Альберто Васкес-Фигероа
Леон Боканегро

Леон Боканегро. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод: Дмитрий Романенко

I

Не было лёгким делом в течение многих лет колесить по портам, тавернам и борделям, будучи тщедушным юнгой с именем Леон Боканегра.

Это имя принесло ему немало неприятностей. Хотя оно звучало как злая шутка, фамилия Боканегра была единственной, которую с трудом можно было разобрать в замусоленной судовой книге. В ней писарь записал его как члена семьи эмигрантов из Трухильо, плывших из Кадиса в Портобелло. Эта семья погибла от жестокой эпидемии неизвестного происхождения, которая чуть не уничтожила всех пассажиров и экипаж "Морского Льва", ветхой "караки", регулярно курсировавшей между берегами старой Европы и Нового Света.

Когда последний из трупов выбросили за борт, а ползающий по палубе младенец, которому еще не исполнился год, начал искать, чем бы утолить голод, ошеломленный капитан, безо всяких оснований, решил, что этот крохотный выживший – младший из братьев Боканегра. Хотя он мог принадлежать любой из остальных семей, опустошённых за это ужасное путешествие, так как даже писарь, единственный, кто имел хоть какое-то представление о пассажирах, тоже покоился на дне моря.

В Портобелло власти отказались взять на себя ответственность за сироту, заявив, что его следует вернуть к его родственникам в Эстремадуру. Однако, когда "Морской Лев" наконец бросил якорь в заливе Кадиса, большая часть экипажа выступила против отправки "маленького Леончика Грязнолапого" в Трухильо, где он, вероятно, оказался бы в мрачном приюте.

– Из него выйдет хороший юнга, – заявили моряки. И действительно, он стал хорошим юнгой, позже – бесстрашным матросом, спустя годы – великолепным штурманом, а в конце концов, уже просто Львом, лучшим капитаном ветхого судна, которое всё ещё упорно пересекало "Море Тьмы", перевозя людей и товары из старой Европы в Новый Свет.

Однако в злосчастную ночь 11 октября 1689 года яростный и неожиданный юго-западный шторм помешал древней "караке" добраться до безопасного убежища Канарского архипелага, яростно бросив её на берега пустыни Сахары. Там она в конце концов разбилась о белоснежные пески пляжа, который, казалось, простирался бесконечно на север, юг и восток.

Капитан Леон Боканегра сразу понял, какая горькая судьба его ждёт, когда кочевые обитатели этих земель заметят корабль на их территории. Он приказал организовать оборону и подготовить уцелевшие шлюпки для эвакуации как можно большего числа пассажиров, как только стихнет буря.

На рассвете второго дня на вершине далёкой дюны появился первый бедуин. Глядя на высокую фигуру верблюда и уверенность, с которой его хозяин держал ружье на предплечье, моряк понял: это видение станет настоящим кошмаром.

Для Леона Боканегры, которому суша всегда была враждебна, этот палящий пустынный ландшафт казался самой жестокой и беспощадной землёй на свете.

На следующее утро всадников стало десять.

Неподвижные.

Они стояли так, словно были частью пейзажа – такими же безмолвными, как кустарники, что рассыпаны вокруг.

Они просто ждали.

Бедуины знали, что разбитое судно уже никуда не уплывёт, а всё, что оно перевозило, включая людей, рано или поздно окажется в их руках.

Это была старая, очень старая традиция их народа. Начиная с середины сентября, огромные парусники, гонимые пассатами с далёкой Европы к ещё более далёким Антильским островам, иногда становились жертвами юго-западных бурь, которые раз в три-четыре года обрушивались на этот регион. Их неизбежным конечным пунктом становились безлюдные пляжи, где племена ргибат и делими, главные представители «Конфедерации Текрия», господствовали с начала времён.

Вечные кочевники, дети песков и ветров, порой земледельцы, иногда охотники и рыбаки, они видели в кораблекрушениях лишь одну из важных частей своего наследия. Они всегда держали один глаз на небе в надежде на дождь, а другой – на море, ожидая нового судна.

Как чайка, что сидит на скале и смотрит на выброшенного на берег кита, ожидая его последнего вздоха, чтобы затем неспешно начать пир, так и безмолвные всадники стояли на своих местах. Они знали, что нет смысла проливать ни капли крови ради того, что уже принадлежит им.

Солнце сражалось за них.

Жажда обеспечивала лёгкую победу.

На рассвете пятого дня ветер утих, океан перестал яростно биться о песок, и взъерошенные волны сменились спокойным морем, вселявшим надежду, что шлюпки вскоре можно будет спустить на воду.

Капитан Боканегра заставил женщин и детей сесть в шлюпки, отобрав шестерых самых опытных членов экипажа, чтобы они попытались довести хрупкие суда до Канарских островов.

– Они находятся прямо перед нами, – сказал он пожилому офицеру, назначенному во главе экспедиции. – Через пару дней вы достигнете берегов Фуэртевентуры, а если ветер будет благоприятным, возвращайтесь за нами.

Бедуины наблюдали.

Они не двинулись с места, когда шлюпки вышли в море, и не проявили интереса к тому, как гребцы боролись с опасным прибоем, медленно направляясь на запад.

Позволить женщинам и детям сбежать казалось частью их "игры".

Ргуибаты и делимиты интересовались лишь ценным грузом, спрятанным в трюме корабля, и молодыми сильными мужчинами.

В условиях пустыни, с малым запасом воды и еды, женщины, старики и дети обычно становились слишком тяжёлой ношей, и это было всем понятно.

К закату две маленькие парусные лодки уже исчезли из виду, и более сорока моряков, сидящих на тёплом песке, наблюдали за тем, как солнце скрывается за горизонтом, опасаясь, что этот закат может стать для них одним из последних.

Когда стемнело, капитан Леон Боканегра выставил трёх своих лучших людей охранять бочки с водой, строго предупредив, что любой, кто попытается к ним приблизиться, будет изгнан из группы и немедленно оставлен на произвол судьбы.

–Наша единственная надежда на спасение – это выдержать до тех пор, пока за нами не вернутся, – сказал он. – А сейчас нас может победить только жажда.

Капитан прекрасно понимал, что четыре корабельные фальконеты вполне могли бы отпугнуть любого нетерпеливого бедуина. Поэтому он решил окопаться вокруг изношенного корпуса старого «Морского Льва», который был выброшен на песок, слегка накренившись на правый борт, всего в десяти метрах от линии, до которой доходили волны во время прилива.

К счастью, это было одно из самых богатых рыбой морей, а большая часть продовольствия с корабля была спасена, так что голод морякам не грозил. Их главным врагом, очевидно, оставалась нехватка воды.

Канарские острова всегда считались местом пополнения запасов воды для океанских переходов. Корабли использовали местные порты, чтобы загрузиться провизией и огромными бочками воды для длительного пути к побережьям Нового Света.

Обычно в Севилье трюмы кораблей заполняли товарами, предназначенными для архипелага, чтобы обменять их там на свежие овощи и воду, которой должно было хватить до Антильских островов. Поэтому запасы воды на пути к Канарским островам обычно были минимальными.

–Нам нужно попытаться договориться с этими дикарями, – как-то ночью предложил первый помощник Фермин Гаработе, который явно был в ужасе от мысли умереть от жажды. – Возможно, они согласятся обменять воду на ткани, ведра, кирки и лопаты.

–Никто не покупает то, что считает своим, – возразил ему Леон Боканегра. – И я сомневаюсь, что они дадут нам даже глоток воды за все кирки и лопаты на свете.

–А что, если наши люди не вернутся?

–Тогда нам придётся сдаться.

–Думаете, они нас убьют?

–Скорее всего, продадут, – последовал суровый ответ.

–Продадут? – ужаснулся помощник. – Кому?

–Тому, кто предложит больше.

–Вы хотите сказать, что нас сделают рабами? – спросил молодой матрос, который слушал разговор с почтительным молчанием.

–Вероятно.

–Я всегда думал, что рабами становятся только чернокожие, – с горечью заметил юноша.

–К сожалению для нас, этим дикарям безразлично, чёрные мы или белые.

Наступили бесконечные дни, когда моряки могли лишь лежать в тени бывшего главного паруса каракки и смотреть на бескрайнюю синеву океана, надеясь на спасение, которое так и не приходило. Каждый час они задавались вопросом, достигли ли хрупкие шлюпки Канарских островов или заблудились в бескрайнем океане.

Им так и не суждено было это узнать.

Брошенные на широком пляже, раскалённом солнцем и обдуваемом ветром, сорок три человека видели, как угасают их надежды, под пристальным взглядом всё более многочисленной группы молчаливых бедуинов. Эти люди, устроившие лагерь всего в двух милях, продолжали жить своей обычной жизнью, словно просто ждали момента, чтобы собрать созревший урожай.

–А что, если мы нападём на них? – однажды предложил Фермин Гаработе, который, казалось, не мог смириться со своей судьбой.

–Чем? Полдюжиной старых пистолетов? – возразил капитан Боканегра. – Это всё, что у нас есть, если не считать пушек, которые мы никогда не сможем протащить по этому песку. Нет! – решительно отказался он. – У нас есть небольшой шанс защититься, но ни малейшего шанса напасть.

–Ненавижу эту бездеятельность!

–Так наслаждайся ею, потому что, как только они нас схватят, ты больше не узнаешь ни минуты покоя.

На девятый день, ближе к вечеру, человек, оставивший открытыми лишь свои глаза и держащий на кончике сверкающей ружейной дула белый платок, приблизился верхом на верблюде с яркой сбруей.

Леон Боканегра вышел ему навстречу.

–Чего хочешь? – спросил он.

–Покончить с этим ожиданием, – ответил всадник на сносном кастильском. – Мы будем с вами хорошо обращаться и договоримся с монахами о вашем выкупе.

–Выкуп? – удивился испанец. – Какой выкуп? Мы простые моряки и нищие эмигранты. Думаешь, кто-то заплатит за нас?

–Монахи из Феса этим занимаются.

–Я о них слышал, – признал капитан. – А если они не заплатят?

–Тогда мы вас продадим как рабов.

–По крайней мере, ты честен, – признал Леон Боканегра.

–Ргуибаты никогда не лгут, – гордо ответил бедуин. – Лгут европейцы, лгут мавры и лгут делимиты, но ргуибаты всегда говорят правду.

Капитан «Морского Льва» помедлил, а затем указал на остатки своего корабля.

–Слушай, – сказал он. – Мой корабль полон ценных товаров, которые сделают тебя богатым. Если ты дашь слово, что отпустишь нас, они твои. В противном случае я их сожгу.

–Свобода? – удивился бедуин. – Какая глупость! Если я вас отпущу, вас схватит другое племя, которое обменяет вас на оружие и боеприпасы, чтобы сражаться с нами. – Он махнул рукой в сторону корабля. – И предупреждаю: если ты подожжёшь судно, я прибью вас к песку и оставлю, чтобы солнце высушило ваши мозги в медленной и мучительной агонии. Подумай об этом!

Развернувшись, он удалился, покачиваясь на своём проворном скакуне, оставив испанца в полной уверенности, что тот вполне способен сдержать своё слово.

Его команда ждала в напряжении, и, выслушав подробности переговоров, старший помощник, Диего Кабрера, мальягино с шепелявостью, кривым носом и зубами акулы, спросил, как будто снова ожидал приказа:

– А что мы будем делать теперь?

– Это то, что мы должны решить совместно, – указал он. – Теперь я не могу принимать решения, как это было на борту корабля, поскольку у меня больше нет судна, которым можно командовать.

– Но ты всё ещё капитан.

– Капитан моря в пустыне? – воскликнул его собеседник. – Не смеши меня! Моя обязанность была держать судно на плаву, и с того момента, как я допустил его гибель, я утратил свою власть.

– Никто не виноват в том, что этот шторм налетел так внезапно.

– Конечно, нет! Но мы совершили ошибку, двигаясь слишком близко к берегу. Мы превратили переход в рутину, и за это я действительно чувствую вину.

– Мы все виноваты.

– На борту есть только один ответственный: капитан. – Он обернулся к лицам, смотревшим на него с тревогой. – Я хотел бы знать ваше мнение… Поджигать ли нам корабль или оставить его?

– Какая разница, пригодится эта рухлядь дикарям или нет? – возразил Фермин Гаработе. – Пока есть жизнь, есть надежда.

– Ты правда думаешь, что какой-то монах заплатит за нас хотя бы один дублон? – с лёгким презрением вмешался Диего Кабрера. – Выкупают богатых и знатных, а не моряков, которым нечего терять.

– У нас всё ещё есть шанс сбежать.

– Сбежать? Куда?

Леон Боканегра поднял руку, призывая к тишине.

– Не будем торопиться, – заметил он. – Мы ещё можем продержаться несколько дней. – Он горько улыбнулся. – А вдруг пойдёт дождь?

И дождь действительно пошёл на третью ночь, но это была такая скудная и жалкая изморось – четыре капли, едва хватившие, чтобы смочить губы, – что она принесла не столько надежду, сколько уверенность в её отсутствии. Этот пустынный край останется "землёй, пригодной лишь для перехода" на следующие пять тысяч лет, и никто, кто здесь не родился и не вырос, не сможет выжить, что бы он ни делал.

Как будто судьба решила ещё больше деморализовать их, на линии горизонта появилась белая парусина, оставалась там несколько часов, а затем удалилась к югу, не обращая ни малейшего внимания на их крики и махания.

Свобода уплывала вместе с ней, и они это знали.

Позже океан, любимый океан, хорошо знакомый океан, на котором большинство из них провели большую часть своей жизни, снова пришёл в ярость, с силой обрушиваясь на берег, свистя и рыча, словно кричал им своё последнее "прощай", будучи уверен, что, как только они углубятся в этот жаркий песок, он больше никогда их не увидит.

– Кто умеет молиться?

Только шесть человек подняли руки.

Леон Боканегра внимательно посмотрел на каждого из них.

– Лучше научите нас, потому что, боюсь, отныне мы будем нуждаться в том, чтобы Господь уделял нам больше внимания, – пробормотал он. – Вера в Бога и уверенность в своих силах – это всё, что у нас есть с этого момента.

– Что с нами будет? – спросил робкий каталонец, который продал всё, что у него было, чтобы получить билет в Землю обетованную, пусть даже на самом жалком судне. – Они действительно такие дикие, как говорят?

Эметерио Падрон, канарский дозорный, который пробыл на борту не более года, но за это время заслужил репутацию немногословного человека, впервые решил заговорить после того, как шторм появился на горизонте. Хрипло ответил:

– До недавнего времени мавры нападали на Фуэртевентуру и Лансароте, увозя всех, кто попадался на их пути. Известно о целых семьях, от которых не вернулся ни один человек. Говорят, в ночи полумесяца они приносили их в жертву, вырывая сердца для подношения Мухаммеду.

– Это ложь! – резко перебил его Диего Кабрера. – Ислам категорически запрещает человеческие жертвоприношения.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, – был сухой ответ мальягино, но вскоре он добавил: – Мой дед был мусульманином.

– Ты это скрывал.

– Скрывали многие из нас, потому что готов спорить, что у всех нас есть капля мавританской крови. А если нет, пусть поднимет руку тот, кто может похвастаться десятью поколениями "старых христиан".

Никто этого не сделал, поскольку большинство из них даже не знали точно, кто был их отцом. Вскоре пришли к выводу, что любой исход лучше, чем умирать от жажды на этом ужасном пляже.

На следующее утро Леон Боканегра спустился к подножию дюны, куда его встретил гордый всадник.

– Дай нам воды, и завтра мы сдадимся, – сказал он.

Бедуин указал на точку на юге, где виднелись тёмные скалы.

– Там найдёте воду, – ответил он. – Уходите от корабля, и завтра мы вас заберём.

– Никто не погибнет?

– Зачем нам мёртвые? – был честный ответ. – За них никто не платит. – Казалось, под тёмной вуалью, скрывавшей его лицо, он улыбался. – У тебя моё слово, – заключил он. – Слово ргибата.

Он ударил по шее своей лошади босой ногой и направился в лагерь, в то время как Леон Боканегра возвращался, осознавая горький привкус, который будет сопровождать его до конца жизни. Он был достаточно умен, чтобы понять, что с того момента, как они углубятся в огромный континент, все будет кончено.

Пытаться скрыть свою горечь оказалось бесполезным, и его мрачное настроение передалось всем остальным. Подняв на плечи свои скромные пожитки, они последовали за ним печальной процессией к темным скалам, где их ждали бурдюки из козьей кожи, из которых сочилась горячая, грязная и вонючая вода, едва утоляющая жажду.

– Это цена нашей свободы? – спросил каталонец, который едва не вырвал, когда попробовал эту воду. – Эта мерзость?

– Эта мерзость – грань между жизнью и смертью, – заметил ему Боканегра. – Нам предлагают не свободу в обмен на воду, а свободу в обмен на жизнь.

– Ну, я не собираюсь это принимать, – спокойно ответил юноша. – Я работал, как мул, с тех пор как себя помню, надеясь на лучшую судьбу по ту сторону океана, и я не собираюсь довольствоваться ролью раба до конца своих дней. – Легким движением он попрощался. – Удачи всем!

Он медленно направился к берегу, снял одежду, аккуратно сложил ее на камне и бросился в первую волну, чтобы спустя мгновение вынырнуть и начать плыть в море с видимой легкостью.

– Он что, сошел с ума? – спросил чей-то голос.

– Возможно, он единственный, кто остался в своем уме, – ответил другой. – И, возможно, скоро мы будем скучать по морю, в котором можно утонуть в покое.

Они молча и с уважением наблюдали, как решительный пловец превращался в точку, исчезавшую за волнами. Вскоре он поднял руку, будто желая в последний раз попрощаться с миром, прежде чем исчезнуть под водой.

– Один! – пробормотал хрипло Эметерио Падрон.

– Что ты делаешь, черт возьми? – резко спросил первый штурман, угрюмый и часто задиристый португалец. – С каких это пор ты считаешь мертвых?

– С тех пор, как стало кого считать, – был резкий ответ. – Мне любопытно, сколько из нас выстоит через год.

– Иди к черту!

Канарец широким жестом указал на все вокруг.

– Разве мы уже не высадились в нем? – спросил он.

Они чуть не подрались, и только присутствие капитана, который с мягкой решительностью развел их в стороны, предотвратило это.

– Спокойно! – попросил он. – Нас ждут времена, когда наша единственная надежда на спасение будет заключаться в единстве и товариществе. Судьба распорядилась так, что мы вместе в этом, и вместе должны идти до последнего дыхания.

– Есть только один способ этого добиться, – вмешался первый помощник, Диего Кабрера.

– Какой?

– Нам нужно оставаться экипажем, а ты должен продолжать быть нашим капитаном.

– Экипаж и капитан без корабля? – усмехнулся он иронично.

– Я видел много великолепных кораблей, у которых не было ни того, ни другого, – ответил малагиец. – Но ты всегда хорошо командовал, а мы – подчинялись. – Он покачал головой, подчеркивая свою убежденность. – Лучше продолжать так, иначе мы снова потерпим кораблекрушение, теперь уже на этих грязных песках.

Леон Боканегра обернулся и взглянул на обессиленную группу людей, большая часть которых сидела на камнях.

– Что думаете? – спросил он.

– Что он прав, – последовал суровый ответ, после чего тема, казалось, была закрыта, так как внимание большинства присутствующих сосредоточилось на том месте, где почти сотня мужчин, женщин и детей напала на «Морского льва», намереваясь оставить от него лишь скелет.

Однако на следующий день они обнаружили, что даже этого скелета не осталось. Трудолюбивые бедуины разобрали доски и каркас, загрузив их на спины терпеливых верблюдов. Для этих аскетичных обитателей самого скупого края всё имело ценность или могло обрести её в будущем.

Тяжелый дубовый киль, ещё пропитанный водой и потому негорючий, остался позади. Было очевидно, что песок и ветер вскоре похоронят его навсегда.

Час спустя восемь вооруженных всадников окружили группу потерпевших крушение и без слов дали понять, что настало время углубляться в самый большой из всех пустынь.

II

Они спали под открытым небом, прикованные цепями, часто закапываясь в песок, чтобы противостоять ледяной утренней прохладе и сырости, проникавшей до костей и грозившей навсегда оставить их калеками. От голода они вскоре начали ловить ящериц и мышей, которых жадно поедали, предварительно обжарив на маленьком костре, разожженном из корней и сухих кустов.

С рассветом их освобождали от цепей, давали полкружки грязной воды, и они отправлялись в путь с всё более тяжелыми ношами под пристальным взглядом всадников, у которых можно было различить лишь глаза и руки.

Позади, намного дальше, следовала остальная часть племени – длинная караванная вереница из более чем ста дромадеров и тридцати коз, которые ускоряли шаг только под ударами метко брошенных камней от кричащих мальчишек.

Они кочевали.

Большая семья, слуги и рабы воинственного каида Омара Эль-Фаси из славного племени ргибат кочевали так, как их предки делали это с незапамятных времен, по обширной территории, не знавшей границ, кроме синевы моря, оставленного позади.

Ни жара, ни жажда, ни пыль, ни ветер, ни даже однообразие ландшафта, неизменно похожего на самого себя, казалось, не угнетали дух людей, которые никогда не знали иной жизни. Они были счастливы необыкновенным даром, который принёс затонувший корабль, а вскоре могли рассчитывать на коз и верблюдов, которых они получат в обмен на горстку кораблекрушенцев.

Это был хороший год, без сомнения, великолепный год, несмотря на то, что тяжёлые облака с дождём упорно отказывались напоить жаждущие равнины. Сидя верхом на своём верблюде, прищурившись и с радостным сердцем, Омар Эль-Фаси не переставал думать о том, сколько он получит за кирки, лопаты, столы, стулья, кастрюли и метры великолепной белой парусины, которую он спас с корабля Леон Марино.

– Дар Аллаха! – снова и снова повторял он, улыбаясь под своим синим вуалью. – Дар Аллаха, Милостивого, самому смиренному и верующему из Его слуг!

С благодарностью он каждый вечер поднимался на вершину самых высоких дюн, чтобы разложить свой маленький коврик на песке и воздать хвалу Богу, моля его, чтобы не пересыхали колодцы, которые снабжали водой его народ, и чтобы дождь не забывал иногда освежать их земли.

И Аллах услышал его.

В душную ночь прогремел дальний гром, и, выбежав из своей просторной палатки из верблюжьей шерсти, каид увидел, как горизонт осветился на юго-востоке. Несколько секунд спустя новый гром, сладостный, словно песни гурий рая, обещанного Пророком, разнёсся по воздуху.

Он глубоко вдохнул и почувствовал запах влажности, парившей в воздухе, но не опустившейся до земли. Тогда он понял, что дождь пойдет далеко, вглубь континента, чтобы пролить свои богатства ближе к полудню.

– Вставайте! Вставайте! – закричал он, стреляя в воздух из ружья. – Собирайте лагерь! В путь за дождём!

Их называли «охотниками за облаками», искусными следопытами, которые умели читать невидимые следы, оставленные дождём в небе, или замечать тысячи мелких признаков – каплю на камнях, влажный камень, цветок, распустивший лепестки в поисках влаги, – которые мог увидеть только опытный глаз бедуина.

При свете костров, молний и раскатов грома они свернули палатки, нагрузили сонных верблюдов, согнали упирающихся коз и отправились в спешный путь через равнину, полную опасностей в виде гепардов, шакалов и гиен.

– Что теперь? – проворчал раздражённый кантабриец, чьи ноги были изранены колючками пустыни. – Куда нас ведут?

– За облаками, – угрюмо ответил ему Эметерио Падрон. – Это единственная причина, по которой эти мерзавцы начинают торопиться.

– Да проклянет их чёрт!

– Не жалуйся! – подбодрил его канарец. – Если мы догоним эти проклятые облака, у нас хотя бы будет вода.

Спотыкаясь и падая, закованные в цепи, подгоняя перед собой коз, они ринулись вслед за молниями, удаляющимися на запад, ругаясь и молясь одновременно, чтобы щедрые облака наконец пролили свои благословенные дожди.

Это был тёмный и необычный рассвет. Солнце не показалось, как обычно, из-за горизонта, а скрылось за мрачными тучами, которые замедляли свой бег по мере продвижения дня.

– Ветра нет! – Этот радостный крик прокатился по всей караванной веренице, подхваченный сотней голосов, едва дышавших от усталости.

– Ветра нет!

Когда солнце должно было быть в зените, они, преодолев холм, оказались в огромной долине, теряющейся вдали – возможно, древнем русле озера или широкой реки, которая миллионы лет назад текла к морю.

– Даора!

– Слава Аллаху! Даора!

Не существовало другого места в радиусе тысяч миль, где земля была бы такой плодородной, как в этом раю, где когда-то обитали миллионы диких животных, свидетельствовавших о том, что Сахара была не всегда лишь «безжизненной пустыней, годной лишь для переходов».

– Даора!

До последнего бедуина спешились со своих лошадей, поцеловали землю и остались там, смиренно преклонив головы, умоляя своего Бога явить ещё раз великолепное чудо Его бесконечной милости.

И Аллах услышал их.

Его голос раздался величественно, и вскоре теплая, сладкая вода обрушилась с яростью на спины всех, кто стоял на коленях, а также на поднятые к небу, полные жажды лица изнурённых странников.

Барабаны, тамбурины и флейты тут же покинули свои укрытия в глубинах тяжёлых сумок, и под их звуки начался безумный танец радости, в котором даже сдержанный каид Омар Эль Фаси снял вуаль, чтобы впервые за долгие годы вода коснулась его лица.

И также впервые за свои тридцать два года капитан Леон Боканегра осознал истинное значение этой воды.

Сладкая вода.

Море, его обожаемый океан, было чем-то совсем другим.

Вода, струившаяся теперь по его коже, которую он пытался зачерпнуть ладонями и направить в пересохшее горло, была словно «свежая кровь, бурно струящаяся по венам, заставляющая сердце биться сильнее, как будто оно спешило донести этот неожиданный дар небес до каждого уголка тела.

Мир изменил свой запах, превратившись в аромат пропитанной водой земли, в пробуждение природы, в уверенность, что буроватая равнина вскоре превратится в густой ковёр зелени.

Дождь продолжал лить.

Аллах велик!

Настолько велик, что позволил дождю идти весь день, всю ночь и на следующее утро. Величие Его было столь велико, что дождь не прекратился до тех пор, пока огромная долина Даора спустя годы не превратилась в прекрасную лагуну с водой глубиной более метра.

Со всех небес слетались птицы.

Из всех нор выходили звери.

И на каждом горизонте появлялись караваны.

Омар Эль Фаси приказал своим слугам обозначить кольями участок земли, который он рассчитывал засеять семенами, хранимыми как самое драгоценное сокровище, убрал оружие и сел ожидать визита других каидов.

Он знал, что кем бы они ни были, какими бы врагами они ни считались в прошлом, они придут с миром, ведь ни один верующий не осмелился бы запятнать глупыми распрями этот бесценный дар, который Творец только что даровал всем живым существам на планете.

Люди, газели, антилопы, страусы, зайцы, миллионы птиц, даже ненавистные гиены и грозные гепарды с их ценнейшими шкурами могли без страха прийти и наслаждаться водой, которая наполнила Даору. Ведь неписаный закон пустыни гласил, что каждый обитатель жарких равнин обязан делиться такой неожиданной роскошью со своими соседями.

Если никто не имел права на воздух, то как могла прийти в голову мысль о праве на воду?

К вечеру следующего дня каид Омар Эль Фаси вызвал капитана Боканегру.

– Это дни радости, – сказал он. – Дни мира и согласия, поэтому, если ты дашь слово, что не попытаетесь сбежать, можешь считать себя свободным до тех пор, пока не соберём урожай. – Он твердо указал на него пальцем. – Но если хоть один из твоих людей, всего один, попытается сбежать, умрёт он и ещё пятеро, которых я выберу случайным образом. Я ясно выразился?

– Вполне ясно.

– И что ты мне ответишь?

– Мне нужно обсудить это с моей командой.

– Но ты ведь командир, – заметил слегка озадаченный бедуин.

– Никто не имеет достаточной власти, чтобы управлять сердцем человека, который отказывается быть рабом, – ответил он. – Я не могу обещать за всех, не заручившись их согласием, так как рискую жизнями многих.

– Я понимаю! – признал тот. – Иди, поговори с людьми и принеси их решение.

Леон Боканегра собрал своих товарищей, чтобы без промедления и лишних слов передать великодушное предложение своего «хозяина».

– Сколько это продлится? – был первый вопрос.

– Пока не вырастет ячмень.

– А сколько растёт ячмень?

– Откуда мне знать! – возмутился он. – Я капитан корабля, а не фермер.

– Кто-нибудь знает?

Ответа не последовало, пока наконец Диего Кабрера не пожал плечами и не заметил:

– Какая разница, день, месяц или год? Главное, что нам позволят спать без цепей. Я согласен.

– Ты уверен?

– А как иначе? – с ещё более заметным акцентом ответил он, обводя рукой окрестности. – Куда мне идти? На восток, чтобы снова оказаться перед морем? На запад, чтобы уйти глубже в пустыню? Если эти сукины дети могут отследить змею среди скал, как они не найдут мои следы на песке?

– Хорошо! – признал капитан. – Мне достаточно твоего слова. Пусть поднимут руки все, кто согласен не бежать.

Были сомнения, шепот и несколько робких возражений, но в конце концов поднялись руки в знак согласия с неизбежным: это была огромная тюрьма, из которой они никогда не смогут сбежать.

Никто не пожалел о принятом решении, ведь последующие дни действительно стали незабываемыми.

Песни и танцы, верблюжьи бега, состязания в силе и ловкости, пиры, и гостеприимство без границ. Казалось, в те моменты не существовало ни племён, ни рас, ни семей, ни даже господ и рабов, поскольку даже ненавистные христиане были приняты в каждом лагере.

Наконец началась посадка.

Это стало настоящей церемонией.

Когда стало очевидно, что уровень воды снижается, муэдзин запел монотонный призыв, продолжавшийся часами, а женщины засучили подолы и зашли в лагуну, чтобы с трепетом закапывать каждое семя, которое они хранили, как золото в мешочке из кожи. Они вдавливали каждое зерно на глубину около пяти сантиметров, оставляя между ними одинаковое расстояние, чтобы не осталось свободного места на участках, выделенных каждой семьей. Когда работа была завершена, мужчины, женщины, дети и старики – редкое зрелище для них – собрались вместе, чтобы вознести молитвы в надежде, что Аллах снова их услышит и подарит богатый урожай.

Земля, иссохшая на протяжении многих лет, и солнце, столь же безжалостное, как всегда, заставили воду исчезать с невероятной скоростью. Она стала такой тёплой, что едва покрывала тонкой плёнкой огромную равнину, и семена прорастали с необычайной скоростью. Очень скоро Даора словно по волшебству превратилась в мягкий и пушистый ковёр.

Произошло чудо новой жизни.

Леон Боканегра, который едва ли ступал на твердую землю, кроме грязных портов и убогих городов, не мог поверить своим глазам. С каждым рассветом этот огромный ковёр становился всё выше и гуще, а вокруг витал новый, незнакомый аромат.

Здесь и там появлялись миллионы цветов самых разных видов и цветов, которые годами терпеливо ждали, пока щедрый дождь пробудит их от печальной спячки.

Куда ни посмотришь – всё было прекрасно.

Ярко-зелёное, более зелёное, чем самые зелёные воды Карибского моря, но усеянное пятнами красного, фиолетового и жёлтого цветов, что заставляло воображать, будто таков был рай до того, как Адам и Ева были вынуждены его покинуть.

Бедуины не могли сдержать радости.

И из-за этого в самые тёмные и глубокие ночи некоторые смелые девушки приходили, чтобы взять за руку самых красивых христиан, увлекая их на мягкую лужайку, где они ложились, словно на самый роскошный матрас.

Казалось, что счастье так захватило этот народ, всегда преследуемый несчастьями, что даже самые строгие правила поведения нарушались, и никто не придавал этому особого значения. Так, в течение почти двух недель Леон Боканегра наслаждался самым опьяняющим из тел, несмотря на то что его нежная возлюбленная никогда не позволяла снять покрывало с её лица.

Днём он пытался угадать среди женщин, кто из них была его спутницей в безумных ночных похождениях. Но ни один жест, ни одно слово, ни даже взгляд не дали ему уверенности, что именно эта или та была его страстной партнёршей.

Всё было идеально.

Включая этот манящий секрет.

К несчастью, одна зловещая утренняя заря принесла приказ каида Омара Эль-Фаси собрать всех христиан на небольшой площадке в центре лагеря. Им пришлось ждать под безжалостным солнцем, пока не появился очень высокий человек верхом на самом быстром и выносливом мехари, который когда-либо пересекал пустыню. У него на поясе висел длинный прямой меч, контрастировавший с изогнутыми ятаганами, которые обычно использовали бедуины.

Его осанка была настолько гордой, что казалось, рядом с ним остальное человечество – просто пыль.

Сквозь узкую щель в покрывале, закрывающем лицо, он окинул взглядом христиан, словно оценивая их силу и состояние. Он не сделал ни одного движения, пока Омар Эль-Фаси не вышел из шатра, чтобы поприветствовать его в необычно услужливом тоне:

– Рахинат уллахи Аллахин (Мир Аллаха с тобой), – сказал он. – Кейф халаб (Всё моё – твоё).

– Ассаламу алейкум, – сухо ответил прибывший, осаживая своё мехари, чтобы тот встал на колени.

Он спрыгнул на землю, бросил долгий взгляд на Леона Боканегру, словно сразу понял, что это лидер пленённых, и вошёл в шатёр вслед за услужливым хозяином, который выглядел подавленным перед таким знатным гостем.

– Тарги! – воскликнул взволнованный Эметерио Падрон, как только они скрылись.

– И что это значит? – с раздражением спросил Фермин Гаработе.

– Это значит, что он из племени туарегов. Все их боятся и называют «Короли пустыни», хотя кто-то считает их просто грабителями караванов, мятежниками или бандитами.

– Должен признать, он впечатляет, – признался пилот. – Интересно, зачем он здесь?

– Наверняка ни к чему хорошему, – самоуверенно заключил канарец.

– Ты думаешь о том же, о чём и я?

– Предпочитаю об этом не думать.

Но их худшие опасения подтвердились через час, когда Омар Эль-Фаси и его гость вновь появились у входа в огромный шатёр из верблюжьей шерсти.

Первый повернулся к Леону Боканегре и с удивительной естественностью объявил:

– С этого момента шейх Юба бен-Малак эль-Саба, «Владыка Народа Копья», ваш новый господин. Советую ему беспрекословно подчиняться, поскольку он настоящий принц тарги, а, как известно, туареги – люди суровые и малотерпеливые.

Он положил руку ему на плечо в жесте, который мог означать как дружбу, так и сострадание.

– Да хранит тебя Аллах! – заключил он.

Он развернулся и вошел обратно в свое жилище, как будто этим поставил точку в разговоре. А Леону Боканегре оставалось только поднять взгляд на всадника, который вновь оседлал своего верблюда.

Шейх Юба бен-Малак ас-Саба, «Господин Народа Копья», легким движением головы велел следовать за ним, после чего хлестнул шею своего мехари, который тут же неспешно побежал трусцой на юго-восток.

Пленные шли за ним, опустив головы и молча. Более трех часов они огибали зеленую долину Даора, и ни разу их невозмутимый хозяин не обернулся, чтобы убедиться, что они следуют за ним, словно это и без того не подлежало сомнению.

– Мне это не нравится! – вновь и вновь ворчал шепелявый Диего Кабрера. – Этот мавр мне совсем не по душе.

– Мне тоже, – отозвался кто-то.

Ближе к вечеру, наконец, вдали показалась большая группа темных шатров. Вскоре им навстречу вышел старик с длинной седой бородой, который заметно прихрамывал на левую ногу.

Склонясь в немом знаке уважения перед всадником, он остановился, чтобы дождаться приближения группы, и взволнованно спросил:

– Христиане? Испанцы?

– Большинство, – ответил Леон Боканегра.

– Слава Богу! – воскликнул старик, обняв его так, словно встретил давно потерянных родственников. – Уже много лет я не говорил с соотечественником.

– Сколько ты здесь находишься? – спросил один из пленных, мурсианец, который все еще отказывался смириться со своим рабством.

Калека пожал плечами, явно показывая свое незнание.

– Тридцать лет… Может, и больше. В пустыне теряется ощущение времени.

– Тридцать лет! – ужаснулся Фермин Гаработе. – И ты ни разу не пытался сбежать?

– Сбежать от туарегов…? – удивился старик. – Они идут по следу, а когда находят, а находят они всегда, отрубают голову. Некоторые из моих прежних товарищей пытались, но ни одному не удалось.

– Ты тоже потерпел кораблекрушение?

Старик, который позже представился как Сиксто Молинеро, уроженец Эсихи, посмотрел с недоумением на задавшего вопрос и решительно покачал головой.

– Кораблекрушение? Нет, вовсе нет. Я был частью гарнизона в Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья.

– И где это?

– Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья? На севере, на побережье.

– А что вы там делали?

– Это был своего рода форт, фактория, откуда мы торговали с местными. Покупали у них золото, шкуры гепарда и страусиные перья. Но однажды ночью нас атаковали. – Он цокнул языком. – Камня на камне не оставили, а нас обратили в рабство. Я единственный выживший из более чем шестидесяти человек.

III

Настало время собирать ячмень.

Праздники закончились, и мужчины, женщины, старики и дети надрывали спины под палящим солнцем пустыни, срезая высокие колосья, как будто от этого зависела их жизнь. И действительно, будущее их зависело от щедрого урожая, который Аллах соизволил им даровать, ведь он должен был продержаться до тех пор, пока не появится новое, тяжёлое и полное облако, чтобы оросить, возможно, где-то далеко отсюда, иссушенные земли.

Рабы не получили ни лучшее, ни худшее обращение по сравнению с другими людьми – и то обращение уже было достаточно суровым. Но теперь, с наступлением вечера, их вновь заковывали в цепи, потому что бедуины были слишком изнурены, чтобы преследовать беглецов.

Юба бен-Малак эль-Саба, «Господин народа копья», никогда не удостаивал рабов ни словом, ни взглядом, как будто они были призраками, не оставляющими даже тени на песке. Казалось, что по его мнению, его верблюды, да и самая тощая из его коз, имели несравненно большее значение, чем самый сильный и преданный из его рабов.

Можно было подумать, что он совершенно не интересуется ими и не испытывает к ним ни малейшего сочувствия, как если бы они были всего лишь ценным товаром, от которого ему вскоре предстояло избавиться.

Когда кожаные мешки были наполнены зерном и на поверхности большой впадины Даора не осталось ничего, кроме жалких остатков травы, которые не смогли съесть козы и дромадеры, женщины в мгновение ока сворачивали лагеря, и каждая семья отправлялась своим путём. Жители пустыни, следуя своей традиции, не прощались друг с другом, хотя мужчины и женщины проводили долгие минуты, приветствуя друг друга при встрече.

Номады ненавидели прощания, считая, что выражение печали при расставании символизирует слабость, недостойную тех, кто с самого рождения привыкал к тому, что внутренняя сила – самое ценное оружие в их суровом мире.

Можно было подумать, что слово «прощай» не существовало в лексиконе жителей пустыни, которые, тем не менее, знали тысячи способов приветствовать друг друга и делиться всем, что имели, с вновь прибывшими.

Для моряков, привыкших к трогательным и часто преувеличенным прощаниям на палубе корабля, где руки и платки махали до тех пор, пока любимый человек не превращался в точку на горизонте, такое отсутствие привязанности было чем-то удивительным. Они не могли понять, как те, кто вел себя как братья, а иногда и действительно были ими, могли так легко развернуться и уйти, не зная, встретятся ли они снова.

Море песка ничем не походило на море воды.

И его люди – на его людей.

Пот на ногах и раны на стопах для тех, кто привык к ветру в лицо и мозолям на руках.

Однако горизонт был похож.

Бесконечная линия, из-за которой неожиданно возникало небо безжалостного синего цвета.

– Куда мы идём?

– На юго-восток. В самое сердце континента.

– А что там?

У Леона Боканегры не оставалось ничего другого, как пожать плечами.

– Не имею ни малейшего понятия, – обычно отвечал он. – Я не знаю никого, кто был там.

Хромой Сиксто Молинеро действительно был там, но явно избегал говорить об этом, как будто его волновала реакция товарищей по несчастью, если бы он решился рассказать им, что их ждет в конце такого утомительного пути.

Лишь однажды, и наедине, капитан «Морского льва» смог заставить его забыть молчание под твёрдым обещанием никогда не разглашать остальным пленникам то, что он собирался ему рассказать.

– Мы идём в ад, – наконец прошептал он, словно боялся, что кто-то ещё может услышать его, хотя они находились более чем в трёхстах метрах от ближайшей шатровой палатки. – Ад, в котором я никогда не был, но о котором слышал ужасные вещи. – Он покачал головой с сожалением. – Говорят, там жара кипятит кровь, нет ни единой тени, кустика или живого существа, потому что даже ящерицы обезвоживаются.

– И что мы будем там делать?

– Не знаю. Обычно мы останавливаемся за несколько дней до прибытия, ожидая торговцев рабами. – Он издал тихий вздох. – Они жестокие, бессердечные люди, которые любят использовать кнут и наводить страх с самого начала.

– Но зачем?

– Я не знаю, уже говорил тебе. Никто никогда не говорит о них. Даже Юба их боится, а напугать туарега не так-то просто.

– Думаешь, нам стоит попытаться сбежать до того, как мы туда доберёмся? – спросил капитан Боканегра.

– Не могу дать тебе совет, – честно ответил старик. – Это всё равно, что выбирать между огнём и сковородой. Если ты убежишь, Юба выследит тебя, а если тебе невероятно повезёт его обмануть, любой другой туарег пустыни поймает тебя и вырвет тебе глаза. – Он развёл руками, показывая беспомощность. – Это закон Гри-Гри.

– Гри-Гри? – удивился его собеседник. – Что это значит?

– Это всего лишь суеверие, призванное устрашить рабов, но очень эффективное для хозяев пустыни. По их словам, Гри-Гри – это своего рода демон, который преследует беглецов, где бы они ни находились. На самом деле это договор между кади, по которому, встретив беглого раба, они вырывают ему глаза, прежде чем вернуть его хозяину.

– Какая дикость!

– Это лучший способ предотвратить побеги. Они знают, что рано или поздно ослепнут.

– Сволочи!

– Да, но что ещё им остаётся делать, если это мир, в котором они родились? Без рабов они не выжили бы, а в пустыне, как и везде, действует закон сильнейшего. Единственное, что можно сказать в их защиту: они не берут больше рабов, чем могут содержать, и, как правило, относятся к ним справедливо.

Другой показал язвы, оставленные цепями на его лодыжках.

– Это справедливое отношение?

– Разве у нас с неграми лучше? – задал встречный вопрос старик. – В Антильских островах никто не ограничивается полдюжиной рабов. Их покупают сотнями и эксплуатируют с утра до ночи, пока те не умрут от изнеможения. – Он посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Или уже не так?

– Да, конечно! – признал моряк. – Это всё ещё так.

–В таком случае, какое у нас право обвинять их, если они платят нам той же монетой?

Этот вопрос был, несомненно, трудным для ответа, особенно для того, кто бесчисленное количество раз заходил в антильские порты, где чернокожих обращали в рабов и обращались с ними в тысячу раз хуже, чем со скотом, и кто не раз был свидетелем с борта "Морского Льва", как на пляжах возводили грубые сараи, в которых сотни юношей продавались с молотка, словно домашний скот.

Больных, тех, кого океанский переход истощил настолько, что никто не решался их купить, оставляли лежать на песке, пока голод, жажда или дизентерия не забирали их жизни. Тогда их тела сбрасывали в море, где их ждали голодные акулы.

Разве это было более справедливое или гуманное обращение, чем вырывание глаз беглецу?

Огорченный капитан Боканегра задумчиво склонил голову и наконец обратился к хромому:

– Как ты думаешь, есть ли у меня шанс бежать и вернуться в наш мир?

– Никакого.

– А выжить в том аду, куда мы направляемся?

– Еще меньше.

– Нелегкий выбор.

– Нелегкий, я бы даже сказал невозможный, – ответил другой с естественным спокойствием. – Давным-давно мне рассказывали, не знаю, правда ли это, что на фронтоне Тюрьмы Свинцовых Крыш в Венеции была выгравирована надпись: «Кто сюда войдет, пусть оставит надежду за порогом». Если такое происходит в самом цивилизованном городе мира, чего же ожидать от самого жестокого из пустынь?

С каждым днем пустыня становилась все более беспощадной. По мере того как они удалялись от берега, освежающие бризы теряли силу, и теперь воздух начинал сушиться, едва солнце поднималось немного над горизонтом. Ветры с востока обжигали кожу, словно каждый шаг приближал их к раскаленной пасти печи.

Огромная Сахара начала показывать свое самое суровое лицо.

«Реки» высоких дюн, которые несколькими днями ранее мягкими и красивыми изгибами оживляли однообразный пейзаж, остались позади. Теперь перед ними простиралась суровая равнина потрескавшейся, бесплодной земли, усеянная миллионами острых камней, которые обжигали на ощупь и разрывали ноги, словно лезвия.

Полусонные, люди и животные шли вперед, спотыкаясь и падая, поднимаясь лишь затем, чтобы снова упасть через несколько метров. Это была легион призраков, обреченных блуждать без цели, с мыслями, давно оставленными в другом месте, но на самом деле нигде. Жара и усталость были такими невыносимыми, что в их иссушенных умах не оставалось места даже для простой мысли или крошечного воспоминания.

Первым, кто попытался сбежать, вопреки предупреждениям капитана, был кузнец Кандидо Сегарра, самый сильный человек, когда-либо ступавший на палубу старого судна. Этот широкоплечий мужчина из Касереса, с руками, как молоты, и ногами, напоминающими колонны, исчез ночью. Никто не мог понять, как ему удалось освободиться от цепей, которыми он был прикован к Фермину Гаработе.

Он не оставил следов, так как хитроумно прыгал с камня на камень, ни разу не ступив на землю. Но даже несмотря на это, «Владыке Народа Копья» понадобилось всего около часа, чтобы найти его след.

Вскоре, ведя на поводке своего гордого мехари, с которым он не расставался даже во сне, Юба бен-Малак ас-Саба начал движение, пристально глядя на землю, словно немые камни говорили с ним. И действительно, они как будто шептали. Некоторые из них, остававшиеся неподвижными веками, сдвинулись под тяжестью беглеца, оставив следы, которые зоркий глаз туарега мог заметить, не пропустив ни малейшей детали.

Он исчез из виду на западе, с опущенной головой, внимательно исследуя местность, поднимая камни, чтобы проверить следы старой и свежей земли, уверен в себе, и столь спокойный и невозмутимый, что можно было подумать, будто его раздражал лишь потерянный на эту погоню драгоценный час времени и тяжесть долгого пути.

Остальные пленные ждали, сидя под палящим солнцем.

Те, кто научился молиться, молились. Каждый из них на несколько часов становился Кандидо Сегаррой, представляя себя в его месте, ищущим невозможную свободу в дьявольском пейзаже.

– Удачи тебе, парень!

– Беги, беги!

Они знали, что кузнец не слышит их, но также знали, что он чувствует их поддержку, как бы далеко он ни ушел. Ведь его победа стала бы победой всех. Они отчаянно надеялись, что ему удастся обрести свободу.

Этот день был очень долгим.

А ночь – бесконечной.

Леон Боканегра смотрел на звезды, и каждый раз, когда одна из них стремительно пролетала по небу, он молился, чтобы она помогла храброму человеку из Касереса найти путь к свободе.

Но в глубине души он знал, что на этот раз звезды не услышат его.

Это была слишком надежная тюрьма.

Его дух, как и дух большинства его товарищей, был тесно связан с духом человека, который изо всех сил искал свободу, но разум подсказывал, что, несмотря на невероятную силу и решимость кузнеца, у него не было ни малейшего шанса обмануть своего беспощадного преследователя.

Тот, кто способен выследить слабый след змеи или победить гепарда на его территории, вряд ли упустит тяжелого беглеца, уже начавшего петлять, не способного идти прямо.

Кандидо Сегарра, городской житель и долгие годы моряк, не знал, что в пустыне, лишенной ориентиров, человек, шагая прямо, неизменно склонен отклоняться влево, поскольку одна нога обычно немного короче другой. Если не корректировать курс, он рано или поздно вернется туда, откуда начал.

Юба бен-Малак, рожденный и выросший на бескрайних равнинах, прекрасно знал об этом. Когда ночь полностью закрыла их, он свернул на юго-запад, прошел три часа в темноте и заставил своего мехари опуститься на колени. Прислонившись к нему, он терпеливо ждал рассвета, чтобы забрать свою жертву.

Кандидо, измотанный и жаждущий, встретил рассвет с надеждой на свободу, но лишь издал хриплый вопль отчаяния, увидев, что лучи солнца освещают перед ним фигуру туарега с длинной винтовкой на коленях.

Как это могло быть? Почему солнце вставало перед ним, если он был уверен, что шел всю ночь в противоположном направлении?

Он никогда так и не узнал, что одна из его ног была чуть короче другой.

Одним выстрелом «Владыка Народа Копья» снес ему голову, а затем быстрым ударом острой сабли отделил ее от тела.

Когда голова упала к его ногам, Эметерио Падрон лишь хрипло произнес:

– Двое.

Третий умер от истощения, устремив взгляд на мириады звезд холодной ночи Сахары, а четвертого ужалила рогатая гадюка. Он остался лежать посреди каменистой равнины, с опухшей ногой, ожидая своей кончины в ужасных муках, даже без утешения нескольких глотков воды, чтобы утолить невыносимую жажду.

Туареги считали, что вода – слишком драгоценное благо в столь удаленных от источников местах, чтобы тратить ее на тех, кто все равно не доживет до утра.

Следующей жертвой стала девочка, младшая дочь «Владыки Народа Копья». Он приказал похоронить ее под грудой камней, чтобы шакалы и гиены не добрались до ее худого тельца.

Он присутствовал на похоронах с тем же невозмутимым видом, с каким он, казалось, принимал все жизненные испытания. Туберкулез, унёсший жизнь маленькой девочки, он воспринимал как одно из тех неизбежных бедствий, с которыми его народ сталкивался ежедневно.

Единственное, что могло бы спасти девочку от страшной болезни, – жир из горба верблюда. Но отец знал, что не может ставить под угрозу выживание остальной семьи, жертвуя ценное животное каждые четыре дня ради попытки вылечить самого слабого и беззащитного члена семьи.

Если воля Аллаха состояла в том, чтобы она умерла, ничего больше нельзя было сделать.

После каменистой равнины открылся «песчаный океан» с дюнами, которые были такими высокими, что больше напоминали окаменевшие горы. Затем их путь пролегал через скалистый массив, где они следовали следами древних караванов, пока снова не оказались перед бескрайней равниной.

Устав от лишений, кухонный мальчишка решил положить конец своим страданиям, вскрыв вены о собственные цепи.

– Пятеро.

Когда они отходили от тела, над которым уже начали кружить стервятники, остальные отворачивались, не с грустью, а почти с завистью. Хотя они знали, что останки погибшего в итоге станут пищей для хищников, даже такая участь казалась им предпочтительнее мучительного пути в абсолютное одиночество.

Силы оставляли их. Дневная жара и ночной холод не оставляли им шансов на спасение. Каждый шаг вперед становился все тяжелее, но остановка означала бы неизбежную смерть.

Туареги, их безжалостные преследователи, с тем же невозмутимым видом продолжали вести группу вперед. Их взгляды оставались равнодушными, а решения – безжалостными.

IV

Солнце было хозяином дней.

И лишь на одну неделю оно отказалось от своих прав, когда ветер скрыл его под своим плащом. Этот ветер, хамматан, в союзе со своей верной возлюбленной, песком, стер с лица земли все признаки жизни. Его хриплый и обжигающий голос провозгласил, что, как только он появится в пустыне, ничего другого не останется, и никто не сможет выжить, если только он сам не решит обуздать свою непревзойденную ярость.

Запертые в своих хрупких палатках, укрытых под шаткой защитой высокой дюны, хозяева пустыни внезапно стали ее рабами. А их собственные рабы, оставленные под открытым небом, превратились в отверженных, не желающих признать, что их страдания могут быть еще сильнее, чем те, что они уже пережили.

Шестая и седьмая жертвы были погребены под плащом капризного песка, который, словно играя, вылепливал из их тел изменчивые статуи. В конце концов, от них осталась лишь небольшая дюна, под которой навсегда покоились мечты о свободе тех, кто больше никогда не станет свободным.

Выжившие, если это вообще можно назвать выживанием, – когда солнце снова вернулось в пустыню, – выглядели словно очарованные. Они были неспособны пошевелить ни одним мускулом или произнести хотя бы одно слово. Их горла были настолько пересохшими, а губы потрескались и покрылись коркой, что даже открытие рта для вдоха требовало огромных усилий.

Глядя на них, невозможно было не вспомнить рыбу, выброшенную на сушу, отчаянно пытающуюся вдохнуть немного воздуха. И если бы в тот момент Юба бен-Малак Эс-Саба решил заставить их отправиться в путь, ему пришлось бы казнить их на месте, поскольку едва ли полдюжины из них смогли бы пройти хотя бы сто метров.

К счастью, время, казалось, утратило всякое значение.

Им понадобилось два дня, чтобы набраться сил для движения, и еще пять дней, чтобы добраться до старого колодца с солоноватой водой. Она едва утоляла жажду, но рядом с этим местом туарег решил разбить лагерь, чтобы люди и животные восстановили хоть отдаленные черты живых существ.

– Ты серьезно хочешь убедить меня, что есть нечто хуже всего этого? – спросил Леон Боканегра однажды вечером, оказавшись наедине с хромым. – Еще более невыносимое мучение, чем этот хамматан или бесконечный переход, который мы вынуждены терпеть?

– Так говорят.

– И почему Бог позволяет существовать таким местам?

Сиксто Молинеро пожал плечами, а потом вдруг пристально посмотрел на своего собеседника, сменил тон и с легкой насмешливой улыбкой сказал:

– Когда-то, много лет назад, я слышал от одного старого бедуина любопытную историю о том, почему Сахара стала такой, какая она есть. Хочешь услышать?

– Почему бы и нет? Возможно, это поможет мне понять этот пейзаж.

– Отлично! – оживился тот. – Вот что мне сказали, почти слово в слово.

Он закрыл глаза, словно пытаясь вспомнить все детали, и вскоре начал говорить с монотонностью, характерной для молитвы, которую повторяли не раз.

– Говорят, – начал он, – что очень давно, так давно, что память об этом почти стерлась в преданиях многих народов, далеко на юге протекала широкая река Нигер. Она была настолько полноводной и плодородной, что превращала этот огромный пустынный край в райский сад, полный чудес, которыми наслаждались и люди, и животные. – Он немного прокашлялся. – Говорят также, что на берегу этой реки жил великан необычайной силы, герой или полубог, добрый и великодушный. У него была прекрасная жена, которая родила ему единственную дочь, столь же очаровательную…

Хромой сделал короткую паузу, как будто хотел усилить интерес к своей истории, и продолжил:

– Говорят, что однажды, когда жена и дочь Томбукту – так звали великана – купались на берегу реки, Нигер, увлеченный их красотой, утянул их в свои темные глубины. Там он подверг их самой извращенной и жестокой участи, какую только можно себе представить. Потом река выбросила их изувеченные и обесчещенные тела обратно.

– Безумным было горе Томбукту, и столь велика его ярость, что он поклялся отомстить. В течение восьми долгих лет он таскал камень за камнем, чтобы построить дамбу и укротить реку. – Хромой покачал головой, словно сам не верил в рассказ. – Сначала могучий Нигер смеялся над усилиями своего упорного врага, снова и снова с легкостью унося камни. Но случилось так, что пришли три года ужасной засухи. Когда сезон дождей наконец вернулся, воды реки столкнулись с неожиданным: величественной дамбой, которую в одиночку воздвиг Томбукту, ведомый лишь своей яростью.

– Хотя битва была уже проиграна, река пыталась сопротивляться, бросаясь раз за разом на каменную преграду. Но ей удалось лишь разливаться по равнине. В конце концов, униженный и побежденный, Нигер был вынужден искать новое русло и направился на юг, чтобы наконец сбросить свои богатства в море. Так некогда плодородные равнины превратились в самый негостеприимный из всех пустынь на планете.

– Это красивая история, – признал моряк. – Невероятная, конечно, но поучительная. Она показывает, что, если захочет, человек способен победить любого врага. Этот пустыня не уничтожит меня, – добавил он уверенно. – Я выберусь отсюда!

– Дай Бог, чтобы так и было, – искренне ответил собеседник. – Хотя, по-моему, тебе это будет нелегко.

– Мне нужен план.

– План? – переспросил другой с явным недоумением. – Не думаю, что когда-либо существовала карта этого региона. – Он постучал по своему лбу выразительным жестом. – Единственные карты у туарегов – здесь, в голове.

– А у тебя?

– У меня лишь общее представление.

– Нарисуй его!

– Ты с ума сошел? Это слишком опасно.

Леон Боканегра схватил его за запястье с неожиданной силой.

– Нарисуй мне карту Африки прямо здесь, на песке! – взмолился он. – Я запомню её и тут же сотру.

Старик колебался, оглядываясь по сторонам, как будто боялся, что кто-то подслушивает. Было очевидно, что его охватил страх.

– Я сотру её, клянусь! – продолжил настаивать Леон Боканегра с отчаянием в голосе. Это убедило старика разгладить песок и нарисовать пальцем грубый контур континента.

– Вот здесь Марокко, – прошептал он едва слышно. – Здесь Канарские острова, а здесь – Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья. – Он провел прямую линию. – Это точка, где мы встретились. С тех пор мы всё время двигались на юго-восток, в направлении озера Чад.

– Озера? – удивился Леон Боканегра. – Что это за озеро?

– Это озеро…

– Большое?

– Говорят, огромное, хотя оно очень мелкое и почти полностью покрыто тростником и кувшинками, что делает его настоящим лабиринтом, – закончил хромой. – Некоторые утверждают, что раньше туда впадал Нигер и что оно находится в самом центре континента.

– Как это – центр континента? – воскликнул ошеломленный моряк. – Я думал, что мы уже должны быть близко к Индийскому океану.

– К Индийскому океану? – с насмешкой переспросил тот. – Ты в своем уме? Нам еще предстоит идти как минимум три недели, чтобы добраться до озера Чад. А оттуда до побережья Индийского океана будет столько же или даже больше пути, чем мы уже прошли.

– Это невозможно!

– Если не веришь, зачем ты вообще просишь меня нарисовать карту? Я и так рискую, что мне отрубят голову.

–Прости, —искренне ответил его друг. – Я не хотел тебя обидеть. Просто сложно поверить, что Африка такая огромная.

–Понимаешь, расстояния кажутся совсем другими, когда их преодолеваешь под свежим попутным ветром, а не шаг за шагом, —заметил другой. – Представь, что тебе нужно пройти пешком от Канарских островов до Кубы. Это примерно то расстояние, которое, по моим подсчетам, отделяет берег, где ты потерпел крушение, от Индийского океана.

–Да ну, не может быть!

–Может. Но уверяю тебя, я прошел половину этого пути раз двадцать, а это значит, что я, наверное, пару раз обошел землю, волоча за собой ногу.

–И как ты это выдержал?

–Я боюсь смерти.

–Настолько?

Сиксто Молинеро утвердительно кивнул с искренностью и решимостью.

–Настолько! —признался он. – Жизнь – это единственное, что мне дали с самого детства… – пробормотал он, словно прожевывая слова. – Единственное! И я намерен хранить её с той же жадностью, с какой скряга хранит свои сокровища. Рано или поздно её у меня отберут, я это знаю. Но я не отдам её добровольно, даже если мне придется ковылять по всем пустыням планеты.

–Это не стоит того!

–Ты еще слишком молод, чтобы понять, насколько это стоит. Амбиции и страх – это единственное, что продолжает расти в человеке после тридцати. Всё остальное, включая страсть, с этого момента начинает убывать. – Он сделал лёгкий жест в сторону песка. – Но вернемся к карте. Как я уже сказал, это озеро Чад. Однажды мне сказали, что к западу, хотя я так и не узнал точно, на каком расстоянии, река Нигер поворачивает к побережью Рабов, куда приходят десятки работорговых судов. По моему мнению, это твой единственный путь к спасению, потому что дорога к Индийскому океану слишком длинна и опасна.

–А что за Чадом?

–Пустыни, саванны, джунгли, каннибалы и бесчисленные львы с леопардами, которые будут подстерегать тебя на каждом повороте дороги, – сказал он, медленно поднимаясь, чтобы вернуться в ближайший лагерь. – Это всё, что я могу для тебя сделать, – добавил он. – И я гарантирую, что это больше, чем я когда-либо делал для кого-либо.

Леон Боканегра остался в одиночестве, пристально глядя на грубый и неточный набросок карты, пытаясь запомнить его и снова и снова задаваясь вопросом, действительно ли возможно, чтобы этот континент, который он видел издалека тысячу раз, но на который никогда прежде не ступал, оказался таким абсурдно обширным.

Вся его прежняя жизнь, годы, проведенные в плавании, бесчисленные пересечения океана в невыносимую жару или во время ужасающих штормов, казались забытыми, словно путешествие по пустыне, этот бесконечный шаг за шагом, час за часом, день за днем и неделя за неделей, обладало способностью стирать прошлое, рассыпаясь по дороге, как клочки кожи на песке и камнях, или словно беспощадное солнце, пронзающее его мозг, высушило его память, хотя и не до конца.

Иногда ночью ему удавалось думать, но сил вспоминать у него почти не оставалось, возможно, потому, что в глубине души он пришёл к выводу, что вспоминать, в сущности, нечего.

Его детство прошло на грязном корабле, юность – на том же грязном корабле и в грязных портах, а зрелость – на грязном корабле, в грязных портах и ещё более грязных тавернах и борделях.

Большинство женщин, с которыми он был связан, были лишь «вонючими любовницами», и когда однажды, в Веракрусе, он подумал, что нашел любовь, она оказалась столь разочаровывающей и кратковременной, что до сих пор он чувствовал во рту горечь той неудачной попытки.

Оставшаяся ему жизнь была горьким настоящим и, судя по всему, ещё более горьким будущим. Поэтому оставалось лишь задаться вопросом, не были ли гораздо умнее те, кто решил раз и навсегда прекратить свои страдания.

Вдруг он вспомнил группу паломников, которых он перевозил четыре или пять лет назад в Новую Гранаду. Они бежали из Испании из-за того, что принадлежали к странной секте под названием «Темпоралисты». Хотя они, казалось, были безвредны, инквизиция преследовала их с неистовой жестокостью.

Эти мужчины и женщины, некоторые из которых были действительно умными, несмотря на свои абсурдные убеждения, провозглашали, что единственным существующим Богом является Время, поскольку только оно способно умирать и вечно возрождаться, обновляя себя снова и снова и являясь осью, вокруг которой вращается Вселенная.

«Без Времени, – утверждали они, – ничто не имеет смысла. Именно Время всё создаёт, совершенствуя себя в каждом воплощении. И в день, когда оно исчезнет, ничего больше не останется. Каждый живой организм – это лишь малая часть этого создателя, который даёт нам жизнь и одновременно питается нашими жизнями. Поэтому мы должны стремиться становиться лучше с каждым днём, чтобы дни будущего также становились лучше».

Леон Боканегра подозревал, что эти добрые люди на самом деле были просто бедной компанией чудаков. Он был счастлив окончательно высадить их в Урабе, после чего никогда больше о них не слышал. Они собирались углубиться в джунгли Дариена, и всем было известно, что никто не возвращался живым из тех ужасных болот.

Теперь, сидя там рядом с примитивной картой, которую вечерний ветерок начал медленно стирать, он задался вопросом, что бы сказали те бедняги, узнав, что в сердце пустыни Время, казалось, «умерло». А если оно всё ещё живо, то не проявляло ни малейшего желания возрождаться, и тем более совершенствоваться.

Бог или демон, Время явно было настоящим победителем всех битв, поскольку люди, звери и даже идеи исчезали и забывались, пока оно оставалось неизменным и цветущим.

Через две недели на горизонте показался массив скал, возвышавшийся, мрачный и неприступный, в сердце равнины. Он казался абсурдным капризом туарега, который настоял, чтобы каждый человек и последняя коза поднялись на его вершину.

–Что там наверху? – спросил он, обернувшись к Сиксто Молинеро.

Хромой лишь пожал плечами.

–Ничего, – ответил он.

–Тогда зачем же мы поднимаемся?

–Скоро узнаешь.

Они карабкались по мучительной тропе, на каждом шагу рискуя сорваться, пока, измотанные и покрытые потом, не доползли до широкой каменистой площадки, раскалённой солнцем. Отсюда открывался вид на самые отдалённые уголки горизонта.

Но все эти горизонты были одинаковыми, из-за чего усилия казались совершенно напрасными.

Юба бен-Малак эль-Саба приказал разбить лагерь, крепко закрепив шатры, чтобы их не унес ветер. Установив отполированный медный поднос между двумя камнями под таким углом, чтобы утреннее солнце отбрасывало яркие золотые отблески, видимые издалека, он сел ждать.

–Кого ждем?

–Фенеков.

–А кто такие фенеки?

–Сами дети Люцифера, – сухо ответил Сиксто Молинеро. – Даже туареги их боятся. Именно поэтому Юба соглашается вести переговоры с ними только здесь, наверху, где невозможно устроить засаду. Эти свиньи настолько нуждаются в рабах, что готовы похищать даже трёхлетних детей.

–И зачем они им?

–Не знаю.

Леон Боканегра был уверен, что тот лжет. Он обменялся взглядом с Диего Кабрерой, который в этот раз присутствовал при разговоре. Каковы бы ни были причины, по которым хромой предпочитал хранить столь тревожную тайну, ясно было одно: любое давление только заставило бы его замкнуться еще больше.

Поэтому он решил не углубляться в тему, а просто спросил с удивительной непринуждённостью:

–Так значит, мы проделали весь этот путь, чтобы твой хозяин продал нас этим загадочным фенекам?

–Именно так.

–И что, они платят настолько много, чтобы стоило проделать такой долгий и тяжёлый путь?

–С тем, что получит за вас Юба, он станет самым богатым каидом «Народа Копья». Фенеки обычно платят в пять раз больше за европейского раба, чем за африканского.

–Почему?

–Говорят, у чёрных есть плохая привычка слишком быстро сводить счёты с жизнью. – Старик пожал плечами так, будто не придавал этим словам никакого значения. – Они даже не пытаются бежать, просто кончают с собой.

–А я сбегу.

Старик обернулся к Диего Кабрере, который, несмотря на своё комичное шепелявое произношение, произнёс эти слова с полной решимостью. После паузы он лишь пожал плечами:

–Думаю, надежда вернуть свободу всегда глубоко скрыта в том, кто её потерял. – Он цокнул языком, как будто презирая самого себя. – Даже в таком, как я, кто уже почти забыл, что когда-то был свободным. Но я гарантирую, что если у тебя было мало шансов сбежать от бедуинов и туарегов, то от фенеков их ещё меньше.

–Ты считаешь, лучше попытаться сейчас?

Взгляд старика выражал презрение или, скорее, полное недоумение.

–Не будь глупцом! – резко ответил он. – Даже если тебе удастся освободиться от цепей и спуститься с этих утёсов ночью, на рассвете тебя найдут на равнине, где ты будешь выделяться, как муха в супе.

–Я могу бежать всю ночь…

–Взгляни на эти следы… – старик указал кивком головы. – Они чётко показывают, каким путём мы сюда пришли, и будут видны, пока их не сотрёт харматан. Думаешь, Юба бен-Малаку будет трудно по ним идти?

–Почему ты так стараешься заразить нас своим пессимизмом? – с горечью спросил первый помощник «Морского Льва». – То, что ты до сих пор раб, не значит, что мы не можем обрести свободу.

–Я не пытаюсь заразить тебя ничем, – раздражённо сказал старик. – Просто я реалист. За тридцать лет я не видел ни одного чуда, и ты не можешь ожидать, что я поверю в него сейчас, когда фенеков почти можно унюхать.

Верхний слой пустыни не пах ничем. Сухость, песок и пыль давно заполнили носовые проходы. Но казалось, что весь лагерь «воняет фенеками» или, по крайней мере, страхом, который вызывало осознание их близости.

"Господин Народа Копья" оказался мудр и осторожен в выборе дня прибытия на скалистый массив. Ночью на горизонте появлялась огромная луна, озаряющая равнину почти нереальным светом, позволяя разглядеть даже скрытные движения гепарда, охотящегося за неосторожной добычей.

Юба проводил ночи, сидя на краю пропасти, неподвижный, как ещё одна скала. Холодный утренний ветер пробирал до костей, но он оставался неподвижен, молчалив, словно каждое слово для него стоило больше капли крови.

На рассвете он уходил отдыхать, оставляя охрану своим людям. Десятки глаз часами смотрели на пустой горизонт, который веками не приносил ничего нового.

–А если они не придут?

–Придут!

–Почему ты так уверен?

–Потому что они всегда приходят. Кто-то там, далеко, замечает отблеск подноса и передаёт его дальше. Свет идёт быстро, но верблюды всегда намного медленнее.

–Надеюсь, они придут поскорее! – проворчал всегда нетерпеливый Фермín Гаработе. – Эта неопределённость меня изматывает.

–Успеешь ещё пожалеть об их приходе! – горько ответил старик. – Успеешь…

Но проходили дни, луна достигла своего полного диаметра, повиснув над чистым небом пустыни, такая близкая, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой. Ветер стих, и тишина тех ночей в одном из самых удаленных и пустынных мест на планете была настолько глубокой, что Леон Боканегра невольно начал скучать по мягкому плеску воды, ласкающей корпус его корабля «Морской Лев».

Даже во время той злополучной экспедиции, когда штиль и коварные течения загнали его в самое сердце Саргассова моря, внушив ему мысль, что пульс жизни навсегда остановился, он не испытывал такого ощущения пустоты и покинутости, как на вершине этого скалистого утеса в африканской пустыне.

Почему Бог создал эту «землю, которая служит только для того, чтобы ее пересекать», как можно было бы вольно перевести бедуинское слово «Сахара», он никогда не мог понять. Он снова и снова спрашивал себя, почему влажные ветры, несущие облака, которые не раз помогали ему добраться от португальских берегов до Канарских островов, так упорно не проникают в континент, который был так близко и так остро нуждался в воде, часто теряющейся впустую в океане.

Казалось, что вдоль южного побережья Марокко возвышается стеклянная стена, о которую разбиваются эти облака. И, проводя долгие часы, глядя на открывающийся перед ним пейзаж, он не мог не задаться вопросом: что случилось бы, если бы каким-то чудом удалось разрушить эту стену, превратив бескрайние каменистые пустыни в плодородные оазисы, подобные тому, где он провел лучшие дни последних лет.

Другими были бы люди и их поведение, если бы их мир состоял из воды и ячменя, а не из песка и ветра. Не было бы нужды порабощать несчастных, чьи корабли разбивались у их берегов, или преодолевать тысячи миль по раскаленным камням, чтобы продать пленников грязным торговцам, которых они, казалось, ненавидели.

Где они?

Господи небесный! Где они?

Тени уже начали пожирать края луны, ночи снова становились ночами, предвещая скорое наступление тьмы. Лишь небольшое стадо ориксов с изогнутыми рогами пересекло равнину вдали, скрываясь на севере.

Еще два дня ожидания, и, наконец, удушливым утром старший сын «Повелителя Народа Копья» закричал, указывая на точку вдали:

– Они идут! Они идут!

Его глаза были словно орлиные. Даже Гусман Сифуэнтес, самый опытный дозорный, не мог различить даже слабого движения на равнине, хотя юноша снова и снова указывал в сторону востока.

– Вот они! – настаивал он. – Это они!

И действительно, это были они. Хотя большинство присутствующих заметили их лишь спустя почти час. Шестеро мужчин в белых просторных одеждах, с белыми тюрбанами и белыми накидками, верхом на величественных верблюдах почти такого же белого цвета, приближались без спешки, как гепард, уверенный в том, что его добыча никуда не денется.

Дрожь пробежала по вершине холма. Лицо Сиксто Молинеро стало зеленовато-бледным, а в глазах невозмутимого Юбы бен-Малака аль-Сабы, который поспешно покинул свою палатку, читалась тревога.

Эти люди пришли для мирных переговоров, но туарег знал лучше других, что в душе они подобны зловонным гиенам, готовым наброситься на горло при первой же возможности.

Они медленно продвигались по равнине, не нарушая построения и дистанции. Леона Боканегру поразило то, что, несмотря на яркое солнце, их оружие и снаряжение не отбрасывали бликов.

– Они безоружны? – спросил он.

– Фенеков? – удивился хромой. – Да ни за что! Они просто накрывают металл, чтобы он не блестел. Они умные, чертовски умные!

Четыре часа спустя всадники достигли подножия утеса. Там они разбили большую палатку цвета песка, под которой спрятали своих животных.

Эта странная палатка, в отличие от большинства бедуинских, включая туарегские, не оканчивалась остроконечным верхом, а поднималась на двух низких дугах. Издалека она могла сойти за одну из песчаных дюн.

– Они как тени, – прошептал Сиксто Молинеро. – Они знают, что тени в пустыне должны быть белыми, и когда устраивают засаду на караван, их невозможно заметить, пока они не вынырнут из земли прямо у ног верблюдов.

С давних времен туареги считались настоящими хозяевами Сахары, лучшими воинами и самыми грозными разбойниками. Но эти фенеки, тысячу раз проклятые, стали их самыми страшными противниками. Они были мастерами маскировки, предательства и ночных нападений.

Их имя, что вполне оправдано, означало «песчаная лисица». Никто не знал наверняка их происхождения, но утверждали, что они мусульмане, а в их жилах течет кровь хауса, ливийцев и суданцев.

Кем бы они ни были, одно было бесспорно: на протяжении веков их считали «самой страшной и презираемой расой Африки». Не построив ни одного города, достойного такого названия, и не имея четко определенных территорий, они распространили свое влияние на такие обширные регионы, что немногие европейские императоры могли бы мечтать о подобных владениях.

Их огромная власть всегда основывалась на эксплуатации трех ключевых ресурсов континента: рабов, золота и, прежде всего, соли.

С наступлением вечера, когда солнце, склоняясь к закату, позволило длинной тени скалистого массива простираться по равнине, один из всадников покинул огромный шатер и неспешно начал подниматься по крутой тропе, ведущей к вершине.

Это был крепкий, коренастый человек со светлой кожей, орлиным носом, черной бородой и глазами, которые, казалось, больше обращали внимание на происходящее по бокам, чем прямо перед ним, что придавало ему вид рыбы, способной уловить малейшее движение за своей спиной.

Достигнув примерно десяти метров до вершины, он распростер руки, показывая, что не скрывает оружия. Подойдя к Юбе бен-Малаку, он даже не удосужился поприветствовать его в соответствии с церемониями, принятыми у жителей пустыни, словно считая, что обсуждение продажи горстки рабов никак не изменит взаимного презрения и враждебности, которые они испытывали друг к другу.

Он лишь слегка склонил голову, показывая, что гость ему желателен, а затем сразу же обратил внимание на группу христиан, сидящих на скалах, закованных в цепи, молчаливых и настороженных.

Наконец, он тихо прошептал на ухо туарегу некую сумму, и тот едва заметно кивнул подбородком.

На этом все. Не было ни слов, ни жестов, ни прощаний. Человек в белом развернулся и ушел так же, как и пришел.

Сиксто Молинеро, казалось, лишился дара речи, и только когда Леон Боканегра толкнул его локтем, он хрипло пробормотал:

– Боже, помоги нам! Это был сам Марбрук!

– Кто такой Марбрук?

– Марбрук есть Марбрук; высшая власть фенеков на этой стороне континента. Садист и мерзавец, которому не хватит миллиона слов, чтобы описать его.

Только в конце своей жизни капитан "Морского Льва" признал, что его старый друг был прав: даже все слова, которые он знал, не смогли бы передать, насколько этот адский зверь в человеческом облике был ужасен и отвратителен.

Той ночью Сиксто Молинеро прощался с каждым из своих товарищей по несчастью, с которыми он делил заточение в течение этих месяцев. И хотя он старался казаться обнадеживающим, всем было очевидно, что он смотрит на каждого из них с грустью человека, который знает, что видит их лица в последний раз перед самой ужасной смертью.

Он не плакал, потому что пустыня давно иссушила все его слезы, но было видно, что мысль о том, что он снова останется без друзей, сжимала его сердце и перехватывала дыхание.

В конце концов, он спрятал лицо на груди капитана Леона Боканегры и еле слышно спросил:

– Почему я продолжаю цепляться за такую жалкую жизнь? Почему?

– Потому что, как ты сам сказал, это единственное, что у тебя есть.

– Я мог бы избавить себя от стольких страданий одним лишь смелым поступком.

– Я никогда не считал, что лишить себя жизни – это смелость, – возразил моряк. – Истинная смелость заключается в том, чтобы, как ты делал до сих пор, продолжать стойко держаться день за днем.

– И что это дает?

– Это дало мне многое, – ответил он искренне. – Ты научил меня тому, чего я не знал, дал советы, которые могут пригодиться мне в будущем. Ты даже нарисовал карту, с помощью которой я, возможно, обрету свободу. – Он указал на остальных. – И, как и мне, ты помог многим другим. И еще многим до нас. – Он положил руку ему на плечо и сжал его с глубокой привязанностью. – Возможно, твое предназначение в этом: быть утешением для самых несчастных.

– Грустное предназначение!

– Вероятно, не более грустное, чем мое. Ответа не последовало, потому что Сиксто Молинеро осознавал, что ужасная судьба его собеседника не могла сравниться с его собственной, даже если ему придется провести еще двадцать лет, хромая по пескам и камням пустыни.

Поэтому он просто позволил ночи пройти, наблюдая молча за теми, кто на рассвете уйдет из его жизни навсегда. С первыми лучами солнца он спрятался за большим шатром, как будто не хотел видеть, как уходят те, чьи лица могли оказаться последними друзьями, которых он видел в этом мире.

Когда первый луч солнца коснулся вершины холма, фенек поднялся, чтобы передать туарегу тяжелый мешок, полный монет. Почти сразу пленники поднялись на ноги, осторожно начав рискованный спуск по извилистой тропе.

– Куда нас ведут? – спросил изможденный матрос, ставший тенью жизнерадостного молодца, каким был раньше. – Как долго эти грязные ублюдки будут заставлять нас идти?

Ответа не последовало, так как единственный человек, который, возможно, знал ответ, смотрел на них с вершины утеса таким подавленным и побежденным, что казалось, будто его ведут на заклание.

Когда караван достиг равнины, остальные фенеки уже были готовы к маршу. Первое, что бросалось в глаза, – это длинные плети из кожи, которые они искусно использовали, часто разрубая змею на расстоянии трех метров, не наклоняясь к ее телу. Им нравилось их использовать. Им доставляло удовольствие слышать, как плети свистят в воздухе или бьют по спинам рабов, словно этот звук был торжественным маршем, который позволял им чувствовать свою силу перед слабостью страдающей группы, шедшей стиснув зубы – от ярости или отчаяния, было неясно.

Начинался настоящий крестный путь.

Месяцы, проведенные в пути через огромные дюны эрга, бескрайние скалистые плоскогорья или монотонные реги с постоянными ветрами, лишь готовили к худшему. Сбывались опасения Сиксто Молинеро, который всегда предчувствовал, что самое страшное еще впереди.

И без сомнения, худшими из всех были фенеки.

Во второй половине следующего дня изможденный матрос-наблюдатель рухнул, не в силах сделать ни шага, несмотря на то, что его беспощадно хлестали кнутом. Тогда сам Марбрук, почти не дрогнув, наклонился и одним махом своего острого ятагана отсек ему голову.

Затем он приказал Фермину Гаработе привязать длинную веревку к окровавленным волосам своей жертвы, чтобы тащить за собой зловещий трофей, являя немой пример той участи, которая ждет каждого, кто ослабнет на этом пути.

Жутко было наблюдать, как дружеское лицо превращалось в бесформенную массу, когда оно ударялось о камни и кусты. И, возможно, если бы не крайняя усталость, вся команда старого "Морского Льва" набросилась бы на такого жестокого палача, даже если бы это было последнее, что они могли сделать в своей жизни.

– Шесть!

– Хватит считать!

Эметерио Падрон обнажил пожелтевшие зубы, которые начали выпадать из-за цинги, и пробормотал:

– Не переживай! Скоро кто-то другой будет вести счет.

Через пять дней они заметили крошечный оазис, где им позволили отдохнуть в течение недели, предоставив воду и еду, которых они были лишены долгие месяцы.

В окрестностях было много аддакс и газелей, и, так как фенеки умели обращаться с мушкетами с той же точностью, с какой владели кнутами, вскоре они обеспечили лагерь вкусным мясом. Это едва не вызвало у изголодавшихся моряков несколько случаев несварения желудка.

Марбрук знал, что делает: если бы он не дал им столь необходимый отдых, возможно, ни один из его рабов не выжил бы, а тогда все усилия и деньги, потраченные на них, были бы напрасны.

Дремать в тени, без голода и жажды, хотя и обливаясь потом и оставаясь скованными цепями, стало, без сомнения, последним из «удовольствий», которые выпали на долю почти всех членов экипажа старой «каракки». Ведь можно было представить, что эта горстка дряблых пальм, эти пыльные кустарники и этот жалкий лужок мутной воды отмечали границу между «обитаемым» миром и настоящим адом.

Тем не менее, отдых оказался далеко не идеальным. На закате третьего дня Марбрук выбрал единственного безусого среди пленников – юнгу, который за всю свою жизнь не делал ничего, кроме как складывал и чинил паруса. Он приказал своим людям привязать его к пальме, а затем, с явной гордостью выставив напоказ свой огромный половой орган, жестоко изнасиловал его под смех и насмешки своих подчиненных.

Крики бедного мальчика могли бы тронуть даже камни в пустыне, но, казалось, они только разожгли похоть остальных фенеков, которые с удовольствием завершили начатое их главарем. К рассвету следующего дня несчастный юнга умер от кровопотери.

В тот день Леон Боканегра пришел к выводу, что видел в этом мире уже все. Однако время позаботилось о том, чтобы доказать ему обратное.

V

Эметерио Падрон окончательно перестал считать. Скорее всего, в последний раз он пересчитывал себя самого, прежде чем издать последний вздох, хотя, вероятно, уже не имел ни малейшего понятия о том, сколько товарищей ушли до него и кто из оставшихся будет в силах дойти до конца.

Месяцы назад они утратили ощущение времени, направления и даже пространства, а лучший доказательство того, что мир утратил свой смысл, наступило в тот момент, когда они достигли своей цели.

Её не существовало.

– О боже всех святых!

– Что это такое?

– Куда нас привели?

Это место, без сомнения, было краем вселенной.

Абсолютной пустотой.

Безграничным ничто.

То, что открывалось перед глазами неверящих пленников, безусловно, было морем. Но не обычным морем, а обширным морем, которое миллионы лет назад, вероятно, омывало эти земли, но теперь оно стало мёртвым и окаменевшим, превратившись в блестящую белую корку, которая сияла под солнцем, как самый отполированный из зеркал.

Пустыня песка и камней, через которую они добрались, тянулась на запад, но на севере, юге и востоке уже нельзя было различить горизонт, так как свет, отражавшийся от миллиардов песчинок соли, был настолько ослепителен, что его блеск не давал смотреть, даже если прищуриться.

Яркое сияние составляло единственный пейзаж, и его мощная сила, казалось, соперничала только с горячим ветром, который уносил далеко сухой жар, обжигающий кожу.

Им пришлось ждать до заката, пока солнце не пересекло их головы, удлиняя до бесконечности их тени на белоснежной равнине. Тогда Леон Боканегра осознал, куда они прибыли и чего, видимо, от них хотят.

– Думаю, они хотят, чтобы мы добывали соль из этих солончаков.

– Что ты сказал? – изумился Фермин Гаработе.

– Похоже, нас привели сюда, чтобы мы работали там.

– Но что это за безумие? – почти всхлипнул Диего Кабрера. – Как они представляют себе, что мы сможем выжить в таком пекле?

Их капитан лишь указал на два крошечных пятна на горизонте.

– Они выживают, – пробормотал он.

– Но это не могут быть люди.

– Это люди.

С наступлением темноты их заставили двигаться вдоль окаменевшего моря, которое вскоре скрылось во мраке, пока они не добрались до возвышенности, где возвышался некий форт, построенный из огромных соляных блоков, внутри которого их ждала дюжина фенеков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.