась. – Парень беспощадно обхватывает мое запястье и с поразительной легкостью оттаскивает меня от края.

Как будто я и не находилась на волоске от смерти.

Как будто скалы внизу не обнажали свои клыки, желая загрызть меня. Хотя и существует небольшая вероятность, что это не такой уж плохой вариант, учитывая, с каким дьяволом я сейчас нахожусь лицом к лицу.

В ночной тишине мое отрывистое дыхание напоминает рычание.

Я пытаюсь отдышаться, но не получается.

Меня учили проявлять стальную волю и внушительную силу. Я родилась в семье с известной фамилией, с друзьями и родственниками, которые притягивают к себе внимание, куда бы мы ни пошли.

И тем не менее в этот момент все, что я знала, кажется, вылетает из памяти, словно я отделяюсь от той, кем должна быть, и становлюсь другой личностью, которую даже сама не могу понять.

И все это из-за стоящего передо мной человека. Выражение его лица напоминает бесчувственную маску, глаза по-прежнему тусклые и бездушные, как любой темный цвет в палитре.

Если бы меня попросили назвать самый подходящий для него цвет, это определенно был бы черный – бесстрастный, холодный и бездонный оттенок.

Я пытаюсь вырваться из его рук, но он крепко сжимает запястье. Возникает ощущение, что он намерен сломать мне кости, только чтобы получше разглядеть их.

Прошла всего минута с момента нашего так называемого знакомства, но я не удивлюсь, если он действительно это сделает. Ведь хотел же он сфотографировать мое падение.

И при всей его странности он вызывает откровенный ужас. Потому что я точно знаю, что этот чужак из Америки способен причинить боль в мгновение ока, даже не задумавшись о последствиях.

– Отпусти меня, – резко говорю я.

Уголки его губ подрагивают.

– Попроси вежливо, и, возможно, отпущу.

– Что для тебя значит «вежливо»?

– Добавь «пожалуйста» или встань на колени. Сгодится и то, и другое. Настоятельно рекомендую использовать оба варианта одновременно.

– Как насчет ни того, ни другого?

Парень склоняет голову набок.

– Бессмысленно и глупо. Ведь ты в моей власти.

Он стремительно толкает меня к краю. Я хочу воспротивиться этой безжалостности, но мои попытки ничтожны перед его грубой силой.

Секунда – и мои ноги оказываются на краю обрыва, однако на этот раз я хватаюсь за ремешок его камеры, за его футболку и за все, во что могу вонзить ногти.

Холод.

Он такой холодный, что у меня замерзают пальцы и перехватывает дыхание.

– Пожалуйста!

С его губ срывается одобрительный звук, но незнакомец не оттаскивает меня назад.

– Не так уж и сложно, правда?

Отчаянно не хватает воздуха, и все же мне удается сказать:

– Может, довольно?

– Нет, ты не выполнила вторую часть нашей сделки.

Я смотрю на него, вероятно, с ошеломленным видом.

– Вторую часть?

Парень опускает руку мне на голову, и тогда я замечаю, какой он высокий. Настолько, что это пугает.

Сначала он просто заправляет несколько моих прядей за ухо. Жест настолько интимный, что у меня пересыхает во рту.

Мое сердце бьется так сильно, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди.

Никто и никогда не прикасался ко мне с такой непоколебимой уверенностью. Нет-нет, не уверенностью. Властью.

Всепоглощающей властью.

Его пальцы, которые только что гладили волосы, впиваются в мою голову и давят так сильно, что у меня подкашиваются ноги. Именно так.

Никакого сопротивления.

Ничего.

Я падаю.

Падаю…

Падаю…

Представляю, что он все-таки толкнул меня навстречу смерти, но мои колени ударяются о твердую землю, в точности как и моя душа.

Когда смотрю вверх, то снова вижу этот блеск в его глазах. Прежде мне казалось, что это вспышка света, словно белый цвет играет с черным.

Я ошиблась.

Насыщенный черный.

Абсолютная тьма.

В его взгляде светится неприкрытая жестокость, когда он удерживает в руках мою голову, и самое страшное, что если он отпустит меня, то я наверняка упаду в пропасть.

Пугающая ухмылка играет на губах мерзавца.

– Все же советую стоять на коленях. А теперь наконец-то начнем?

Глава вторая. Глиндон

Это ведь не происходит на самом деле?

Не может.

Не должно.

И все же, когда мой взгляд сталкивается с тусклыми и абсолютно безжизненными глазами незнакомца, я не могу понять, взаправду ли это или я попала в настоящий кошмар.

Скорее всего, последний вариант.

И дело даже не в том, как он грубо держит меня за волосы, которые, не сомневаюсь, он вырвет, если стану сопротивляться, или, что еще хуже, сбросит меня с обрыва, как угрожал с самого начала.

Я должна быть готова к подобному, если вспомнить, что у меня за семья.

Всегда считала, что и семья, и друзья у меня, мягко скажем, необычные. Черт возьми, дедушка – безжалостный социопат. И мой дядя тоже. Да и брат не лучше.

Но, возможно, поскольку я знаю их всю свою жизнь, поведение родных стало для меня нормой. Я приняла это как данность. Потому что они вели себя как обычные люди, были уважаемыми членами общества, и я никогда не переходила им дорогу.

Я замираю. Всегда думала, что сумею справиться с такими людьми, если встречу их в реальной жизни.

Но опять же ничто не могло подготовить меня к такой ситуации. Не с этим человеком, с которым я волею судьбы оказалась на утесе.

Шум прибоя вторит беспокойным мыслям, что терзают мой разум. Холодный воздух просачивается под куртку и проникает под одежду, остужая пот, выступивший на коже. Я вся дрожу с тех пор, как меня накрыло облегчение от того, что я до сих пор жива. Это ощущение приятно.

Вопреки инстинкту, который кричит мне, что нужно бежать, я прекрасно понимаю, что любое резкое движение может привести к смерти.

Так что я сглатываю и решаюсь ответить на его последние слова:

– Что начнем?

– Оплачивать твое спасение.

– Ты не спас меня, – поднимаю дрожащую руку. – Я все еще на краю.

– И будешь дальше висеть, пока я не получу обещанное.

– Не было никакого обещания.

Он наклоняет голову в сторону, и его камера медленно двигается туда же.

– О нет. Ты обещала. Повторю для тебя: все, что я захочу. Припоминаешь?

– Я сказала эти слова под влиянием момента. Так что они ничего не значат.

– А для меня значат. Или ты даешь мне то, что я хочу, или… – Парень останавливается, кивком головы указывая на бездну позади меня. Нет смысла говорить вслух. И так понятно, куда он смотрит.

Запугивание. Скрытая угроза.

И он умело этим пользуется.

– Могу я для начала встать?

– Нет, для исполнения моего желания нужна именно эта поза.

– И чего же ты хочешь?

– Твои губы на моем члене.

Я приоткрываю рот, всем сердцем надеясь, что это просто ночной кошмар или какая-то извращенная шутка, которая зашла слишком далеко, и сейчас надо только посмеяться над ней, а потом приехать домой и рассказать все девочкам.

Но чувствую, что стоит только вздохнуть неправильно, и ситуация ухудшится.

– Если тебе не по вкусу такой вариант, то есть альтернатива. – Его рука скользит от макушки моей головы к щекам, а затем к губам.

За всю свою жизнь я никогда так не замерзала, как сейчас. И причиной тому – его холодное прикосновение. Оно бездушное, лишенное всякой заботы, невероятно пугающее.

Должно быть, вот каково это – когда твою душу терзает сама смерть с косой.

Он опускает пальцы к моему горлу и сжимает его с такой силой, что голова начинает кружиться, и я понимаю, у кого сейчас вся власть.

– Ты можешь встать на четвереньки, и тогда я вставлю член в одну из твоих оставшихся дырочек. Возможно, в обе и в любом порядке.

Хотелось бы, чтобы все его поведение было напускным, но в голосе парня нет ни капли фальши. Сумасшедший ублюдок действительно намерен без промедления выполнить свои обещания.

Только сейчас я осознаю, в какую глубокую задницу попала. Этот психопат съест меня заживо.

Если уж в течение последних недель я не выбралась из депрессии, то подобное окончательно уничтожит меня.

Разрушит. Разорвет на куски.

Он наверняка ощущает мой страх, учитывая, как дрожит все тело. Я как заблудшая птица, которую темной ночью ветер бросает из стороны в сторону.

– Какой вариант выберешь? – спрашивает незнакомец в такой непринужденной манере, что присуща лишь герцогам и аристократам.

В его движениях и речи сквозит странная легкость, будто он робот, который подзаряжается от какой-то чертовой батарейки. Но в то же время он словно ведет со мной какую-то жестокую битву. Нагнетает события так быстро, что поведение его становится совершенно непредсказуемым.

И я не планирую оставаться здесь, чтобы узнать, насколько далеко он может зайти.

Использую элемент неожиданности: заметив, что его хватка на моем горле немного ослабевает, я дергаюсь вверх.

Мое сердце разрывается от бурного всплеска адреналина, когда я чувствую, как он ослабляет свой безжалостный захват.

Получилось.

Я…

Я еще не успеваю мысленно обрадоваться представившейся возможности, как вдруг в воздухе раздается громкий стук. Из моих легких пропадает весь кислород, когда колени с невероятной силой ударяются о камни, отчего все мысли вылетают из головы.

Не могу дышать.

Не хватает воздуха…

И тут я понимаю, что мерзавец повалил меня, яростно сжав горло и ударив по голове.

На этот раз он собирается задушить меня. Мои ногти впиваются в его запястья, срабатывает инстинкт самосохранения, как у пойманной в ловушку жертвы.

Но я словно врезаюсь в стену. В чертову несокрушимую крепость.

Держу пари, он продолжит сжимать пальцы до тех пор, пока не оторвет мне голову.

– Бегства в нашем сегодняшем меню нет, верно? – Его голос звучит издалека и сливается со звоном в ушах. И, если не ошибаюсь, становится глубже, ниже, мрачнее.

Намного страшнее этой непроглядной ночи.

И даже взгляд его темных глаз немного меняется – чернее любого оттенка, который я могла бы представить.

Сейчас он просто хищник. Бессердечный, кровожадный монстр.

– П-пожалуйста… – хриплю я, и эхо, подобно навязчивой песне призрака, отдается в чернильной ночи.

Нет ни единого шанса, чтобы нас обнаружил какой-нибудь случайный прохожий. Ведь Девлин специально выбрал это место из-за его отдаленности от города.

Мы с Девлином выбрали.

Кто бы мог подумать, что здесь нас постигнет такая разная и в то же время трагическая участь?

– Пожалуйста? – парень растягивает слово, как бы проверяя, как оно звучит в его устах.

Я пытаюсь покачать головой, но не могу, пока он сжимает мне шею.

– Пожалуйста, используй мои губы или, пожалуйста, используй мою киску и попку? – Безумец выдерживает паузу, затем подталкивает меня дальше и наклоняет над обрывом. – Или, пожалуйста, сделай из меня шедевр?

Звуки моего рваного дыхания напоминают скорее животные, чем человеческие.

И снова это противостояние – непрошеное напоминание о том, что, хоть мы и меряемся силами, всем ясно, кто выйдет победителем из нашей игры. Если я продолжу борьбу, он сделает все еще более ужасным, чем можно себе представить.

Как бы я ни сопротивлялась, этому жестокому незнакомцу, кажется, все равно… С видом преступника, который ничуть не раскаивается в своих деяниях, он бесстрастно пожимает плечами.

– Если не станешь выбирать, то я сам решу…

– Губы, – выдавливаю я, не понимая, как у меня получилось произнести это слово. Черт возьми, да как мне вообще удается оставаться в сознании, если учесть, с какой силой он давит.

Только после этого его пальцы медленно разжимаются, однако не отпускают и продолжают держать в плену.

Я наконец вдыхаю долгожданный воздух. Легкие быстро наполняются кислородом, и грудь одновременно пронзают острое жжение, удушье и нестерпимая боль.

Парень поднимает густую бровь и преображается – становится красивым, даже привлекательным, но такая красота свойственна печально известным серийным убийцам, которые используют ее, чтобы привлечь своих жертв. Честно говоря, я не удивлюсь, если он убивает ради развлечения.

В сложившихся обстоятельствах такая мысль, безусловно, неуместна.

Невероятно, как часто я задумывалась о смерти, но когда дело зашло слишком далеко, то сразу испугалась.

Незнакомец, будто появившийся из самой преисподней, проводит большим пальцем по моей верхней губе, так мягко, с нежностью, и это пугает еще больше. Ведь, судя по его поведению и нашему разговору, я не сомневаюсь, что в нем нет ни капли доброты.

– Ты позволишь мне вставить член между этими губами и наполнить твое горло спермой?

Шею покрывают красные пятна, поскольку я не привыкла, чтобы со мной так обращались, но все же поднимаю подбородок.

– Я согласилась не потому, что хочу. А потому, что ты угрожаешь. Если бы решение зависело от меня, я бы никогда не позволила прикасаться ко мне, ты, больной ублюдок.

– Хорошо, что не тебе решать. – Все еще сжимая мое горло, он свободной рукой расстегивает молнию. Звук страшнее, чем плеск волн и шум ветра.

Когда парень вытаскивает свой член, я пытаюсь отвернуться, но он сжимает мне шею и вынуждает смотреть.

Член большой и твердый, и я даже не желаю думать о том, что его возбудило.

К моему рту прижимается что-то теплое, и я смыкаю губы, глядя вперед.

– Открывай, – приказывает он, рукой вцепившись в мои волосы, не позволяя договориться с ним.

Но у меня в душе идет борьба. За надежду, что, быть может, он передумает и весь этот кошмар закончится.

Однако стоило догадаться.

Монстра нельзя изменить или остановить. Монстр стремится только к разрушению.

– Всегда могу поиметь твою задницу и киску. Именно в таком порядке. Поэтому если не хочешь испачкать мой член своей кровью, а потом дочиста его вылизать, я предлагаю открыть рот. – Он ударяет членом по губам, и у меня не остается другого выбора, кроме как разжать челюсти.

Иначе, уверена, парень сдержит обещание, а я не готова узнать, как далеко он способен зайти.

Насколько он безумен.

Его член скользит по моим губам, и желудок сводит от спазмов. Я сглатываю. Это омерзительно. Меня сейчас точно стошнит.

– Не стоит вызывать рвоту, мы еще даже не начали. – Он снова с притворной нежностью дотрагивается до моей нижней губы. – Ты можешь наслаждаться процессом, но если продолжишь сопротивляться, тебе будет только хуже. А теперь соси и уж постарайся.

Он хочет, чтобы я отсосала ему?

Да пошел он. Я – Кинг. И мы не позволяем диктовать нам, что делать.

Невзирая на страх, парализующий мое тело, я не отрываю от него взгляда, когда прикусываю член.

Жестко.

Изо всех сил. Кусаю с таким рвением, что сейчас, кажется, откушу член и проглочу кончик.

В ответ незнакомец только хрипло рычит и… его член твердеет. Я чувствую, как он увеличивается в моем рту. Становится еще больше.

Но у меня не получается укусить его по-настоящему.

Он тянет меня за волосы, словно пытаясь выдрать их.

Боль разливается по всему телу, но это еще не конец.

Запрокинув мою голову назад, так что я выгибаюсь, сам он смотрит на меня убийственным взглядом.

Он не отстраняется. Не похоже, что ему вообще больно.

Дерьмо.

Возможно, он действительно робот, и я попала в руки бездушного механизма.

– Еще раз пустишь в ход зубы, и я займусь твоей попкой. Разорву тугую дырочку и использую кровь как смазку, пока твоя голова будет свисать над обрывом. – Слышится напряжение в его голосе, когда он вгоняет свой член глубже. – А теперь, мать твою, соси.

Я не осмеливаюсь перечить ему. Во-первых, я на краю, в прямом смысле этого слова, а во-вторых, не сомневаюсь, что он не забудет о своем обещании.

Проблема в том, что я никогда раньше не занималась сексом, поэтому ничего в этом не смыслю. Однако все же пытаюсь сосать головку члена. Судя по стону удовольствия, мои неуверенные облизывания, похоже, ему нравятся.

А я сосу снова и снова.

– Ведь ты никогда раньше не брала в рот, да? – Мудак говорит с благодарностью, как будто одобряет мою неопытность. – Втяни щеки и расслабь челюсть. Не просто лижи, а соси, – произносит он голосом, полным похоти, словно наставляет любовницу.

Сейчас мне так и хочется откусить его член, но угроза реальной смерти заставляет отказаться от этой идеи.

Поэтому я следую его приказу. Чем раньше это закончится, тем быстрее я покину его безжалостный мир.

– Вот так, – выдыхает парень, и впервые его голос становится менее грубым. – А теперь используй язык.

Я действую чисто механически, даже не особо задумываясь о происходящем. Кроме того, стараюсь не вспоминать о том, в каком положении нахожусь. На краю, на коленях, вот-вот упаду назад, а маньяк пытается кончить мне в рот.

Стоит сделать хоть шаг назад, и спасти меня будет некому, кроме него самого. Мужчины, который и поставил меня в это положение.

Он сильнее сжимает мои волосы, и мне кажется, что я снова задела его зубами, но вскоре понимаю, что дело вовсе не в этом.

Он устал сдерживаться. Или, может быть, заскучал.

В чем бы ни была причина, незнакомец просто решил взять все в свои руки. Держа меня за волосы, он сжимает пальцами мою челюсть и заставляет открыть рот как можно шире.

– Я доволен твоей очаровательной попыткой отсосать, но давай покажу, как правильно это делать? – Он погружает член в мое горло до упора. – Хм. Знаешь, твое симпатичное личико такое сексуальное, когда тебя трахают.

Мне не удается вымолвить ни слова, пока я давлюсь своей слюной, его размером и длиной. В своей жизни я встречала не так много членов, но этот, без сомнения, самый большой из всех, что мне довелось увидеть.

А когда он так загоняет член в горло – это не иначе как демонстрация превосходства. Не останавливаясь, он душит меня до тех пор, пока мои глаза не расширяются. Не удивлюсь, если умру с его членом во рту.

Взгляд парня неотрывно следит за мной. Он напрягается еще больше, наблюдая за моими огромными глазами, на которых выступают слезы, и покрасневшим лицом.

Больной ублюдок убьет меня и кончит.

Но потом он вдруг отстраняется, и я хватаю ртом воздух.

Не успеваю вдохнуть полной грудью, как он снова погружается в меня, еще жестче, чем раньше.

Сильнее… Послав контроль ко всем чертям.

Слезы жгут мне глаза и стекают по щекам. Слюна и сперма струятся по моему подбородку и шее, пока он входит и выходит из моего рта, все еще продолжая удерживать меня на краю пропасти.

Снова и снова. Не переставая.

Подобно сокрушительному грохоту волн, свирепствующих внизу.

Голова кружится, пальцы пульсируют, а ноги дрожат. Не хочу думать о том, что творится между бедрами.

Я не настолько безумна.

И когда я уже решаю, что он никогда не кончит, рот наполняется солоноватой жидкостью.

Первая мысль – выплюнуть все ему в лицо. Я сразу пытаюсь осуществить задуманное. В тот момент, когда он вынимает член из моего рта, я сплевываю сперму на его дизайнерские туфли.

Дышу с трудом, быстро вдыхаю и выдыхаю, но не прерываю зрительного контакта.

Я гляжу на него, стирая остатки его отвратительной спермы.

Сначала он смотрит на меня с безучастным видом, но вскоре с его губ слетает тихая усмешка, и впервые за ночь в его глазах появляется свет. И в этот раз не черный.

Истинно садистский.

Сияние души того, кто полностью удовлетворен и пресыщен.

Он отпускает мои волосы и вводит средний и безымянный пальцы мне в рот. Я хватаюсь за его запястье, чтобы не упасть, а он размазывает остатки спермы по моим губам.

Душит меня пальцами, вторгаясь в мой рот, как будто имеет на это полное право, вновь и вновь.

И, черт возьми, снова.

И когда парень выглядит вполне довольным, меня ослепляет вспышка. Я смотрю на камеру, за которой скрываются его глаза.

Неужели этот ублюдок только что сфотографировал меня в такой позе?

Да. Да, именно так.

Но не успеваю я выхватить у него камеру, как он вынимает пальцы изо рта, заправляет волосы за уши и гладит меня по голове.

– Ты была хорошей девочкой, Глиндон.

А потом он непринужденно отодвигает меня от края, разворачивается и уходит.

Я не могу пошевелиться. Не осознаю, что только что произошло.

Но самое важное… Откуда, черт возьми, этот психопат знает мое имя?

Глава третья. Глиндон

Не помню, как вернулась домой.

Я плачу, и в глазах расплывается, пока сжимаю руль. Но ощущаю стойкое желание последовать примеру Девлина и просто давить на газ до ближайшего обрыва.

Качаю головой.

Плохая идея думать о Девлине сейчас.

Лучшее решение, что мне приходит в голову, – это остановиться напротив полицейского участка и сообщить о том, что со мной произошло.

Только одна мысль не дает открыть дверь машины: какие у меня доказательства?

Я скорее умру, чем позволю семье ввязаться в войну со СМИ из-за меня. Да, папа и дедушка, и даже моя мама, вероятно, разорвали бы незнакомца в клочья и так или иначе были бы готовы сражаться за меня, если бы узнали о случившемся.

Но я не похожа на них.

Я не борец и, конечно, не хочу, чтобы они попали в центр всеобщего внимания по моей вине.

Просто не могу так поступить.

И я чертовски устала. Устала за последние месяцы, и этот случай только прибавит тяжести, которая свалилась на мои плечи.

Мама будет очень разочарована, если узнает, что ее маленькая девочка защищает хищника. Она воспитала меня с девизом «Не вешай нос». Она растила меня сильной женщиной, такой же, какой была она сама и моя покойная бабушка.

Но ей не стоит знать о сцене на обрыве.

Не то чтобы я его оправдывала. Нет. Я не буду его защищать. Не буду воспринимать его поступок как нечто незначительное.

Однако произошедшее будет погребено в памяти. Как и все, что касается Девлина.

Так ли важна справедливость? Нет, если мне придется пожертвовать своим душевным спокойствием.

Я уже справилась со стольким в одиночку. Что еще можно добавить в этот список?

С тяжестью на душе и разбитым сердцем я наконец-то добралась до дома своей семьи. Над огромным участком начинают спускаться синие сумерки, а громадные ворота закрываются за мной. Скрип ворот сопровождается жутким звуком, а туман, клубящийся вдалеке, не уменьшает жути этой сцены.

Я выхожу из машины и замираю, глядя себе под ноги. Волосы на затылке встают дыбом, а конечности неудержимо трясутся.

Что, если этот сумасшедший ублюдок преследовал меня? Что, если он причинит вред моей семье?

Если он будет угрожать им, я убью его.

Никаких сомнений.

Возможно, я могу пережить то, что он сделал со мной, но другое дело, если он коснется моих близких. Клянусь, я просто сойду с ума.

Долгие минуты проходят, пока я осматриваю окружающее пространство и сжимаю кулаки. Убедившись, что я не привела с собой бешеного пса, направляюсь в дом.

Мама и папа построили этот дом таким большим, внушительным, но в нем столько тепла, поэтому в нем так комфортно.

Здание расположено на большом участке земли на окраине Лондона. Деревянная беседка, установленная посреди сада, украшена нашими детскими рисунками.

Звездочки, которые я нарисовала в возрасте около трех лет, кажутся гротескными и совершенно отвратительными по сравнению с теми, что нарисовали мои братья. Не хочу смотреть на них и мучиться от комплекса неполноценности.

Не сейчас.

Поэтому я разуваюсь и пробираюсь в подвал. Там находятся наши творческие студии.

Рядом с мастерской всемирно известной художницы.

Каждый в мире искусства знает имя Астрид Клиффорд Кинг или узнает ее подпись – Астрид К. Кинг. Ее наброски покорили сердца критиков и владельцев галерей по всему миру, и ее часто приглашают в качестве почетного гостя на открытие выставок и эксклюзивных мероприятий.

Именно благодаря моей маме у меня и моих братьев развились художественные задатки. Лэндон невероятно легко работает над картинами. Брэндон – очень дотошен.

А я?

Я настолько хаотично работаю, что иногда сама не понимаю своего творения. Так что я не вхожу в их внутренний круг.

Моя рука дрожит, когда открываю дверь, ведущую в студию, построенную папой для нас, когда близнецам исполнилось десять лет.

Лэн и Брэн пользуются той, что побольше, а мне досталась поменьше. Когда-то в подростковом возрасте я зависала с братьями, но их талант задавил мою душу, и я месяцами не могла ничего нарисовать.

Поэтому мама попросила папу построить отдельную студию, чтобы у меня появилось больше личного пространства. Не знаю, додумалась ли она до этого сама или Брэн рассказал ей, но разницы особой не было. Зато мне не приходилось видеть плоды их гениальности и чувствовать себя с каждым днем все ничтожнее и ничтожнее.

На самом деле не стоит даже сравнивать себя с ними. Они не только старше меня, но и очень разные. Лэн – скульптор, закоренелый садист, который может и превращает своих подопечных в камни, если представится такая возможность.

Брэн, с другой стороны, рисует пейзажи и все, что не связано с людьми, животными или тем, у чего есть глаза.

Я… тоже художница. Наверное. Скетчер и поклонница современного импрессионизма. Мне просто не хватает определенности, которая есть у моих братьев.

И уж точно не такая техничная и талантливая.

И все же единственное место, где я сейчас хочу быть, – это маленький уголок в моей художественной студии.

Я открываю дверь холодной и напряженной рукой и делаю шаг внутрь. Автоматические лампы освещают чистые холсты на стенах.

Мама часто спрашивает, где я прячу свои картины, но она никогда не заставляет показывать их, поэтому они лежат в шкафу, где их никто не найдет.

Я не готова, чтобы кто-то увидел часть меня.

Эту часть меня.

Потому что ощущаю тьму, клубящуюся вокруг. Испытываю удушающее желание позволить ей поглотить меня, сожрать меня изнутри и просто очистить от всего.

Пальцы дрожат, когда я беру банку с черной краской и разбрызгиваю ее на самый большой из имеющихся холстов. Она пачкает все вокруг, но я не обращаю на это внимания, беру еще одну банку и еще одну, пока все не становится черным. Затем достаю палитру, красные краски, художественный нож и большие кисти. Не задумываясь, наношу смелые мазки красного, а затем закрашиваю их черным. Чтобы добраться до самой высокой точки холста, приходится использовать лестницу, передвигая ее от одного края к другому. Работаю так в течение, кажется, десяти минут, хотя на самом деле прошло намного больше времени. Когда спускаюсь с лестницы и убираю ее, то кажется, будто я сейчас рухну.

Или исчезну.

А может, просто вернуться на тот утес и позволить смертоносным волнам довершить дело.

Я задыхаюсь, сердце в ушах грохочет, а из глаз вот-вот потечет красная кровь, как на картине, которую только что дописала.

Этого не может быть. Этого… просто не может быть.

Какого черта я написала эту… эту симфонию жестокости?

Почти ощущаю его грубое прикосновение к моей разгоряченной коже. Чувствую его дыхание на себе, контроль и то, как он отнимает его у меня. Я вижу его перед собой. Эти мертвые глаза. Такого высокого, как сам дьявол. Присутствие парня ощущается таким мощным. И то, как он пытается отнять у меня все.

Я почти слышу его голос, полный издевки, и непринужденную манеру речи.

Практически улавливаю его запах – древесный и сырой, отчего дыхание застревает в горле.

Мои пальцы опускаются на шею, к месту, где он прикасался ко мне – нет, душил меня, – когда по телу разливается разряд, и в страхе я опускаю руку.

Какого черта я творю?

Случившееся ранее было неясным, тревожным и вовсе не должно описываться с такими грубыми подробностями.

Я никогда раньше не рисовала ничего столь масштабного.

Обхватив себя руками, я едва не корчусь от острой боли.

Дерьмо.

Кажется, меня сейчас вырвет.

– Вау.

Низкий голос, раздавшийся за спиной, испугал меня, и я вздрогнула, обернувшись лицом к брату.

К счастью, из близнецов он более сговорчивый.

Брэндон стоит возле двери, на нем шорты цвета хаки и белая футболка. Волосы, напоминающие темный шоколад, растрепались во все стороны, как будто он только что выпрыгнул из кровати и приземлился в моей студии.

Он тычет пальцем в направлении моего полотна, полного ужаса.

– Твоих рук дело?

– Нет. То есть да… может быть. Не знаю. Я определенно была не в себе.

– Разве не такого состояния добиваются все художники? – Его взгляд смягчается. Такие голубые, такие светлые, такие увлеченные глаза, прямо как у отца. И такие же обеспокоенные.

Брэндон изменился с тех пор, как у него появилось сильное отвращение к глазам.

За несколько шагов он достигает меня и обнимает за плечи. Брат старше меня примерно на четыре года, и разница чувствуется в каждой черточке его лица. В каждом уверенном шаге.

В каждом продуманном движении.

Брэн всегда ассоциировался у меня с оранжевым – теплым, глубоким и одним из моих любимых цветов.

Он молчит какое-то время, внимательно разглядывая картину. Я не решаюсь посмотреть на нее или на Брэна, пока он ее изучает.

Почти не дышу, когда его рука непринужденно сжимает мое плечо, как всегда, когда мы нужны друг другу.

Мы с Брэном всегда выступали единой командой против деспота Лэна.

– Это… совершенно потрясающе, Глин.

Удивленно смотрю на него из-под ресниц.

– Ты издеваешься надо мной?

– Я не стал бы издеваться над искусством. Не знал, что ты прячешь от нас свой талант.

Я бы скорее назвала это не талантом, а катастрофой, проявлением моей долбаной музы.

Что угодно, но только не талант.

– Подожди, когда мама увидит. Она будет в полном восторге.

– Нет. – Я отстраняюсь от него, и уверения, прозвучавшие ранее, сменяются ужасом. – Не хочу показывать ей… Пожалуйста, Брэн, только не маме.

Она все поймет.

Она заметит ошибки в жирных штрихах и хаотичных линиях.

– Эй… – Брэн обнимает мое дрожащее тело. – Все в порядке. Если не хочешь, чтобы мама видела, я не скажу ей.

– Спасибо. – Я утыкаюсь лицом в его грудь и, наверное, пачкаю его одежду масляной краской, но не отпускаю его.

Потому что впервые после пережитого потрясения я наконец-то могу расслабиться. Я чувствую себя в безопасности от всех бед.

В том числе от своих мыслей.

Я впиваюсь пальцами в спину брата, и он обнимает меня. Молча. Вот почему я люблю Брэна больше всех. Он знает, как поддержать. Он знает, как быть братом.

В отличие от Лэна.

Спустя некоторое время мы отодвигаемся друг от друга, но он не позволяет мне уйти. Вместо этого он наклоняется и смотрит на меня.

– В чем дело, маленькая принцесса?

Так зовет меня папа. Маленькая принцесса.

Мама – настоящая принцесса. Папа боготворит ее и воплощает в жизнь все ее мечты.

Я дочь принцессы и, следовательно, маленькая принцесса. Я стираю слезы с глаз.

– Ничего, Брэн.

– Нельзя тайком проникнуть в подвал в пять утра, нарисовать вот это, а потом сказать, что ничего не произошло. Можешь говорить что угодно, но что-то явно случилось.

Я беру палитру и начинаю смешивать случайные цвета, чтобы только занять свои мысли и руки.

Тем не менее Брэн не сдается. Он отходит в сторону, а затем встает между мной и картиной, которую точно выброшу в ближайший костер.

– Дело в Девлине?

Я вздрагиваю, и при упоминании имени друга мое горло сдавливает.

Когда-то он был моим самым близким другом.

Парень, который понимал мою загнанную музу не хуже, чем я понимала его одиноких демонов.

Пока однажды нас не разлучили.

Пока однажды пути наши не разошлись в разные стороны.

– Дело не в Деве, – шепчу я.

– Бред. Думаешь, мы не заметили, что после его смерти ты изменилась? Ты не виновата в его самоубийстве, Глин. Иногда люди решают уйти, и мы не можем остановить их.

Перед глазами все расплывается, а грудь сдавливает так, что невозможно нормально дышать.

– Просто забудь об этом, Брэн.

– Мама, папа и дедушка беспокоятся о тебе. Я беспокоюсь. Если мы можем что-то сделать, скажи нам. Поговори с нами. Если не выскажешься, нам не справиться с этой проблемой.

Я чувствую, что разрушаюсь и сдаюсь, поэтому прекращаю смешивать краски и сую палитру ему в руки.

– Лучше создай прекрасный лес в своем стиле с помощью всех оттенков зеленого.

Он берет палитру, но глубоко вздыхает.

– Если будешь и дальше отталкивать нас, то однажды, когда мы тебе действительно понадобимся, Глин, нас не будет рядом.

На моих губах появляется слабая улыбка.

– Знаю. – Я умею держать все в себе.

Однако Брэн не верит и остается рядом, пытаясь выудить из меня информацию. Пожалуй, впервые жалею, что меня нашел именно он, а не Лэн. По крайней мере, Лэн не стал бы давить.

Ему все равно. Брэн слишком сильно тревожится. Как и я.

Однако спустя некоторое время он берет палитру и уходит. Как только дверь со щелчком закрывается, я падаю на пол перед картиной с изображением темного утеса, черной звезды и красных цветов страсти.

Затем обхватываю голову и позволяю слезам вырваться наружу.

К началу дня я готова сбежать, чтобы не сталкиваться ни с кем из своей семьи.

Я собираю чемодан для нового семестра, затем принимаю душ, который занимает, наверное, целый час. Чищу зубы, мою волосы, руки, ногти.

Везде, где психопат касался меня.

Потом надеваю джинсы, топ и куртку, чтобы отправиться в путь. Я достаю телефон и пишу своим девочкам. У нас есть групповой чат с тех пор, как мы были еще в подгузниках, и мы всегда там общаемся.

Ава: Не странно ли, что у меня выпадают волосы из-за Ари? Она не затыкается, пытается уговорить меня добавить ее в чат.

Сесили: Пусть снова подаст заявку через два года, когда станет совершеннолетней. Мы обсуждаем проблемы больших девочек.

Ава: Проблемы взрослых девочек? Какие, сучка? Не видела ничего подобного в твоем ханжеском меню за последние… девятнадцать лет.

Сесили: Очень смешно. Прям по земле катаюсь. Нет.

Ава: Я знаю, что ты любишь меня, Сес *поцелуй*

Взвалив сумку на одно плечо, я начинаю печатать.

Глиндон: Готова выехать в университет. Кто за рулем?

На самом деле мы можем долететь до острова, и так будет быстрее, но это значит воспользоваться самолетом, а я боюсь летать.

На моем экране высвечивается ответ.

Ава: Не я. Точно. Прошлой ночью мы не спали с родителями, бабушкой и дедушкой, и я чувствую себя зомби.

Сесили: Тогда я поведу. Подождите еще час. Я все еще не наговорилась с мамой и папой.

Я уже собираюсь написать, что спешу, но не успеваю, поскольку Ава пишет ответное сообщение.

Ава: Буду чертовски скучать по маме и папе. По дедушке и бабушке тоже. Ох. Я даже буду скучать по смутьянке Ари. Девочки, вы видели ее новый аккаунт в Инстаграме[3]? ariella-jailbait-nash[4]. Вот дерзкая маленькая сучка, клянусь. Если папа увидит, то запрет ее к чертям собачьим. Я уже говорила, что из-за нее у меня выпадают волосы?

Поскольку обе они очень сентиментальны, если я предложу уехать прямо сейчас, то покажется, словно я убегаю от родителей или что-то в этом роде.

Но это не так.

И действительно, я тоже буду чертовски скучать по ним. Может быть, даже больше, чем Ава и Сесили будут тосковать по своим близким, но иногда мне просто не нравится находиться рядом со своей семьей.

Когда я спускаюсь с лестницы, за обеденным столом уже оживленно.

Мама выкладывает перед Брэном яйца, а папа помогает, но по большей части мешает, потому что трогает ее при каждом удобном случае. За что она его ругает, но все равно смеется.

Я останавливаюсь у лестницы, чтобы полюбоваться на них. Такая привычка сформировалась у меня еще в подростковом возрасте, когда я мечтала о собственном прекрасном принце.

Папа большой, высокий, мускулистый и белокурый, словно бог викингов, как любит называть его мама. Он также является одним из двух наследников состояния Кингов. Мужчина из стали и без жалости, о чем часто пишут в СМИ.

Но рядом с мамой и нами он самый лучший муж и отец. Человек, который привил мне более высокие стандарты.

С детства я видела, как он обращается с моей матерью, как будто не может дышать без нее. И я видела, как она смотрит на него, как будто он ее защитник. Ее щит.

Ее партнер.

Даже сейчас она качает головой, когда папа скользит рукой по ее груди и украдкой целует губы.

Ее щеки краснеют, но она не пытается его оттолкнуть. Я унаследовала ее рост и насыщенный цвет зеленых глаз. Но во всем остальном мы разные, как ночь и день.

Мама такая талантливая художница, но я совсем не дотягиваю до ее уровня. Она сильная женщина, а я просто… я.

Брэн не обращает внимания на публичное проявление любви рядом с ним, элегантно нарезая яйца и сосредоточившись на своем планшете. Возможно, читает какой-нибудь искусствоведческий журнал.

Мама замечает меня первой и быстро отталкивает папу.

– Глин! Доброе утро, малыш.

– Доброе утро, мама. – Я натягиваю на лицо самую сияющую улыбку, бросаю рюкзак на стул и целую ее в щеку, затем папу. – Доброе утро, пап.

– Доброе утро, маленькая принцесса. Куда ты улизнула прошлой ночью?

Я резко отступаю назад и смотрю на Брэна, который просто пожимает плечами.

– Не только я заметил.

– Я просто выходила подышать воздухом, – шепчу, опускаясь на стул рядом с братом.

Мама и папа занимают свои места, отец располагается во главе стола. Он берет вилку и нож и говорит, пока еще не приступая к еде.

– Ты могла подышать воздухом в пределах участка. Разгуливать по ночам опасно, Глиндон.

Ты даже не представляешь, насколько прав.

Я делаю глоток апельсинового сока, чтобы не дать себе пережить гнилые воспоминания прошлой ночи.

– Оставь ее в покое, Леви. – Мама передает мне вареное яйцо – вкрутую, как я люблю – с улыбкой. – Наша Глин уже большая девочка и может сама о себе позаботиться.

– Нет, если на нее посреди ночи нападет какой-нибудь сумасшедший подонок.

Я поперхнулась соком, который попал не в то горло. Брэн передает мне салфетку и странно смотрит на меня.

Дерьмо.

Пожалуйста, не говорите мне, что все написано на моем лице.

– Не накликай беду, – говорит мама, нахмурившись, а затем указывает на яйцо. – Ешь, милая.

Я набиваю рот яичным белком, а мама качает головой, когда почти весь желток я выбрасываю.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает папа, похоже, с подозрением глядя на меня. Боже. Я действительно ненавижу, когда он находится в таком режиме. Он похож на детектива, который выпытывает информацию.

– Нет-нет. Все в порядке.

– Хорошо. Но если тебе что-то понадобится, дай знать мне или своим братьям, – говорит он, проглатывая еду.

– Хорошо.

– Кстати, о твоих братьях, – мама окинула меня и Брэна своим строгим родительским взглядом. – Я слышала, что в кампусе вы вдвоем сторонитесь Лэндона?

– Мы не сторонимся его… – заговорила я.

– Все дело в том, что ему не до нас – столько внимания ему уделяют и профессора, и студенты, – лжет Бран сквозь зубы.

Потому что мы стараемся проводить с Лэном как можно меньше времени.

– Все равно. – Мама предлагает мне кусочек тоста, по-прежнему обращаясь со мной, как с маленькой девочкой. – Вы учитесь в одном университете и даже в одной художественной школе, так что я надеялась, что вы будете общаться.

– Мы постараемся, мам, – говорю я примирительным тоном, потому что хотя Брэн и не настроен враждебно, то его настроение определенно может измениться, когда речь заходит о Лэне.

Я начинаю вставать. В желудке тяжесть. Не хочется больше есть.

Поцеловав родителей на прощание и сказав Брэну, что увидимся позже, думаю поехать к дедушке, но он, вероятно, сейчас на работе.

К тому же если легкий допрос папы растрепал меня, то встреча с дедушкой, скорее всего, сломает.

Поэтому я посылаю ему по электронной почте пожелание с добрым утром. Потому что мой дедушка не пишет СМС. Даже не обращает на них внимания.

Когда я собираюсь убрать телефон, на него приходит сообщение.

Наверное, бабушка ответила за дедушку. Но номер неизвестен.

Мое сердце почти вылетает из груди, когда я читаю текст.

Неизвестный номер: Может, стоило умереть вместе с Девлином, а? Ведь таков был план, да?

Глава четвертая. Глиндон

Остров Брайтон – это большой участок суши, окруженный лесами и морем, где построено множество знаменитых средневековых замков.

Но почти половина территории на протяжении нескольких веков использовалась как образовательный центр. На другой половине обитают местные жители, располагается множество пабов, магазинов и увеселительных заведений для студентов.

Два больших, величественных университета занимают северную часть Брайтона. Один из них американский, а другой, где учусь я, – британский. Поступить в Королевский Элитный Университет – известный как КЭУ – так же сложно, как добиться аудиенции у королевы. Не только из-за стоимости обучения, которую могут позволить себе только богачи и их дедули, но и из-за тяжелой учебной системы.

В кампусе есть различные университеты со всеми важными специальностями, такими как искусство, бизнес, медицина, право и гуманитарные науки. Обучение проходит от степени бакалавра до кандидата наук.

Некоторые студенты проводят всю свою молодость в этих стенах, которые напоминают замок, и учатся до тех пор, пока не лишатся сил. Но они все равно не бросают учебу.

Почему?

Потому что те, кто выпускается отсюда, получают диплом, с которым возьмут на любую работу. Основатели Королевского Элитного Университета подобрали лучших профессоров, лучших наставников.

Лучших из лучших.

Под сомнением только местоположение.

Потому что есть одна маленькая деталь, о которой я упоминала ранее. Мы делим север острова Брайтон с не менее известным университетом.

С Королевским Университетом.

Он основан на неизвестные деньги, пришедшие с другой стороны океана. Большинство студентов – американцы, которые носят груз обид. Что забавно, потому что они называют нас снобами, шикарными богатыми детьми.

А они? Они – опасные дети.

Ходят с чипом на плечах[5], и в их взглядах читается желание совершить преступление.

В их университете есть только три основных специальности. Бизнес, право и медицина. Вот и все. Кажется, были гуманитарные науки, но их закрыли.

Сесили говорит, что все дело в том, что им чуждо человеческое. Если КЭУ – шикарный, изысканный и пропитанный запахом старых аристократических денег, то Королевский Университет – это новые деньги, пристальные взгляды и опасные ауры.

Нам сказано держаться от них подальше. Как можно дальше.

И мы так и делаем. Но на спортивных мероприятиях дистанция почти всегда стирается. Но в целом, между двумя кампусами существует невидимая грань. Между шикарными английскими манерами и их американским поведением. Так продолжается много лет задолго до того, как мы с друзьями сюда приехали. На самом деле есть высокая стена, которая отделяет их кампус и общежитие от нашего.

Через которую нельзя перелезть или перепрыгнуть.

Стена, символизирующая глубокую пропасть между двумя университетами. Мы не ступаем на территорию друг друга, если только не проходят соревнования.

Именно поэтому я дергаю Сесили за руку и не даю ей вломиться на территорию их кампуса.

Мы только приехали и сейчас стоим у металлических ворот. На вершине возвышается золотой лев, держащий ключ, под которым начертано изысканным шрифтом: «Королевский Элитный Университет».

Даже Ава, которая в большинстве случаев обнимает свою виолончель, бросила ее и ухватилась за другую руку Сесили.

– Будь благоразумна, Сес. Если ты не нашла свои записи, это не значит, что их взял кто-то из студентов Королевского Университета. У них нет доступа в наш кампус, помнишь?

Волосы Сесили, окрашенные в серебристый цвет, рассыпаются в беспорядке, когда она пытается вырваться из наших рук. Ее черная футболка с надписью «Как насчет нет?» передает все ее настроение.

– Их дурацкий логотип футбольной команды был приклеен на моем шкафчике. Это они. И я доведу дело до конца.

– И пропадешь без вести? – Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение нарастает во мне.

– Небольшая цена за то, чтобы поймать этих придурков.

– Вряд ли ты будешь так говорить, когда они запрут тебя в подвале или еще где-нибудь похуже. – Ава вздрагивает, а затем шепотом спрашивает: – Ты же слышала слухи о том, что их финансирует мафия? Безоговорочно верю в это. И определенно не позволю, чтобы тебя изрезали на куски, как в мафиозных фильмах девяностых.

– Мы живем в правовом государстве, – решительно заявляет Сесили, и, похоже, она даже верит в свои слова.

– Для кого-то закон – полная чушь, – отмечаю я, ощущая, как к горлу подкатывает ужас того, что произошло два дня назад.

– Она дело говорит. – Ава трясет головой вверх-вниз, затем отбрасывает назад светлый хвост. – Теперь мы можем спокойно вернуться в общежитие, не беспокоясь о том, что завтра в море найдем труп Сес? – Похоже, Сесили хочет осуществить свой первоначальный план, несмотря на наши предупреждения. Обычно она спокойна, но только не тогда, когда трогают ее вещи, и, честно говоря, я думаю, что ей наплевать на репутацию студентов Королевского Университета.

Например, вдруг она станет свидетелем их ужасных поступков и захочет заняться их психоанализом, вместо того чтобы броситься оттуда со всех ног прочь.

Она, подобно ее волосам, для меня серебряная, не совсем белая, и может быть испачкана черным.

Безусловно, Ава – розовая, как и ее платье, аура и личность.

– Простите?

Тихий голос прерывает наши с Авой попытки утащить Сесили к себе в общежитие.

Мы делим небольшую квартирку на самом верхнем этаже, которая стоит огромных денег, но, во всяком случае, так мы хотя бы живем вместе.

Я оборачиваюсь и вижу, что возле ворот КЭУ стоит миниатюрная девушка, примерно моего роста, но гораздо стройнее и обладающая подтянутым телом. Ее каштановые волосы струятся до шеи, а голубые глаза впечатляюще большие для ее маленького лица. За плечами висит нежно-розовый рюкзак с пушистым котенком на брелке, а свой чемодан она поставила на асфальт и смотрит на нас.

Она одета в фиолетовое платье с кружевным подолом – элегантность, которая не уступает гардеробу принцессы Авы.

Подруги, как и я, внимательно изучают ее.

Ава спрашивает:

– Вам что-нибудь нужно?

– Да, не могли бы вы подсказать мне, где находится Академия искусств?

Американка.

Новенькая, которая, должно быть, только что окончила школу, определенно американка – если судить по акценту. И если среди наших студентов в КЭУ встречаются американцы, то их очень мало. Сначала они всегда стараются поступить в Королевский Университет. Именно поэтому почти все наши британские студенты никогда не подают документы туда.

– Возможно, вы заблудились? – произношу я с теплотой, затем указываю ей за спину. – Королевский Университет в той стороне.

– О, я знаю. Там нет балетной школы, поэтому я подала документы сюда и, к счастью, была зачислена между семестрами. Хочу попытаться поступить в колледж и заниматься не только балетом, но поживем-увидим, что из этого выйдет. – Она лучезарно улыбается. – Кстати, я Анника Волкова. Вы можете называть меня Анни или Анна. Только не Ника.

– Я Ава Нэш. Виолончелистка. Изучаю классическую музыку в Школе искусств и музыки.

– Сесили Найт. Специализация – психология.

Анника с интересом смотрит на меня, и я понимаю, что она ждет, когда я тоже представлюсь.

Последнее время я так часто ухожу в себя, что это немного смущает. Может, лучше запереться в своей комнате на ближайшую неделю.

– Глиндон Кинг. Я студентка художественного факультета в той же Школе, что и Ава.

– Приятно с вами познакомиться. Надеюсь, мы подружимся.

– Если судить по твоему вкусу, не сомневаюсь, что так и будет. – Ава прижимается к Аннике. – Давай сначала проведем тебя по территории университета.

Сесили сдвигает очки в черной оправе на нос и качает головой в выражении «опять началось». Из всех нас Ава всегда была самой общительной, и она, вероятно, нашла свою половинку в лице Анники, поскольку они с увлечением болтают о моде и последних тенденциях.

Ава проводит Аннику через огромные коридоры, а мы с Сесили отстаем на шаг.

Краем глаза что-то замечаю и замираю.

Медленно обернувшись, вижу, что вокруг суетятся студенты.

Но волоски на затылке встают дыбом, а пот струйками стекает по спине.

Сесили пихает меня.

– Давай поспорим, как скоро она назовет новенькую своей подружкой?

Я вздрагиваю и подавляю вскрик.

– Что? А… Ава? Да, наверное, скоро.

Сесили останавливается и внимательно смотрит на меня.

– Что случилось, Глин? Выглядишь так, будто привидение увидела.

– Ничего… Просто задумалась.

Она прикасается к моей руке, и я знаю, что этот жест нельзя расценивать как само собой разумеющееся. Сесили из тех, кто хранит свои эмоции глубоко в себе, поэтому тот факт, что она хоть как-то пытается меня успокоить, имеет большое значение.

– Знаю, что боль еще не утихла, но со временем все пройдет, Глин. Я обещаю.

Я тупо смотрю на нее, а потом понимаю, что она говорит о Деве. Это должна была быть и моя первая мысль, но почему именно сейчас?

Когда я почувствовала тень, преследующую меня?

Вот это точно не укладывалось в голове.

– Спасибо, Сес. – Я в ответ поглаживаю ее руку, выражая благодарность за то, что она у меня есть.

Подруга на год старше нас с Авой и самая серьезная из всех нас, но еще в ней больше материнской заботы. Возможно, поэтому она изначально решила изучать психологию.

Если я расскажу ей о той ночи, она выслушает и не осудит меня.

Но значит, мне придется рассказать, почему я туда приехала, а этому не бывать.

Не в этой жизни.

На ее губах появляется скромная улыбка.

– Пойдем, спасем бедняжку от Авы.

– А может, лучше ты спасешь меня от страданий?

Холодный голос застает нас врасплох, и вскоре его обладатель врывается между мной и Сесили и обнимает нас за плечи.

Ремингтон Астор, или просто Реми, который старше меня примерно на три года, одаривает нас безграничным обаянием. В его карих глазах светится лукавство и неподдельный азарт. Он сложен как греческий бог, и у него аристократический нос, который, как он любит напоминать нам, является отличительной чертой «его светлости». Маленькая деталь о Реми: он всегда говорит о себе в третьем лице и повторяет такие слова, как «моя светлость сделал это» и «моя светлость сделал то».

За ним неотступно идет еще один человек. Мой кузен, Крейтон. Ну, формально, Крей – мой троюродный брат, поскольку наши отцы – двоюродные братья. Однако мы с братьями всегда называли папу Крея дядей Эйденом.

Брат на год старше меня и такой тихоня, что говорит еле слышно, но не стоит путать это с застенчивостью. Просто этому мелкому засранцу на всех наплевать.

И на все.

Его молчание – всего лишь демонстрация скуки. И каким-то образом именно это привлекает к нему всеобщее внимание в кампусе, а он даже не старается. Так продолжается со времен средней школы.

Кроме того, он много дерется.

И хотя резкие черты лица и пронзительные голубые глаза играют определенную роль в его популярности, именно из-за его наплевательского отношения девушки влюбляются в него быстрее, чем сыр плавится на пицце.

Чем больше он их игнорирует, тем более популярным становится. Реми это не нравится, поскольку Крей отнимает у него звание «золотого мальчика».

Они оба изучают бизнес: Крей на втором курсе, а Реми – на четвертом. Излишне говорить, что девушки в школе бизнеса готовы на все, чтобы заполучить хоть капельку внимания Крея.

Всю свою жизнь я росла с этими парнями. Наши родители дружили со школы, и мы продолжаем их наследие. Когда вы дети родителей, наделенных статусом богов, приходится держаться вместе. Чтобы хоть как-то противостоять напору таких предков.

Именно поэтому мы очень близки. В каком-то смысле Реми и Крей не отличаются от Лэна и Брэна.

Ладно, может быть, только от Брэна. Лэн принадлежит к своей собственной лиге.

Сесили закатывает глаза от драматизма Реми.

– И что же тебя терзает?

– То, что вы, девочки, не попросили отвезти вас в кампус. Я даже скачал все ваши любимые песни для этой поездки.

– Мы сами прекрасно водим машину, – отвечает Сесили. – Кроме того, ты забыл прочитать последнее сообщение, которое я тебе отправила.

– Moi? – Он отпускает меня, достает свой телефон и останавливается. – Ни за что на свете… Крей, маленький засранец. Что ты сделал? Поменял мой пароль?

Мой кузен, который стоит в стороне, пожимает плечами, но ничего не говорит.

Я наклоняю голову и вижу, что в телефоне Реми полно порнографических фотографий.

– Извращенец, – бормочу себе под нос.

Сесили краснеет, и если бы Ава была рядом, то назвала бы ее ханжой, потому что в каком-то смысле так оно и есть. Сесили просто не приемлет любые разговоры о сексе.

– Ты отвратительный, – говорит она Реми.

– Нет, это Крей. – Реми хватает кузена за воротник его рубашки-поло. – Он взломал мой телефон и накачал порнуху.

Крей остается невозмутимым.

– Доказательства?

– Я тебе задницу надеру, наглый ублюдок.

– Попробуй.

– Поверить не могу! – ворчит Реми. – Я беру на попечение чудило под свое сиятельское крыло, а он пытается уничтожить не только мою популярность, но и мое благородное имя. Я отрекусь от тебя, отродье! Не прибегай ко мне с поджатым хвостом, когда не сможешь самостоятельно выбраться из толпы.

– Уж сам выживу.

Спокойный и безэмоциональный ответ Крея только еще больше злит Реми.

– Не пиши моей светлости, когда тебе будет скучно.

– Это ты всегда пишешь.

Реми прищуривается, а затем ухмыляется.

– Больше не буду прикрывать тебя, когда позвонят твои родители. Постарайся справиться с ними сам, отродье.

Сесили берет Крея за руку.

– Не переживай. Ведь у тебя есть мы.

– Эй! Не вздумай красть моего приемного сына. – Реми отталкивает ее и осматривает Крея. – Эта женщина что-нибудь сделала тебе, отродье? Расскажи моей светлости, и я разберусь с ней.

Мой кузен поднимает бровь.

– По-моему, ты от меня отрекся?

– Глупости. Если я не буду с тобой возиться, то ты же не выживешь!

– А ты уверен, что не наоборот? – Сесили скрещивает руки. – Когда ты таскаешься с Креем, то чувствуешь, что поступаешь хорошо, так что получается, ты оказываешь услугу сам себе.

– Звонили из полиции зануд и сказали, что ты самая занудная из зануд и поэтому никому не нравишься.

– Уверен, что это была не полиция по борьбе с мужской проституцией, которая сообщила, что у тебя повышенный риск ЗППП?

– Сказала сейчас ханжа.

– Если ты думаешь, что я оскорбилась, то попробуй еще раз. По крайней мере, мне не грозит заражение венерическими заболеваниями.

– Существует такая штука, как презерватив. Слышала о такой? Ой, прости, забыл, ты же ханжа.

– Однажды он забыл воспользоваться им, – говорит Крейтон, и мы все поворачиваемся к нему. – Презервативом.

Реми хватает его за шею.

– Не вздумай разглашать секреты моей светлости, наглый ублюдок.

Сесили напоминает собаку, которая нашла кость, и бросается на Реми со свирепостью воительницы.

Я смеюсь, или, точнее, выдавливаю смех, притворяясь, что чувствую себя счастливее, чем есть на самом деле. Притворяюсь, что происходящее помогает уменьшить хаос, творящийся внутри меня.

Краем глаза вижу, как мелькает черная полоса, и поворачиваюсь так быстро, что удивляюсь, как не упала.

Опять.

Уверена, что кто-то наблюдает за мной из тени, следит за каждым моим шагом.

Температура тела повышается, и я провожу ладонью по краю шорт.

Раз.

Два.

Карман жжет телефон, и не могу перестать думать о сообщении, которое получила два дня назад.

Я не хотела думать об этом сейчас, запихивала эту мысль на дальний план и старалась притвориться, что ее место среди всего остального хлама, который разрушает мою жизнь. Но не думаю, что могу так поступать дальше.

Дело уже не в Деве? Или все намного хуже?

Разговоры друзей начинают растворяться, превращаясь в белый шум. Мое зрение теряет четкость.

Ничего нет.

Не вижу даже свои пальцы.

Я поднимаю правую ногу, затем левую. Иду, но не понимаю куда.

Или как.

Уверена лишь в том, что нужно убираться отсюда.

Сейчас же.

Я напишу ребятам позже и скажу, что неважно себя чувствую. Хотя, возможно, стоит придумать новое оправдание, учитывая, что в последнее время я использовала его довольно часто…

Сильная рука зажимает мой рот, и я вскрикиваю, когда меня откидывают назад.

Только один звук вырывается из меня – жуткий, приглушенный крик, наполненный отчаянной жаждой жизни.

Жестокая рука зажимает рот, когда меня прижимает спиной к стене. Мои глаза расширяются, когда встречают взгляд психопата.

Тусклый, безжизненный – как и две ночи назад.

Он говорит тихо:

– Тебя трудно поймать одну, Глиндон.

Глава пятая. Глиндон

Однажды дедушка сказал мне, что наступят моменты, когда я буду чувствовать себя в ловушке, и выход из нее будет невозможен.

Меня будут душить.

Я почувствую себя не на своем месте, словно вокруг меня смыкаются стены.

Он сказал, что если вдруг случится такое, главное – сохранять спокойствие, не позволять страху поселиться в душе.

Бедствие может как убить, так и помиловать тебя, принцесса. Но от ужаса перед ним точно погибнешь.

Хотелось бы мне обладать достаточной властью над своим разумом, чтобы суметь обдумать слова дедушки. Мне хотелось быть сильной, как он, дядя, папа или мама.

Не желаю думать о том, как я разлагаюсь в толще стены или земли.

Или в любом другом месте, где незнакомец меня не найдет. Он прижимается всем телом, и оно такое твердое, сильное и устрашающее, что мне кажется, будто меня сейчас вырвет.

Воспоминания о событиях прошедших двух ночей ранят мою оскорбленную совесть, а уродливые голоса кричат в моей голове.

Громко. Еще громче.

Кажется… у меня паническая атака.

Обычно я не поддаюсь приступам паники. И всегда была в некотором роде безразлична, из меня трудно вытащить эмоции, и еще труднее перенести их в чувственный мир при отсутствии кисти. Так какого черта я паникую?

Не свожу с незнакомца взгляд, и тут меня осеняет.

Именно из-за его глаз у меня такая реакция.

Эти глаза, что напоминают слияние залитого дождем леса с ночью. В темноте я не могла определить их цвет, но даже на свету зелено-синий настолько темный, что кажется, будто совсем черный. Он и сам полон тьмы, как бы банально не звучало. Все совсем наоборот.

Мама утверждает, что глаза – это окошко в душу человека. В таком случае там, где предположительно должна быть душа этого ублюдка, находится черная дыра. Он прижимает меня к стене, не сильно, но достаточно крепко, чтобы дать понять, что именно он здесь главный. Тот, кто может превратить простое прикосновение в акт насилия, как он делал это раньше. Поскольку мы с ним уже сталкивались, он доказал свое бессердечие и то, что никакие общественные нормы его не волнуют. Поэтому, пусть даже он держит меня так легко и непринужденно, точно не прилагает никакой силы, я все равно все понимаю.

Мне действительно стоило догадаться.

Горячее дыхание касается моей щеки, когда он заводит руку над моей головой и наклоняется, чтобы говорить настолько близко к моему лицу, что я ощущаю его слова вместо того, чтобы слышать их.

– Сейчас я уберу руку от твоего рта, и ты будешь вести себя тихо. Закричишь, и я перейду к неприятным методам.

Я продолжаю смотреть на него, чувствуя себя в ловушке из-за его роста и телосложения. Еще два дня назад он казался мне крупным, но теперь как будто стал еще массивнее.

Он проводит пальцами по моим щекам, добиваясь полного внимания.

– Кивни, если поняла.

Медленно качаю головой. Не желаю выяснять, что этот психопат считает неприятным. К тому же в душе я убеждена, что он не может причинить мне никакого вреда, когда вокруг столько людей.

Да, мы находимся в уединенном месте рядом с библиотекой, но это не значит, что никто не проходит мимо. Все равно это общественное место.

Он убирает руку от моего лица, но прежде чем я успеваю глотнуть воздуха, он прижимает пальцы к моему горлу, сжимая его. Он не хочет меня душить, просто пытается угрожать.

Но это значит, стоит ему только захотеть и в любой момент я перестану дышать.

– Ты сказал, что отпустишь меня. – Спасибо, что мой голос звучит спокойно, и я не паникую, как раньше, когда находилась в совершенно позорном состоянии.

– Я сказал, что уберу руку, а не то, что отпущу тебя.

– Ты позволишь мне уйти?

– Мне нравится, что ты спрашиваешь, но ответ на твой вопрос – нет. – Подушечками пальцев он надавливает на мягкую плоть моей шеи. – Мне нравится такое положение.

Он не похож на человека, которому что-то могло бы понравиться. Черт, его лицо настолько безразлично, что трудно представить, что он способен веселиться.

Он вообще испытывает эмоции, как все?

Если принять во внимание, что он был готов наблюдать, как я умираю, только чтобы сфотографировать, а потом заставил отсосать ему, то, вероятно, нет.

И все же я заставляю себя смотреть в его равнодушные глаза, несмотря на то, что меня затягивает в их темноту.

– Что тебе от меня нужно?

– Еще не решил, но скоро придумаю.

– Раз уж ты решил воспользоваться мозгом, то придумай, как тебе избежать тюрьмы.

Парень слегка ухмыляется.

– Почему я должен попасть в тюрьму?

– За то, что напал на меня, – бормочу я себе под нос, оглядываясь по сторонам в поисках прохожих.

– Раз говоришь тихо, значит, что ты не заявила о случившемся.

– Но это не значит, что не заявлю.

– Уж постарайся.

– Неужели ты не боишься?

– Почему я должен бояться?

– Тебя нужно арестовать.

– Из-за минета? С твоей стороны было очень мило предложить отсос.

– Я ничего тебе не предлагала. – Огонь закипает в моих венах, и я пытаюсь вырваться, но он безжалостно хватает меня за шею, не позволяя даже пошевелиться.

– О, нет-нет. Ты сказала, что выбираешь губы, а не киску или задницу.

– Потому что ты угрожал мне!

Он пожимает плечами.

– Все это семантика.

Я смотрю на него. По-настоящему вглядываюсь в растрепанные волосы и мускулы, проступающие сквозь черную рубашку. Вглядываюсь в его безучастное лицо и не меняющиеся глаза, и я почти уверена, что в этот момент общаюсь с роботом.

– Ты… действительно не понимаешь, что поступил неправильно, да?

– А разве спасение твоей жизни считается чем-то плохим?

– Ты не спас меня!

– Ты чуть не сорвалась со скалы, но я поймал тебя. Если я не ошибаюсь, в любом словаре это называется спасением, так что, может, выразишь побольше благодарности?

– О, прошу прощения. Как мне следует отблагодарить тебя? Снова встать на колени?

– Желательно. – Его большой палец ласкает мою нижнюю губу, и я задерживаю дыхание, когда он произносит: – Мне понравились эти губы. Недостаток опыта компенсируется огромным энтузиазмом. Что-то есть в нервной атмосфере первого раза и твоей невинности, поэтому получилось просто незабываемо. Готов поспорить, что будет еще приятнее, когда я ворвусь в твою киску и заставлю тебя прыгать на моем члене.

Мой рот открывается, я не в силах вымолвить ни слова. Незнакомец пользуется случаем и прижимает большой палец к нижней губе так сильно, что начинает казаться, будто он пытается намертво придавить ее к моему подбородку.

– Не перестаю представлять, с каким лицом ты будешь смотреть на меня, когда завалю тебя на землю и глубоко погружу член в киску. Держу пари, будет сложно выбрать между ней и ртом.

Меня сотрясает безумная дрожь, и я понимаю, что мои пальцы дергаются, а руки и ноги почти не слушаются. Но я все равно продолжаю смотреть на него.

– Почему ты так со мной поступаешь? С такой внешностью ты можешь заполучить любую, какую захочешь. Почему я?

На его губах появляется хищная ухмылка.

– Ты считаешь меня привлекательным?

– Иди к черту.

– Ты только что сказала, что с внешностью у меня все в порядке.

– Это все видят.

– Меня не интересуют все. Сейчас я занят только тобой.

– Почему?

Он пожимает плечами.

– Понятия не имею.

Челюсть начинает болеть от того, как сильно я ее сжимаю. Последние пару дней из-за этого ублюдка моя жизнь превратилась в кошмар, а он даже не знает, почему так поступает.

Поэтому я провоцирую его. Возможно, это не самая лучшая идея, но иного способа причинить ему боль, у меня нет.

– Я бы никогда, ни за что не стала проводить с тобой время и не посмотрела бы в твою сторону, если бы у меня был выбор. Никогда.

– Никогда не говори никогда, малыш.

– Я тебе не малыш.

– Ты будешь той, кем я тебя назову, малыш. – Он снова касается моих губ, а затем размыкает мой рот.

Губы опухли и болели, будто я целовалась несколько часов.

Нет, нет. Не стану думать о поцелуях, пока этот мерзавец рядом.

– Серьезно, что тебе от меня нужно? Я даже не знаю, как тебя зовут, и понятия не имею, откуда ты знаешь меня.

– Возможно, между нами больше общего, чем ты думаешь.

– Что… О чем ты?

– Ты умная девочка. Сама догадаешься.

– Равно как и ты разберешься, что тебе от меня нужно? – Я не могу утаить сарказм в моем голосе, и он улыбается.

– Именно. Быстро соображаешь.

– Недостаточно, раз еще не смогла сбежать от тебя.

– У тебя не получится, так что не трать нервные клетки. Просто… веди себя хорошо.

– Кто ты такой, черт возьми, чтобы решать, какой я должна быть – хорошей, плохой или нечто промежуточное?

– Не нужно навешивать ярлыки. Я все равно получу то, что хочу. Ты уже успела убедиться в этом.

У меня перехватывает дыхание. Тонким намеком он напоминает мне о том, как легко довел ситуацию до полного насилия, и что если я спровоцирую его, то он поступит точно так же.

Еще и еще. Пока я не усвою урок.

Не могу удержаться и не посмотреть ему в лицо.

– Что это значит? Снова будешь принуждать?

– Не хотелось бы. Несмотря на создавшееся обо мне впечатление, насилие не является моим излюбленным методом. Однако если потребуется прибегнуть к неприятным вариантам, я так и сделаю. Так что не вынуждай меня, малыш. Давай лучше начнем с чистого листа.

– Пошел. Ты. На. Хрен.

Он негромко смеется, и по моему позвоночнику пробегают мурашки. Усмешка не распространяется на его глаза, но впервые он проявляет хоть какое-то подобие человеческих эмоций. И я не знаю, почему запоминаю каждую секунду этого момента.

– У такого милого личика и такой пошлый рот. – Его пальцы сжимают мое горло, и его смех гаснет так же быстро, как и появился. Сильно. Так сильно давит, что практически душит меня.

– Глиндон, если ты будешь сквернословить, то у нас не получится начать с чистого листа. Мы только что говорили о том, что ты хорошая девочка, почему бы и дальше так себя вести, а?

Он отпускает меня так же стремительно, как схватил, и я с хрипом хватаю воздух, мои легкие почти перестали функционировать.

– Что, черт возьми, с тобой такое, почему ты меня постоянно душишь?

– А как еще мне добиться твоего полного внимания? Кроме того… – Он потирает большой палец об остальные пальцы. – Мне нравится ощущать, как учащается твой пульс.

Я судорожно сглатываю, чувствуя, будто меня ударили в живот. За его словами скрывается столько темных эмоций, и я не знаю, что делать: кричать или плакать – или все одновременно.

Он отступает назад, освобождая пространство, которое так неожиданно захватил.

– Я не спущу с тебя глаз. Веди себя хорошо, малыш.

А потом парень уходит, смешиваясь с толпой, как будто не он только что лишил меня воздуха и жизни.

Я прижимаюсь к стене, обхватив голову руками. Что, черт возьми, только что произошло? Почему я привлекла внимание столь хищного существа? И самое главное, как мне его отвадить?

– Килл!

Я поднимаю голову и вижу Аннику в компании Авы. Она поднимает брови, смотря вслед незнакомцу, исчезнувшему в толпе.

– К-Килл? – Я заикаюсь, не в силах справиться с собой, а Ава пристально смотрит на меня.

Она прекрасно знает, что я не заикаюсь и не говорю, не обдумав каждое слово. Но сейчас обстоятельства изменились. Мне казалось, что кошмар закончился две ночи назад, но, вспоминая произошедшее, следовало догадаться, что он только начался.

Каким-то образом я привлекла внимание не знающего границ бездушного дикаря.

– Киллиан Карсон, – говорит Анника. – Обаятельный бог из нашей средней школы и Королевского Университета. Он учится на четвертом курсе медицинского факультета, хотя ему всего девятнадцать. Разумеется, он пропустил несколько классов, как и я. Правда, я пропустила только один, и мне семнадцать. Кстати, скоро мне исполнится восемнадцать, так что не обращайтесь со мной как с ребенком.

Стоп.

Он учится в Королевском Университете? И поэтому знает мое имя? Но я не общалась ни с кем из этого университета, кроме Девлина, когда мы тайком встречались.

Он нашел меня в Инстаграме, и после мы общались, а потом встретились. А в остальном я не особо знакома с «опасными» ребятами. Хотя слышала о двух нашумевших клубах в Королевском Университете – Язычники и Змеи. Каждый имеет мафиозное прошлое, правит университетом, и они являются соперниками.

Если вам и этого недостаточно, то они оба ненавидят и наш клуб Элита, обладающий огромной властью.

Три клуба участвуют в подпольных боях, спортивных состязаниях и жутких ночных мероприятиях, о которых говорят только вполголоса, за закрытыми дверями.

О, и помните моего брата, Лэна? Он действующий лидер Элиты.

Значит ли это, что незнакомец – Киллиан, очень подходящее чертово имя – знает меня из-за брата?

Но, опять же, Лэн всегда отделял деятельность клуба от своей личной жизни.

– Откуда ты его знаешь? – спрашиваю Аннику, переборов себя.

Она поглаживает подбородок.

– Мы… вроде как в одной компании. Ну, не совсем. Мы не друзья или кто-то еще, боже упаси. Ну, можно сказать, он дружит с моим братом. Точнее, они очень близко общаются, и мне конкретно сказали держаться подальше. Под «конкретно» подразумевается, что брат лишит меня социальных сетей, если я подойду к его друзьям. Представляете себе такую пытку? – Она обнимает себя руками. – У меня просто мурашки по коже.

– О боже! – Ава щелкает пальцами. – Твоя фамилия казалась мне знакомой. Твой брат – Джереми Волков, да?

– Джереми Волков? – неуверенно повторяю я.

Я – убежденная отшельница, но даже мне доводилось слышать это имя, как только я ступила на остров Брайтон. Джереми Волков старше нас, ровесник моих братьев, и сейчас заканчивает магистратуру.

Причина, по которой его имя так прославилось в каждом из наших университетских кампусов, заключается в том, что он – бог, которому нельзя перечить.

Говорят, что он убил человека, который разозлил его, – привязал камни к его телу и бросил на дно океана. Однажды один студент налетел на его машину и отделался переломом ноги.

Потом кто-то случайно облил его водой, а позже, чтобы избежать его гнева, нанес себе удары кулаком.

Конечно, это все слухи, но жестокие слухи. Такие сплетни, которые ясно указывают нам, простолюдинам, держаться от него подальше.

Потому что, конечно же, Джереми – лидер Язычников. Ходят слухи, что процесс посвящения в клуб начинается с пролития крови.

Кроме того, поговаривают, что остальные Язычники такие же сумасшедшие, как и он. Некоторые еще хуже.

Я не знала имен этих ребят, но что-то подсказывает мне, что имя Киллиана находится в этом списке.

Килл.

Так его назвала Анника, которая сейчас переминается с ноги на ногу. Он из тех, кто «убивает».

Дедушка Генри, мамин отец, говорил мне, что в каждом человеке заложена часть его имени.

Киллиан целиком соответствует своему.

Анника опускает голову.

– А какие шансы отмотать время назад до того, как вы узнали эту информацию о моем брате?

– Практически никаких, – Ава качает головой. – Не могу поверить, что вы родные брат и сестра.

– В смысле, он не такой плохой, как о нем болтают. Он самый лучший брат на свете и заботится обо мне.

– Он разрушает жизни людей забавы ради, – признает Ава вполне искренне.

– Нам не дано выбирать братьев и сестер? – с неловкой улыбкой спрашивает Анника.

– Совершенно согласна. – Ава вздыхает. – Все равно. Новости громкие. Я удивлена, что он позволил своей сестре учиться в КЭУ. Я думала, он нас ненавидит.

– Наверное, так и есть, поскольку он сказал, цитирую: «В КЭУ полно бесхребетных, избалованных детишек, которые только и могут, что тратить свои трастовые фонды, и не имеют ни малейшего представления о том, как их приумножить». Но его мнение не спрашивали, поскольку после долгих упрашиваний и обещаний вести себя хорошо я получила папино одобрение. Правда, ни один мой метод не сработал. Мама помогла убедить его. К счастью для меня, он не может ей отказать. – Она усмехается, а потом смотрит на нас смущенно. – Вы ведь не ненавидите меня?

– А должны? – Я подхожу к ней ближе. – Добро пожаловать на наш борт.

– Да, – поддакивает Ава. – Твой брат – жуткий придурок, но ты – совершенная куколка.

Она краснеет, и кажется, что ей приятен этот комплимент.

– О, спасибо.

Ава и Анника недолго восхищались друг другом, прежде чем Анника стала рассматривать меня, словно у меня был протез.

– Знаю, что мы только что познакомились, но считаю необходимым предупредить тебя о Килле. Если думаешь, что мой брат плохой, то Киллиан еще хуже. Он всегда был популярен, ему поклонялись, перед ним заискивали, будто он бог на земле, но в нем есть что-то неправильное, понимаешь? Как будто вся его светская жизнь – это прикрытие того, что таится внутри. Улыбка никогда не достигает его глаз, а все его отношения – это интрижки и шлюхи. На самом деле я не думаю, что у него когда-либо были серьезные отношения. Даже родной брат не очень-то его любит. Как будто он живет, но не жив… как будто он…

– Монстр, – договариваю я за нее.

– Я хотела сказать психопат. В любом случае он плохой человек, и я не хочу, чтобы ты пострадала.

Слишком поздно.

Он уже лишил меня частички моей души, которую никогда не удастся вернуть.

– Он входит в тайный клуб твоего брата? – спрашивает Ава, а затем наклоняется, чтобы прошептать: – В Язычники?

Анника тихонько смеется.

– Ха… ха… Мне нельзя об этом упоминать, иначе Джер убьет меня. Но да, так и есть, неважно. Килл, пожалуй, вообще главный организатор.

– Чем они там занимаются? – интересуется Ава, прижимаясь к ней, как учитель, допрашивающий молчаливого ученика.

– Не знаю, не интересуюсь. Я не лезу в их дела, и поэтому мне удается оставаться в тени. То есть я догадываюсь о том, что происходит, потому что охранникам я нравлюсь, но прикидываюсь, будто ничего не знаю.

Я потираю ладонь о шорты, обдумывая ее слова. Если буду помалкивать, то тоже стану незаметной для их взглядов?

Мой телефон пиликает, и я вздрагиваю, а затем медленно достаю его.

Неизвестный номер: Будь осторожна, Глиндон. Возможно, ты случайно станешь следующей жертвой.

Глава шестая. Киллиан

Я рано понял, что не вписываюсь в нормальное, застоявшееся, назидательное общество.

Я рожден, чтобы править. Вопросов нет.

Контроль – это не просто потребность или мимолетное желание. Это необходимость, такая же неотъемлемая, как глоток воздуха.

Глубоко внутри меня живет серийный убийца с извращенными фетишами и стремлением удовлетворить свои потребности. Иногда желания достаточно тусклы, и я могу их игнорировать, но порой они становятся настолько интенсивными, что я вижу только красный цвет.

Тем не менее я умею контролировать свои импульсы, в отличие от некоторых идиотов. И уж точно не допущу, чтобы простое влечение, одержимость или помешательство лишили меня контроля.

Вот почему так важно, чтобы серийный убийца был доволен, сыт и абсолютно спокоен.

Если бы мир узнал о моей истинной природе, то ситуация осложнилась бы, а на мамином лице заблестели бы уродливые слезы. Она считает, что я исправился и стану вести себя хорошо до самой ее смерти.

Или моей.

Папа гораздо серьезнее, и поэтому его труднее убедить относительно особенностей моего общения, но со временем он все равно смирится.

Либо так, либо он добровольно причинит вред моей маме, а он скорее умрет, чем это случится.

Удобно, когда родители любят друг друга до безумия. Благодаря этому они могут уделять внимание друг другу и своей сказочной семье, а не моим безумным замашкам.

Ашер и Рейна Карсон – недосягаемые светские персоны Нью-Йорка. Папа – руководящий партнер огромной дедушкиной юридической фирмы и с помощью своего влияния спасает стариков от судебных тягот. А вот мама выбрала совершенно иной путь и является учредительницей бесчисленных благотворительных организаций. Настоящая бессмертная светская женщина и клон матери Терезы в ее лучшем воплощении.

А еще есть их золотой ребенок – Гарет. Невротичный Гарет. Тот, кто идет по стезе обоих наших родителей, – это Гарет. Образцовый, изучающий право и занимающийся благотворительностью – тоже Гарет. Определенно, именно на такого ребенка они надеялись, когда зажигали фимиам во время зачатия. Он не только похож на них внешне, но и своим существованием дарит радость родительства.

Я точно не такой ребенок. И причина проста.

Когда-то давно я жаждал заглянуть под шкуру животных. И людей тоже, но доступ у меня был только к животным. Сначала собирался порезать ножницами нашего толстого кота Сноу, но мама плакала, когда он заболел, и я не стал его трогать.

Как только удалось вскрыть несколько мышей, которых я поймал на помойке, то прибежал домой и принес их маме, очень радуясь, что наконец-то увидел, что скрывается за их красными глазами.

Она чуть не потеряла сознание.

В силу своего семилетнего возраста я не совсем понимал ее реакцию.

Она должна была гордиться мной. Когда совершенно ленивый Сноу принес ей насекомых, то мама похвалила его.

– Потому что кровь пролилась по всему дому? Не волнуйся, мама. Горничная все уберет, – так естественно говорил ребенок, когда она плакала в объятиях отца.

Я никогда не забуду, как они смотрели на меня тогда – мама с ужасом. А папа нахмурил брови, поджал губы и… я думаю, испытывал боль.

Казалось, будто они оплакивают смерть своего второго ребенка.

После случившегося и вплоть до подросткового возраста я проходил всевозможные тесты, посещал психологов и так далее.

Они налепили на меня ярлык – тяжелая форма антисоциального расстройства личности, «отклонения» в миндалевидном теле и других неврологических областях, проявления нарциссизма, макиавеллизма и еще хрен знает чего – и отправили домой с рекомендациями по лечению.

Слава богу, тогда мне удалось пережить эту ограниченную свободу и приспособиться к их «лечению», к общественным требованиям и стать в итоге тем, кем я являюсь сейчас.

Полностью собран, принят обществом, почитаем – и мама больше не плачет из-за меня.

На самом деле я уже разговаривал с ней по телефону. Она сказала, что любит меня, на что я ответил, что люблю ее еще больше, и наверняка она с радостной улыбкой положила трубку.

Если вы даете людям желаемое, вы им нравитесь, они вас даже обожают.

Все, что вам нужно делать, – это соответствовать стандартам, немного превышая норму, и подавлять свою истинную сущность.

Хотя бы днем.

А вот ночь – это особая область.

Я обвожу взглядом первый этаж особняка, вглядываясь в толпу пьяных студентов, вдыхающих кокаин и тщетно прожигающих жизнь. Их прыганье под громкую музыку ничем не отличается от кривляния обезьян, которые под кайфом.

Я нахожусь на этой вечеринке уже целых десять минут и до сих пор не нашел чего-то, достойного моего внимания.

А вечеринка, между прочим, в моем особняке.

Ну, я живу вместе с братом, кузеном и Джереми, и это все благодаря нашему лидерскому положению в Язычниках – и количеству денег, которые наши отцы вкачивают в жизнь этого колледжа.

На самом деле он принадлежит нам. Каждая его составляющая и каждый человек в нем.

Возможно, площадь особняка и огромна, и комнат в нем достаточно, чтобы открыть бордель, но иногда кажется, что дом такой маленький.

Как и весь мир.

В мою спину врезается тело, а татуированная рука с черепами и воронами обхватывает плечи, когда на меня обрушивается смрад алкоголя.

Николай.

– Эй, Киллер!

Я хватаю руку кузена и сбрасываю ее, не скрывая своего раздражения на столь отвратительное прикосновение.

Он встает рядом, прислоняется к стене, находящейся за баром, но скрытой от посторонних глаз.

– Эй, ублюдок. – Он ощупывает свой пиджак и достает сигарету, трет ее о губы, а потом засовывает в рот и прикуривает. – К чему это отвращение?

– А что? Тебе неприятно?

– В основном да. Но не сегодня. – Он снова хватает меня за плечо, и я готов сломать его гребаную руку.

Черные точки возникают перед глазами, увеличиваются, пульсируют, размножаются в крошечные, еще более мелкие точки.

Может быть, я и возбуждаюсь от прикосновений, но лишь на моих условиях и когда я контролирую все стороны процесса.

А этот придурок роет себе могилу.

Интересно, будет ли тетя Рай сильно плакать, если ее сын таинственно исчезнет?

Проблема в том, что она однояйцевая близняшка моей мамы, и если она заплачет, мама определенно будет рыдать еще сильнее. Тетя Рай принадлежит к русской мафии. А вот мама верит в то, что все на свете прекрасно, и поэтому по ней гораздо тяжелее ударит исчезновение племянника в Никогдании.

Короче говоря, не стоит давать волю своему импульсу.

Подавить.

Подавить.

Николай трогает мое плечо рукой, которая окажется в гипсе, если этот ублюдок не прочувствует мое настроение.

Он примерно моего возраста, у него длинные темные волосы, которые доходят до шеи, если их распустить, но сейчас они собраны в маленький хвостик. Завершают образ пирсинг в ушах и члене – потому что он думал, что страдает трипофобией, и гений решил, что лучший способ избавиться от страха – проколоть дырки в теле.

Оказалось, ничем он не страдает, и это был лишь временный загон. Как и тату, прическа и стиль.

Иногда он одевается в джинсы в стиле гранж. Порой наряжается в странные модные вещи, которые привлекают к нему максимум внимания.

Чаще всего Николай бродит полуголым, как сегодня, – якобы у него аллергия на рубашки. Его грудь – настоящая карта татуировок, которые видны с Марса, инопланетянам явно не по душе такой вид.

Все же его родители – главари русской мафии, и он выходец из древнего наследия Братвы. Когда-нибудь он тоже займет свою нишу. Так что колледж – это просто этап обучения, чтобы он узнал все тонкости ведения бизнеса.

На самом деле большинство студентов Королевского Университета так или иначе связаны с мафией, а наши профессора тесно общаются с важными парнями.

– Какие планы на вечер, наследник сатаны? – Николай выпускает дым в сторону проходящей мимо девушки, и она кокетливо смотрит на него. – Что устроим на посвящении?

– Спроси Джереми. – Я киваю в его сторону. Он сидит на диване, а две девушки пытаются привлечь его внимание, как глупые самки.

Он не прогоняет их, но и не обращает внимания. Джер опускает голову на сомкнутый кулак, слушая, как Гарет болтает о черт знает чем.

Наверное, о чем-то скучном.

Но Джереми не выглядит заскучавшим, нужно отдать ему должное. А это о многом говорит, если учесть, что ему жизнь кажется еще скучнее, чем мне.

– Пойдем! – Николай тащит меня к ним, и на этот раз я с такой силой высвобождаюсь из его рук, что он чуть не падает на пол.

Похоже, кузену плевать, поскольку он прыгает между двумя девушками, и они визжат от восторга. Похоже, они поняли, что Джереми не удостоит их вниманием в течение следующего столетия, и переместились на колени Николая.

Я пробираюсь к Гарету и наклоняюсь, чтобы прошептать ему на ухо:

– Привет, старший брат. Если бы не знал тебя, то подумал бы, что ты меня избегаешь.

Он напрягается, но его взгляд не меняется.

Думаю, жизнь со мной целых девятнадцать лет научила его кое-чему. Но не сомневаюсь, что те два с лишним года, которые он провел до моего рождения, были, наверное, самыми счастливыми в его жизни.

Пусть мы и родные братья – но внешне совершенно разные. У него светлые волосы, такие же, как у мамы, а его глаза – точная копия зеленых глаз отца.

Если я достаточно мускулист, то он худощав, сложен как ваш сосед или профессор колледжа, по которому постоянно сохнут и девушки, и парни.

Хороший мальчик Гарет.

Гарет – золотой представитель и будущее семьи Карсон.

Жалкий, неврастеничный Гарет.

– Мне должно быть не плевать на тебя, чтобы я старался избегать твою персону, – говорит он достаточно тихо, чтобы я мог услышать, затем поворачивается к Джереми. – Как я уже говорил, если они откроют рты, то тебя первым втянут в это.

– Ты успел налюбоваться новыми фарами своей машины? – Я меняю тему, затем шепчу: – Потому что они могут испариться. Вместе с машиной. Пока ты спишь.

– Камеры – твои злейшие враги, Килл, – отвечает он с натянутой улыбкой.

– Может быть, они могут… – Я щелкаю пальцами. – Тоже испариться.

– Файлы, которые мгновенно загружаются в мое облако, могут случайно попасть на мамину почту. И оттуда они уж точно не испарятся.

– О нет, Килл украл мою игрушку, мама, – произношу я, а затем прекращаю насмехаться. – Сколько тебе? Шесть?

– Да хоть три, потому что эти файлы также случайно могут попасть на почту отца и деда.

– В твоем добром сердечке живет желание разрушить сложившееся у них представление о примерном Киллиане? Ты же не хочешь лишиться сна из-за этого? Ночью бывает очень больно. – Я касаюсь его виска. – Вот здесь. И не хотелось бы, чтобы потом тебе было стыдно за их душевное состояние, верно?

– Испортишь мою машину и увидишь, как далеко я могу зайти.

– Вот что я тебе скажу, братец. Может, пока я приберегу мысль о вандализме? Сейчас, подумав, я понимаю, что есть более важные вещи, чем просто фары, которые можно испортить.

Он, наконец, смотрит на меня, поджав губы, и я ухмыляюсь, хлопая его по плечу.

– Просто шутка, – а затем шепчу: – Или нет. Больше не провоцируй меня.

Джереми, который наблюдал за перепалкой абсолютно спокойно, решает продолжить разговор с Гаретом.

– Никто не посмеет пойти против меня, а если и пойдет, то с ним разберутся.

– Неужели я услышал слово «разберутся»? – Николай выныривает из-под сисек девушки, облизывая губы. – С кем нужно разобраться? Я же говорил, что хочу веселиться вместе со всеми?

Гарет наливает себе виски.

– Два студента, которые распускают слухи о первом посвящении, прошедшем несколько недель назад. Они даже болтают о Змеях.

– О? – Глаза Николая сверкают, когда он рассеянно щиплет сосок девушки через камзол. – Позволь мне, Джер. Я вложу страх божий в их души.

– А что, если они не боятся? – Я беру сигарету, опираюсь на стул Гарета и прикуриваю. – Нельзя наказывать или угрожать тому, кому не ведом страх.

Джереми поднимает бровь, помешивая содержимое своего бокала, и смотрит на меня.

– Что предлагаешь?

– Найдите их слабое место и используйте в своих целях. Если таковой у них нет, придумайте ее и заставьте их поверить, что она существует. – Я выпускаю облако дыма над головой Гарета. – Не сомневаюсь, что наш связной сумеет собрать достаточно информации, чтобы помочь нам. Если только он не слишком боится испачкать свои прелестные ручки.

– Ты мелкий… – заговаривает Гарет, но я перебиваю его.

– Что? Не хочешь помогать Джереми отстаивать власть клуба? Я думал, вы друзья.

– Успокойся, Килл. – Джереми отставляет свой бокал влево. – Нико разберется.

Я цокаю, выпустив струйку дыма.

– Да, черт возьми, да. – Николай вытирает нос. – Насилие, детка.

– Не обязательно прибегать к насилию, – бубнит Гарет с интонацией придурка-пацифиста.

– Да, обычно достаточно угрозы, – договариваю я за брата.

– Мы поступим по-моему, ублюдки. – Николай шлепает девушку по заднице, отчего она вскрикивает. – Занимайте места в первом ряду, смотрите и учитесь.

Гарет склоняет голову в его сторону.

– Старайтесь не провоцировать Змей.

– Не получится.

– Они тоже часть Братвы. Если прольется кровь, то за вас с Джереми будут держать ответ ваши родители.

– Вот тут ты ошибаешься. – Джереми отпивает из бокала глоток. – Змеи могут быть частью одной организации, но их отцы – конкуренты наших родителей в борьбе за власть. Однажды они встанут у руля, поэтому пытаются раздавить нас, пока мы не возглавили империю.

– Вот почему они все силы бросают на эти незначительные провокации, за которыми скрывается нечто большее. – Я опускаюсь рядом с Николаем и затягиваюсь сигаретой.

– Именно так, – соглашается Джереми. – Нам нельзя терять бдительность.

Девушка, которая устроила мировое турне от колен Джереми до колен Николая, на четвереньках приближается ко мне. Такая отчаянная и возбужденная.

Ее взгляд сияет, и она, вероятно, пьяна, или под кайфом, или все вместе, учитывая ее чрезвычайно расширенные зрачки.

Темные волосы падают ей на лицо – реальная сцена из того фильма ужасов, где девушка вылезает из колодца. Даже двигается, как тот призрак.

Я хватаю ее за волосы и притягиваю к ногам. Она вскрикивает, но затем хихикает, хнычет и издает всевозможные раздражающие звуки. И их достаточно, чтобы возникло желание придушить ее.

Я вдавливаю пальцы в ее голову, затем в челюсть.

– Открой. – Она повинуется, демонстрируя пирсинг в языке.

Не тот рот, который был полон моей спермы до отказа, что девчонке пришлось выплюнуть ее на мои дизайнерские туфли, хотя при этом ее взгляд сиял, а вся она тряслась.

Дрожь – очень важный момент, потому что, несмотря на очевидный испуг и полную растерянность, она продолжала смотреть на меня.

Но все равно выплюнула мою сперму, как будто в ее желудке ей не место.

Уже только по этой причине хочется заполнить все ее дырочки своей спермой.

И сейчас я возбудился.

Твою мать. Когда я перестал контролировать свое либидо?

Ответ очевиден. Три дня назад.

Три гребаных дня прошло с момента поездки на скалу, где, как я думал, смогу найти ответы.

Хотите кое-что получше? Ответ скрывается за другим ответом. Глиндон Кинг.

Я отталкиваю девушку-призрака, тушу сигарету о ее сумку Gucci и встаю.

Джереми пристально смотрит на меня.

– Неужели не хочешь остаться и распланировать последние детали следующего посвящения?

– Сам разберешься.

– Киллер, ты – ненастоящий стратег! – Николай тычет в меня пальцем, не обращая внимания на девушку, которая кончает в его руках. – Разве ты не говорил, что никто не может затмить тебя, потому что твои задумки самые лучшие?

– Так и есть.

– Так предложи нам что-нибудь.

– Джереми уже все знает, а я не хочу повторяться. Позвоните мне, когда начнется настоящее веселье.

– Ты действительно уходишь, наследник сатаны? Самое интересное только начинается.

– Кто-то из нас действительно учится, Нико. Студент медицинского, забыл?

– Ерунда. Ты гений.

– Все равно приходится стараться. – На самом деле нет, но людям становится легче от осознания того, что все вокруг страдают так же, как и они.

Я хлопаю Гарета по плечу.

– Не скучай, братишка.

Он отмахивается от меня, и я улыбаюсь, покидая главную вечеринку и спускаясь вниз. В подвале есть звукоизоляция, поэтому музыка и веселье постепенно исчезают, когда я закрываю за собой дверь.

Вижу красную комнату и встаю на пороге, разглядывая свои попытки создать шедевры, которые длятся на протяжении многих лет.

Первую фотографию мышей я сделал с помощью фотоаппарата Polaroid. Я хотел запечатлеть момент, когда удалось рассмотреть внутренности живого существа.

Вторая – это Гарет, когда он повредил колено, залил кровью весь сад и изо всех сил старался не заплакать.

Третья – на Гарета напала собака. С того момента он больше никогда не приближался к псам. Если бы Гарет понял, что собака, которая его укусила, была больной и, возможно, бешеной, он стал бы их опасаться еще сильнее. Но я давно усвоил, что реакция других людей на угрожающие, опасные ситуации значительно отличается от моей.

Когда я сохраняю спокойствие, они впадают в панику.

Когда я ищу решение, они позволяют страху завладеть ими. За многие годы я собрал много фотографий. Некоторые из них довольно кровавые.

Другие не очень. Но неизменно одно – страдания.

На некоторых изображены… человеческие слабости.

Сначала я фотографировал, чтобы понять, как чьи-то реакции на определенные ситуации отличаются от моих. Затем наслаждался осознанием того, что обладаю частью их личности, доступ к которой не имеет никто.

Даже они сами.

Вот почему это шедевры.

На протяжении многих лет я тщательно оберегал их, не позволяя никому разглядеть эту часть меня.

Никто даже не догадывается, что я выбрал медицину только ради возможности и дальше рассматривать внутренности живых существ, не убивая их.

Так сложнее, но зато удается скрывать свои наклонности и даже прослыть благородным за то, что… спасаю жизни.

Подхожу к последней новинке в моей коллекции и извлекаю ее из всех остальных.

Пальцами я пробегаю по нежным чертам лица, покрытым слезами, соплями и спермой. До сих пор я не столько вижу, сколько чувствую свои пальцы между ее губ.

Впервые я испытал такой сильный оргазм, сам того не желая. Обычно я прибегаю к большим усилиям и экстремальным фетишам, чтобы получить хоть малую толику того, чего добилась эта неуверенная в себе девушка, даже не стараясь.

И это чертовски бесит.

Предполагалось, что она всего лишь ниточка, которая приведет к ответам, и поэтому не имеет права претендовать на более высокое место.

Как бы печально это ни звучало, но, возможно, мне придется ее сломать.

Ведь я еще вчера говорил об этом. Но до сих пор не решил, что именно буду с ней делать.

Совершенно точно, что я обязательно воссоздам эту эмоцию на ее лице. Снова и снова.

И, черт, снова.

Все же одного раза было мало.

Все началось с расследования смерти Девлина. Но, возможно, это не так уж и важно, как я думал изначально.

Глава седьмая. Глиндон

– Скажи мне, почему мы снова пришли сюда? – Я морщусь от громкого рэпа, разговоров и людей.

Народу очень много.

– Потому что мы любим насилие, – радостно восклицает Ава, раскачиваясь в такт музыке.

– Знаете, столь неординарное увлечение мужским насилием может быть проявлением неприятных наклонностей. – Сесили сдвигает свои очки на нос. – Это вроде как токсичное поведение.

– Тогда зовите меня королевой токсичности, потому что я хочу смотреть на эту божественную красоту. – Ава подталкивает Аннику. – Правильно говорю, Анни?

Она нервно озирается, внимательно наблюдая за окружающей толпой, как будто они инопланетяне, которые хотят нас похитить и поработить. Она, как и я с Сесили, не хотела приходить на бои, но демократии не суждено победить Аву.

К тому же, несмотря на то, что Сес только что провела психологическую экспертизу, сама она не очень-то и возражала, когда предложили прийти сюда.

Полезно подышать воздухом и сменить обстановку – вот что она сказала мне, перед тем как они втроем затащили меня в этот подпольный бойцовский клуб в центре города.

И что удивительно, большинство боев происходят между нашим КЭУ и Королевским Университетом.

Естественно, что мы соперничаем во всех аспектах. Каждый университет призывает своих студентов вступать в клубы, заниматься спортом и участвовать в конкурсах только ради победы.

Помимо официальных видов спорта, таких как футбол, баскетбол и лакросс, также сохраняется традиция проведения боев на нейтральной территории, где проходят остальные соревнования.

Фактически это притон для любителей азартных игр – делать ставки, кто победит в драке. Ходят слухи, что ректоры знают об этом и не только закрывают на бои глаза, но даже делают ставки на победителей.

Клуб переполнен до отказа, даже вопреки тому, что сегодня обычный день боев, когда соперники выбираются в случайном порядке. В ночь проведения соревнований оба кампуса стекаются сюда, как муравьи.

Сейчас мы ждем главного события вечера – поединка между двумя сильнейшими бойцами из наших университетов. Представитель с нашей стороны – Крей, которому Реми массирует плечи.

Реми – капитан баскетбольной команды, а Брэн – капитан команды по лакроссу, но они никогда не дерутся.

Когда мы спросили Реми, почему он не хочет участвовать, он презрительно фыркнул, засмеялся и передразнил нас.

– Глупости! Я? Драться? В смысле подставить под удар нос моей светлости? Совсем с ума сошли, вы сошли с ума, вы все вокруг сошли с ума!

Однако этот лицемер совершенно не против возложить на Крея эту бессмысленную ответственность.

Мне бы очень хотелось, чтобы мой кузен не любил насилие. Он мог бы быть молчаливым ботаником, но предпочел стать молчаливым животным.

Пока я наблюдаю за Реми и Креем, двое высоких парней подходят к ним вплотную. Первый – не кто иной, как мой брат Лэндон, который одет в шорты и майку – видимо, приготовился к драке.

Все в Школе искусств и музыки стараются не попадать в передряги, а некоторые даже бросают спорт, чтобы сберечь свои руки.

Но не мой сумасшедший брат.

Он любит пускать кровь теми же руками, которые создают шедевры.

Жизнь может быть несправедливой, когда решает наделить безграничными талантами недостойных людей.

Иногда я люблю своего брата, но его нельзя назвать достойным человеком. Ни в коем случае.

А сопровождающий его человек – вот сюрприз. Мой старший кузен, Илай, брат Крея, похож на Лэна своей невозмутимой аурой, как король, шествующий к своему трону.

Илай всегда держится в тени – по сравнению с ним мои попытки прятаться кажутся просто смешными. И хотя он готовится к защите докторской диссертации в КЭУ, его почти не видно.

Вообще.

Никто даже не знает, где он постоянно живет. Поэтому, когда дедушка спрашивает, как дела у его старшего внука, отвечаю максимально обобщенно, потому что степень моей осведомленности относительно Илая ничем не отличается от осведомленности деда.

Так что встретить его здесь сегодня – необычное явление, сравнимое с единорогом. Я легонько подталкиваю Аву, но в этом совсем нет необходимости.

Моя подруга уже смотрит в его сторону – не отрывая взгляда. Я знаю Аву с пеленок, и ничто не способно так испортить ее настроение, как присутствие Илая.

– И что он тут делает? – ворчит она.

– Поддерживает Крея? – Я стараюсь успокоить ее, как всегда, заняв золотую середину между моей тайной стороной семьи и моими друзьями.

– Поддерживает, говоришь? Да к черту. Если он и слово «поддержка» столкнутся на вершине вулкана, то Илай упадет в лаву. Он просто пришел испортить всем вечер.

– Только если ты ему это позволишь, – Сесили касается ее руки. Она – самый мирный человек на свете, клянусь. Хотелось бы мне научиться у Сес, как воспринимать происходящее вокруг адекватно.

– Верно. – Ава облегченно вздыхает. – Кроме того, Лэн тоже здесь, а Глин не возмущается.

– Я не боюсь его. – Я лгу. Но им не обязательно это знать.

К тому же я на собственном опыте поняла, что существуют люди и похуже, чем мой брат. Он хотя бы не пытался уничтожить меня.

– Вот это настрой, сучка. – Ава задевает меня своим плечом. – В задницу парней.

– Прекрасно. – Сесили закатывает глаза. – Ты же вроде бы внучка бывшего премьер-министра.

– Не будь ханжой. А дедушка поощряет мою способность самовыражаться, за что ему большое спасибо.

– Ум-м. – Анника переминается с ноги на ногу. – Наверное, нам лучше уйти до начала боя.

– Что? Нет, мы пришли сюда ради боя и чтобы поддержать Крея. Мы не можем просто так уйти. – Ава зажимает ей рот и кричит: – Ты справишься, Крей Крей![6]

Он смотрит в нашу сторону, а Реми машет рукой на мускулы Крейтона.

Лэндон увлечен своим телефоном, совершенно не обращая внимания на окружающую обстановку. Илай, который пьет из бутылки воду, прерывается и наклоняет голову в нашу сторону.

Или, скорее всего, в сторону Авы.

Они не говорят ни слова, но как будто ведут молчаливую войну. Отношения Авы и Илая всегда были самые странные. Даже не хватит слов, чтобы описать их.

Но одно можно сказать наверняка. Между ними всегда царило напряжение.

Ава пытается удержать зрительный контакт, но пусть она самый сильный и открытый человек, которого я знаю, ей не справиться с энергией Илая, напоминающей ураган. Она хмыкает, поправляет волосы и переключается на нашу новую подругу.

– Как я уже говорила, дорогая Анни, мы остаемся.

– Джер свернет мне шею, если заметит меня.

– Ты уже большая девочка, – говорит Сесили. – Он не может диктовать тебе, что делать.

– Верно. – Ава прижимает ее к себе. Они так похожи на принцесс: на Аве кружевное розовое платье, а на Аннике фиолетовая юбка из тюля.

– Ты с нами, девочка.

– Вы… вы правы. – Она уверенно выпрямляется и улыбается. – Джер ничего мне не сделает.

– Уверена, Аннушка?

Мы с Анникой замираем по разным причинам. Она, потому что голос, который раздался у нас за спиной, определенно принадлежит ее брату.

Скандально известный Джереми Волков, который, по слухам, является начинающим убийцей.

А вот причина моей оторопи?

Янтарно-древесный запах захватывает меня в плен, и мне хочется думать, что это воображение, как всю прошлую неделю, вновь сыграло со мной злую шутку.

Из-за того, что неделю назад он загнал меня в угол возле библиотеки, я постоянно оглядывалась через плечо, проверяла замки и осматривала окрестности.

Он перевел меня в режим повышенного внимания, и я пыталась справиться с этим, рисуя, бегая трусцой и позволяя Аве брать меня с собой куда ей только захочется.

Но не получилось.

И я начинаю думать, что это была психологическая уловка. Он специально сказал мне, что будет постоянно держать меня под прицелом. И даже если он не мучает меня физически, то психическое давление делает свое дело.

Каждый раз, когда я пытаюсь выгнать его из мыслей, он врывается в мое подсознание, растекаясь как яд.

Вот почему я надеюсь, что сейчас наступил один из тех моментов, когда паранойя беспричинна. Что мне просто нужно принять таблетку и лечь спать.

Но когда я оборачиваюсь, мой взгляд встречается с этими чудовищными глазами. Он стоит рядом с мужчиной примерно его роста, у которого густые темные брови и закрытое выражение лица, как будто он в обиде на весь мир.

Должно быть, это Джереми.

Несмотря на дурную славу человека, калечащего людей ради развлечения, я не могу отвести взгляд от него.

Рядом с Джереми стоит придурок в черной рубашке, черных брюках и кроссовках. Он одет так повседневно, но от него все равно разит порочностью, как от жаждущего власти политика или кровожадного военачальника.

При этом его нутро в десять раз хуже, чем обаятельная внешность.

А может быть, дело в том, что, в отличие от всех присутствующих, мне хорошо известно, на что способен этот дьявол.

Я автоматически делаю шаг назад, и он кривит губы в небольшой ухмылке. Именно в этом и суть.

Этот чертов псих наслаждается тем, что доводит меня до грани. Черт, ему это доставляет удовольствие.

– О, привет, Джер, – запинаясь, произносит Анника. – На самом деле я не собиралась сюда приходить. Просто отправилась на экскурсию со своими новыми подругами.

– Экскурсия там, где тебе не положено быть? – Джереми говорит властно, приподняв бровь.

– Я просто…

– Уходи, – перебивает он. – Сейчас же.

– Эй. – Сесили встает перед ней. – Она может сама решить, уйти или остаться, потому что, по-моему, мы уже достигли того возраста, когда женщине не говорят, что делать.

Джереми безучастно смотрит на нее, словно размышляя, раздавить ее одной рукой или двумя.

Мне нравится смелость Сесили, но некоторые люди просто не достойны риска и жизни, чтобы противостоять им. И Джереми возглавляет этот список.

Анника, похоже, тоже это понимает, потому что она осторожно отталкивает Сесили.

– Все в порядке. Я уйду.

Моя подруга, которая, очевидно, мечтает о смерти, отстраняет ее рукой.

– Не нужно, если не хочешь.

– Я хочу, правда. – Анника качает головой и шепчет: – Не стоит оно того.

– Вперед, Аннушка.

Анника опускает голову и бормочет:

– Простите.

Затем она выполняет приказ брата. Не успевают они сделать и двух шагов, как Сесили бросает:

– Этот чертов женоненавистник не имеет права распоряжаться жизнью Анни.

И тогда моя сумасшедшая подруга идет за ними.

– Клянусь всем, она самоубийца, – шепчет Ава, а потом кричит:

– Подожди меня, Сес!

Нет, нет…

Я не смотрю на того, с кем остаюсь, и пытаюсь проследовать за ними – девчонки всегда защищают девчонок и все такое. На самом деле я бы предпочла противостоять Джереми, чем его психованному другу.

Моя голова врезается в мускулистую стену, и я шокированно отступаю назад.

Мой локоть обхватывает рука, вроде бы нежно, а вроде бы и нет.

– А куда, интересно, ты собралась?

Я пытаюсь освободить локоть, но он только крепче стискивает его как предупреждение.

Бросаю взгляд по сторонам, надеясь привлечь внимание кого-нибудь знакомого, но все лица стали размытыми, безликими.

– Бессмысленно искать защиту в ком-то, кроме меня, малыш.

– Пошел ты. Я тебе не малыш.

Свободной рукой он тянется ко мне, и я замираю, думая, что он снова будет душить меня.

Перед глазами проносятся образы того, как он пробирается в мой ночной кошмар, сдавливает мое горло, а потом делает со мной немыслимые вещи. Не хочу думать о своем состоянии, когда я проснулась, и о том, где была моя рука.

Как когда я гладила свою шею, разглядывая эту чертову картину, которую почему-то не смогла уничтожить.

Однако он с небывалой нежностью запускает пальцы в мои волосы.

– Я уже говорил, что твое сопротивление восхитительно? В твоих прекрасных глазах одновременно и страх, и решимость – это заводит. Интересно, именно таким будет твой взгляд, когда ты будешь извиваться подо мной, когда я буду заполнять твою киску своим членом?

Мои губы дрожат. Мне все еще неприятно, что он говорит так пошло, так непринужденно, но я отвечаю:

– Единственное, что ты увидишь, это свою кровь, когда я буду резать тебя ножом, пока ты не умрешь.

– Я не против. Так уж получилось, что красный – мой любимый цвет. – Он указывает подбородком на красные узоры на моей рубашке. – У тебя хороший вкус.

Я не хочу казаться милой в глазах этого ублюдка. Хочется стать никем из-за его внимания.

Становится душно.

Он тот, чем я дышу, что вижу или чувствую. Пьянящий аромат, пугающее тело и навязчивое присутствие.

– Я тут подумал, – размышляет он, все еще рассеянно поглаживая пальцами мои волосы. – Не хочешь спросить, о чем именно?

– Мне не интересно.

– Вот видишь, Глиндон, вот в чем твоя ошибка. Если будешь и дальше враждовать со мной, то только навредишь себе. – В его голосе нет угрозы, во всяком случае, очевидной. – Как я уже говорил, я подумал о том, как твои губы вновь окажутся на моем члене. Ты не против?

– Чтобы на этот раз откусить его по-настоящему? Конечно.

Он посмеивается тихо, но его прикосновение к моим волосам – совсем иное.

– Осторожно. Я разрешаю тебе показывать характер, но не принимай мое терпение за одобрение. Я не слишком благороден.

– Не верю, быть такого не может.

– Твое упрямство порой раздражает, но ничего, мы справимся. – Он заправляет прядь волос мне за ухо. – Поехали со мной.

Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Жду, когда он рассмеется. Но он молчит.

– Ты серьезно?

– А похоже, что я шучу?

– Нет, но ты, должно быть, бредишь, если думаешь, что я соглашусь пойти с тобой.

– Добровольно.

– Что?

– Ты никуда не пойдешь со мной добровольно. Но я могу придумать, как забрать тебя отсюда, и никто даже не заметит.

– Мой брат и кузены там, наверху, – шиплю я, выискивая их взглядом.

Ну же, Лэн, сейчас даже твое сумасшествие не помешает.

– Они тоже не заметят, – бросает он небрежно. – Если я захочу, о тебе больше никто не услышит, и ты попадешь в жалкую статистику.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, потому что знаю, точно знаю, что он не шутит, и если решит, то обязательно сдержит свое обещание.

– Остановись, – шепчу я.

– Возможно, я подумаю об этом, когда ты осуществишь мою просьбу и поедешь со мной.

– Значит, тебе все можно? Если ты действительно похитишь меня, то никто не заметит, поскольку я пошла с тобой добровольно?

– Верно, но я обещаю вернуть тебя в целости и сохранности.

– Уж извини, но я не верю тебе.

– Хм… – Киллиан снова и снова поглаживает мочку моего уха, словно пытаясь усыпить меня. – Что поможет тебе поверить?

– Ничего. – Я тяжело дышу, отчасти из-за того, что он рядом и не перестает прикасаться ко мне. Мне не очень нравятся его прикосновения, и это видно. – Я не верю тебе и никогда не поверю.

– Как я уже сказал, никогда не говори никогда. – Его взгляд держит меня в заложниках секунду, две, и я клянусь, что на третью начинаю задыхаться. – Может, я докажу, что умею держать свое слово?

– Как, черт возьми, ты собираешься это сделать?

– Выиграю ради тебя предстоящий бой.

– О, значит, ты изобьешь Крея, который, к слову, мой кузен, чтобы доказать свою правоту. Вот это будет успех.

– Тогда я проиграю, – говорит он, не дрогнув. – Я дам себя избить, чтобы доказать, что держу слово.

Я раскрываю рот, но быстро беру себя в руки.

– Не надо.

– Ты получишь мой проигрыш. – Он снова перебирает мои волосы. – И ты будешь следить за каждой секундой, малыш. Если посмеешь уйти, я отправлю твоего кузена в кому.

– Ты… не посмеешь.

– Уверена?

– Какого черта ты творишь? Ты… сумасшедший?

– Наверное. Ведь безумие, зло и безжалостность безграничны и неподвластны законам. Лучше быть безумцем, чем дураком. – Киллиан наклоняется, и на долю секунды мое сердце перестает биться, когда он медленно, нежно целует меня в макушку. – Подожди меня, малыш.

А затем Киллиан исчезает, как и мое хрупкое здравомыслие.

Остается только наблюдать, как он проходит сквозь толпу и направляется к центру ринга.

Глава восьмая. Глиндон

Просто какое-то сумасшествие.

И он тоже не в себе.

Я поняла это еще при первой встрече, но теперь убедилась на сто процентов. В том, что Киллиан – психопат, нет никаких сомнений.

Мои пальцы дрожат, и я прижимаю их к шортам, затем достаю телефон и нажимаю на кнопку «Экстренный вызов».

Гудок. Второй.

И тогда он отвечает полусонным голосом.

– Алло? Глиндон? – мужской голос говорит с привычной теплотой: – Ты здесь?

– М, да. Простите, если разбудила.

– Нет, я просто смотрел телевизор и задремал. Где ты? Как-то шумно.

– Я на улице с друзьями. – Пинаю воображаемый булыжник. – Все возвращается, доктор Феррелл. Я не могу… больше не могу это контролировать.

– Все в порядке. Дыши. – Его голос звучит успокаивающе, как в тот первый раз, когда мама отвела меня к нему по моей просьбе.

Еще с подросткового возраста я страдала от сильного комплекса неполноценности и не могла спокойно жить в нашем доме и не делать что-нибудь гадкое.

Не имело значения, сколько раз мои родители пытались поговорить со мной, я всегда находила способ спрятаться в своей голове и отгородиться от них.

Именно тогда и появился доктор Феррелл. Я не решалась поговорить со своей семьей, но смогла излить душу специалисту. Он научил меня понимать, когда наступает депрессия, говорить о ней, а не прятать ее. Рисовать ее, а не позволять разрушать изнутри.

Но сейчас под рукой нет ни кисти, ни холста, поэтому могу только позвонить ему. Хоть уже и поздно. Какая я психопатка.

– Что спровоцировало рецидив? – спрашивает он через мгновение.

– Не знаю. Все?

– Связан ли приступ с Девлином?

– И да, и нет. Мне не нравится, что люди продолжают жить так, как будто Девлин никогда не был неотъемлемой частью их жизни. Мне не нравится, что они называют его имя, как будто он никогда не существовал, или даже пускают слухи о его странных наклонностях. Я была его единственным другом. Я знала его лучше всех, я могла защитить его лучше всех. Но как только хочу заговорить о нем, у меня начинает заплетаться язык. И не могу дышать. Я ненавижу это, их, тот факт, что они вычеркнули его, как будто его никогда не существовало. – Слеза стекает по моей щеке. – Он сказал, что так и будет, что нас забудут, и я думаю… может быть… может быть, это правда.

– Мы договорились, что ты не будешь думать об этом, Глиндон. Ты любила Девлина, и память о нем останется с тобой.

– Но этого недостаточно.

– Уверен, что ему бы этого хватило.

Я шумно вдыхаю воздух, позволяя его словам впитаться в меня. Верно. Мир никогда не понимал Дева, так почему он должен его помнить?

Хватит и моей памяти.

– Можешь объяснить, что провоцирует такие эмоции?

Я вытираю ладонь о шорты и всматриваюсь в толпу, где исчез психопат. Его не видно, и все же, без сомнения, именно из-за него падают камни, которые я старательно закладывала внутри себя.

Или же он – та капля, которая переполнила чашу.

Но я не могу рассказать о нем доктору Ферреллу, потому что тот начнет допытывать, что происходило до сегодняшнего вечера, а я просто не готова выложить все до конца.

Возможно, он осудит меня за сохранение этой тайны.

Возможно, он поймет, почему я все скрываю. Поэтому я решила заговорить о другом.

– Я получаю странные сообщения.

– Что в них тебя смущает?

– Некто постоянно повторяет, что мне уготована та же участь, что и Деву, и чтобы я была начеку.

– В сообщениях скрыта угроза?

– Странно, но нет. Думаю, мои эмоции зашкаливают, раз не воспринимаю сказанные слова как угрозу.

– И ты имеешь на это полное право. Не стоит терзать себя за это. И если характер сообщений изменится, обещай, что поставишь меня в известность.

– Обещаю.

Народ оживленно шумит, кто-то прыгает, чтобы увидеть ринг.

– Мне нужно идти, доктор Феррелл. И спасибо, что выслушали.

– Обращайся в любое время.

Я рассеянно бросаю трубку, сосредоточившись на реве толпы. Студенты из КЭУ сходят с ума, когда Крей выходит на ринг.

Он одет только в белые шорты, а его руки обмотаны бинтами.

– Вперед, отродье! – кричит Реми откуда-то сбоку. – Покажи им, кого вырастил моя светлость.

Из кабинки Лэндон показывает нашему кузену знак «я слежу за тобой», скорее всего, тем самым говоря ему, что он поставил на него. Вокруг брата несколько парней и девушек, вероятно, из его тупого клуба Элиты.

Однако Илая нигде нет.

Я перевожу взгляд на другую сторону. Там стоит огромный, сильно устрашающий татуированный парень, который, по слухам, вращается в тех же кругах, что и Джереми. На нем броский черный атласный халат, и он прыгает на месте, колотя кулаками воздух.

Я хмурюсь. Думала, что Киллиан собирается драться с Креем, а не с кем-то другим. Но, возможно, он все-таки передумал.

Невозможно представить, что кто-то, вроде него, готов добровольно проиграть.

– Фух! Я не пропустила главный бой. – Ава встает рядом со мной, отводя несколько непокорных светлых волос от глаз.

Я оглядываюсь.

– А где Сес?

– Разделяет с Анникой принудительное заточение в общежитии. Ей не обязательно было оставаться с ней, но она, такая, типа к черту Джереми. Сес действительно хочет умереть молодой. – Ава выдыхает. – Этот парень пугает, как дьявол, и ему не нужно разговаривать, чтобы все испытывали страх. Хватает лишь его ледяного взгляда. Кроме того, он приставил к кампусу полноценную охрану. Анни мне казалась просто хорошенькой куколкой, но она же принцесса мафии, черт возьми.

– Уверена, что с ними все будет хорошо?

– Ага, ага. Он не обижает свою сестру. Просто слишком заботится о ней.

– Сесили ему не сестра.

– Нет, но ее яйца больше, чем у его охранников. Не волнуйся за нее. – Ава пренебрежительно отмахивается. – Ну, что я пропустила?

– Сейчас выйдет второй боец. – Я киваю в сторону парня в халате.

– О мой бог. Николай Соколов?

– Знаешь его?

– Все в кампусе, кроме тебя, знают. – Она закатывает глаза. – Клянусь, тебе все приходится объяснять. Как бы ты без меня жила?

– Невежей?

– Вот именно. Поэтому будь благодарна. Слушай внимательно. Итак, Николай – один из основателей Язычников и лидер в Королевском университете. Смотри, какие мускулы и татуировки? Они настоящие. Это как раз тот случай, когда можно судить о книге по обложке, потому что Николай отличается дурной склонностью к насилию. Помнишь все те тела, которые, по слухам, нашли в море? Именно он их расчленил. Знаешь, что Джереми называют Хозяином? А вот Николай – Каратель. Он их оружие.

Моя кровь застывает. Чем больше я слышу о Язычниках, тем больше они мне не нравятся.

– И Крей должен сражаться с оружием в человеческом обличии?

– Он справится. Крей Крей – сильный дьявол и наш действующий чемпион. Никакое человеческое оружие его не остановит.

– И все же этот парень жаждет крови.

– Так и есть. – Она осматривается вокруг, затем наклоняется и шепчет: – Он также связан с мафией. Как и Джереми.

– Правда?

– Да, конечно. Например, его назвали Николай Соколов в честь прадеда, который был основателем и главарем Нью-Йоркской Братвы. И сейчас его родители – их лидеры. Он и Джереми – безжалостные мафиози в зачатке.

– И откуда ты все это знаешь? – Сама не понимаю, почему отвечаю шепотом.

– Все это знают. – Ава отстраняется. – А милая Анни поведала мне внутреннюю информацию, потому что крутилась рядом с ними всю свою жизнь. Так что я теперь как эксперт по внутреннему кругу Королевского университете – или, скорее, в кругу Язычников. А вот Змеи покрыты тайной.

– И этим стоит гордиться?

– Конечно. Нужно выстраивать межличностные отношения, потому что никогда не знаешь, когда они тебе понадобятся. Смотри. – Ава кивает в сторону парня, который беседует с Николаем. Он одет в рубашку на пуговицах и черные брюки и выглядит так, будто пришел с фотосессии.

– Этот – Гарет Карсон, Связной в их клубе. Ну, знаешь, тот, кто не дает испортить отношения с властями или с ректором. Он изучает право и, возможно, однажды будет разгребать последствия их криминальных разборок.

– Он… кажется мне знакомым

– Потому что он старший брат Киллиана.

Я давлюсь слюной и, должно быть, выгляжу как дохлая рыба, потому что Ава трясет меня за плечо, а затем машет рукой перед моим лицом.

– Ау? Ты здесь? Клянусь, из-за вас, сучки, я когда-нибудь умру. Одна – принцесса мафии, другая – самоубийца, а эта вообще отстает в развитии.

– Как грубо. Я вообще-то стою рядом.

– Ты зависла, Глин. Боже мой. Возьми себя в руки. В кодексе правил для девочек написано, что ни один парень не должен иметь на тебя влияние, особенно одно упоминание его имени. Ну же, ты задеваешь мою гордость. Я же твой наставник.

– Он ни черта на меня не влияет.

– Да, конечно. Безоговорочно верю тебе и твоим румяным щечкам. – Она вздыхает. – Но Анни права. Мы много говорили о Киллиане, и я даже провела небольшое расследование. Вероятнее всего, этот парень – ходячая проблема. И говоря «вероятнее всего», я имею в виду «определенно». Он настолько прекрасен внешне, что точно прячет скелеты в шкафу.

Мой взгляд задерживается на Гарете. Он кажется собранным, изысканно красивым и с такой харизмой, что привлекает достаточно внимания. Как и его брат. Может быть, у него вся семья такая порочная.

Ведь любой, кто добровольно связывает себя с мафией, в какой-то степени извращенец.

Николай уже собирается выйти на ринг, когда за его спиной появляется тень и трогает его за плечо.

Мои руки дрожат, становятся горячими и потными, пока наблюдаю за происходящим.

На Киллиане только красные шорты. Его ладони до запястий обмотаны белыми бинтами.

Некоторые люди красивы, некоторые сексуальны, но тело Киллиана – это олицетворение мужского совершенства.

Я догадывалась, насколько он мускулист, когда он решил, как весело зажимать меня повсюду. Но мое воображение подвело.

Его грудь вздымается при каждом вздохе, пресс гладкий и идеально проработанный, что подчеркивает его физическое превосходство. Татуировки маленьких черных птиц переходят с его боков на грудь. Вороны. У некоторых из них сломаны крылья, а перья разлетаются в беспорядке. Шорты низко висят на бедрах над четкой V-образной линией, не оставляющей места для воображения.

Я не хочу думать, куда ведет эта линия, но откровенные образы всплывают перед глазами.

Нет.

Проваливай из моей головы.

Это и есть так называемая зависимость? Я должна быть травмирована, а не… испытывать эротическое возбуждение?

И весь его вид только делает хуже. Бицепсы и предплечья Киллиана бугрятся мышцами и венами, как будто крови мало места.

Может быть, вместо сердца у него какой-нибудь двигатель?

Даже я не могу отрицать, что за физическое совершенство можно смело ставить Киллиану высокий балл. Но все монстры выглядят красивыми издалека. И только вблизи их уродство выходит наружу.

Именно тогда хочется убежать, чтобы выжить.

И все же несправедливо, что природа наделила его таким оружием, которое он использует в своих зверских целях. Если бы он был хоть чуть-чуть уродлив или у него был бы маленький член, то люди бы держались подальше.

Нет, я не собираюсь больше думать о его члене. Просто не буду.

– Стратег, – говорит Ава, и я вздрагиваю.

Я… вообще забыла, что она все это время стоит рядом, пока я сосредоточилась на мужчине, который был воплощением моих кошмаров.

– Так называют Киллиана, – объясняет Ава. – Потому что он главный организатор каждой их операции и посвящения новеньких в их клуб.

– Что ты знаешь об их клубе?

– Помимо того, то они соперничают с Элитой и Змеями? Немного. Анни говорила об этом очень скрытно, что еще больше разбудило мое любопытство. Я слышала, что они вербуют солдат для своего будущего арсенала. Но вот в чем подвох, попасть в мафию можно только одним способом. – Ее голос понижается до едва разборчивого шепота. – Пролить кровь.

Меня пробирает дрожь, и приходится несколько раз сглотнуть, пока я слежу за тем, как двигается Киллиан. Этот ублюдок не только сумасшедший, но и безжалостный и беспощадный. Худшая смесь, которая вообще может существовать.

Он что-то говорит Николаю, и тот хмурится. Не упускаю из виду, как Гарет делает шаг назад и скрещивает руки на груди.

Его спокойствие испарилось, и видно, что он напряжен. Мне это чувство прекрасно знакомо, потому что именно так мы с Брэном выглядим, когда Лэн находится рядом.

Мои губы дрожат, когда я замечаю еще сходства между нами. Он… тоже боится своего брата?

После того, как Киллиан и Николай обмениваются несколькими словами, парень в халате отступает назад.

И Киллиан выходит на ринг. Ведущий на секунду теряется, но потом выкрикивает:

– На стороне Королевского Университета изменения. Киллиан будет драться против Крейтона!

Толпа начинает кричать. Они так неистовствуют, поэтому удивительно, как у меня не лопнули барабанные перепонки. Но студенты из нашего университета молчат.

– Почему, черт возьми, будет драться именно он? – шепчет Ава.

Из-за меня. Но я не говорю этого вслух и пытаюсь прикинуться идиоткой.

– Разве он не лучший вариант, чем Каратель?

– Хм, в подобных поединках Николай проявляет игривую жестокость… Киллиан же смертельно опасен. Его могли посадить за то, что он чуть не убил парня в прошлом году. С тех пор никто не горит желанием выступать против него, кроме, может быть, сумасшедшего Николая. – Ава качает головой. – Киллиан месяцами наблюдал за происходящим со стороны. Крей выиграл чемпионат в прошлом году только потому, что Киллиан отказался драться в промежуточном матче. Когда девушка спросила его, почему он отступил, то Киллиан ответил: «А почему? Просто мне скучно, и решил, что лучше посплю». Да. Он просто не в себе.

Руки дрожат от осознания того, что из-за меня у кузена могут быть большие неприятности.

– Давай… вытащим Крея оттуда.

Потому что, черт возьми, нет, я не верю, что Киллиан готов проиграть. Он не был рожден для поражений, и уж точно не собирается доказывать что-то мне или кому-то еще.

– Сучка, я тебя умоляю. Думаешь, Крей послушно уйдет за нами? Посмотри в его глаза. – Она показывает большим пальцем в сторону моего кузена. – Он жаждет этого. Он так ждал боя с Киллианом в прошлом году и чувствовал себя ограбленным, когда в финальном раунде вышел другой парень.

– Мы должны остановить его, Ава. Нельзя тешить эго, если на кону стоит жизнь.

– Слишком поздно, – шепотом произносит она.

Я с ужасом наблюдаю, как рефери дает сигнал к началу боя. Толпа аплодирует еще громче, когда Крей и Киллиан идут друг к другу.

Чертов психопат ухмыляется и говорит что-то, но расслышать не получается. Выражение лица Крея не меняется, но он делает выпад вперед, Киллиан уклоняется и бьет его по лицу с такой силой, что изо рта моего кузена льется кровь. Крей даже не успевает выпрямиться, как Киллиан наносит ему еще один удар, отчего тот перелетает через ринг.

Я вскрикиваю, когда толпа охает.

Все студенты Королевского Университета кричат:

– Килл! Килл! Килл!

Кажется, меня сейчас вырвет.

Мой желудок сжимается, и я прижимаю ладонь к животу, чтобы сдержать рвоту.

– Какого черта, какого черта! – Реми кричит во всю мощь своих легких, хватаясь за перила. – Не стой на месте, Крей. Покажи им, на что способен, отродье!

Мой кузен не вытирает кровь с лица и делает новый выпад. Киллиан пытается уклониться, но Крей захватывает его в удушающий захват и бьет. Наша сторона сходит с ума, а Ава прыгает.

– Да! Крей Крей, держи его!

Перед тем, как Киллиан падает на пол, он наносит ответный удар, но Крей в последнюю секунду успевает отпрыгнуть в сторону, что заставляет нашу толпу аплодировать еще громче.

– Кинг! Кинг! Кинг!

С каждой секундой бой становится все более напряженным и жестоким.

Киллиан и Крейтон снова и снова наносят друг другу удары, и ни один из них, кажется, не собирается сдаваться.

Я отчетливо помню, как этот чертов ублюдок сказал, что проиграет.

Разве превращение лица моего кузена в кровавое месиво – это проигрыш?

– Давай, Крей! – кричу я вместе с Авой.

Готова поклясться, что мой голос не слышен среди рева толпы, но Киллиан поворачивает голову в мою сторону. Впервые смотрит на меня, как оказался на ринге.

Взгляд тусклый, в глубине глаз нет света, но есть нечто большее.

Как будто он… сердится.

Крей использует секунду, когда Киллиан отвлекся, чтобы ударить его. Я вздрагиваю, когда голова Киллиана дергается вниз, затем в сторону от последовательных ударов.

Но прежде чем мой кузен успевает набрать обороты, Киллиан отбрасывает его, и пока Крей восстанавливает равновесие, загоняет его в угол и наносит удар. И снова.

И еще.

И снова.

Крей пытается поднять руки, но Киллиан готов убивать, и его не остановить.

Я отправлю его в кому.

– Килл! Килл! Килл! – Толпа ликует.

– Постучи, – шепчу я, как будто Крей меня слышит. – Просто постучи.

– Он не сделает этого, – Ава кажется такой испуганной, как и я. – Ты же знаешь, что он скорее умрет, чем сдастся.

Даже Реми кричит и проклинает его, просит, чтобы Крей постучал, но кузен как будто никого не слышит.

Нет, нет.

Киллиан действительно убьет его.

– Килл! Килл! Килл!

Заткнитесь.

Заткнитесь.

Да заткните свои гребаный рты.

– Киллиан! – кричу я, не совсем понимая, что хочу сказать.

Ава закрывает мне рот рукой.

– Какого черта ты творишь? Хочешь, чтобы нас убили студенты КЭУ или еще что похуже сделали? Болеть за врага – грустная причина для смерти, Глин.

Мой крик привлекает внимание Киллиана, потому что он оборачивается на меня через плечо. Крей использует возможность и отталкивает его, и теперь преимущество на его стороне.

Он бьет Киллиана с такой свирепостью, как восставший из пепла феникс. Бьет так сильно, что Киллиан отступает назад с каждым ударом. Он не пытается защитить свое лицо.

Или руки.

Проклятье. Он же учится на медицинском? Для медиков руки так же важны для них, как и для нас.

Наша толпа сходит с ума, а от студентов Королевского Университета раздается гул неодобрения.

Николай вскакивает и кулаком рассекает воздух, за его спиной поднимается атласный халат. Парень явно недоволен таким поворотом событий. Гарет наблюдает за происходящим, нахмурившись и засунув руки в карманы. Он не выглядит обеспокоенным. А будто что-то подозревает.

Возможно, ему кажется странным, что брат проигрывает.

У Киллиана такая репутация, что никто не поверит, что он способен проиграть.

Даже я не верю.

Мой желудок сводит, когда я смотрю, как его избивают до полусмерти.

Кто он такой, черт возьми?

Что, черт возьми, творится в его порочных мыслях?

– Остановись, – шепчу я. – Остановись, ты, психопат.

Я не похожа на него, как и кто-либо здесь. Мне не нравится наблюдать за насилием.

Даже если жертва – монстр.

Все вокруг начинают кривиться от того, как жестоки удары Крея. Кажется, что некоторых девушек даже тошнит.

Затем, посреди шума, криков, освистывания и полного хаоса, Киллиан неожиданно стучит Крею по лицу. Дважды.

Толпа ошеломленно молчит, а затем взрывается победоносными криками. Но некоторые вздыхают с облегчением.

Николай выкрикивает проклятья, Реми выкрикивает проклятья, и даже диктор ругается.

– Черт. Вот и конец, дамы и господа. Кинг победил!

Киллиан поворачивается так легко, хотя все его тело покрыто синяками.

Крей хватает его за руку.

– Не сдавайся, черт дери. Давай продолжим.

– Если мы продолжим, то я убью тебя. – Он пристально смотрит на Крея. – Отвали.

Крей, кажется, был настроен решительно, но я благодарна Реми, который схватил его и заставил успокоиться, сбросить весь скопившийся адреналин.

Мое сердце колотится, когда Киллиан покидает ринг. Не жду, пока он придет и найдет меня, поэтому невнятно бормочу Аве, что мне пора уходить, а затем убегаю.

Крей в порядке, так что ублюдок не сможет мне угрожать.

И точно не собираюсь смотреть, что он еще способен совершить.

Повязываю свитер вокруг талии и торопливо выхожу из бойцовского клуба.

Как только оказываюсь на улице, то резко втягиваю воздух. Меня все еще трясет, и я не думаю, что смогу успокоиться.

Только попав на парковку, я вспоминаю, что мы приехали на машине Авы, и если не вернусь за ней, то мне не на чем уехать.

Плевать. Вызову Uber.

Сейчас я готова лечь головой на колени Сесили и рассказать ей разные психологические глупости, лишь бы забыться.

Или, может быть, я смогу что-нибудь нарисовать.

Позади меня ревет мотор, и я шагаю в сторону, чтобы уступить дорогу машине. Но автомобиль проносится передо мной, и я вскрикиваю, когда он внезапно останавливается.

Ярко-красный Aston Martin, похоже, выполненный на заказ. Мой дядя бы не отказался получить такую в свою коллекцию.

Водительская дверь распахивается, и из нее, пошатываясь, выходит огромная тень.

Мое сердце перестает биться, когда он проводит пальцами по волосам, сжимая челюсть.

– Если мне не изменяет память, мы должны вместе уехать, так?

Глава девятая. Глиндон

Красные капли на бетоне.

Темно.

Жутко.

Кап. Кап. Кап.

Смотрю, откуда у него вытекает кровь, и замираю.

Киллиан все еще в красных шортах, но надел черную футболку. Его мышцы напряжены, но, кажется, ему не холодно и не больно из-за синяка на руке или пореза на губе.

Губа кровоточит, пятна на подбородке и ключице.

– Садись в машину, – приказывает он. Безоговорочно.

Кто-то сигналит, потому что этот сумасшедший ублюдок остановился посреди улицы, но Киллиан не обращает на них внимания.

Я качаю головой и пытаюсь обойти его.

– Я всегда могу вернуться обратно и продолжить с момента, на котором остановился. Правда, ты будешь очень сожалеть, когда твой драгоценный Крейтон окажется в гипсе.

Сжимаю кулаки.

– Не надо.

– Слышал, он не останавливает бой. Так что, возможно, в следующий раз, когда ты его увидишь, он будет подключен к аппаратам.

– Хватит!

– Садись в сраную машину, Глиндон.

Парень снова сигналит, и хотя Киллиан, похоже, его не слышит, меня чуть не выворачивает от избытка эмоций.

– Уйди с дороги, ублюдок! – кричит парень из окна с американским акцентом.

Когда Киллиан смотрит на него, тот сглатывает и дает задний ход, а затем врезается в мусорный бак, пока пытается убраться отсюда подальше.

– У тебя есть время, пока я не досчитаю до трех. Если ты не сядешь в машину, я возвращаюсь к Крейтону.

– Я никуда с тобой не поеду.

– Три.

Ублюдок даже не считал.

Он садится в свою машину, и я не успеваю подумать, когда открываю пассажирскую дверь и оказываюсь внутри.

Я тяжело дышу, по коже бегут мурашки, а сердце вот-вот вырвется из груди. Это ненормально, что мои эмоции так зашкаливают, когда Киллиан рядом.

Одной рукой он держит руль, а другую непринужденно опускает на боковую панель, повернувшись ко мне лицом.

– Не так уж и сложно.

Я смотрю на него и скрещиваю руки на груди.

– К твоему сведению, я все еще не доверяю тебе. И вообще, не доверяю еще больше теперь, когда ты доказал, что не только склонен к насилию, но и угрожаешь моей семье.

– Все люди склонны к насилию. Просто я лучше себя контролирую.

– Не убедительно. Особенно, когда твое лицо в крови.

– Переживаешь за меня, малыш?

– Если бы ты истекал кровью, то я бы даже не заметила. А даже использовала бы кровь для смешивания красок.

– Ауч, – говорит он низким голосом. – Ты такая врушка. Просто ужасная. Ты была бледная, как призрак, когда меня избивали.

– Мне не нравится насилие, так что ты ни при чем. Мне было бы тяжело смотреть на любого.

– Предпочитаю верить, что ты была напряжена именно из-за меня.

– Ты бредишь.

– Опять же семантика. – Он тянется к бардачку, а я сжимаю сиденье.

Скрип кожи заполняет салон, и я шепчу:

– Что ты делаешь?

Киллиан берет салфетку и улыбается. Или, скорее, ухмыляется.

– Не волнуйся, не буду кусаться. – Он размазывает кровь по всему рту, а потом окончательно стирает ее. – Пока.

Двигатель ревет, и я вздрагиваю. Меня отбрасывает на сиденье, когда машина ускоряется. Мою голову одолевают бесконечные мысли о том, куда, черт возьми, он меня везет, пока пристегиваю ремень безопасности и изо всех сил цепляюсь за него.

Включаем логику. Северная часть острова не такая уж и большая. Кроме двух кампусов, есть центр города, магазины, библиотека, несколько ресторанов и заведений, которые часто посещают студенты.

Так что здесь он не сможет похитить и убить меня.

Но все равно легче не становится.

– Так и думал, что ты хорошая девочка.

Смотрю на него. Киллиан показывает на ремень безопасности, в который я вцепилась.

– Ради безопасности.

– Не переживай. Я отлично вожу.

Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Уверена, так и есть. Держу пари, ты многое умеешь.

– Пожалуй. Особенно то, что мне интересно.

– И что тебе интересно? – говорю равнодушно, чтобы он ничего не заметил.

Потому что я меняю тактику.

Хватит просто продолжать получать от него удары вслепую и болтаться, как беспомощная кукла. Мне нужно как-то сделать первый шаг.

Если судить по всему нашему общению, то уверена, что Киллиан асоциальный тип. Как Лэн. А может быть, даже хуже.

Потому что, хотя он чудовище для всего мира, мой брат щадит нас. Ключевое слово – «щадит». Потому что Лэн становится просто невыносимым, когда ему скучно. Именно поэтому мы держимся от него подальше – невозможно понять, какие непредсказуемые мысли могут посетить его голову.

И если Киллиан похож на Лэна, значит, у него тоже должна быть своя одержимость. Стимул. Потребность в чем-то, что поможет контролировать его наклонности.

Для моего брата это занятие скульптурой. Он более адаптирован в обществе, когда занимается искусством. Добровольно можно подойти к Лэну лишь после того, как он выходит из своей художественной студии.

Тогда он на подъеме, в какой-то степени ведет себя нормально и даже шутит с нами.

Хочется верить, что Лэн никогда не превратится в нечто, лишь напоминающее человека, как Киллиан. Надеюсь, что в глубине души мой брат заботится о родителях и о нас.

Еще в КЭШ[7] брат избил детей, которые обзывали Брэна. Он пришел домой весь в крови, а тех ребят пришлось отправить в отделение экстренной скорой помощи.

Еще Лэн порезал шины учительнице, которая назвала мои картины посредственностью, и сказал ей, что она не имеет права оценивать меня, когда сама – бездарность, у которой нет вкуса.

Брэн говорит, что Лэн поступает так, чтобы поддерживать свой имидж, частью которого мы тоже являемся. Но я не настолько пессимистична, как он.

В любом случае нужно выяснить, что злит Киллиана, и бороться с этим.

– Сейчас ты.

Мне не нравится его нейтральный тон, хотя он не отвлекается от дороги. Киллиан превышает скорость, огни и деревья расплываются перед глазами, но сейчас мне не до этого.

– Почему я тебе интересна?

– А почему бы нет?

– Ну, например, мы совсем не знаем друг друга? О, и ты напал на меня в первую нашу встречу.

– Как уже говорил, я спас тебя. Тебе стоит быть более благодарной

– Ты напал на меня, Киллиан.

– Называй это как хочешь. – Он наклоняет голову в мою сторону, в его глазах появляется темный блеск. – Кстати, мне нравится, как ты произносишь мое имя.

– Тогда я больше его не произнесу.

– Знаешь, если будешь постоянно противостоять мне, то быстро устанешь. Все может стать намного приятнее и проще, если ты будешь наслаждаться происходящим и попробуешь расслабиться.

– Дай-ка подумать. Мне придется выполнять все твои желания?

– Очень рекомендую.

– Я лучше задушу себя.

– Могу помочь, но мне больше нравится ощущать биение твоего сердца.

Мои ладони потеют, и я вытираю их о шорты. Не хочу думать, случайны ли слова или нет, поскольку не сомневаюсь, что этот психопат воплотит их в жизнь.

Он действительно сумасшедший.

– Тебе стоит избавиться от этой привычки. – Киллиан смотрит на мои медленно движущиеся ладони. – Выдаешь свой дискомфорт. Или беспокойство? Может быть, нервозность? Или все вместе?

И тут меня осеняет.

Если он такой же, как Лэн, значит, он не переживает эмоции, как все мы. Дело не только в отсутствии эмпатии. Такие парни буквально воспринимают чувства по-другому.

Почти каждая социально значимая эмоция, которая должна быть им присуща, формируется постепенно под влиянием окружающей среды. Шаг за шагом они совершенствуются настолько, что становятся неотличимы в толпе.

Но если кто-то становится с ними близок, то видит то, что скрывается за внешним фасадом. Насколько они неадекватны. Насколько они неестественны.

И насколько… одиноки они на самом деле.

Лэну никогда не нравилось, как мы с Брэном ладим, как сильно мы похожи, потому что он не может вписаться в нашу компанию. Он думает, что выше нас, но мне почти всегда жаль, что он волк-одиночка.

Лэн никогда не узнает, как любить, смеяться, испытывать радость или боль.

Он – мешок молекул, атомов и материи с абсолютной и безграничной пустотой, для заполнения которой ему нужны постоянные толчки.

Он может рухнуть в любую секунду. Как карточный домик.

Он никогда не будет жить, как все мы.

И Киллиан тоже.

Я просто не чувствую симпатии к этому ублюдку.

И именно поэтому я могу его спровоцировать.

– Я сама решаю, показывать свои эмоции или нет. По крайней мере, у меня они есть, в отличие от некоторых.

– Сейчас я должен обидеться? Может быть, заплакать?

– Да, и пока найди свое сердце.

– Мир не будет функционировать правильно, если все мы будем эмоциональными, морально правильными существами. Должен быть баланс, иначе хаос поглотит всех.

– Шутишь, что ли? Это вы, парни, сеете хаос.

– Организованный хаос отличается от анархии. Я предпочитаю поддерживать стандарты общества, господствуя над ним, но не разрушая его. – Он делает паузу. – А что за парни?

Я хмыкаю, но ничего не говорю.

Киллиан постукивает пальцем по рулю.

– Я задал вопрос, Глиндон.

– Если ты не понял, я не собираюсь отвечать.

Большая рука опускается на мое обнаженное бедро. Прикосновение мозолистой ладони такое собственническое, что моя кожа вспыхивает диким пламенем.

– Как бы мне ни нравилось, что ты сопротивляешься, иногда не стоит провоцировать меня.

Я хватаю его за запястье, пытаясь убрать руку, но словно пытаюсь сдвинуть стену. Страшно представить, сколько у него силы. Какой же слабой и хрупкой я чувствую себя в его присутствии.

Невозможно остановить наглые пальцы, которые касаются моей кожи, провоцируя мурашки. В его прикосновении столько власти, как будто я – крепость, которую он намерен заполучить.

Знаю, что если хочу избавиться от его внимания – надо наскучить ему, а любое сопротивление с моей стороны, вероятно, разжигает его интерес, но я не могу с ним соглашаться.

Просто не могу позволить ему так обращаться со мной.

Подобное окончательно меня разрушит.

И тогда я вновь поеду к обрыву, но больше не вернусь домой.

Поэтому я хватаю его пальцы, а мое сердце бьется все сильнее и чаще.

– Отпусти меня.

– А как мне еще получить ответ на заданный вопрос? – Его пальцы с искусной легкостью проскальзывают под ткань моих шорт. Вторую руку он держит на руле, управляя машиной.

– Не надо, – шепчу я, когда подушечки его пальцев касаются края моих трусов. – Я говорю тебе «нет», Киллиан.

– Слово «нет» меня не пугает, малыш. Для нас, парней, не имеет значения отказ или отсутствие такового. Кроме того, разве «нет» иногда не означает «да»?

– Не в этот раз.

– Спорно. – Его голос понижается до опасного шепота. – Дело в том, что мне, возможно, не свойственно испытывать эмоции так же, как всем остальным, но я могу распознать их в других людях, зачастую лучше, чем они сами. И прямо сейчас я ощущаю твой страх, который смешан с чем-то совершенно другим. Ты боишься, что я снова сделаю то, что произошло у обрыва, и лишу тебя контроля, но и одновременно ты вся трепещешь от предвкушения такой возможности, втайне желая этого. – Его пальцы проникают в мои трусики, и я хнычу. – Ты уже совсем мокрая от желания, малыш.

– Не трогай меня. – Мой голос срывается. Я не могу справиться со стыдом, охватывающим мои слова, и слезами, наполняющими мои глаза.

– Ты не можешь заманить хищника добычей и оставить его голодным. – Пальцы Киллиана скользят по моим складочкам, его рука раздвигает мои бедра, несмотря на мое сопротивление. – Держу пари, тогда ты тоже была мокрой, когда задыхалась от моего члена, когда твоя жизнь висела на волоске. Твоя маленькая киска трепетала и жаждала прикосновений? Не сомневаюсь, она была вся мокрая и болела. Мне понравилось, как твои губы обхватывали мой член, как их покрывала сперма. Наверное, не следовало оставлять твою киску без внимания. – Он заводит палец под мои трусы и вводит его глубоко внутрь. – Спорим, эти губки будут смотреться еще лучше на моем члене, который разорвет их.

Я изгибаюсь, частично из-за вторжения, а частично из-за стыда, который, должно быть, написан на моем лице.

Сочетание грубых слов и таких властных прикосновение пробуждает во мне странное чувство. Этого я никогда не испытывала раньше. Ощущения даже хуже, чем когда разрушается мое душевное равновесие и в голове вихрем проносятся мрачные мысли.

Они более темные, но более эротичные и губительные по своей природе, что их невозможно контролировать.

– Ты сказал, что хочешь, чтобы я тебе доверяла, – выкрикиваю я, решив изменить тактику. – Так моего доверия не получишь.

– Ты сказала, что никогда не будешь мне доверять, так почему я должен пытаться завоевать его?

– Я… подумаю об этом, когда ты остановишься, но если ты и дальше будешь лишать меня выбора, то я возненавижу тебя.

– Ты уже ненавидишь меня, так что все не имеет смысла. – Легкая ухмылка кривит его губы, когда он добавляет еще один палец и вводит глубже. – Кроме того, я дал тебе возможность выбора. Я не виноват, что ты решила пойти другим путем. Тебе уже хорошо, так что расслабься.

Я прерывисто выдыхаю, а между ног нарастает боль.

И нарастает.

И нарастает.

Мои нервные окончания разом пробуждаются, и как бы я ни старалась подавить в себе эту жажду наслаждения, у меня не получается.

Но и не могу позволить ему лишить меня этого. Поэтому я изо всех сил хватаюсь за его предплечье и качаю головой.

– Что мне сделать, чтобы ты остановился?

– Я чувствую, как твоя маленькая тугая киска сжимается вокруг моих пальцев. Ты действительно хочешь, чтобы я остановился, когда ты на грани?

– Не твое дело. Просто отпусти меня. – Я скорее умру от сексуальной неудовлетворенности, чем кончу на его пальцах.

Он пожимает плечами и бросает на меня короткий взгляд.

– Я подумаю, если ты скажешь мне, что за парни?

– Мой брат и кузен, – выдыхаю я. – Они не похожи на нас.

– Хм. – Выражение его лица не меняется, но рука останавливается, хотя пальцы все еще глубоко во мне.

Пульсация усиливается, и я вздрагиваю, безуспешно пытаясь сдержать ее. Мои бедра дрожат, и мне кажется, что я смещаюсь вперед.

Мои глаза расширяются, когда до меня доходит, что я сделала. Кажется… Я лишь насадилась на его руку.

Я надеюсь, желаю и молю всех богов планеты, чтобы он ничего не заметил.

Но кого я обманываю?

Волчья ухмылка искажает его губы, и Киллиан вновь вводит в меня пальцы. Его большой палец обводит мой клитор, когда он дико входит так глубоко, что начинает казаться, будто он действительно разорвет меня на части.

– Ты сказал, что… подумаешь.

– Да, и я решил не останавливаться. Кроме того, ты течешь на мои пальцы, малыш.

Больше не могу притворяться. Или останавливать его. Больше не хватаю его руку, когда волна проносится по моему телу.

Тот факт, что мы мчимся на огромной скорости по темной дороге, совсем не пугает меня, а лишь усиливает возбуждение.

Я зажимаю рот рукой, заглушая крик, когда разбиваюсь на осколки вокруг его пальцев.

Я вспоминала о том падении, о другом, и всегда представляла его опасным.

Пугающей тенью.

А то, что произошло сейчас? Это полная свобода. И у меня нет сил ненавидеть себя.

Не сейчас.

– Ты сказал, что остановишься, – повторяю в кромешной тьме, упорно храня напрасную веру в то, что мое падение не было таким греховным.

– Нет, не сказал. Это ты так предположила. К тому же ты двигала бедрами, как озабоченная шлюшка, так что хватит дерзить из принципа. – Он вынимает пальцы из меня.

Мои уши и шея краснеют, когда он поднимает пальцы и смотрит на них, блестящие от моей смазки.

– Хочу задать тебе еще один вопрос. – Он потирает пальцы, которые были внутри меня, о свой большой палец, размазывая влагу, а мне хочется заползти в нору и умереть. – Кажется, я кое-что почувствовал, и мне любопытно.

Он засовывает палец в рот и демонстративно облизывает его, прежде чем добавить второй, не сводя с меня пристального взгляда. И, наверное, стоит побеспокоиться о том, что мы во что-то врежемся или разобьемся насмерть.

Но сейчас я не могу об этом думать.

Или я все еще кончаю, или окончательно свихнулась, потому что во рту пересыхает, а бедра начинают дрожать.

Последний раз облизнув пальцы, он вынимает их изо рта.

– Скажи-ка мне, Глиндон. Я только что трогал твою девственную киску?

Глава десятая. Киллиан

Глиндон выглядит так, будто у нее начался инсульт.

Если бы на ее месте был кто-то другой, то с уверенностью на девяносто девять процентов заявляю, что забил бы на эту ситуацию и перешел бы к другим насущным проблемам.

Например, к моему члену. Я вновь чуть не перешел черту́ в импульсивном порыве. Ощущение более кощунственно, чем когда в ее рту был мой член, а она плакала.

И причина моего возбуждения не что иное, как ее оргазм.

Мне не доставляет удовольствия отдавать. И я не даю. Я трахаюсь. Очень часто разрядка становится финалом. Или раньше так и было, пока все это не превратилось в монотонную, лишенную удовольствия рутину. Мои бывшие партнерши по траху знают, что я не отвечаю взаимностью, но они все равно умоляют отсосать мне.

Как убежденный любитель не дарить ласку, единственной причиной, по которой я засунул свои пальцы в киску Глиндон, было доминирование – ни больше ни меньше. Я не собирался позволять ей кончить и хотел лишь довести ее до грани. Оставить в подвешенном состоянии, чтобы она умоляла о разрядке, но так и не получила ее.

Но затем случилось кое-что интересное.

Я нащупал пальцами ее девственную плеву.

Мне плевать на девственниц. С ними много хлопот, неприятно и обычно не очень трахаться, поэтому я еще трахаюсь до и после, чтобы получить свою дозу физического удовлетворения.

Так почему, блядь, перед глазами кровь, которую я размажу по бедрам Глиндон, когда буду рвать ее киску?

– Я… я не знаю, о чем ты говоришь. – Ее лицо, шея и уши краснеют. Сразу вспоминаю кровь, которую получу от нее.

Даже ее губы стали краснее, горячее, и, может, стоит пустить из них кровь? Узнать, что скрывается за этим сильным пульсом, за мягкой красотой и полупрозрачной кожей? Наверняка красный цвет обратит ее в шедевр.

Может, сейчас?

Я снова сосредотачиваюсь на дороге.

Подавить.

Подавить.

Я повторяю эти слова в голове в миллионный раз за сегодняшний вечер, потому что, черт возьми, клянусь, эта, казалось бы, нормальная, невинная, чертовски скучная девушка, в конце концов, может оказаться интересной и сумасбродной.

Она все еще невинна.

И я разорву эту невинность, порву и буду купаться в ее крови. Она станет моим новым шедевром.

– Мы говорим о твоей неповрежденной девственной плеве, малыш. Разве девственницы в девятнадцать лет – это не Средневековье? Хотя нет, даже тогда девушки рожали детей в четырнадцать, так что ты – редкий вид.

Она бросает на меня убийственный взгляд – обычное выражение лица, когда она рядом со мной, не считая раздражения и потери дара речи.

Последнее – мое любимое. Ее рот приоткрывается, и я начинаю думать о том, как могу просунуть свои пальцы между ее губами.

– Ты закончил?

– Рад, что ты спросила. Мне любопытно. Почему ты до сих пор девственница?

Она смотрит в окно, надувшись.

– Не твое дело.

– Что я говорил о хамстве? Мне что, лишить тебя девственности на дороге, как животное? И тогда ты ответишь на мой вопрос? Пока будешь кричать, плакать и истекать кровью?

Глиндон резко поворачивается в мою сторону. Несмотря на попытки замаскировать свой страх, неестественный блеск в больших глазах выдает ее. Их зеленый цвет становится более светлым, испуганным, хаотичным. И как же дрожит ее нижняя губа, которую так и хочется укусить.

– Пошел ты.

– Поскольку ты чуть-чуть ханжа, такие грязные слова из такого сладкого рта действительно возбуждают, так что если ты не желаешь отсосать мой член, я бы посоветовал тебе помолчать.

– Ого. Вот это да. Ты действительно использовал слова «не желаешь».

– Может казаться наоборот, но я могу быть хорошим парнем.

Она фыркает, и чаще всего другие люди воспринимают такое поведение весьма спокойно. Но с ней? Хочу поцеловать этот рот, пировать там языком и разорвать губы зубами.

И, дамы и господа, я впервые думаю о том, чтобы поцеловать кого-то до того, как трахнуть.

Поцелуи бессмысленны, и я вообще не люблю это занятие. Так почему же мои пальцы дрожат, почему хочется обхватить ее горло, пока я буду пожирать ее рот?

– Ты плохой парень, Киллиан. Ты – худший человек, который когда-либо существовал. Держу пари, ты даже не знаешь, что означает слово «добровольно», а может, и знаешь, но тебе просто все равно.

– Именно.

Она смотрит на меня с любопытством. Глиндон думает, что я ей не интересен, но иногда она смотрит так, как будто хочет заглянуть в мою душу.

Впервые, кто-то заглянул за внешний фасад и понял, что таится глубоко внутри меня. Может быть, она уже знает, что меня невозможно сдержать.

Или она уже видела моих демонов.

И, несмотря на страх, ей все равно интересно.

– Ты часто занимаешься подобным? Похищаешь девушек?

– Ты сама согласилась, так что это не похищение.

– Тогда позволь мне перефразировать. Ты выслеживаешь и преследуешь девушек, манипулируешь ими, чтобы они согласились уезжать с тобой, но это совершенно не похищение?

Едва сдерживаю улыбку. Ее сарказм восхитителен. Раздражает, но все равно восхитителен.

– Ты первая, малыш.

– А как же то, что случилось на утесе?

– И здесь ты первая.

– Даже не знаю, чувствовать себя польщенной или испугаться.

– Пусть будет первый вариант. Как я уже сказал, ты можешь наслаждаться происходящим, а не бояться меня.

Глиндон тяжело вздыхает.

– Почему только со мной?

– Остальные не будут злиться и постоянно сопротивляться. Обычно все умоляют о моем внимании.

– Ну, я не все, так что, может, ты уделишь им свое внимание и оставишь меня в покое?

– Рядом с ними я не думаю о том, как буду вставлять в них свой член, смотреть, как они выгибаются подо мной, а потом наполнять их своей спермой. А с тобой – думаю.

Вижу, как по коже ее бегут мурашки, хоть она и пытается это скрыть.

– Даже если я не хочу тебя?

– Учитывая, что ты кончила на моих пальцах и приглушила свои стоны, могу заявить, что ты хочешь меня. Тебе ненавистна эта мысль, и, вероятно, будешь сопротивляться до последнего. Пока не признаешься. К счастью для тебя, я понимаю, о чем ты думаешь. Разве ты не рада, что рядом с тобой я, а не какой-нибудь неудачник, который сбежит после первого же отказа?

Ее рот открывается, и я ухмыляюсь, глядя вперед.

– Не смотри так удивленно. Я же говорил тебе, что моя суперсила – чтение мыслей.

Глиндон выдыхает.

– Ты просто ищешь себе оправдания.

– Я не ты, малыш. Я не ищу отговорки. Все мои слова и поступки исходят из самоуверенности.

Я останавливаю машину, и ее внимание переключается на окружающую обстановку. На лес, который простирается до самого горизонта, – темный, пустынный. Идеальное место для преступления.

А я вообще не думал о преступлении.

Или думал?

– Ты так и не ответила на мой вопрос.

Глиндон вздрагивает, хотя я сказал это нормальным голосом. Ладно, может быть, голос стал чуточку ниже. Что совсем неудивительно, учитывая, сколько крови прилило к моему члену.

Контроль своих порывов – моя специальность, но даже мои богоподобные способности утрачиваются, когда эта девушка оказывается рядом.

Она даже не пахнет по-особенному – а это важно, что обычно позволяет мне либо захотеть трахнуть кого-то, либо вычеркнуть из моего списка.

Это краска, понял я. Она пахнет масляной краской и чем-то ягодным. Вишней. Или малиной.

Слишком сладко, сдержанно, и определенно не то, что мне обычно нравится.

И вообще Глиндон не из тех девушек, что мне обычно нравятся.

– Куда мы приехали? – шепчет она.

– Твои гламурные друзья не возили тебя на экскурсию в эту часть острова? Здесь мы хороним тела.

Она давится, сглатывая, и я смеюсь. Боже. И я мог бы привыкнуть к ощущению, когда проникаю под ее кожу, наблюдаю, как она волнуется, как краснеют ее щеки и расширяются глаза. Или смотреть, как меняется цвет ее радужки от яркого до слабого.

Я изучаю эмоции с тех пор, как понял, что отличаюсь от других, – еще с того случая с мышами – и впервые я встретил кого-то, чьи эмоции настолько чисты, настолько заметны, что это чертовски увлекает.

Даже становится любопытно.

Хочется исследовать ее сильнее, углубиться, зацепиться за ее самые темные части и обнажить все.

Все.

Я хочу заглянуть внутрь нее.

Буквально и фигурально.

– Я пошутил, – говорю я, перестав смеяться.

– У тебя плоские шутки.

– А ты не ответила на мой вопрос. Если мне придется спросить еще раз, то я не буду использовать слова, Глиндон.

Она бросает на меня неприязненный и немного снисходительный взгляд.

– Тебе нравится угрожать людям?

– Нет, и мне бы не пришлось угрожать, если бы ты не стала все усложнять из-за пустяка.

– Значит, моя личная жизнь теперь пустяк?

– В наше время нет такого понятия, как личная жизнь. Любая форма приватности – это дымовая завеса, закодированная цифрами и алгоритмами. И вообще твоя девственность теперь не секрет, поскольку я уже знаю об этом.

– Ты невероятен.

– А ты тянешь время.

Она тяжело вздыхает, то ли разочаровавшись, то ли покорившись, я не знаю. Но она молчит некоторое время, пока шум двигателя наполняет салон.

– Мне просто не хотелось заниматься сексом. Теперь ты доволен?

– Мое удовлетворение тут ни при чем. Почему тебе не хотелось заниматься сексом?

– Это уже другой вопрос.

– Я никогда не говорил, что количество моих вопросов будет ограничено.

– И позволь предположить: мне придется ответить. Или ты пригрозишь мне чем-нибудь ужасным, и если я продолжу сопротивляться, твои угрозы будут становиться страшнее, пока ты не зайдешь слишком далеко.

Я не могу сдержать улыбку.

– Знал, что ты быстро учишься.

Она смотрит на меня секунду, две, три и не разрывает зрительного контакта.

Ага. Понял.

Вот что и привлекло меня в ней в первую встречу. То, как она выдерживала мой взгляд, когда многие не в силах долго смотреть на меня – в том числе мой брат и мама.

То ли им неловко, то ли я их пугаю. Не знаю.

Джереми как-то сказал, что у меня такой взгляд, что людям становится не по себе. Поэтому все стараются держаться подальше.

Но не Глиндон.

Она ни разу не отвела взгляд. Как будто ей нужно постоянно видеть меня.

А мне не нужно, чтобы на меня постоянно смотрели.

Мое тело – это скопление атомов и молекул, однородная, идеальная комбинация генов моих родителей, которая породила человеческое существо, не приспособленное к человеческим отношениям.

Поэтому тот факт, что она заинтересована в том, чтобы увидеть, разглядеть мою сущность – даже из страха, – это еще одно редкое явление.

Совокупность всех этих случайных, несовпадающих черт в одном человеке должна насторожить.

С очередным вздохом, на этот раз определенно покорным, она позволяет своему тихому голосу заполнить машину:

– Я не встретила того, с кем хотела бы заняться сексом.

– Почему? Наверняка ты не была обделена вниманием.

– Мне просто не хотелось. У вас остались еще вопросы, Ваше Величество?

– Пока нет. Я сообщу, когда появятся.

Она прищуривается.

– Правда? И ты больше ничего не скажешь об этом?

– Например, как я хочу трахнуть тебя? С радостью обсужу этот вопрос, но не думаю, что ты готова к такому разговору.

– Я никогда не позволю тебе притронуться ко мне.

– Никогда не говори никогда, малыш.

– Мне больше нравилось, когда ты требовал ответов.

Я тянусь к ее бедру.

– Хочешь, задам больше вопросов, когда буду в тебе в следующий раз?

– Нет! Я просто так сказала. – Она рассеянно заправляет прядь за ухо. Она блондинка, и, конечно же, в ее медового цвета волосах есть белокурые пряди.

Глиндон смотрит на меня из-под ресниц.

– Мы можем вернуться? У меня с утра занятия.

– Пока нет. Ты еще не увидела то, ради чего мы сюда приехали.

Ее зрачки немного расширяются, но она сохраняет спокойствие.

Хм.

Наверное, все дело в ее воспитании. Кто-то научил ее не сдаваться, даже когда страшно. Держать спину ровно и смотреть вперед.

Соответствовать своей фамилии.

– Я думала, мы собирались просто прокатиться. Разве мы не накатались еще?

– У поездки должны быть цель. – Я выхожу из машины.

Она не выходит.

Тогда я подхожу и распахиваю дверцу.

Глиндон – невинная, сладкая и вкусная, как ее духи, – думает, что сможет спастись, если срастется с сиденьем.

– Выходи, малыш.

Она качает головой.

– Вдруг ты загоняешь меня в мою же могилу? Может, ты не шутил, и именно здесь вы хороните трупы. Или, может, что еще хуже, несколько твоих подчиненных ждут в лесу, чтобы изнасиловать меня.

– Если бы я хотел тебя похоронить, то убил бы около часа назад, до того, как меня избили за твое пока еще отсутствующее доверие. И никто не прикоснется к тебе, пока мой член не будет в твоей крови.

Она поджимает губы.

– Теперь я должна успокоиться?

– Нет. Просто констатирую факты.

– Ты настолько жестокий, что вызываешь отвращение.

– А ты повторяешься, что начинает бесить. – Я наклоняю голову. – Выходи.

Когда она колеблется, я расстегиваю ремень безопасности и хватаю ее за запястье. Она пытается сопротивляться, напрягается, вероятно, поддавшись панике.

Я с легкостью тащу ее из машины. Она маленькая, я мог бы раздавить ее одной рукой. Не прилагая особых усилий.

В темноте ее кожа кажется бледно-голубой, как у свежего трупа. Если вдруг у нее начнется кровотечение и к белому добавится красный, ее кожа будет выглядеть нереальной под луной.

Тот факт, что я решил не воплощать эти фантазии с этой девушкой, является чудесным проявлением моего контроля.

Подавляй, ублюдок.

– Я могу идти сама. – Ее голос дрожит, когда она пытается освободиться и терпит неудачу. Бесчисленное количество раз.

Она достаточно упряма, поэтому продолжает вырываться. Я позволяю ей.

– Ты не пошла сама, когда я дал тебе шанс, так что теперь решаю я.

– Хватит, Киллиан.

Я замираю, прислушиваясь, как она произносит мое имя своим милом голоском, которым можно петь колыбельные. В основном мне не нравятся голоса людей. Некоторые из них высокопарны, другие низки, а большинство чертовски раздражают.

Однако в ее голосе правильное количество сладости и мелодичности. Столько мягкости и парализующего ужаса, сколько нужно.

Я смотрю на нее.

– Что хватит?

– Что бы ты ни задумал – не надо.

– Даже если тебе понравится?

– Я сомневаюсь, что мне понравится все, что ты делаешь.

– Уверена? – Мы останавливаемся возле небольшого озера, и Глиндон замирает.

Ее попытки бороться давно забыты, так как она смотрит на озеро перед нами.

Сотни крошечных желтых точек освещают деревья и сияют на поверхности воды, похожие на маленькие лампочки.

Пока она наблюдает за светлячками, я наблюдаю за ней.

Становится трудно дышать, когда расслабляются ее плечи и приоткрываются губы. И в ее глазах, словно в зеркалах, отражаются светлячки.

Они сияют, становятся ярче, быстрее, и я, не раздумывая, достаю телефон и делаю снимок.

Запечатлеть этот момент ощущается как потребность, а не как простое действие. Это не импульс, это гораздо хуже.

Глиндон даже не обращает внимания на вспышку, все еще увлеченная светлячками.

– Они такие красивые. Не могу поверить, что не знала об этом месте.

– Это территория нашего университета.

– Ты приводил сюда своих жертв?

– Так вот кто ты теперь – моя жертва? Мне нравится. И нет, сюда я прихожу, когда хочу побыть один, так что ты первая.

– Я во многом первая.

– Меня это тоже удивляет. Тебе нравится?

– Очень.

– Я же говорил. Мне показалось, что художница оценит мрачную красоту природы.

Наконец-то она обращает внимание на меня.

– Откуда ты знаешь, что я рисую?

– Я много чего о тебе знаю, Глиндон.

– Почему? Чего ты хочешь?

– Я много чего хочу. О чем именно мы сейчас говорим?

– Это ты привез меня сюда. Может быть, преследуешь какие-то цели.

– Я же сказал тебе, что ты должна мне доверять. Просто подумал, что это место тебе понравится.

Глиндон прищуривается.

– И это все? Ты не собираешься шутить надо мной?

– Что значит шутить?

– Тот факт, что ты вообще спрашиваешь, означает, что точно что-то задумал.

– Я просто обдумываю варианты. – Сажусь на край причала, свесив ноги, достаю сигарету и закуриваю.

Глиндон подходит ко мне, но останавливается и отмахивается от дыма.

– Почему я даже не удивлена, что у тебя зависимость от этого яда?

– Я ни от чего не зависим.

– Сигарета у тебя во рту говорит об обратном.

Я убираю сигарету от губ и рассматриваю ее в свете светлячков.

– Просто привычка, чтобы занять руки.

– Значит, ты бросишь, если захочешь?

– Брошу, если ты займешь мои губы и руки.

– Нет, пожалуй, откажусь.

Я поднимаю руку и касаюсь места рядом с собой.

– С этого ракурса вид лучше.

– На что? – спрашивает она испугано, и какого черта мой член твердеет?

– На светлячки или тела – что первое приплывет.

– Твое мрачное чувство юмора действительно выше всяких похвал. – Глиндон медленно подходит, но колеблется, прежде чем сесть.

Полагаю, привычка подвергать все сомнению скоро исчезнет.

– Не переживай. Сегодня я тебя трахать не буду.

– Вау. Спасибо. – Она опускается рядом со мной, ее запах становится все сильнее. Или мое обоняние обостряется?

– Не за что.

– Я не по-настоящему тебя поблагодарила.

– Тогда зачем ты это сказала?

– Сарказм. Слышал о таком?

– Слышал. Просто издеваюсь над тобой. – Я заправляю светлую прядь ей за ухо, и она краснеет. И шея тоже.

– Тебе нравится издеваться над людьми?

– Не над всеми, нет. Только над избранными.

– Значит, я теперь избранная?

– Если хочешь.

– Серьезно, разговаривать с тобой, точно разговаривать со злобным роботом.

– Злобный робот, да?

– Да, знаешь, тех, которых уничтожают в конце фильмов.

– Ты про тех, чьи красные глаза вспыхивают на последней секунде фильма, намекая на их возвращении?

– Не нужно гордиться тем, что ты злой.

– О том и речь, малыш. Я не считаю себя злым.

– Пожалуйста, только не говори, что считаешь себя героем. – В ее голосе появляется еще больше страха.

– Нет, не считаю. Я просто нейтральный. Не черный, не белый и не серый. Я бесцветный.

– Ты – человек. Ты не можешь быть бесцветным. – Она хмурится. – Ты просто черный.

– Черный?

– Да, я ассоциирую людей с цветами, и ты определенно черный, как твоя душа, сердце и эта твоя озабоченная голова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нон-кон – сексуальное принуждение.

Вернуться

2

Даб-кон – сомнительное согласие; когда один из партнеров не уверен либо подавляет свои сексуальные потребности, а другой его убеждает с помощью давления, иногда жестокого. В результате оба достигают удовлетворения.

Вернуться

3

Платформа Meta Platforms Inc и ее социальные сети Facebook и Instagram запрещены в России.

Вернуться

4

Ариэлла-нимфетка-Нэш

Вернуться

5

Chip on one’s shoulder – носить груз обид, обвинять других в своих бедах, вести себя провокационно, вызывая сопротивление.

Вернуться

6

Крей Крей (по англ. Cray-Cray) – сумасшедший (сленг).

Вернуться

7

Королевская Элитная Школа.

Вернуться