# Писарь Глебушкинъ

Елена Дукальская

Детективная ретроистория, случившаяся с молодым писарем Савелием Глебушкиным и затронувшая других обитателей уездного города N

## Глава 1


День для волостного писаря двадцатилетнего Савелия Глебушкина начался из рук вон плохо. Он проспал. Давеча долго гулял при луне с зазнобою своею – дщерью хозяина лавки скобяных товаров Агапкина шестнадцати лет. Нет. Шестнадцать годов исполнилось девице, а не хозяину магазина. Отец ея, высокий лысоватый человек возрастом не определялся и был со спины как бы молод и строен, а с лица морщинист и несколько уныл.

С таким лицом он и встречал завсегда прилетающего на крыльях любви Савелия, который, изображая собою покупателя, бросал томные взоры на девицу, что помогала отцу в лавке, записывая товары, должников и сообщения от оных отцу. Девица именовалась Анною и лик имела прекрасный. Ланиты её украшал нежный румянец, коим она и сразила наповал юного писаря, разбив его сердце в один момент, когда явился он в лавку для приобретения скобы на дверь своей комнаты, какую снимал за недорого в старом флигеле, принадлежащем вдове вахмистра Петра Игнатьича Лебедева, женщине одинокой, бездетной, и по сему случаю привечавшей бедного писаря. И принимающей в нем доброе участие, как в родном сыне. Вдову именовали Ольгою Леонидовною.

Нагулявшись вволю с девицею в городском парке, Глебушкин явился домой, упал на кровать и, глядя, улыбаясь, в потолок, принялся вспоминать дивную прогулку. И мечтать уже о другой. Намечтавшись, он и уснул под утро.

На службе потому он клевал носом, едва не куная его в чернильницу, зевал и с трудом держал глаза свои открытыми.

Потому и случилась с ним та удивительная, трагическая, но вместе с тем и счастливая история, определившая его судьбу.

Утро выдалось в тот злополучный для юного писаря день серым и тоскливым. С зари шёл докучливый дождь, и в конторе сделалось малолюдно. И то слава Богу! Савелию до окончания сегодняшней службы предстояло переписать распоряжение волостного суда по случаю решения тяжбы меж вдовою купца третьей гильдии Пальц Софьей Карловной и проживающим у ней в доме портным Малкиным Семеном Леонтьичем. Дело было интересным, и Савелий, против воли зачитался. Купчиха, предоставив в распоряжение портного комнату, взяла с него слово жениться на ней, по истечении ея вдовства, коего она рассчитала себе сроком на два года. До этого срока портной проживал в сей комнате вольно, на правах близкого знакомца, починял и шил платье клиентам, от коих не было у него отбою, и плату, полагающуюся за прожитье, не вносил по обоюдному согласию сторон, как он позднее выразился.

По окончании срока их устного договора, жениться на Софье Карловне он раздумал, внезапно повстречав предмет более пылкой любви в лице одной из своих посетительниц, принесшей как-то на переделку салоп.

Сам ли салоп или дородность тела посетительницы внушили столь прекрасные чувства портному, но он теперь намеревался съехать из ранее гостеприимного к нему дома и перебраться к предмету своей новой любви.

Возмущенная неблагодарностию постояльца и его коварным вероломством, вдова требовала компенсации ея матерьяльных и душевных убытков на сумму в 12 рублей с полтиною. Что и было по особому распоряжению ей присуждено решением комиссии, какую возглавлял городской голова Зосима Лукич Таланцев.

"Вот всегда так" – думал Савелий, окуная перо свое в чернильницу и выводя ровные округлые буквы на бумаге. – "Никто любви понимать не хочет. Не знает ее убийственного жара, в коем и сгореть дотла бывает не жаль". Сам Савелий готов был из-за предмета своих чувств на многое, ежели ни на все. Вызови его кто, даже отец ея, на дуэль, пойдёт с радостию и за счастье почтёт пасть от его жестоких хладных рук с ея именем на устах. А здесь… 12 рублей компенсации… За ушедшие чувства… Какая пошлость!

А договорись они полюбовно… Кинься друг другу в объятья. Облобызай уста! Глядишь, и закончилось бы все добром. И решили бы все полюбовно. Полюбовно! Слово-то какое красивое. И в сердцевине своей имеет те же, стало быть, чувства, коим прозвание, обозначающее благородное биение сердца.

Глебушкин, пребывая в сих прекрасных думах, прикрыл глаза, а, когда открыл их, то понял, что лежит головою на столе своём и сладко посапывает. По краю стола бежал прыткий рыжий таракан, шевеля усиками. По весьма довольной морде таракана было заметно, что Глебушкин не сломал совершенно его планов, раскинув волоса свои по столу, аккурат на дороге у сей прыткой животины. Писарь, холодея от своей вольности и страшась совершать опрометчивые движения по отрыванию щеки своей от поверхности стола, огляделся, скосив глаза. В конторе никого не наблюдалось. Начальник его, Демьян Устиныч Зябликов, ругался на улице с дворником, тыкая того носом в крысу, что скоропостижно окончилась прямо на ступенях крыльца, и никто сим трагическим фактом не озаботился, в том числе и самое дворник.

– К нам люди ходят! Посетители ежечасно навещают, а тут такое! Почто не убрал вовремя, Аким?

Дворник почесал в затылке, подумал и ответил густым голосом, опуская глаза долу и покашливая:

– Так это… Я думал соснуть легла животная. Притомилась. Она же давеча, третьего дня от Васьки, кота нашего, все бегала. Спасалась. Да так прытко, поди ж ты, что даже на забор забралась, да по ему прямо в сад госпожи Прокопьевой, генеральши, грянулась. Только пятки засверкали. До чего ж, крысы, животины хитрые. И умные…

Прислушиваясь к сему диалогу, Глебушкин подумал, что генеральша, углядев этакое чудо у себя в саду, вряд ли бы разделила восхищение дворника животным миром. Он сам утром уже видал крысу на крыльце, и по ней до сих пор ещё прыгали блохи, так и не поверившие в безвременную гибель своего дивного источника питания.

– Осел! Остолоп! Заместо уборки, всякой гадостию любуешься! Да я тебя в околоток! Да я тебя! – раздались звуки ударов и скорбные стоны дворника, какому съездили по уху и оттаскали за волосья, сбив с головы фуражку.

Глебушкин вскинул голову испуганно, стряхнул сонный морок и принялся дописывать распоряжение, резво куная перо в чернильницу. Добравшись до фамилии городского головы, он не отказал себе в удовольствии полюбоваться ею. До чего ж хороша она! Таланцев! Всяк сразу поймёт, что с таким именем человек весьма важен, а тут он ещё и при должности. Стало быть, способен на многое! А как же иначе! Фамилию Таланцев абы кому не дают. Это вам не Ивашкин какой-нибудь. Или тот же Глебушкин! Избрали бы купца первой гильдии Зосиму Лукича в городские головы, кабы не фамилия? Да ни в жизнь! А, буде он по рождению своему, скажем, не Таланцев, а Бесталанцев? Умывался бы изо дня в день горькими слезьми, но должности ему не видать, как своих ушей.

Таков закон жизни ныне. Всяка судьба от родового имени зависит.

Глебушкин – вот фамилия мелкая, презрительная, и должность у него мелкая, глазу незаметная, хоть он и грамоте обучен. Даже гимназию городскую окончить ухитрился. И с похвальным листом! А толку-то! Так и сидеть ему до седых волос в оной конторе уныло и мечтать о кренделях небесных.

Дума сия так отяжелила голову Савелия, что он вновь клюнул носом, уронив его на стол, а после дёрнулся, взял себя в руки и дописал резво бумагу. Промокнул чернила тяжёлым пресс-папье, какое любил покачивать пальцами в минуты отдыха и мечтать о дальних странах, ибо оный предмет напоминал ему корабль. И, поднявшись, отдал написанное вернувшемуся после жаркого сражения с дворником начальствующему лицу. Демьян Устиныч бумагу принял и уложил на стол, не успев поглядеть, ибо за окном возникло какое-то движение. Что-то крикнул зычным голосом городовой, заглядывая в контору, и на пороге возник сам городской голова. Собственной персоною. Глебушкин вскочил, кланяясь. То же, но только с большей ленивостию, проделал и Зябликов, улыбаясь и принимая протянутую ему руку. Голова был приятелем его детских лет, и начальник держал себя с ним запросто, помятуя о счастливых юных годах обоих, когда лазали оне по окрестным садам, обирая яблоки. За что неоднократно и тому, и другому были кручены уши, а юный будущий голова даже получил заряд соли в не совсем открытое многим чужим взорам место. Вспоминали об этом оба охотно и часто, радостно смеялись, а Демьян Устиныч даже и повизгивал от упоминаний былого беззаботного счастья.

Контора мигом наполнилась людьми. Голове предложили чаю с баранками и рябиновую настойку.

Тот ни от чего не отказался и с благодарностию тяпнул рюмку рябиновой, закусив румяной баранкою. Глаза его после сих возлияний сделались как бы стеклянны и подернулись поволокою. Он присел подле стола, скинув шубу свою на руки городового, какой только сглотнул, увидав, как содержимое рюмки исчезает в горле городского головы. Ему самому выпить не предложили, ибо был он сейчас на службе и при исполнении…

Глебушкин стоял, вытянув руки по швам и не знал, дозволено ли ему будет отлучиться по нужде или стоит подождать отъезда столь важной фигуры.

Важная фигура, меж тем, оглядела контору и покачала головой, указав рукой городовому и прочим выйти, а Демьян Устинычу остаться и присесть. Тот кивнул, а после сделал страшные глаза Глебушкину, и юный писарь осторожно исчез из конторы, отправившись в отхожее место. Со всей очевидностию выходило, что давним приятелям требовалось поговорить по делу, коего знать другим было не обязательно.

Оправившись и тщательно вымыв руки под водою, какая щедро текла из умывального крана, проложенного (благодаря тому же городскому голове) в контору водопровода, Савелий внимательно оглядел себя в старом зеркале, что прочно, вот уже несколько лет, висело над сим краном, и обнаружил у себя над губою как бы прыщ. Осознание сего несовершенства повергло его в душевное смятение. Ну вот! Не хватало еще, чтобы на встрече с Аннушкой он показался ей в подобном телесном уродстве! Наклонившись к зеркалу и разглядев себя со всем вниманием, Савелий вздохнул с облегчением, ибо это было не досадное проявление его молодости и резвости телес, а всего лишь крошка от той же баранки, какую он успел съесть до того, как уснул за своей конторкою.

Надо сказать, что Глебушкин, проспавши, не опоздал на службу лишь благодаря своей квартирной хозяйке, разбудившей его с всей материнской нежностию. И сумел явиться в контору почти вовремя. Но позавтракать и испить утреннего чаю уже не успел и, потому утянул баранку со стола своего начальствующего лица. Савелию очень повезло, что два других писаря отсутствовали по делам своим семейным, ибо его опоздания на службу на целый десяток минут никто не заметил. Демьян Устиныч сам ещё тогда не прибыл, а сторож, открывший писарю контору, вообще часов не наблюдал, и судя по малость помятой физиономии, сладко спал в своей комнатушке до появления молодого служащего лица, потребовавшего отомкнуть ему двери незамедлительно. Что и было сделано. Надо сказать, что столь вольное обращение начальника с ключами говорило не о безоговорочном доверии его ко сторожу, а лишь о том, что в конторе совершено нечего было красть, кроме перьев, чернил, бумаг и тех же баранок, какие Демьян Устиныч весьма уважал. И осознав однажды такое скромное положение вещей, тот и препоручил сторожу заведовать ключами, возведя его таким образом в должности на ранг выше. Сторож, именуемый скромно Кузьмою, был дальним родственником Демьян Устиныча, прибывшим в город из деревни для получения какой-никакой городской профессии. Но неожиданно открывшаяся в нем любовь к горячительным напиткам и игре в безик, несколько замедлила его карьерные устремления, о коих он, впрочем, похоже, совсем не жалел. Проживая в узкой комнатушке с печкой при конторе, он считал себя абсолютно счастливым человеком. А потому вновь отправился на покой, запустив тихого скромного писаря в помещение и справившись дежурным образом о его здоровье. Вот тогда Глебушкин и умыкнул баранку из связки, высоко висящей над полом, чтобы не достали мыши, соблазнившись ее аппетитным видом. Скинув свой кургузый сюртучок, вымокший под утренним дождём, и аккуратно разместив его на спинке старого рассохшегося стула, Глебушкин дожевал баранку, уложил перед собою листы желтоватой конторской бумаги, откинул крышку чернильницы, окунул туда перо и задумавшись крепко, неожиданно посадил на лист жирную кляксу. Испугавшись своего невольного проступка, он с живостию бывшего гимназиста, какому не раз доводилось получать за такое линейкою по пальцам, скомкал испорченный лист и, оглядываясь на дверь, не идёт ли кто, кинул его в конторскую корзину для бумаг.

В дальнем углу конторы внезапно заскрипела задняя дверь, и Савелий испуганно замер, пригнув голову ко столу. Он страшился привидений до зубовного скрежета. С трудом заставив себя оглянуться, он узрел в помещении, дурно ещё освещенном по случаю дождя и раннего утра, какое-то движение.

Дыхание его прервалось, молодой человек почувствовал, будто по спине прошлась чья-то холодная рука. Волосы зашевелились на его голове. И он начал мысленно набрасывать в уме прощальное письмо, обращенное к любимой Аннет, как он звал девушку, в своём воображении, уже представляя её своей женою. Сейчас он сразится со злой силою, что проникла без препятствий к ним в контору, положит свою молодую жизнь на алтарь победы с тьмою и навеки останется в памяти окрестных людей, своей любимой, а ещё строгого Демьян Устиныча, как герой. Схватив пальцами своими острое перо, чтобы использовать его в борьбе с приближающимся ворогом навроде меча, Савелий распахнул шире глаза, замахнулся уже было, чтобы сразить непонятную нечисть, но совершить ничего путного не успел. Ибо на колени его что-то нахально взгромоздилось, громко урча и постанывая.

Конторской кот Василий, толстый, щекастый и страшно полосатый, держа во рте своём убиенную им мышь, радостно сверкал чуть косящими к носу глазами, предлагая Савелию разделить с ним восторг от удачной охоты.

– Тьфу! Васька, шельмец, опять мне мышь приволок! – Савелий с досадою скинул тяжёлое тельце кота с коленей и отряхнул их от серой кошачьей шерсти. Кот, впрочем, ничуть не огорчился таким поведением своего старого друга, какого любил безмерно, а потому стремился угостить таким вот нехитрым кошачьи образом. Вскинув пушистый хвост свой от нескончаемой гордости собой, он поводил головой из стороны сторону, отчего мышиный хвост в его зубах скорбно закачался и медленно ушёл куда-то во тьму, прятать, очевидно, свой трофей.

Савелий проводил его глазами, улыбнулся и вновь поглядел на стол. Есть хотелось зверски. Но денег было в обрез, аккурат на калач, что он покупал в соседней булошной каждое утро, и, какой составлял в течение дня его завтрак и обед. Задарма в конторе наливали лишь чай, пахнувший старыми опилками и пылью, что предназначался для писарей. Сам Демьян Устиныч, сидя в своём, отделенном от помещения конторы кабинете, начинал день с кофею, какой, сваренный ему приходящим из соседней ресторации слугою, пил с видимой охотой, щурясь от удовольствия. Надо сказать, что пах сей напиток упоительно, вызывая у вечно недоедающего Савелия голодные нутряные спазмы. Баранка улеглась в его желудке весьма нетяжелым грузом, лишь раззадорив его молодой аппетит. Он тяжело вздохнул, повернул перо острым концом к бумаге и решился мечтать об Аннушке, чтобы не думать все утро о еде. Молодой человек осознавал, что мечта его о скорой женитьбе на предмете своей страсти бесплотна. Ибо на то требовались деньги. И немалые, коих у бедного молодого писаря отродясь не водилось. Все уходило на скромное прожитье. Потому, записывая решения волостного суда, он и принялся рассуждать мысленно о несправедливостях жизни и превратностях любви.

Стоя сейчас перед зеркалом конторского ватерклозета, юноша прислушался. Голоса городского головы и начальника конторы звучали отчего-то все громче. Оне будто бы спорили о чем-то. Савелий прислушался и вдруг услыхал с испугом голос Демьян Устиныча, обращенный, без сомнений, к нему:

– Господин Глебушкин! Извольте сей же час пойти сюда!

Толкнув дверь, на ставших непослушными ногах, он явился пред очи начальника и, что ещё страшнее, пылающего гневом городского головы, держащего двумя пальцами лист, на коем ещё недавно Савелий начертал решение волостного суда.

– Это, что ещё такое вы тут понаписали, сударь? Извольте объясниться! – Демьян Устиныч ещё сохранял какое-то приличествующее случаю лицо, тогда как голова выразился гораздо проще. И понятнее:

– Ты что тут понаписал, прыщ мерзопакостный? – И сунул бумагу в самый нос Глебушкина, не успевшего даже оскорбиться на то, что его несправедливо, как он только что убедился, назвали прыщом.

– Это, какое-такое полюбовное решение, молокосос? Я сам там присутствовал! А двенадцать рублев с полтиною куды делись, негодяй?!

Савелий спал малость с лица, и уста его замкнуло от страха. Он не успел перечитать написанное собою, его как раз и отвлекло внезапное появление господина Таланцева в конторе, потому он и не ведал о своей ошибке, какая, судя по виду городского головы, сделается сейчас для него роковой.

– Не волнуйся, Зосима Лукич! Перепишет негодяй сейчас бумагу, да и будет все в порядке. Далее она пойти покуда не успела! – Демьян Устиныч облил Савелия холодом во взгляде и незаметно черкнул пухлой рукою своею себе по горлу, без сомнений обозначая дальнейшую судьбу Глебушкина.

– И то хорошо, а то бы весь город прознал про то, что фамилия моя, оказывается, и не Таланцев вовсе!

Голова глядел в бумагу, зло сощурившись. Ехидная улыбка играла на его губах. А седые усы и борода, подстриженные руками дорогого цирюльного мастера топорщились от справедливого возмущения.

– И как же этот висельник тебя обозначил?

– Бесталанцев я у него! Бесталанцев, видите ли!

Демьян Устиныч шагнул к попятившемуся от ужаса Савелию и ткнул в него указательным пальцем:

– Вон пошёл! Отстраняю тебя от должности, мерзавец!! Так нашу контору опозорить! Мне теперь Зосиме Лукичу как в глаза глядеть прикажешь?! Вон! С белым билетом на улицу пойдёшь! Никто никуда на службу не возьмёт тебя, олуха!

Савелий от ужаса не знал, как оправдаться. Да и не выходило это оправдание. Сам был кругом виновен. Рассуждал да мечтал слишком много. Да все не к месту. А следом за мыслями и рука его действовала, подчиняясь им охотно.

Записала все, о чем он думал. И жизнь его теперь окончена. Навсегда. Остаётся лишь пойти к реке да и пасть в ея хладные воды, утопившись с горя.

– Ну уж больно ты крут, Демьян Устиныч. – Вдруг пожалел побледневшего писаря голова, с внезапно возникшею тревогою глядя на алебастровое лицо того и затуманенный взгляд.

– В участок его всего лучше, с запискою. Выпороть примерно. Да и будет с него. Меньше головой своею думать будет! Бросаться людьми в наши времена не с руки. Грамоту малая толика лишь разумеет. Да и те денег за службу требуют ого-го сколько. Этот-то у тебя, судя по виду его, не жаден.

– Да нет, не жаден. – Согласно кивнул головою начальник конторы, оглядывая Глебушкина, будто примериваясь к чему-то. – Мечтателен больно. Сверх меры даже.

– То-то я и гляжу, вся бумага конторская в завитушках. Почему я и внимание на неё свое обратил, когда говорили с тобою. Уж больно кудрява была. Все крендели небесные, поди на неё перенёс. – Зосима Лукич неодобрительно поглядел на Савелия, который стоял ни жив, ни мертв. Перспектива унизительного наказания почти убила его. Пороли его давно. Ещё в розовом детстве. Маменька своею рукою, за детские проступки. Но тогда было и не больно почти. Маменька его была ангелом земным, а по кончине своей, поди, сделалась и небесным – так был кротка и незлобива, и лишь по материнскому долгу своему решалась поднять руку на мечтательного сына своего.

В участке его, вернее всего, убьют до смерти. Ну, если и не до смерти, то все одно, сидеть и стоять не выйдет долго, и другие писари, прознав про такое, поднимут его на смех, что сделается ещё худшей судьбою, как, если бы его выгнали на улицу все с тем же белым билетом. Думая про такое, Савелий невольно всхлипнул, жалеючи себя.

– Верно твоё решение, уважаемый Зосима Лукич. Истинно, великий ты человек! Мыслитель, каких мало! Целый Спиноза, поди!

– Ну уж ты прямо обижаешь меня, Демьян Устиныч! Спиноза! В краску вон вогнал! – голова радостно улыбнулся, позабыв вовсе, что краску на его лице вызвало не обилие комплиментов, какие он посчитал справедливыми в отношении себя, а выпитая рюмка рябиновой, что разогнала ему кровь, придав некую молодцеватую розовощекость.

– А записку в участок кто писать станет? – Демьян Устиныч прищурил один глаз. – Писарей сегодня нету более, все по делам разбрелись.

– Как кто? А молодец этот у тебя на что? Сам же напишет ее! Сам и отнесет! – хохотнул голова своему остроумному решению, глядя на Глебушкина, какой от ужаса уже готов был грянуться без чувств.

– Садись, негодяй. Да пиши, что сказано тебе будет. Да радуйся, дурак молодой! Милостив Зосима Лукич к тебе оказался! Благодари его!

Савелий взглянул с отчаянием казнимого на городского голову, поклонился ему и вернулся на негнущихся более ногах за свой стол. Медленно опустился на стул, с тоскою обдумываю свою горькую судьбину, и неожиданно вспомнил, что к ужину квартирная хозяйка обещала подать чаю и пирог с визигою, какой всегда выходил у ней отменно. Он вспомнил тёплую улыбку женщины, что так напоминала ему материнскую, яркий блеск её ласковых глаз, перстень с голубым камнем, что всегда располагался на её указательном пальце и весело посверкивал, когда она придерживала крышку заварочного чайника, наливая Савелию чай. И тяжело вздохнул, представляя, что не сумеет более ничем этим насладиться. Ну, по крайней мере, сегодня наверняка. Быть может, что ещё и завтра. А также он вспомнил милого друга Аннушку. Их уговор о непременной встрече этим вечером, и решил, что стоит послать кого к ней, чтоб предупредили, что он болен и явиться пред ней не способен ввечеру никак.

Глубоко задумавшись, он не услышал, как Демьян Устиныч принялся диктовать ему, очевидно решив, что он настроен на работу:

– Подателю сей записки, Глебушкину Савелию… Как по батюшке тебя, я запамятовал?

– Яковлевичу… – Тихо произнёс юный писарь, с трудом вспоминая свое второе имя.

– Яковлевичу… Учинить наказание за проступок по службе…

– "Наказание" – подумал Савелий. – "Название какое, зловещее. Истинно злобное, когда пишешь его, будто ножом бумагу режешь, да лезвием водишь по ней люто. То ли дело – "награда". Весомое слово, тяжёлое. Добром от него веет, да радостию. Почему в жизни таких людей мелких, навроде него, писаря, все больше бед и наказаний, а не радостей тех самых да наград? Нет бы бумагу хоть бы какую придумали. «За добрую службу». А тут…

И Савелий вновь всхлипнул, утирая внезапно навернувшиеся на глаза горькие слезы. Он чувствовал себя приговоренным к смерти, какому самому доверили копать себе могилу. Да ещё собственною рукою.

– В виде… – В каком виде-то, Зосима Лукич? – Начальник конторы поглядел на городского голову, который вновь, но уже сам, дотянулся до графина, налил себе рябиновой, вопросительно поглядев на Демьян Устиныча. Тот отрицательно покачал головою. Таланцев тяпнул настойки, крякнул довольно, утер себе усы, а после посмотрел на спавшего с лица Савелия и сказал:

– Ну вот, по отсутствию двенадцати рублев компенсации в его писанине, десятка да ещё пары розог как раз и довольно будет. И не смертельно. И в ум быстрее войдёт.

– Так… Двенадцати розог для вразумления… И наставления ума. Пиши, чего замер? – Демьян Устиныч склонился над писарем, заглядывая наспех в бумагу.

Савелий выписал красиво букву "р" и замер, не умея более писать других букв никак. "Ну что за напасть такая" – подумал он. – "Буква "о" кругла да и проста в исполнении, а рука начертать её не спешит. Вернее всего, не может совсем. Вот буква "у", когда задумал он писать про двенадцать рублей с полтиною, почти совсем написалась было, да вылезла заместо её буква "п", какая явилась началом слова "полюбовно". Так, видать оно и осталось на бумаге, заместо слова "рублей", как было тому положено. Эх, не видать ему теперь прекрасной девицы Аннушки и женитьбы на ней, о какой он давно мечтает! Ну, почему все, что составить может счастие его, не даётся ему в руки никак, а то, что даётся, судьбу его ещё более усугубляет?

Вот не умей он писать… Не разумей грамоту вовсе, вон, как тот же дворник Аким, и не отправился бы сейчас в участок. Хотя незнание грамоты и основ законов человечьих, как то, что нельзя разглядывать всяких животин подлых во время работ по улице, не спасло дворника от наказания в виде оплеухи, а ещё более, похоже, его усугубило. Да и самому Савелию выпишут сейчас по первое число награду размером в двенадцать хворостин, да с полтиною, какой отродясь в его жизни ещё не бывало, как опять тому же дворнику, какой ходил о прошлой неделе в участок за то, что не удосужился убрать вовремя за лошадью той же генеральши Прокопьевой, какая переев ранних яблок, что угостили ея окрестные мальчишки, оставила позади себя при появлении на улице такое, что и словами не описать. Только лошадь оставила, а не генеральша. Поди ж ты, каким эффэктом обладают ранние фрукты, выращенные на просторах родной империи! Аким, по своей любознательности и необычной любови к наукам, долго восхищался таким природным явлением и проглядел торжественный выезд того же городского головы, колеса экипажа которого неосторожно запачкались о сие явление. После чего дворник и отправился к околоток приказом самого Таланцева.

– Написал? – Демьян Устиныч поглядел на бледного Глебушкина, почему-то начав по-отечески жалеть его. Тот кивнул, поднимаясь и дрожащими руками нащупывая свой сюртучок на спинке стула и натягивая его на юное тощее тело.

– Погодь. Роспись поставлю. – Зосима Лукич размашисто расписался на протянутой ему бумаге. Глава конторы промокнул подпись пресс-папье, посыпал песком, сдул его с закачавшегося в руках листа и протянул Глебушкину:

– Ну, ступай теперь. А после и свою бумагу о решении суда исправишь. Иди уже. Не мешкай.

Савелий не помнил, сколь долго он шагал до участка. Да и не шагал он вовсе, а так, тащился медленно, как калика перехожий. В участке было шумно. И накурено так, что хоть топор вешай. В этом дыму видно ничего не было, или это страх так затуманил взор писаря, но человека в форменной фуражке, какому протянул дрожащими руками бумагу, он не запомнил вовсе и лица его не разглядел. Очнулся лишь тогда, когда услышал:

– Это, уважаемый, ты обманулся. Не в ту дверь попал. Та, которая тебе надобна, шагов с десяток левее. Зелёные большие створы. И скоба витая.

Глебушкин кивнул печально и вышел, услышав напоследок:

– Не кручинься, господин хороший. Повезло тебе. Сам голова такую бумагу подписал!

Савелий слабо улыбнулся, посчитав сказанное неудачной шуткою, и вплыл во все том же тумане в высокие зелёные двери. И вновь ничего не видя, протянул бумагу стоящему против него человеку, отметив, что тот почему-то в сюртуке, а не в форменном мундире. Записка исчезла за стеклом. После чего перед глазами писаря возникло две синеньких бумажки, как он успел машинально прочесть, номиналом в пять рублей, две коричневых по рублю, а затем на широкий деревянный прилавок упала монетка достоинством в пятьдесят копеек. Глебушкин удивленно уставился на двенадцать рублей с полтиною, лежащие перед ним и поднял голову. На него смотрело молодое лицо с аккуратной светлой бородкой. Стекла пенсне сверкнули. Человек был одет в форму конторского служащего, а не полицейский мундир.

– Что это? – Савелий вытаращил на все увиденное глаза.

– Ваша премия, согласно приказу городского головы. За заслуги. Я прочёл все верно? Двенадцать рублей с полтиною?

Писарь машинально кивнул, не умея вздохнуть и не понимая, на каком он свете.

– Пожалуйте взять. Это ваше. Мои поздравления.

Глебушкин сгреб банкноты с дубовой стойки перед собой и вышел, не понимая, что произошло. Когда зелёные двери закрылись за ним, он повернулся и вскинул голову, удивляясь странному полицейскому участку, в коем окаемы скоб на дверях горят сусальным золотом. И увидал название места, шепча его дрожащими губами и роняя с головы своей писарскую фуражку. На широком очелье трехэтажного добротного здания горела надпись из пяти букв – "Банкъ".

Савелий поднял к глазам зажатую в кулаке бумагу и прочёл, холодея, записку, писанную собственною рукою за личной подписью господина Таланцева Зосимы Лукича:

"Подателю сей записки, Глебушкину Савелию Яковлевичу, назначить награду в виде премии за добрый поступок по службе размером в двенадцать рублей с полтиною, какую и выдать ему тотчас сполна. И без промедления. Сим приказ свой заверяю. Городской голова.." Далее шла размашистая подпись самого головы. Внизу листа располагалась синяя печать, проставленная служащим банка -" Выдано". После шло число и обозначение банка.

Савелий поглядел на небо. Дождь прекратился. И даже сквозь тучи кое-где проглядывало солнце. Фуражка валялась в луже, и на неё поглядывала острым глазом своим ворона, размачивающая в оной луже найденный где-то сухарик. Умная птица будто увидала сейчас, что Савелий опять ошибся в написании ответственной бумаги. Но в этот раз уже в свою пользу.

Примерно через половину года волостной писарь господин Глебушкин посватается к предмету своей любви – девице Анне и получит от нея положительный ответ. Жизнь его наладится.

А до городского головы Зосимы Лукича вскорости дойдут слухи о восхищении жителей города его щедростию, добротой и справедливостию. Он прослывет знатным меценатом, радетелем чаяний простого народа, и долго ещё станет почивать от того на лаврах, поминая иногда молодого уездного писаря, обеспечившего ему подобную славу, по матушке…

Но все это случится после… А покуда…


Продолжение следует…

## Глава 2


Конторский кот Василий отличался нехарактерной для его сословия сметливостью. Будучи животиной, какая опыт свой получала в уличных жарких сражениях с окрестными представителями семейства полосатых, дворниками да дворовыми собаками, каких немало водилось на улицах уездного города, Василий раз и навсегда для себя уяснил одну простую истину – сколь бы ни хитер да жаден был его брат, лют дворник, да злы и зубасты всякие собачьи дети, все одно даже среди всей этой братии бывают исключения. Как тот же местный человек Аким, какого завели на улице в бытность ещё Василия котёнком, да держали, чтобы он мел улицу исправно, да убирал лопатою снег зимой, особливо счищая тяжёлую наледь подле самих домов, да открывая для Василия все потайные входы, что роет для удобства своего окаянная мыша, и тем самым прокладывал для кота легкий прямой путь к мышиному обустройству.

Вот он как раз был весьма добр к Василию, и даже, как бы это вернее сказать, несколько горд его умениями. Как отец, бывает, гордится достижениями сына своего, какого взрастил с колыбели, да научал всякому, чего и сам умеет и знает. И отрадою звучали слова того же Акима, какой погладивши Василия по лобастой башке его, часто напутствовал, указывая на прошмыгнувшую мимо серую мерзавку:

– Вот, Васька, занятие тебе! Гоняй её, окаянную, без жалости! Неча ей тут обретаться! Телеса вон какие наела, на конторских-то харчах. Крысу ты, гляди, заломал, а уж с этой-то мелочью подлой, без труда справишься!

Василий при таких словах завсегда гордился, топорща усы. Нравилось ему столь уважительное обращение дворника, ибо считал кот себя состоящим в конторе на довольстве официально, а потому, понимал о себе много, и от других требовал к себе уважения.

Вот и один из писарей, с таким мягким прозванием – Глебушкин – тоже обращался к Василию с поклоном. Едва подойдёт кот к его конторке, тот склоняется перед ним низко, руки протягивает, берет ими мягко да на колена свои сажает. И принимается за ухом чесать. А это самое главное у Василия место! Ухо его мягко да податливо, и на всякую радость тотчас отвечать готово.

Руки у Глебушкина сильны да умелы. И едва он начинает гладить Василию голову, да чесать ими за этим самым ухом, как внутри у кота тотчас рождается счастливый треск, что рвётся наружу, и остановить его он не в силах вовсе. Сидит себе на коленах друга своего, да трещит, томно щуря глаза. А другие бесполезные писари икотой смешливой заходятся да пальцами на Глебушкина показывают. А пальцы-то у них все в чернилах! Грязны так, что и глядеть нельзя. А самый главный над ими, Демьян Устиныч, бывало, кричать принимается. На того же Глебушкина:

– А ну, сымай блохастого с колен своих, Савелий. Нечего ему тут обретаться! У нас посетители круглый день. Его блохи на честных людей перескочут, позора потом не оберёшься!

– Так на меня ж не перескочили! – Голос Глебушкина по обыкновению нетверд и дрожит слегка.

– Да тебя, Савелий, даже блоха не ест! Невкусен ты для неё, тощ больно! – смеется над бедным Глебушкиным другой писарь, тот, что малость постарше его да поувесистее. Зовут того писаря Лихоимцев, а имя у него чудное такое – Порфирий. Будто дверь какая от сквозняка скрипит. Щеки его румяны, словно яблоки, а руки пухлы да округлы. Но никогда он руками своими Василия не приголубит и за ухом не почешет, только все норовит ногою толкнуть.

– Убери Ваську отсюда, Савелий! Кому сказал! Тоже мне, нашёл друга себе! Он вчерашнего дня крысу придушил, да мышь изловил, а теперь по конторе шастает! Уноси за дверь сей же час! Да прибери после! Он на полах наследил.

Глебушкин вздохнул тяжело, взял Василия и понёс к дверям, потихоньку извиняясь перед ним, что обстоятельства вынуждают его предать их дружбу. Но Василий на него не обиделся вовсе. Оказавшись на улице, он узрел прямо перед собою сапоги городового, какие были смазаны жиром и пахли вкусно. Кот принюхался. А городовой давал последние наставления дворнику:

– Все запомнил, Акимка?

– Все, Арест Иваныч! В оба буду глядеть. Не сумлевайся!

– Ну, смотри. Ходят оне не по одному. Берут все, что плохо лежит. Даже метлу старую вон на соседнем участке умыкнули. Рож их никто запомнить не сумел или не успели. Так что всех чужих примечай, да мне чуть, что не так, докладывай.

– Рад служить, Арест Иваныч. – Дворник приложил руку к фуражке своей, у какой был поломан козырек, а более никаких других излишеств у ней наблюдалось.

Городовой кивнул ему важно да и потопал далее по улице нести свою тяжёлую, а, подчас, даже и опасную службу. Василий проводил его взглядом. Вот поди ж ты! Видать, всех тревожат разбойники, какие опять на улицах города народились. Плохо дело! Аким теперь будет строг, не сказать даже, суров. И улыбаться перестанет вовсе. Глаза его, чёрные и блестящие, сделаются холодны, а руки станут сжимать метлу навроде оружия. Ему теперь приказано следить за порядком в помощь городовому, да глядеть, чтоб лихоимцы всякие какой беды не учинили ненароком.

Василий тяжело вздохнул. Он страсть как не любил всяких злодеев, что отравляли жизнь всем, в том числе и ему самому. Ведь его теперь начнут гонять, будто он тоже к злодейству отношение имеет.

Да… Беда… Подумав такое, Василий вскинул гордо свой пушистый хвост, которым даже генеральша из соседнего дома любовалась, да и пошёл на её участок подобру-поздорову. Оттуда, он знал, выдачи нет. Генеральша Василия любила и неоднократно предлагала ему переехать жить к ней, заманивая тёплым молоком в глиняной миске да обрезками колбасы. Но Василий покуда не давался, показывая, всё-таки, что он кот с достоинством. И за колбасу, хоть и куплена она была в лавке немецкого человека Дитриха Шварца, где более всего вкусна, не продаётся.

*

День уже начал переваливать за свою вторую половину, а народу в конторе все не убавлялось. Особливо много было крестьян, какие старались уладить все дела свои с утра, чтоб успеть разъехаться по домам засветло. Работы было много. И Глебушкин, прибрав за котом, как ему было велено, уже умаялся писать бумаги, что засыпали его стол, будто снег улицу по зиме. То два мужика в распахнутых зипунах просили его устроить им долговую расписку да присовокупить к ней конверт, самый дешёвый, какой есть, чтоб уместить все чин чином. Дело было серьезное – один занимал у другого деньги да обязался отдать к рождеству, а другой желал иметь подтверждение этому заёму. После вдова почившего внезапно от грудной болезни аптекаря зашла получить решение волостного суда о присуждении ей разовой выплаты по утрате кормильца. Пришлось изымать это решение из папок, зачитывать ей, складывать аккуратно да передавать в руки. Она, прижимая маленький вышитый платочек к носу, вышла, благодаря его и сунув ему мелкую монетку за труды. Глебушкин мечтал уже о чае с калачом, а, быть может, даже о целом ситном. Ведь он теперь богат!

Разрешилось покуда все для него благополучно. Когда он, вернувшись из банка, пал, можно сказать, в ноги Демьян Устинычу и городскому голове, протягивая двенадцать рублей, да присовокупив ещё даденный ему полтинник, те утеряли разом дар речи, не зная, как выйти из сложившегося положения.

Но после голова, основательно смягчив былой гнев свой на Глебушкина несколькими рюмками рябиновой, вдруг прослезился от божеского провидения, узрел кургузый сюртучок того да худые руки, торчащие из коротковатых рукавов, и внезапно, изойдя жалостью, похлопал по плечу и наказал оставить все, как случилось, ибо сделать уже ничего нельзя, чтобы не уронить его, головы, авторитет. Глебушкин стоял, открывши рот от удивления, Демьян Устиныч тоже. Но возражать голове оне не посмели, так как тот этих самых возражений себе не терпел. Начальник конторы понимал, что завтра его приятель, придя малость в себя, о внезапной щедрости своей может пожалеть и передумать, и приказал своему молодому подопечному деньги покуда прибрать, но далеко не прятать. Все ещё может измениться. Глебушкин вздохнул тяжело и полез с ассигнациями в большой железный шкаф, что стоял в конторе в углу, и где хранились, по обыкновению, лишь бумаги. Деньги и прочие ценности Демьян Устиныч обычно забирал домой, пряча в свой собственный сейф, устроенный в его дому с особою хитростию. Потому воров он и не боялся.

На следующий день злополучные двенадцать рублей, должно быть, там так и лежали, и никто о них и не вспоминал покуда. Даже и сам голова. У него и без того было много дел.

Весть о появившихся разбойниках уже распространилась по городу, и Глебушкин с тоской думал, что, если те посетят ненароком контору и вскроют тайник, денег ему тогда точно не видать. Никогда. И милой Аннет тоже.

К вечеру становилось все сумрачнее, и Демьян Устиныч приказал даже зажечь на столах свечи. Близилось окончание рабочего дня конторы, когда в помещение, и без того покуда ещё полное, вступили новые посетители. Коренастый кудрявый господин в фетровом черном котелке и статная дама в салопе. Она поводила тонким изящным носиком, сморщив его так, чтобы это выглядело вполне пристойно и не слишком бросалось в глаза. В конторе к вечеру стоял тяжёлый дух от намокшей шерсти крестьянских старых зипунов и многочисленных пальто посетителей. Вошедшим тотчас же предложили присесть. Глебушкин встал и поклонился даме. Она благосклонно оглядела его, и голубые глаза её с поволокою странно блеснули. Глебушкину стало вдруг отчего-то не по себе. Её спутник, снявши котелок с головы своей, устроился на заскрипевшем стуле и представился, чуть склонив голову и явив миру лысину, обрамленную густыми кудрями, будто остров водами моря.

Оказалось, что это явился герой недавних злоключений писаря господин Малкин. Самолично. С дамою своего сердца. Он, чуть опустив лысину, посередь которой божеским, очевидно, провидением, умещалась одинокая, неизвестно как уцелевшая в жизненных сражениях прядь, закрученная мелким бесом, наклонился к Глебушкину, рассматривая тщательно переписанное оным недавно решение волостного суда с печатью и произнёс, запустив руку в негустую бородку:

– Молодой человек, гляньте сей же час в мои честные глаза и киньте в мою голову идею, где мне, при всём моем уважении к закону, взять двенадцать рублей совершенно свободных денег? Я-таки хочу знать это!

Глебушкин приподнял слегка брови вверх, чтобы, как ему казалось, выразить недоумение сим вопросом. А господин Малкин меж тем продолжил:

– Что вы молчите, друг мой! Вы явно решили делать мне нервы? – Он поглядел на Глебушкина круглыми глазами и продолжил:

– Если бы я хотел лгать, я бы лгал своей мамы, как я рад быть на этом свете! Но поговорим сейчас за мои глаза! Я наблюдаю вас с этого стула уже пять минут и имею вам сказать, что у вас-таки есть ещё сердце. И оно даже бьется в мою сторону!

Глебушкин спал с лица, понимая со всей очевидностию, куда клонит посетитель, что тот тут же и обозначил, осторожно озираясь по сторонам, и заметив, что никто в конторе не обращает на него внимания:

– Я дам вам рубль, молодой человек. Помогите мне. Подправьте бумагу!

– Я нннне могу. – Прошелестел Глебушкин, вспоминая ужас, что пережил недавно из-за этой проклятой бумаги.

– Два. – Портной, как помнил его занятие по записям Глебушкин, наклонился ниже, приблизив к нему свое лицо. И ожидая ответа.

– Не могу. Прошу прощения, господин Малкин. Но, к моему сожалению, я не сумею вам помочь, иначе лишусь места.

– Четыре рубля! И вы будете помнить господина Малкина всю свою жизнь и ещё расскажете о нем детям. Что вам стоит, юноша?!

– Простите, великодушно. Но, к сожалению, я не стану давать вам ложных надежд. Извольте взять бумагу. – Глебушкин поднялся, решительно протягивая документ Малкину. Тот воззрился на него, прищурив один глаз. Спутница его возмущенно фыркнула. Проходящий мимо Демьян Устиныч покачал головою.

– Я не собираюсь касаться этой насквозь фальшивой рукописи. Я подам апелляцию!

– Как вам будет угодно. – Кивнул Глебушкин, покорно соглашаясь. – Но в таком случае пожалуйте расписаться в книге, что вы отказались взять постановление и станете оспаривать его.

И он протянул посетителю перо. Тот, кипя гневом, схватил его, обмакнул, выругавшись, в чернила, оставил на бумаге залихватский вензель и оттолкнул тетрадь от себя. Савелий проворно убрал решение суда в лежащую подле него картонную папку и ловко увязал на ней тесемки, отодвинув папку на край стола.

Малкин проследил за его движением, поднялся и произнёс с жаром, прикрывая глаза рукою. Будто стоял сейчас на сцене уездного театра:

– Вы режете меня без ножа! Так и знайте, что моя кончина останется за вашей совестью, упрямый юнец!

И, оглядевшись, он схватил свой котелок со стола, подцепил даму под руку и поволок ее из конторы. Выйдя из дверей, он неосторожно наступил на хвост Василию, какой, напившись молока в доме у генеральши, теперь вылизывал себе лапы, лениво поглядывая на посетителей.

Когда ботинок Малкина пал прямо на длинную шерсть его хвоста, Василий вскинулся, заорал дурным голосом, как и положено было коту в его положении, и отскочил к стене, но господин Малкин этого даже не заметил, увлекая даму свою за собою и посылая, на голову писаря и уездного суда вместе с ним, всяческие кары. Василий поглядел ему вслед. Посетитель ему не понравился. Как и его ботинки.

Когда контора опустела, и сторож Кузьма замкнул за всеми двери, показавши кукиш Василию, намеревающемуся войти, кот распушив хвост, гордо отправился в переулок, чтобы забраться в оную с помощью подвального окна, какое выкрашено было белой дешёвой краскою и никогда не закрывалось. Старая створка рассохлась от дождей и не примыкала к раме, оставляя зазор, который позволял гибкому телу Василия просачиваться внутрь без особых препятствий. В подвале конторы было душно и пахло мышами. Кот прошёлся, помахивая хвостом, по всем закоулкам в поисках серых нарушителей спокойствия и принялся подниматься по ступеням в зал самой конторы, где висел на спинке стула старый сюртук Демьян Устиныча, к которому так сладко было прижаться в минуты отдыха. Сюртук пах папиросами и сдобными булками из булошной Земляникина, что располагалась противу их конторы с левого угла серого доходного дома, принадлежащего купцу первой гильдии господину Ласкину Сергею Викентьевичу. Это Василий знал наверняка. Прогуливаясь лениво в лунных квадратах окон, какие славно расчерчивали пол своими ночными узорами, Василий легко взлетел на стол Демьян Устиныча. Прошедшись по нему, обнюхал кусок недоеденной им баранки, заглянул в стакан с серебряным подстаканником и ложкой, что сиротливо притулился подле чернильного прибора, понюхал остывший уже чай и огляделся.

Контора спала. Где-то тихо возилась и попискивала мышь, скреблась в стену, не решаясь выглянуть наружу и ощущая рядом присутствие своего главного врага. Но Василию охотиться сейчас не хотелось. Тёплое молоко, какое щедро плеснула ему генеральша своею белою рукою, приятно грело нутро, заставляя кошачьи глаза закрываться. Его клонило в сон, и он не стал ему сопротивляться. Спрыгнув на мягкий стул начальника конторы, обтянутый потрескавшейся старой кожей, ещё сохраняющей запах новых штанов Демьян Устиныча, кот потоптался немного на месте, покрутился вокруг себя и улегся, накрывшись пушистым своим хвостом и широко зевнул, показав розовый шершавый язык. Печи, топленные совсем недавно, ещё сохраняли приятное тепло, которое, и Василий это знал доподлинно, не окончится до самого утра. Он блаженно прикрыл глаза и заснул, сунув розовый маленький нос в густую шерсть своего пушистого хвоста. Ночь повисла над уездным городом, как повисает выстиранное и выжатое умелой хозяйкою белье, передавая воздуху свою чистоту, а от него перенимая свежесть и мягкость.

Тикали старые конторские часы, громыхал за стеною могучим храпом, будто каменьями, собранными в мешок, Кузьма, когда где-то далеко в передней заскрипела открываемая чьей-то осторожной рукою дверь. Раздались тихие шаги, которые, судя по звуку, отмечали прибытие далеко не одного человека. Лохматое ухо Василия против воли его поднялось и повернулось в сторону нечаянного звука. Шаркнул об истертые половицы пола чей-то ботинок, скрипнула вновь дверь. Дуновение ветра возвестило, что неясная опасность уже близко. Лобастая башка Василия тотчас вскинулась и, он, подчиняясь вековому чутью многих поколений своих предков, мягко спрыгнул со стула, прячась в тень широкого конторского стола.

Вошли двое. Василий ушёл далее в темь, чуть слышно зашипев. И его не услышали. Неизвестные гости, в которых кот безошибочно угадал давешных объявленных грабителей, очевидно добрались до конторы. Сейчас оне стояли посередь её зала и оглядывались, пряча лица за старыми тёмными тряпицами, что почти полностью скрывали их физиономии, оставляя свободными лишь глаза, которыми они и шарили сейчас по углам. Кот отменно видел все это в темноте.

Разбойники меж тем поглядели друг на друга:

– Где деньги, вы сказали? – Спросил один из них, тот, что пониже и покоренастее, охрипшим от нетерпения голосом.

– В сейфе. И нам с вами, любезный, повезло. Тут вообще-то редко ассигнации держат. Такие случаи по пальцам перечесть можно. Всё этот костыль старый себе забирает. – Ответствовал своему спутнику второй грабитель, тот, что был повыше его и телом посолиднее.

Он достал откуда-то связку ключей и шагнул к огромному железному шкафу, что подпирал завсегда угол в конторе и часто противно лязгал дверью, когда убирали по приказу Демьян Устиныча в него бумаги.

Василий следил, пригнув голову, что будет далее. Грабители, очевидно, его не замечали покуда, занятые своим прямым делом. Они готовились грабить. Кот фыркнул.

Высокий разбойник, встряхнув связку, приложил один из ключей к замочной скважине и принялся вертеть его, пробуя отомкнуть замок. Второй встал рядом, оглядываясь и замирая от каждого подозрительного звука. Василий, стоя неподвижно, следил за ними и даже приподнял от внезапно возникшего в нем азарта лохматую толстую свою лапу.

А это, пожалуй, поинтереснее будет, нежели охота мышиная! Разбойников выслеживать, оказывается, даже куражу больше. Такая крупная мышь ему ещё не попадалась! А тут сразу две!

В замке меж тем что-то щелкнуло, дверь заскрипела, и высокий разбойник приказал:

– Свету дайте!

Второй повозился с чем-то, доставая странный предмет из-под полы своего просторного плаща, в который был облачен по случаю плохой погоды, а также для похода "на дело", и будто бы из ниоткуда возник слабый свет. Кот пригнул голову, разглядывая. И вновь снисходительно фыркнул.

Обыкновенный тайный фонарь! Короб стеклянный, а внутри свеча, чтоб ветром не задуло. Он уже видал такое. У Кузьмы-сторожа. Тот разжигал его, когда собирался соснуть заместо того, чтоб охранять вверенное ему хозяйство, и, чтоб снаружи не увидали, что он обретается в своей комнатушке, а не сидит в зале конторы на стуле, тараща глаза во тьму и сохраняя имущество от возможных воров.

…Которые как раз об эту пору и отмыкали дверь важного железного ящика с бумагами. Дверь распахнулась шире, и шкаф явил свое нутро. Меньший грабитель сунул фонарь туда, оглядывая железные полки:

– Ну и где?

– В верхнем левом углу большой канцелярский конверт. Поищите его. И быстрее! Что-то сторож храпеть перестал, как бы удостовериться, что все в порядке, не пришёл!

Василий прислушался. А ведь и правда! Громыхания сторожа затихли. Может, на другой бок перевернулся? Ворочался он во сне знатно, часто стуча при сонных поворотах большими ступнями своими в стену.

Невысокий грабитель сунул фонарь в руки своему товарищу, а сам, пристав на цыпочки, полез в ящик. Раздалось шуршание бумаг.

– Есть! Есть конверт! – Громким радостным шёпотом возвестил он, очевидно легко обнаружив искомое. Василий мягко взлетел на стол и шагнул по нему вперед. Грабитель, держащий потайной фонарь, развернулся, уловив какое-то движение рядом с собою и узрел неясную тень, что клубилась сейчас аккурат над поверхностию стола, издавая странное глухое ворчание. Совсем не ожидая увидать этакое в пустой вроде бы конторе, разбойник испуганно дёрнулся и направил фонарь на ползущее в его сторону пятно.

Скупой свет свечи пал на него, отразился от черноты, и посередь тьмы ночной вдруг повисли в воздухе два зловещих глаза, с лютой злостью глядящие на него.

– Аааааа! – Заорал он благим матом. Второй повернулся на крик. И тут Васька понял, что настал его выход. Недаром он когда-то сбежал из цирка, в которым обретался ещё в юных своих летах. В той его прошлой конторе главным было вовремя явиться перед публикою, чтоб она рукоплескала. Сие он и проделал тут же. Примерившись, сиганул прямо на плечи одного из грабителей, вцепившись ему в шевелюру всеми своими четырьмя лапами и утробно рыча.

– Помогитееее! – Заорали оба разбойника, сталкиваясь меж собою и влетая клубком тел своих аккурат в дверь сейфа. Грохнуло страшно. От такого трясения земли, папка с тесемками, лежащая совсем близко к краю, подалась вперёд, съехала по скрывающимся под нею другим её товаркам, как на салазках, и полетела вниз, грянувшись на пол с тяжёлым звуком. Тесемки развязались и бумаги, шелестя, поехали по половицам. Тут за стеной тоже раздался грохот.

Очевидно, сторож Кузьма, воспрянув ото сна, и пытаясь встать, сверзился с кровати впопыхах.

Грохот довольно быстро прекратился, ровно на столько времени, какое занимает надевание пары сапог.

-Спасиииитееее! – Орал один из грабителей, пытаясь скинуть с себя вцепившегося намертво кота. Василий, довольный производимым собою эффэктом, рычал, почти как собака, и в руки никак не давался.

И тут на улице раздался свист, и дверь конторы затряслась. Поняв, что сей же час их тут и накроют, грабители ринулись к задней двери. Один уносил с собою кота, будто предложив тому свои услуги для передвижения.

Василий с таким согласиться не умел. Покидать родные пенаты он не собирался и проворно спрыгнул вниз, оставляя врага почти поверженным и жутко вопящим от многочисленных царапин и ран.

Дверь затрещала под дружным натиском явившейся подмоги в лице сторожа, дворника Акима, двух полицейских людей, примчавшихся на зов его прямиком из участка. И даже самоё Глебушкина, который проживал недалеко от конторы и явился на шум одним из первых. Ударив о стену, дверь распахнулась, пропуская в нутро конторы ворвавшихся спасителей. С городовым во главе. Сия добрая дружина мигом замерла на пороге, подсвечивая себе фонарём, какой держал высоко в руке дворник Аким.

Их взглядам предстал апофеоз недавней битвы – двери железного ящика были распахнуты настежь, бумаги раскиданы в беспорядке по полу, на одной даже отпечатался след от ботинка или сапога, а на сём ристалищном поле сидел конторский кот Василий, явившийся всем победителем. И хоть шерсть его топорщилась, а глаза горели неземным суровым светом, вид он имел собою весьма довольный.

На следующий день контора не работала. Прислали помощника полицейского начальника. Он представился коротко:

– Мышко Арсений Фридрихович.

И, более ни на кого не обращая внимания, принялся кружить по конторе, рассматривая все и делая записи в своём кожаном пухлом bloc-notes. На вопрос Демьян Устиныча: "Чаю?", тот лишь ответствовал сухо:

– Благодарствую. Но я на службе. Извольте сейчас мне не мешать.

Все писари и Демьян Устиныч с ними, пребывали на своих служебных местах, но посетителям в приёме было отказано, и на дверях красовалось объявление: "Контора закрыта по случаю пересчета бумаг".

Василий сидел перед дверью, по обыкновению спокойно вылизывая лапы, будто это не он совсем недавно совершил подвиг, изгнав грабителей вон. Его приятель Глебушкин собирал растоптанные приказы и решения в картонную папку, сидя на коленках посередь конторы. Другие два его сослуживца занимались сортировкою бумаг в железном шкафу. Порфирий Лихоимцев раскладывал документы на столе и считал их, слюнявя пальцы и поплевывая на них, а второй, невысокий крепыш с курносым носом и круглыми навыкате глазами, по имени, какого кот никак не умел понять, Аполлинарий Коровский, вынимал бумаги из железного шкафа, и тщательно встряхивая, укладывал на стул подле стола. Василий потерся боком о Глебушкина, обойдя его по кругу и не отнимая своей спины от его тёплого тела, вскинул хвост и услышал от подошедшего Демьян Устиныча:

– Васька, а ну пошёл отсюда! – Блестящий ботинок начальствующего лица поддел его под мягкий живот, приподнял над полом, перенёс к дверям и отправил прямиком на улицу.

– Он же воров спугнул, Демьян Устиныч. – Подал голос Глебушкин, вытирая лоб свой рукою. Рукава его светлой рубахи были закатаны до самых острых локтей. Из расстегнутого ворота торчала тонкая шея. Старый жилет, какой он надел сегодня по случаю холодной погоды, и какой носил ещё, будучи в восьмом классе городской мужской гимназии, чуток топорщился под мышками и был истерт там же почти до блеска, что становилось заметным, когда Глебушкин поднимал худые свои руки. И Василий удивился, отчего же друг его не ест мышей, какие он ему приносит с завидною регулярностию, чтоб подкормить. Ведь тощий такой, что, поди, скоро совсем переломится. А мыша, она вкусна весьма и для общего здоровья пользительна, потому как жиры свои нагуливает на природе, да на вольном выпасе. Ну и в домах тоже, на хозяйских харчах. А те вон хлеб едят, мягкий, белый, с румяною коркою. Вот она корки эти и таскает. И себе и Василию в пользу.

– Ему колбасы надо дать! – Услышал кот, и вытянул шею, чтоб послушать. Что там про колбасу хороший человек Глебушкин сказал?

– Экий ты добрый, Савелий. Неужто деньгами богат, дворового котофея купленной колбасой угощать? За какие-такие заслуги-то? – Аполлинарий оторвался от своего занятия по раскладыванию бумаг, шмыгнул курносым носом и поглядел на товарища своего даже с неким добрым ехидством.

В отличие от писаря Лихоимцева, всей душою презирающего Глебушкина, Коровский завистью к Савелию не болел. Лицо его приятеля по службе не вызывало в нем зубовного скрежета, что "Вот дал Бог некоторым черты, какие людям благородным иметь пристало, а они такого благорасположения божеских сил к себе не понимают, стало быть, милости сей не достойны! Потому и сидят в конторе с утра и до вечера».

Сам Порфирий протирать штаны всю жизнь у Демьян Устиныча не собирался. И верил в свою звезду, какая мигнет ему когда-нибудь своим ярким глазом да позовёт за собою, указуя путь. И путь этот станет прекрасен. Ибо Лихоимцев мечтал, как и Савелий, жениться.

Но не абы на ком, а на самой генеральше, чей дом расположен по соседству с их конторой и славен огромным яблоневым садом. Генеральша, конечно, стара для него. Тридцать четыре года противу его двадцати четырёх. Ну, ничего. Стерпится – слюбится. Переживём. Не так уж та и дурна собою.

А временами даже и мила бывает, когда выйдешь из конторы вечером, а она проезжает на закате в экипаже да улыбается прохожим, какие узнают её да желают ей здоровья. Порфирий понимал, что ликом не вышел, и хоть лицом своим румян да и телом велик и бел, но черты имеет самые заурядные, какие в его городке малом, откуда он родом, почитай, у каждого второго, потому как каждый второй этот каждому первому родня. А на того же Глебушкина, не в пример ему, Порфирию, генеральша всегда глядит с одобрением и кивает ему живо, потому как олух этот ликом одарен отменным. Волос у него светлый с золотом, плотен на голове и густ, а глаза голубые и глубокие, будто воды озера! Вот ведь! За какие-такие заслуги ему счастье-то привалило?

Ему, да вон дворнику Акимке. Ведь сословие того, поди, самое простое, крестьянское, а поди ж ты, каков вышел! Высок, крепок, строен. Волосья на башке чернее ночи, да вьются вольно.

И глаза черны весьма и огромны. Борода кудрява и, не в пример другим дворникам, аккуратна. Да и рубаха всегда на нем заштопана его собственною рукою и чиста. В каморке у него тоже чисто. Постель заправлена на солдатский манер, стакан с водой ставить можно, так покрывало натянуто. Ни морщинки на нем! Говорят, что был Аким военный человек в прошлом, с турками сражался, ранение имеет. Но это по нему и так видать.

Он ногу приволакивает слегка. Слушается она его дурно.

Но ему не мешает такое вовсе. В его нынешней дворницкой службе главное руки, а не ноги. Печи в парадных им всегда топлены вовремя, от того уют в доме, даже цветы имеются. Цветут вволю. В горшках глиняных да в корзинках. Господам нравится.

– Так Василий воров и прогнал самолично. Неужто вы не поняли? – Услышал Порфирий голос Глебушкина. И поморщился слегка. Тот возился с бумагами, сидя на полу, и штаны его были все в пыли да каком-то соре.

– Я через стекло двери видал, он одному грабителю в капуль вцепился, все кудри разметав, а тот его скинуть не умел. И потому криком заходился.

Помощник начальника полиции при этих словах вдруг остановил свое кружение по конторе, шагнул ближе и поглядел на Глебушкина с выражением удивления на лице:

– Как же вы, милейший, в ночной тьме все это разглядеть сумели?

Глебушкин сделался красен, как всегда бывало с ним, когда его словам не доверяли, и пожал плечами, сам не зная ответа на этот вопрос. Он видел происходящее, будто кто светил в конторе яркою лампою, но объяснить, как такое сделалось с ним, не сумел. И потому разом замолчал.

– Заливать ты горазд, братец. – Сказал Лихоимцев, и смех сорвался с губ его, будто лед по весне с крыши. Неожиданно и грубо. Порфирий желал этим смехом придавить слегка Савелия, устроить его на том самом месте, какое ему, по разумению Лихоимцева, более всего положено было – последнем.

– Потому и жалованье тебе положили самое низкое. Ни в чем ты не умел да не прилежен. Как тебя ещё из конторы не погнали-то?

Василий насторожился, заглядывая украдкою в дверь и болея душой за своего приятеля.

Как это погнали? А дружбу кто с ним водить будет? А за ухом чесать? Той же колбасою втайне кормить? Кот знал, что иногда, когда оставалась у скромного писаря монетка-другая, ходил тот в магазин колбасного человека Шварца и брал у него с прилавка чуток обрезков. Аккурат для него, Василия. И по этакой своей щедрости лишался того самого круглого чудного хлеба, каким сам завсегда обедать любил. И Васька весьма такое ценил и уважал. Вот и пытался приятеля своего нежадного мышами подкормить.

Нет! Не годится такую несправедливость над невинным человеком учинять! Спасать его надо!

– Ну что, Савелий, не нашёл денег? – Ноги Демьян Устиныча показались в проходе, и кот спрятался за угол, наблюдая того из своего укрытия.

Глебушкин поднялся, отряхивая колена и вновь краснея:

– Нет, Демьян Устиныч, не нашёл. Видать, украли разбойники. И часть бумаг с собой унесли…

– А бумаги-то им зачем, Господи? – Всплеснул руками начальник конторы, и от этого всплеска, рукава его чуток приподнялись, и Василий углядел у него на одной из рук, там, под манжетами, красную полосу, навроде царапины. Узрев вдруг удивленную морду кота, сидящего на пороге конторы, Демьян Устиныч, будто застеснявшись, руки проворно опустил и манжеты одернул, складывая ладони за спиною.

– Плохо, Глебушкин. Очень дурно. Зосима Лукич, узнавши про то, что тут у нас случилось, о деньгах уже справлялись. Интересовались, все ли с ними в порядке? Целы ли? Да на месте ли? Как же я ему скажу, что налетчики сейф вскрыть сумели, да ассигнациям, что там лежали сохранно, ноги и приделали?

Василий навострил уши. Как это, ноги приделали? Таким бумажкам кургузым, какие лапою гонять хорошо, заместо мыши, ноги приставить? Что ж из такого уродства получиться сумеет? Только ещё большее уродство. Деньга, она же не мыша! Она в руки бежать должна, а не из рук. Да и не бежит она вовсе, а прилипает. Это кот слышал как-то от того же Порфирия, когда говорил тот шёпотом второму писарю, Коровскому, что у городского головы к рукам ассигнации сами прилипают.

Прям, говорит, липнут к нему, будто он мёдом обмазан! Вот до чего ж люди животины чудные! Почище мышей будут! И занятия у них такие же.

Что мыша весь день колготится, да всякий сор в нору себе тащит.

Что человек все ассигнации к рукам подтягивает.

Это что же за дело такое, чтоб мёдом липким обмазаться, да ждать, когда к тебе этакое чудо прилипать станет? Да и как она, деньга эта, узнает, к кому липнуть, а к кому нет? Чует, что ли?

Фу, гадости какие! И кот, будто страшась, что с ним сделается то же самое, тут же вновь принялся вылизывать себе лапы.

Послышался шум.

На пороге возник городовой в сопровождении Акима:

– На след разбойников напали! – Радостно сообщил он, снимая фуражку и промокая платком едва намечающуюся лысину.

Та блестела. И редкие кудри, что ещё не покинули её, лоснились от пота. Посередь этих кудрей аллели свежие царапины с капельками крови.

– Что это у тебя, Арест Иваныч? – Начальник конторы указал ему на его рану.

– Да о балку башкой приложился. – Махнул рукою городовой, вновь надевая фуражку. – Только что! Покуда след в подвале твоей конторы искали, я и сподобился…

– Так что там с разбойниками?

– Свидетели есть, их экипаж в переулке ждал. Выскочили, как угорелые, да в него. Он их и умчал в один момент…

Аким согласно закивал головою, показывая этим, что принимал самое непосредственное участие в разворачивающихся событиях.

– Чудны дела твои, Господи! – Демьян Устиныч покачал головою возмущенно. – Грабители уже в экипажах на дело ездят! Где еще этакая дикость да отсталость случиться может? Только у нас в империи!

– Стало быть, не простые это разбойники. А с норовом. Много о себе понимают!

– А, может, это политические? – Лихоимцев глядел с ужасом.

– Типун тебе на язык, Порфирий! – Демьян Устиныч и вовсе заплескал руками и закрестился. – Ещё не хватало! И потом, политические все больше банками пробавляются. Такие, как мы, для них без интересу.

– Но деньги-то умыкнули! – Аполлинарий отложил последнюю бумагу в стопку и устало присел на стул.

– Да Савелий, поди, их сам куда сунул. В мечтах пребывая. А теперь запамятовал. А, мож и другое что… – Порфирий глянул на Глебушкина, который стоял, вытыращив глаза. Так же, как и Василий сейчас, до того слушавший разговоры тихо и без удивления. Нет, не нравится ему этот Лихоимцев. И имя у него такое… С хитрецой будто. Словно подмигивает кто да глаза щурит.

Демьян Устиныч повернулся к Глебушкину, глядя на того вопросительно. Тот задрожал от гнева, и бледность улеглась на его ланиты, как иней на траву ранней осенью.

– Демьян Устиныч! Я деньги прибрал, как вы мне велели! В трубочку скрутил, резинкою конторскою перевязал да в конверт сунул. Большой коричневый. А конверт в сейф убрал, в самый угол.

И тут в разговор вновь встрял помощник начальника господин Мышко. Он подошёл ближе, держа в одной руке свой bloc-notes, а другой сжимая карандаш и покусывая его оголовок.

Городовой вытянулся в струнку, завидев его:

– Ваш бродь!!!

Мышко поморщился:

– Будет тебе, Арест Иваныч. Не на параде.

И поглядел на Глебушкина, чуть прищуривши один свой глаз.

И тут Савелий увидел, что глаза-то у него разного цвету. Один голубой, а другой зеленый, в желтизну.

– А кто такое видел? – С интересом вопросил помощник.

– Никто не видел. – Глебушкин спрятал руки за спину, чувствуя, как ладони вспотели. Деньги эти являлись как бы и его собственностию. Но не совсем. Они им заслужены не были, а получил он их хоть и не путем обмана, но из-за своей горестной ошибки, какую и вспоминать теперь нужды ему нет. Стало быть, легко пришедшее, и легко и уходит. Но только, почему все так глядят на него, будто он тот самый разбойник и есть. Даже вон и Василий подошёл близко и потерся спиною о его ногу, будто утешая.

– А где вы эту ночь провели, юноша? Простите великодушно за любопытство. – Мышко постучал карандашом себе по губам, и на лице его вдруг возникло азартное выражение. Все присутствующие повернулись к Глебушкину, ожидая ответа.

– Дома… – Савелий и впрямь обретался дома, сказавшись больным после тех событий, что с ним приключились. И квартирная хозяйка поила его чаем, расспрашивая о делах… Юноша был тих, говорил мало, и она пожалела его, послав по его просьбе человека к Аннушке с объяснениями о его нездоровье. В ответ девица прислала записку, сладко пахнущую духами, где желала ему скорейшего выздоровления и обещала ждать встречи. Напившись чаю, он отпросился к себе. И очень скоро уснул.

Проснулся от криков за окнами, бросился вон, понял, что вопли раздаются подле его конторы и, едва явившись туда, узнал об ограблении…

– Следуя вашему рассказу, господин Глебушкин, только вы один знали, где хранятся деньги, поскольку вы их и укрывали, и ночью в комнате вы пребывали в одиночестве, и никто подтвердить не может, что вы все это время именно там и провели? – Полицейский помощник ухмыльнулся, глядя на стушевавшегося юношу. Он походил сейчас на заядлого рыбака, какой бросил в реку удочку и готовится подсекать, зная, что рыба уже заглотила крючок. Преступник им был, похоже, найден.

– Погодите, погодите, господин Мышко. Вы на что намекаете сейчас? – Демьян Устиныч покачал головою. – Глебушкин у нас на хорошем счету. И ни в чем таком замечен никогда не был.

Начальник конторы благородно умолчал о случившемся недавно.

– Так вы что, господин Зябликов, ручаетесь за него? – Мышко нагнулся и почесал за ухом Василия, который с тревогою ждал ответа начальника конторы.

Демьян Устиныч, оторопев несколько от того, что помощник начальника полиции знает его фамилию, какую он ему ещё не успел даже назвать, кашлянул и произнёс, с укоризною глядя на Мышко:

– Ручаюсь. Разумеется.

Глебушкин поднял на начальника взгляд. Он не ожидал сейчас от него этакой доброй поддержки. И не понял её даже. Демьян Устиныч вечно был им недоволен, часто ругался и грозил. А тут вдруг принялся защищать. На него это и вовсе не похоже. Но все одно, Глебушкин сделался ему благодарен. И выдохнул, ибо в воображении своём уже был препровожден в темницу, закован в кандалы и медленно умирал от несправедливости жизни, голода и тоски по Аннушке. Интересно, а станет ли она оплакивать его, едва узнает, что он погиб во цвете лет, сгинув в казематах по злому навету недобрых людей?

– Хорошо, Демьян Устиныч, вы человек уважаемый, и слово ваше немалый вес имеет. Но всё одно. Пусть юноша этот далеко от дома своего не отлучается. Потому что я от слов своих отказываться не намерен. Ассигнации в сейф им положены самолично. Знал, что они там устроены, опять же он. А разбойников, что контору вашу посетили, кроме шкафа железного, похоже, ничто и не интересовало. И отомкнули они его без труда. Будто кто им ключ от замка уступил. Так что все бывает…

Василий поднял голову и поглядел на Глебушкина, жалея, что не умеет ничего сказать.

Потому как, только он знал, что в конторе побывал вовсе не его приятель. Один из разбойников был ростом значительно меньше и более коренаст, а второй телеса имел обширные и пах сладко, будто бы той водою, о какой как-то говорил сам Демьян Устиныч, поминая недобро одного посетителя, что, по его словам, весь в ней выкупался. Василий не запомнил названия воды, что-то с колоннами связано. Контору потом долго держали при открытых окнах. А начальник ея чихал и утирался платком.

Городовой потоптался немного, глянул вновь на полицейского помощника, дождался от него разрешающего кивка, приложил руку к своей фуражке, да и ушёл покуда.

Василий фыркнул возмущенно от несправедливости жизни, и тут кто-то взял его на руки да и понёс с собою. Кот поднял голову. Дворник Аким. Глядит своими чёрными глазами на него да приговаривает:

– Пойдём, Василий, погляди, чего я для тебя припас…

В коморке дворника, куда вела со двора низкая дверь, обитая железом, было тепло. Узкая деревянная кровать, стол, да старый шифоньер, а еще большой сундук в углу, весь в трещинах, вот все, что и составляло её убранство.

На столе старая, заштопанная, но чистая скатерть с веселой бахромою о концах, на окнах пестрые занавеси в розах, видать, кто из жителей дома пожертвовал. Аким все принимал с благодарностию, кивал и кланялся.

Как принял и пирог с курицей, что стоял сейчас на столе в пестрой миске и источал такой аромат, что у кота аж слюнки потекли.

– Вот, Васька, Алёна Адамовна, генеральша, угощением одарила. За то что дерево сухое в ее в саду спилил третьего дня, а денег за такое не взял. Да и как у ней возьмешь? Она, хоть и генеральша, а все женщина одинокая. Вдова. Сынишка у ней хороший. Восьми лет всего. В том году в гимназию пойдёт.

Она добрая, не в пример многим. Никогда дурного слова не скажет. Не заругает. Да и бранных слов я от неё в свою сторону сроду не слыхал. Пирог вон сама пекла. Человека с ним прислала. Ешь говорит, Аким. Благодарствую за помощь. А мне одному скучно сидеть. Да и велик пирог-то. Много мне его. Вот с тобою трапезу разделить решил, как есть ты мой товарищ добрый. Всех крыс у нас в парадном переловил. Жильцы довольны. Да и я рад. Хоть сору меньше. На-ко вот тебе кусочек. Съешь за её здоровье.

Василий, понятное дело, от угощения не отказался, и ещё долго сидел у дворника, разделяя его восхищение генеральшей, делающей такие вкусные пироги.

А сам думал, как помочь своему приятелю Глебушкину вернуть его честное имя. Ибо таких вредных людей, как этот Мышко, Василий знал хорошо. Тот походил на самого злостного недруга, какой только мог случиться у всякого честного и уважающего себя кота – на бульдога. Тот, если и вцеплялся в кого, то оторвать его от добычи не было никакой возможности, покуда не загрызет. А Мышко в Глебушкина уже вцепился. Только сделал это покуда для других незаметно. Тайно. Но крепко. И Василий понял, что жизнь положит, если понадобится, за други своя, но этого врага рода человеческого (и кошачьего тож) от приятеля отцепит.


*


Едва Аким задремал, уложив мощные руки свои поверх стола и издав носом своим небольшую затейливую трель, как Василий вспрыгнул мягко с лавки, что устроена была под окном дворницкой, выходящим в проход меж домами, на самое окно, какое было слегка приоткрыто, пробрался через щель наружу и огляделся. Демьян Устиныч, усевшись в экипаж, скомандовал извозчику адрес, да отправился домой, тяжело вздыхая, Аполлинарий с Порфирием пошагали вниз по улице, намереваясь, очевидно, заглянуть в заведение, про какое Василий часто слышал, что оно обзывается странным словом "Трактиръ". Прозвание его писано было толстыми буквами, устроенными аккурат над входной дверью, и значения его кот не понимал. Как может место, от которого так вкусно котлетами пахнет да расстегаем, называться таким непонятным прозвищем, от которого, окромя треску и нет вовсе ничего?

Но долго ломать свою большую круглую башку над этим вопросом кот не стал, потому как глядел на друга своего – Глебушкина. Тот проследил, как сторож Кузьма замкнет дверь на ключ и пошёл медленно, подняв воротник старой, ещё гимназической шинели и укрыв в нее нос свой так, что его было не видать совсем. Василий, спрыгнув с окна, потрусил, было, следом за ним, как вдруг приметил, что странная тень отделилась от стены и направилась за другом его по пятам. Уже смеркалось. Сизые осенние сумерки улеглись на узкие улицы города, под ногами шуршала шершавая листва, какую, задумавшись, Глебушкин шебуршил шустро шагами, и шевелюру его шевелил шальной шкодник-ветер. Кот бежал следом за ним. Дорога писаря неожиданно пролегла мимо дома его в городской парк, где устроен был небольшой пруд, уложены дорожки и стояли скамьи. Гуляющие меж тем расходились.

Принялся моросить дождь. Экипажи и пролетки столпились подле входных ворот, некоторые горожане подзывали извозчиков. Глебушкин, в задумчивости двигаясь противу всей этой толпы, дошёл до берега пруда и остановился та, глядя на воду. И положил руку свою на одно из дерев, росших у самой кромки воды.

Рука его была красна от холода. К нему подплыло несколько уток, глядя вопрошающе. И он, порывшись в кармане, кинул им несколько очень мелких кусков своей булки, что служила ему обедом. Василий следил за ним. Тёмная чужая фигура приблизилась к его приятелю со спины, встав позади его. Кот вздрогнул испуганно, когда она схватила Глебушкина за шею, дернула, развернула к себе и прижав спиной к дереву, вопросила хрипло:

– Деньги где? Отдай!

Глебушкин, хватая ртом воздух, прохрипел:

– Каааакххие деньги?

– Какие у себя прячешь! Гони! Живо!

– У ммееення нннет никаких дддденегххх!

Писарь попытался оторвать руки грабителя от себя, но тот сжал его шею сильнее:

– Деньги давай, говорю! Убью!

Василий, наблюдавший происходящее, понял, что это, поди, давешний разбойник балует, и пошёл вперёд, присев на лапы так, что почти стелился собою по земле. Он торопился выручить своего приятеля из беды, какая нависла над ним сейчас. Грабитель стоял, расставив ноги, и из-под длинного макинтоша, в который он был облачен, высовывались крепкие ботинки.

– У меня нет денег. Пустите меня! Немедленно! – Глебушкин меж тем вновь попытался вырваться, схватил грабителя за руку, стремясь ослабить хватку его рук на своей шее, и тут Василий кинулся вперёд, вцепившись острыми зубами своими в ногу напавшего, аккурат выше его ботинок и, обхватив её ещё и лапами, выпустил с наслаждением когти.

Раздался вопль боли, разбойник разжал руки невольно, поворачиваясь поглядеть, что причиняет ему сии страдания и стремясь стряхнуть с себя разъярившегося кота, и Глебушкин получил нечаянную свободу. Которой тут же и воспользовался. Ринувшись вперёд, он толкнул напавшего на него грабителя в плечо, и тот, совершенно такого пыла не ожидавший, грянулся прямо в воды озера, взметнув целую тучу брызг. Писарь оглянулся, с мукою во взоре, увидал, что напавший на него разбойник преспокойно вынырнул из хладных вод, отплевываясь, и уже стремится к берегу, чтобы довершить, очевидно, свое злодейство по отнятию денег, и бросился бежать со всех ног к выходу из парка. Василий, успевший вовремя разжать лапы, чтобы тоже не оказаться в противной воде, какую терпеть не мог, сплюнул нитки от штанов грабителя, какие с усердием прокусил, проследил за тем, как тот выберется из воды, весь облепленный своим плащом и тиною, фыркнул победно и тоже потрусил по дорожке к выходу из парка. Он несколько раз оглядывался, не идёт ли кто следом, приседал и прижимал уши свои к голове. Но никто не следовал за ним, а редкие в этот час прохожие мало обращали на него внимания, занятые своим делом.

Примерно через четверть часа он сидел уже в конторе на стуле своего приятеля, вылизывая шерсть, и, довольный, урчал. В сражении с этаким подлым человеком, они с Глебушкиным вышли победителями.

Он уже принялся, было, клевать носом, окунувшись в тепло конторы, как вдруг узрел, как ему показалось, мышь, что преспокойно сидела в гнезде для перьев на старом чернильном приборе, что устроен был на столе у Глебушкина. Возмущенный сей наглостию, потерявшей всякий стыд и совесть презренной животины, Василий запрыгнул на стол, бросился к чернильнице и ухватил мышь зубами. И в то же мгновение понял, что это, как бы, не совсем мышь. А, если по правде говорить, то и вовсе не мышь.

Он выплюнул неожиданную находку на стол. И вдруг понял, что это свернутые в трубочку и перевязанные конторскою резинкою ассигнации. И поразился! Так вот как, оказывается, оне сами к тебе прилипают! Поди ж ты! Такого чуда он сроду не видал! Стало быть, вот, как все происходит-то у людей! Друг его эти деньги, видать, тут оставил, а разбойники, по случаю своего крайнего невежества (Василий знал, что оне все такие!) в чернильный прибор и заглянуть не подумали, все больше ящиком железным интересовались. Так им и надо! А тянулись бы ко многим знаниям, умели бы, как тот же Глебушкин, выводить буквы на бумаге, так сразу бы в чернильницу нос и окунули! Из интересу.

Василий поддел лапою сей малый сверток, скинул его на пол, да и погнал, играя, по полу. Сверток далеко не убегал, и Василий чувствовал себя теперь наравне с городским головою, какой тоже отличен ото всех был умением задерживать подле себя ассигнации. В мечтаниях своих Васька уже видел себя сидящим на широком мягком кресле, какое господам пристало, одетым в бархатный камзол и манишку, и сам голова подносил ему мышей на серебряном блюде с инкрустацией. А рядом, в таком же кресле располагался бы его друг Глебушкин, какого Василий приказал бы сделать своим заместителем. И все бы, особливо Демьян Устиныч, да ещё этот Мышко противный, тому бы кланялись. И никто не посмел бы отправить его в участок или подозревать в нечистых намерениях. Думая так, кот загнал сверток ассигнаций в тёмный угол подле входа в подвал, где стояла плошка с водою и постелена была ему Глебушкиным тряпица, улегся на деньгу своим мягким тёплым животом, чтоб мыша не умыкнула, обернулся пушистым хвостом, да и уснул покуда, вздыхая счастливо.

Утром контора была полна людьми. Прознав про досадное происшествие, что в ней приключилось, народ приходил вроде бы справляться о здоровье Демьян Устиныча со товарищи, а сам шнырял глазами по стенам да по углам, выясняя, как все было, и где ж те несметные сокровища, на какие покусились залетные гости. Сокровищ не наблюдалось, и все вскоре потеряли интерес. Глебушкин был бледен и несколько вял, беспрестанно покашливал и тер шею, будто у него болело горло. Аполлинарий, оторвавшись от переписывания какой-то бумаги, взглянул на него:

– Никак ты заболел, друг Савелий? Гляди, и нос у тебя красен сделался, и голос хрипит. Отпросился бы у Демьян Устиныча со службы, да доктору показался. Он бы тебе порошков каких дал. А то, гляди, подхватишь инфлюэнцу, и кирдык.

– Я не болен, Аполлинарий. – Ответствовал Глебушкин, и слабая улыбка озарила его бледное лицо. – Шарфом, должно быть, горло перетянул более, чем нужно, вот и болит теперь.

– Не заливай, Глебушкин! – Порфирий ловко осыпал красиво исписанный лист песком и сдул его прямо в сторону Савелия. – У тебя отродясь на шее, окромя прыщчей, ничего не водилось. Она у тебя длинна, на манер гусиной, никаких шарфов не хватит, чтоб прикрыть. Даже драдедам жаль на тебя тратить, не то, что нити шерстяные. Хотя по тебе, Савелий, другой галстук плачет. Ежели вон помощник начальника в тебе вора признает, по этапу пойдёшь.

Савелий покраснел, после вновь побледнел, поднялся с места, собираясь что-то сказать, но тут к нему шагнул как-то неловко искомый Мышко, собственной персоною, и поглядел внимательно. Bloc-notes в его руках не наблюдалось, верно, записывать не станет. Тогда, зачем он здесь?

– Как вы, Глебушкин, сегодня? Нет идей, кто мог ограбить контору?

– Простите великодушно, Арсений Фридрихович, – Ответствовал Савелий, становясь ещё более бледным и демонстрируя удивительную памятливость к именам. – Но, сдается мне, воспитанные люди сперва желают здравия предмету своего разговора, а после задают вопрос.

Писари ахнули от такого вольного обращения Савелия с представителем власти, а Демьян Устиныч даже крякнул, закашлявшись, и произнес, слабея голосом:

– Что ты себе позволяешь, Глебушкин?

Мышко поморщился на такое сперва, а после улыбнулся криво:

– Ну будет вам, господин Зябликов. Излишнее рвение в воспитании юнцов мне от вас не требуется. Молодой человек прав. Я не поздоровался. И в контору вошел, не сообщая о себе. Хотел лишь довести до вашего сведения, что подозрительный экипаж, схожий с тем, на каком отбыли грабители, был найден вчера спокойно стоящим подле ворот городского парка, а молошница, что доставляет молоко в дом госпожи Прокопьевой, генеральши, любезно сообщила нам, что уже видала его неоднократно меж забором поместья Алёны Адамовны, улицей и вашею конторою. У него был сбит лак с правой стороны и проседала одна пружина.

– Экие у нас пошли молошницы, в экипажах сведущие. – Удивился Демьян Устиныч. – Будто не в России-матушке живём, а в Северо-Американских Соединенных штатах. Там, говорят, особы женского полу в штанах мужских расхаживают свободно, греха не боясь. Неужто сия болесть вольная уже и до нас докатилась?

Мышко засмеялся весело, отчего показался всем молодым и задорным:

– Да нет, Демьян Устиныч. Молошница ни о чем таком в строении экипажа представления не имеет. Она его так признала. По виду… Мы его под ваши двери доставили. Извольте взглянуть, может тоже видали когда?

Все служители конторы высыпали на улицу, принявшись оглядывать экипаж, шуганув при этом мальчишек, что толклись подле него, трогая крепкие колеса и любуясь сиденьями из зеленой кожи. Лошади впряжены были в него отменные. Да и сам предмет гляделся всем очень дорогим и красивым.

– Так это, похоже, личный экипаж жены Зосимы Лукича, Марьи Андревны. К именинам ей подаренный самим городским головою. Она с госпожой Прокопьевой дружна, ездит к ней часто на чай. Неужто умыкнули сию забаву разбойники? – Всплеснул руками начальник конторы.

– Странно. Заявлений никаких о таком не поступало. – Мышко покачал экипаж, чтобы, очевидно, проверить упругость его пружин.

И тут подошёл Аким. Он прихрамывал, более, чем обычно приволакивая ногу. Мышко воззрился на него удивленно, а Демьян Устиныч спросил, чуть заметно морща лоб:

– Чего ты, Аким? А с ногою у тебя что сделалось? Вновь рана открылась?

Дворник склонил голову в благодарность за участие и сказал:

– Да нет, Демьян Устиныч, это у меня завсегда так об сию пору. Как дождь соберётся, так ломить принимается, что хоть на стенку лезь. До скрежета зубовного пронимает. Сил никаких нет. Чем придется лечиться приходится. Доктор мне не прописал ничего. Само, говорит, пройдет.

– И чем же ты спасаешься, дворник? – Зябликов чуть склонил голову.

– Да беленькой чаще. Али настойкою ея. А от ней у меня голову крутит. Себя не помню. Нельзя мне…

Мышко хмыкнул понимающе и сказал, предвосхищая возмущение Демьян Устиныча тем фактом, что дворник их может быть замечен в питии, поглощая беленькую, как сивый мерин:

– Я вам, Аким, дам порошки, будете пить их по два разу в день, утром и вечером, это вас чуть спасёт от вашего ревматизьма. И ещё, я поговорю со знакомым земским доктором, устрою вам встречу. Вам стоит ему показаться. А настойками злоупотреблять не рекомендую.

– Да я не злоупотребляю, барин, что вы. У нас по этому делу достоинство есть.

– Я не барин, Аким. Я помощник начальника полиции Арсений Фридрихович Мышко. Расследую ограбление конторы господина Зябликова. И у меня тоже, как и у тебя, Аким, болит сегодня нога, подстреленная когда-то преступным элемэнтом. Потому, я тебя прекрасно понимаю сейчас. И предлагаю лечение. В этом мы сходны с тобою.

Аким удивленно поглядел на него, будто не понимая, как мог этот нарядный молодой барин, какой барином не хотел обзываться, так легко, добром поставить себя на одну доску с ним, человеком самого низшего теперь сословия. А Мышко меж тем спросил его, глядя вроде даже и ласково:

– Скажи мне, мил человек, тебе этот экипаж не знаком часом? Не видал его на вверенной тебе территории?

– Да как же не видать – видал. И неоднократно. Это генеральши Прокопьевой вещь. Она в ней, почитай, как три месяца на моцион выезжает. Последние три дни только её не видал. Да она навроде больна теперь. Мигренью, говорят, страдает.

Все переглянулись.

– Что ж, придётся навестить госпожу Прокопьеву в самое ближайшее время, едва ей сделается лучше. Ну, а теперь пойдёмте-ка в контору. Стоит поговорить ещё о пропавших ассигнациях. У меня есть кое-какие соображения на этот счёт.

Меж тем, кот Василий проснулся в своём закутке, зевнул, сощурив глаза и ещё больше сведя их к переносице и явив миру свой розовый шершавый язык. Вытянув лапы, он изогнулся, почти доставая головою до своего подвижного хребта. И вдруг вспомнил, какое у него важное дело. Спасти бедного друга Глебушкина от наговора коварного человека Мышко.

Услышав голоса, он поднялся и выглянул из-за угла. Внутрь конторы входили сейчас сам Мышко, собственною персоною, хромая слегка, будто нога у него болела. Следом топала высокая фигура дворника Акима в переднике, тоже по обыкновению, приволакивающего ногу, затем шёл, размахивая руками, Демьян Устиныч довольно резво, а за ним, будто цыплята за курицей, тащились все писари. Глебушкин плелся последним, волочась еле-еле. И не поднимал головы.

Расселись на свои места. Мышко встал на середину конторского приёмного зала и оглядел всех присутствующих. Случайный посетитель заглянул, было, в контору, но неожиданно попятился, испугавшись обилия серьёзного народа, и исчез в толпе, что двигалась по улице, никуда не спеша.

А Мышко бросил Акиму:

– Прикрой дверь, любезный.

Тот выполнил приказанное и замер на пороге. Совсем идти внутрь он будто бы страшился.

Мышко кашлянул, привлекая внимание слушателей и, наконец, достал свой bloc-notes, в котором давеча делал записи. Василий, понимая, что разыгрывается самая кульминация поставленной помощником инспектора пьесы, отправился к себе за вещественным доказательством невиновности своего приятеля. Никто покуда этого не заметил. А Мышко начал свою речь:

– Итак, господа, предварительные выводы, сделанные мною из открывшейся картины ограбления конторы. Здесь… – он потряс своим пухлым bloc-notes. – То, что составило само преступление.

Глебушкин нашёл в себе силы поднять голову. Сатрап Мышко, очевидно, собирается его обвинить в случившемся. А, как же иначе? Писарь молод, стало быть, до денег жаден. И те ассигнации, что попали ему в руки, из оных выпускать не захотел. И припрятал. Всю вину на него повесить очень легко, ибо нет у него ни родни, какая могла бы его защитить, и отсутствуют те же деньги, что сумели бы спасти его от несправедливого суда.

Мышко глянул на него, как писарю представилось, с особым ехидством, и продолжил:

– За день до ограбления, как известно, в конторе было лишь двое человек. Уважаемый Демьян Устиныч Зябликов и младший писарь, господин Глебушкин. Посетителей в тот день почти не наблюдалось, по случаю дурной погоды. Как известно, к середине дня данное заведение посетил городской голова Зосима Лукич Таланцев. Собственной персоною.

И в этот промежуток времени пребывания его в конторе, происходит что-то, что заставляет его сперва ругаться, буквально благим матом, затем говорить спокойно, а после неожиданно отправить господина Глебушкина с запискою в банк. Все ли верно я излагаю, господин Глебушкин?

Савелий поднялся:

– Вы ни в чем не ошиблись, господин Мышко.

Тот кивнул ему снова сесть и продолжил:

– По дороге уважаемый Савелий Яковлевич зачем-то заглянул в полицейский участок, вышел оттуда, совершенно поменявшись в лице, а после отправился в банк. Где, по предъявлении им бумаги за подписью городского головы, ему была выдана сумма в 12 рублей с полтиною. Обозначенная, как премия лично господину Глебушкину.

И у меня рождается вопрос, каково же подлинное содержание бумаги, что была на руках у писаря изначально? Но, со всей очевидностию, поменялась во время его похода.

– Подменил, шельма!!! – Порфирий стукнул себя по колену, радостно засмеявшись. – Верно говорят, что в тихом омуте! Вот завсегда ты мне не нравился, Глебушкин. Больно благообразен да услужлив! Все тебя потому жалеют, а по тебе давно Сибирь плачет! Истинно, по этапу тебе идти. В кандалах да колпаке тюремном!

Глебушкин закрыл глаза. Под веками отпечаталась Владимирка, по какой завсегда ведут по тому же этапу заключенных и, что тянется унылою лентою через всю империю да прямиком в Сибирь. Он, ясное дело, заболеет в пути и умрёт там, далеко, прямо на дороге и его зароют где-нибудь в лесу, на тюремном кладбище.

– Ну, это вы махнули, господин Лихоимцев! – Мышко улыбнулся криво. – Благообразность да услужливость на службе конторской не грех, а благо, поди. Ну-ка, подскажите мне, Демьян Устиныч, к кому чаще подходят с просьбой посетители и кому чаще жалуются на несправедливости судьбы оне?

– К Глебушкину. Верно. – Начальник конторы, до того, даже не задумавшийся о таком, вдруг будто бы прозрел. А ведь и правда! Особливо немолодые дамы да матери семейств, проникнувшись симпатией к скромному и тихому писарю, порой раскрывали ему всю свою жизнь.

Но он ни разу этим не воспользовался, иногда не собирая с них денег вовсе или забирая лишь малую толику, хоть мог получать, помимо жалованья, довольно много.

– Насколько мне известно, к нему часто обращаются с просьбою, чуток подправить бумаги, в пользу того или другого лица. Верно?

– Нет, не верно, господин Мышко. – Савелий распахнул глаза, за которыми Владимирский тракт исчез проворно, и возникло мятежное пламя, какое было ему не унять никак:

– Сии предложения можно перечесть по пальцам, да и то я ни одного подобного не исполнил!

– А свидетели неисполнения есть? Или так, для красного словца брякнули, господин Глебушкин? И кто о предложениях сиих вообще слышал? – Арсений Фридрихович, хромая, пододвинул себе стул и уселся противу стола Глебушкина. Тот глядел внимательно на помощника инспектора, понимая, что с ним самим теперь покончено. Кто в обычном шуме конторы мог услышать, как он отказывал кому-то в подделке бумаги. Да никто.

– Я слышал! – писарь Лихоимцев торжествовал, похоже, победу.

Глебушкин даже не подозревал в своём сослуживце подобных глубин нелюбви к себе.

– Ему некий господин Малкин деньги сулил за подделку решения суда, какое его не устроило. И обещался ему целых четыре рубля за услугу отсыпать. Четыре! Можете себе такое представить, господа? Я сам лично все слышал. Своими ушами.

Глебушкин опустил голову:

– Я ему отказал!

– А никто отказа твоего не слыхал, Глебушкин! Тока предложение. Почему-то мне такие деньжищи сроду не сулили! А тебе запросто! Что ж я, выходит мордою не вышел? – Порфирий, оправдывая свое кряхтящее имя, начал кипеть гневом, скрипя, будто несмазанное колесо.

– Погоди, Лихоимцев, на Савелия клепать. – Неожиданно подал голос Аполлинарий, и его курносый нос поворотился в сторону Мышко, а глаза сузились, и все простодушное лицо его неожиданно сделалось совсем другим – острым и гневным. И каким-то умным, что ли?

– А что это, господин Мышко, разве мы тут судилище устраиваем над товарищем нашим? Я что-то такого не припомню! Мы людей преступных ищем, грабителей, что контору обнести пытались. А Глебушкин тут каким боком обретается? На него всех собак повесить решили, милейший? Одобрения начальства своего ищете?

Мышко ухмыльнулся довольно, будто все происходящее его радовало отменно:

– Вы, насколько я знаю, Аполлинарий Григорьевич Коровский, верно?

– Все правильно, господин Мышко. – Аполлинарий покраснел. – А какое вам дело до этого?

– Депутат городской Думы, Григорий Аполлинарьевич Коровский, купец первой гильдии, батюшкой вам приходится?

Лихоимцев и Глебушкин в изумлении вытаращили на скромного Аполлинария глаза. Тот покраснел ещё больше и сказал, поедая Мышко глазами:

– Да, это мой отец. Но у нас трудности в отношениях сейчас.

– И я даже знаю, почему родились эти трудности. – Вздохнул Мышко, вроде бы сочувствующе.

– Я не намерен выпячивать наше родство. И потому, я не понимаю ваш интерес в этом.

– Никакого интереса, поверьте.

Вернёмтеся к разговору. Дело серьёзное, господин Коровский. Имеет место ограбление. А это не шутки. Любой, кто так или иначе даже косвенно мог поспособствовать такому случаю, вызывает мое подозрение.

А господин Глебушкин, насколько я понял, не имеет свидетелей чистоты своих намерений.

– Имеет. – Подал голос Демьян Устиныч, тяжело вздохнув, и поглядел на вскинувшего голову Глебушкина с улыбкою:

– Я слышал весь разговор Савелия Яковлевича с господином Малкиным. И могу подтвердить, хоть под присягою, что он отказал тому в подделывании документов. Я проходил рядом. И был поражён стойкостью господина Глебушкина противу предлагаемых ему денег. Мало того, я был покорен его честностью, когда он захотел вернуть выданную по досадной ошибке, а не по злому его умыслу, как вы здесь намекаете, господин Мышко, премию, ему, в сущности, не принадлежащую. За что господин Таланцев, не менее меня пораженный, оставил её во владении конторы. Предложив использовать для её нужд.

– Ну, а после Савелий своего благородства не выдержал, сдался и деньги все же таки умыкнул! -

Лихоимцев явно чувствовал себя древним Архимедом, погрузившемся в ванну и наблюдавшим, как вода выплескивается из оной наружу. И сделавшим очередное открытие, что тело, погруженное в сию ванну не тонет, а воду выплескивает на вымытые полы, следовательно устраивает всяческий непорядок и безобразие вокруг.

– А грабители тут тогда каким боком? – Аполлинария терзало справедливое негодование. – Они причём, если все Глебушкин провернул?

– Он всегда последним уходит, и первым приходит, потому как все сделать не успевает, мечтателен больно. Кузьма-сторож при нем сто раз дверь отмыкал. А иногда и сам Глебушкин ключи у него брал или отдавал ему. Так же он и глину принёс, слепок втихаря сделал, и грабителям отдал, чтоб подозрения от себя отвести. А они ему долю от такого!

– Порфирий, у тебя заместо головы чугунок пустой! – Не выдержал Глебушкин. Ему впервые в жизни захотелось набить Лихоимцеву морду. И он так же вдруг с ясностию понял, кто таскал у него конфекты из бонбоньерки, что он держал в ящике. Их ему подарила милая Аннушка к его рождению. И было их сперва ровно двадцать штук по количеству прожитых им лет. Конфекты были дорогими, он берег их, и скоро обнаружил, что оне таинственным образом убывают, оставшись едва ли не десятком штук.

– Мне проще было принять предложение посетителя и получить четыре рубля, чем связываться с грабителями и рисковать! – В запальчивости прокричал он, вновь поднимаясь на ноги. Мышко шагнул, хромая, ближе к нему и положил свою руку ему на плечо:

– И в этом вы правы, Глебушкин! Но! Всё ж таки мне доподлинно известно, и этим я всех присутствующих сейчас огорчу, воры воспользовались для грабежа именно конторским ключом, какой после содеянного ими кто-то повесил на место. И этот кто-то был, сдаётся мне, из вашей конторы.

– Может, Кузьма-сторож? – Аполлинарий смотрел с укоризною на Порфирия.

– Нет. – Демьян Устиныч покачал головой. – Кузьма – мой правнучатый племянник. Он хоть и олух, каких мало, но человек честный и воровать не станет. Это я знаю наверняка.

– И за него ручаетесь, господин Зябликов? Экий вы доверчивый, однако. – Улыбнулся Мышко.

– Да. И за него тоже.

– Хорошо, вам виднее. Но в результате наших изысканий, мы имеем следующее: ограбление конторы случилось именно в тот самый момент, когда в ней появились деньги. Ни раньше, ни позже. Именно тогда. Отмыкание сейфа произошло с помощью конторского ключа, так как открылось все легко и без усилий. Отмычка, вы уж простите за неудобные для вас подробности, господа, все одно оставляет след.

Ну и имеет место быть полная контора честных людей при этом. Что в наши времена сродни сказанию легендарному. В какое с трудом верится. Стало быть что, господа, мы имеем в остатке?

– Что? – Все ждали ответа.

– В конторе завёлся лазутчик. И он среди вас, уважаемые. Кто-то не устоял перед деньгами…

– Ясное дело, это был Глебушкин. – Припечатал Лихоимцев, продолжая гнуть свое.

– Да что же ты заладил, господин хороший, Глебушкин да Глебушкин! – Не выдержал Аким, жмущийся к двери. – Он даже мне завсегда помощь оказывал, хороший человек. И кота, Ваську, привечал. Кормил его.

– А как же это он тебе помощь оказывал, Аким, скажи на милость? – Поинтересовался Демьян Устиныч.

– А не мусорил, вот как! – Аким торжествуя, обвел всех взглядом. И тут вдруг в конторе показался кот, таща что-то в зубах.

– Да вот он, Васька. Собственной персоною. Не даст соврать!

Василий меж тем наслаждаясь всеобщим вниманием к своей скромной особе и понимая, что его как раз и ждет теперь выход с рукоплесканиями, вспрыгнул на стол к Глебушкину, и, не разжимая зубов и не выпуская добычу, потерся лбом о его сжатые в замок руки.

– Васька! Фуууу! Гадость какая! Опять мышь поймал. И сюда приволок. Вон! Немедля! Глебушкин, скинь его со стола сей же час! – крикнул Демьян Устиныч и шагнул, было, ближе.

Но тут Мышко приказал:

– Стойте! У него не мышь во рту! Там другое!

Василий обрадовался тому, что Мышко, хоть он его и невзлюбил всем сердцем за вредный норов и не менее вредную фамилию, оказался довольно востроглаз. И добычу его углядел сразу.

Мяукнув для порядка, кот двинулся в его сторону. Руки помощника начальника полиции погладили его по голове, и Васька положил сверток с ассигнациями прямо ему в ладонь.

– Глядите, господа! Деньги! Те самые! – Воскликнуло сразу несколько голосов.

Скоро стало понятно, что грабители, видимо, в суматохе утеряв сверток, такого досадного недоразумения не заметили и сбежали, а кот отыскал деньги и играл с ними, а после решил поделиться игрушкою с окружающими. Так ассигнации и нашлись. И тут Савелий совсем некстати вспомнил, холодея, как было дело. Он свернул деньги в трубочку, перевязал резинкою, достал конверт и перо, чтобы обмакнуть его в чернила и подписать документ.

Затем он подумал о милой Аннушке и её подарке ему, отодвинул ящик своего стола, чтобы полюбоваться на бонбоньерку. А для того ему понадобилось освободить одну руку, в которой как раз и лежал сверток с ассигнациями. И он положил их вместе с пером на чернильный прибор. После он помнил лишь, как запечатал конверт, надписал его и убрал в сейф. А сверток с деньгами так и остался лежать там, куда он его положил – среди перьев. Потому грабители его и не заметили.

Глебушкин побледнел и глянул на Демьян Устиныча с осторожностию. Тот наклонился к нему и сказал с ласковой злостью:

– Если я узнаю, Глебушкин, что ты приложил к этому свою руку, как водится, я тебя убью! А после уволю к чертовой матери! Понял? И впрямь с белым билетом отсюда пойдёшь, идиот молодой! Баржи таскать станешь! С сумою по миру пущу!!!!

– А всего лучше вновь в участок с запискою, Демьян Устиныч! – Неожиданно мягко сказал Мышко, глядя на начальника конторы без улыбки, а даже с легкою укоризною. – Чтоб на всю жизнь запомнил, верно? Ведь именно такое распоряжение господин Глебушкин писал третьего дня собственною рукою под вашу диктовку, правильно ли я понял?

Демьян Устиныч кивнул головою покаянно.

– И не жаль вам было юношу, господин Зябликов? Ведь наказания телесные у нас волею императора отменены теперь для всякого сословия.

Демьян Устиныч покраснел. От стыда или страха, кто его разберет?

– Так я человек подневольный! Как Зосима Лукич приказали, так я и подчинился. И при том, в исключительных случаях… Бывает, что…

Мешко покачал головою с грустию:

– Неужто вам мало, что подчинённый ваш и впрямь честный человек и имущество ваше бережёт. А уж как он это делает, то провидению виднее. У каждого свои способности.

– Ага. Или их отсутствие! – Зябликов злобно поедал Глебушкина глазами, понимая, что тот опять спас себя и ту же контору не благодаря данным ему природой умениям, а, скорее, вопреки им. Вот в этом он был особенно талантлив, похоже.

А Глебушкин не сводил меж тем взгляда с Мышко. Тот, извинившись перед начальником конторы, подошёл к нему, глядя вопросительно.

– Зачем? – Глебушкин смотрел на Мышко внимательно. – Зачем вы так поступили со мною?

– Как – так? Я заставил всех вокруг поверить в вас и вашу честность, господин Глебушкин. Чем вы недовольны?

– Зачем вы напали на меня? Там, в парке? Изображая собою грабителя? Для чего вам это?

Мышко сделался серьёзен. И удивился безмерно.

– Как вы догадались, что это я? По моей сегодняшней хромоте?

– У вас необычные глаза. Они различны оттенками. В другой раз соберётесь кого-то пугать – наденьте хотя бы очки. Поверх вашей маски…

Мышко улыбнулся и похлопал Савелия по плечу:

– А вы молодец, юноша. И вы очень внимательны. Простите меня. Тогда я просто хотел вас испытать. Напугать, чтобы вы признались. Но вы не признались. И я понял, что это не вы помогали грабителям.

– А может, я просто не испугался? Только и всего?

Мышко внимательно поглядел на Глебушкина, будто изучая его:

– Я настоятельно советую теперь вам никуда далеко не отлучаться, господин Глебушкин.

– Я все ещё под подозрением?

– Нет, просто, похоже, вы мне ещё понадобитесь. Вы ценный служащий. В отличие от вашей, нашей конторе такие нужны.

Он кивнул Савелию и после повернулся к Аполлинарию, склонившись к нему и сказав ему шёпотом:

– Не участвуйте более в мятежах, господин Коровский. Даже тайно. Вас исключили из университета, и вы из-за этого поссорились с отцом, верно? Помиритесь с ним. Он неплохой человек, поверьте. И очень переживает вашу размолвку.

Аполлинарий вытаращил на Мышко свои круглые глаза:

– Откуда вам известны такие подробности из моей жизни, господин Мышко?

– Это составляет мою работу.

Кот Василий слушал разговоры всех этих людей и радовался. Нет, ему положен бархатный сюртук и кружевное жабо! А ещё мягкое бархатное кресло. Он похоже, добыл своему другу новую интересную должность. Правда, неизвестно, когда её тому предложат, но все одно, надежда есть, что вскорости. Глебушкин не сломал его надежд. Показался во всей красе этому Мышко. И Василий был чрезвычайно горд. Собою. Вот как он ловко все обставил и придумал. Не все же ему крыс ловить да за мышами охотиться. Может, на что другое он ещё сгодится?

Вдруг ему, когда тоже дадут должность? И мышами теми одарят на серебряном блюде. С инкрустацией. Да нет. Плевать на мышей и блюдо. Разве это составляет счастье?

Конечно нет. Для счастия ему довольно и простого мягкого бархатного кресла…

Ну, и, чтобы друг Глебушкин был рядом. И чесал за ухом. О большем и мечтать нельзя. Или всё-таки можно?

И Василий затрещал радостно, потому что Глебушкин действительно принялся сейчас чесать его за ухом. Да не за одним. А сразу за двумя. Василий трещал от удовольствия, и треск это был слышен на всю, поди, контору.

*

– Это все прекрасно, господа! – Произнёс Демьян Устиныч задумчиво. – Но о грабителях мы так ничего и не узнали. Кто напал на нашу контору? И только ли с целью захвата денег оне явились?

Собирающийся уже уходить Мышко, обернулся на пороге:

– А об этом нам, скорее всего, расскажет завтрашний день. Точнее утро. А оно, как известно, вечера завсегда мудренее.

## Глава 3


Аким вставал завсегда так рано, что можно было считать, что и не ложился вовсе. Иные господа только о такую пору с балов возвращаются да в постелю мягкую да тёплую падают, уставши от верчения на паркетах. Оне проходят по ступеням, оставляя после себя весною грязные следы от подтаявшего снега, осенью прелый лист, а зимою песок, каким это снег тот же Аким и посыпает, предваряя скольжение господских ног. Вот давеча госпожа Артузова из квартиры во втором этаже правого крыла их дома, поскользнувшись, едва на мягкое место не грянулась, вышедши из возка, хорошо её горничная поддержала. А виноват кто оказался? Ясное дело – Аким. Будто он песку пожалел. Ему Арест Иваныч, городовой, намедни оплеух надавали, чтоб с песком бережливее был. На тебя говорит, мерзавец, песку не напасешься. Все кругом обсыпал. А у меня, говорит, сапоги новые. И все в этом песке, да в парадную вон нанесло с прохожих. Да и песок возить каждый день не с руки тебе. Обойдёшься!

– Так вроде река рядом, Арест Иваныч. Да большая! Песку окрест много! Чего жалеть-то?

Ну и получил по уху.

А госпожа Артузова пощёчин навешала, за то, что льду не заметил да вовремя не прикрыл. Так и живёт. Тридцати пяти годов, воевал, ранение есть, пару крестов за подвиги получил, да и роду не самого захудалого, а никто об том и не знает. Ну дворник и дворник. Летом метет, зимою чистит.

Ни семьи, ни детей. Один. Васька вон захаживает, кот конторский, да писарь здоровается. Глебушкин. Вот и все товарищи его. Остальные глядят сквозь, будто и нет его. Одна отрада, наблюдать, как генеральша Алёна Адамовна на прогулку выезжает. Да здоровается с ним тепло. А ведь она его, поди, и не помнит вовсе. И не знает, что служил он ординарцем у её мужа, покуда ранение не получил, да его из армии не погнали. Уж он просил Алексея Алексеевича, мужа ея, генерала, оставить его при себе, но тот не согласился, нового себе отыскал помощника, у которого все ноги ходят хорошо. Лишь письмо с ним жене своей передал, да подарки сынишке малому. И все.

Аким искомое привез. А пока добирался, генерал тот и погиб. Сказывали, что пуля шальная, вылетевшая из расположения противника, сразила его наповал. А ординарца нового ранила легко. Выходит, что спас Акима Алексей Алексеевич, домой отправив. Так что явился он перед Алёной Адамовной в самый тёмный её час, когда она от слез и не видала ничего. А его, поди, и не запомнила. А он её навсегда в голове своей запечатлел. Будто картину какую. Вышел из её дома, да в трактир так и завернул. Сел, горькой себе попросил графин, закуски какой-то. Сидит, а пить не может. Горло сдавило. От жалости к этой женщине.

Она плачет, а дите за неё цепляется. А она его, нет чтобы нянькам передать, к себе прижала, в макушку его уткнулась и ну рыдать. Аким и ушёл тихонько.

А в трактире разговор услыхал, городовой с каким-то господином, видать владельцем дома. Дворник у них помер на днях. Напился, да в сугробе и замёрз. А другого днем с огнём не сыскать. Да ещё непьющего.

Ну он и вызвался, чтобы, значит, к Алёне Адамовне ближе быть. Помочь чем. Да и она завсегда у него на глазах окажется. Так и остался он при доходном доме господина Ласкина. Но господин этот фамилию свою будто нарочно получил. Для того, чтоб честных людей в заблуждение вводить. Ох и лютый он человек! Спуску никому не даёт. Злой, как черт! Чуть что любого кулаком в скулу.

Или хлыст из сапога достает. Ему уж и внушение делали, вроде как не в древности дремучей живём, а в веке девятнадцатом. Прогресс, как никак. А тут с кнутами, да на людей. Непорядок. Сам городской голова с ним говорил, из столицы приезжали, внушение делали, чтоб не позорил сословие своё. Он утихал на время, а после снова. Как что не по ему, глаза белеют, пена на губах возникает и давай орать да плеваться. Однажды к Акиму так подступился, а тот его за руку схватил да сжал так, что он пошевелиться не сумел. Стоит, глазами хлопает, а Аким ему лишь одно сказал:

– А ну, барин, не балуй!

Ласкин и присмирел после. И Акима даже зауважал будто. Тот ему кланяется, а хозяин в ответ кивает да о здоровье справляется. Так вот и пошло дело.

Аким работником добрым оказался, сидеть попусту не любил, всегда занятие какое у него было. То дерево сухое подпилить, то дыру где замазать, то стену покрасить. То жильцам каким помочь. Тот же вон господин Ласкин, как соберётся с семьей на дачу съезжать, так экипаж нанимает, да извозчика ломового, чтоб, значит, шкафы да стулья туда везти.

А грузить кто станет? Знамо дело, Аким! Он первый помощник в таком деле. Никогда никому в просьбах не отказывал. Вот и госпожа Прокопьева иногда к нему обращалась. Где шифоньер старый попросит разломать да выбросить, где дерево спилить. У неё самой прислуги не так много в дому. Ей, правда, все одно хватало. И она не жаловалась вроде. А ещё Аким качель для сынишки ее сделал. Верёвку купил толстую, бруски, доску широкую. Вот качель и получилась. Да хорошая такая, широкая. Детенок на ней без устали катался, так ему понравилось. А Алёна Адамовна подошла к дворнику и говорит:

– Спасибо тебе, Аким, такое ты дело благое сделал. Век тебе не забуду!

И такими глазами лучистыми глубокими глядит, что Аким, как увидал такое, так в них и потонул сразу. Голову склонил, чтобы интереса своего не выдать, а Алёна Адамовна смеется, будто птица какая щебечет.

Но тут уж городовой, Арест Иваныч подошёл ей почтение свое выразить, она и отвлеклась, а Аким сбежал потихоньку, пока опять по уху не двинули за то, что заместо работы лясы точит.

Алёна Адамовна проводила тогда его долгим взглядом. И вздохнула тяжело. Ординарец бывший мужа ея, а в простые дворники пошёл. Неужто ему жалованье за службу не положили? Да не могло такого быть! Алексей – человек благородный был и об Акиме отзывался всегда по-доброму. Говорил, что тот умел весьма, умом обладает острым, пытлив. Да смел еще. Обещался ему жизнь хорошую устроить. Рассказывал, что вроде мечтает Аким о доме небольшом с садом, где-нибудь на окраине города. Взялся, было, помочь ему в таком, да не успел. Так богу душу и отдал…

Она покачала головой, вспоминая мужа, кивнула городовому, да попросила сопроводить её в контору Зябликова, по важному делу, как она сказала. Тот с готовностию согласился.

В конторе ей сразу предложили горячего чаю или кофею. Она покрутила головою, будто кого-то разыскивая. Один из писарей, упитанный да высокий со строгой фамилией Лихоимцев, с готовностию встал из-за стола и подошёл к ней, поклонившись.

Генеральшу в конторе знали хорошо и всегда готовы были ей услужить.

Она присела за стол и вновь огляделась:

– А где Демьян Устиныч? Не вижу его что-то.

– Оне в полиции пребывают в связи с ограблением нашей конторы. Там их присутствие потребовалось, кажется подпись какую-то поставить. – Ответствовал Лихоимцев, щелкнув каблуками и принимая у Алёны Адамовны пальто. Второй писарь, Коровский, с красивым именем Аполлинарий, лишь покачал головою, подавая ей кофей в красивой чашке и вазочку с печеньем, а после, поклонившись, отправился за свою конторку, принявшись за работу.

– А ваш другой писарь, Глебушкин, кажется? Что-то я его не вижу… – Алена Адамовна осторожно отпила из чашки, держа её изящно, чуть отставив мизинец.

Лихоимцев огляделся. Народу в конторе не было, и он наклонился ниже, произнеся вполголоса:

– И он в полиции…

– Да? И почему же? И надолго ли? Он мне очень нужен. Хочу попросить, чтобы он составил опись книг нашей домашней библиотэки. Алексей Алексеевич собирался, да не сложилось, а я, выполняя его волю, хочу занять себя этим. Для отвлечения. Ваш Глебушкин весьма изящен в письме. Меня бы устроило…

– Простите меня великодушно, Алена Адамовна. Но позвольте сказать вам, что я бы вам не советовал обращаться к услугам этого молодого… ммм прохвоста.

Генеральша отставила чашку в недоумении:

– Прохвост? Глебушкин? Отчего вы так говорите об этом юноше? Он весьма благороден, как я успела заметить.

– Его подозревают в ограблении нашей конторы. – Лихоимцев ещё приблизил свое лицо к лицу генеральши, и его редкие усики над приподнятой губою зашевелились.

– Кто подозревает? – Алёна Адамовна чуть отстранилась от прыткого писаря, опершись корсетом о спинку конторского стула.

– Помощник начальника полиции Арсений Фридрихович Мышко… Оне были здесь вчерашнего дня.

– А при чем тут писарь?

– Тот мог устроить для грабителей ключи от сейфа. Разумеется, за вознаграждение…

– Вы так считаете? – Ноздри Алёны Адамовны затрепетали от весьма дурно скрываемого гнева. Она хорошо знала Глебушкина, и не верила подобным измышлениям.

– Так считает полиция, а не я. – Лихоимцев присел на стул и впился в лицо генеральши томным взглядом:

– Вам не стоит много думать о людях подлых и нечестных, когда рядом с вами находятся герои благородные, готовые служить вам верою и правдою.

Алёна Адамовна поглядела на писаря Лихоимцева с сомнением. Сей молодой оригинал всегда бросал на неё томные взоры, едва стоило ей показаться с визитом в конторе. Он каждый раз пытался неуклюже засвидетельствовать свое почтение, неумело целуя ей руку. Она такого терпеть не умела.

– Стало быть, господин Глебушкин под арестом?

– Нет. К сожалению, деньги удивительным образом нашлись.

– Тогда о каких подозрениях вы говорите, господин Лихоимцев?

– Я думаю, Глебушкин подкинул ассигнации в контору, чтобы отвести от себя эти подозрения.

Генеральша рассмеялась:

– Да вы фантазер, господин Лихоимцев! Но с вами весело.

Тот зарделся от похвалы, и в это время в контору вошли Демьян Устиныч с недовольным лицом, Глебушкин, бледный и осунувшийся, и незнакомый генеральше человек лет двадцати восьми, с каштановой бородкою на костистой, но довольно приятной физиономии. Миндалевидные глаза его искрились веселием. Увидев Алёну Адамовну, все трое бросились к ней, кланяясь и рассыпаясь в приветственных комплиментах. Она улыбнулась:

– Ну будет. Будет, господа… Мне, право, неловко…

– Разрешите представиться – Мышко Арсений Фридрихович. Помощник начальника сыскной полиции. Направлен для расследования ограбления сей конторы и поиска преступных элементов, посягнувших на неё. – Незнакомец говорил мягко и без лишнего подобострастия.

И чуть опустил голову. Густые, тоже каштановые волосы его упали на лоб ему.

– Алена Адамовна Прокопьева. Вдова генерала Прокопьева Алексея Алексеевича. Проживаю по соседству. Мой дом в двух шагах отсюда.

Он поклонился и поцеловал ей руку в тонкой лайковой перчатке:

– Генерал Прокопьев… Наслышан весьма. Не знал, к сожалению, лично. Но мне описывали его, как одного из благороднейших, смелых и талантливых людей нашего времени. Армия с его гибелью понесла невосполнимую потерю…

Алена Адамовна кивнула, тяжело вздохнув:

– Я благодарна вам за теплые слова, господин Мышко. Я также уже наслышана о вас, как об одном из самых лучших молодых сыщиков нашего времени. Говорят, у вас есть даже своя метода поиска преступников?

Мышко скромно улыбнулся, но ничего не ответил.

– Ты какими судьбами к нам, Алёна Адамовна? – Демьян Устиныч глядел ласково и с участием.

– Да вот, хочу ангажировать одного из твоих писарей, дорогой Демьян Устиныч. Мне нужно составить опись книг покойного мужа, требуется помощь человека с хорошим почерком. Сама я да и прислуга моя не отличаемся умениями, какие есть у твоих людей. Они настоящие каллиграфы у тебя.

– С готовностью, Алена Адамовна. Кого прикажешь прислать?

Генеральша открыла было рот, чтобы назвать имя, как вперёд сунулся Порфирий Лихоимцев:

– Я готов услужить, Демьян Устиныч, тем более, что работу свою уже исполнил, а новой покуда не намечается. Я, в отличие от того же господина Глебушкина, ворон не считаю, и всегда собран. А описи, это как раз по моей части. Ни в одной ещё и ошибки не сделал!

– Но… – Генеральша нахмурилась. Она хотела было возразить, но неожиданно поняла, что выглядеть это будет несколько двусмысленно. И промолчала. Простой и добрый Глебушкин нравился ей более всех в конторе, но она решила не добавлять ему горестей в его и без того непростую, насколько она знала, жизнь.

Демьян Устиныч кивнул:

– Когда человек от меня нужен, Алёна Адамовна?

– Думаю, к завтрашнему дню. Пусть приходит в полдень, я укажу, что надобно делать.

– Хорошо. Завтра к полудню господин Лихоимцев будет стоять у дверей твоей прекрасной обители.

– Ох, и сладкоречив ты, Демьян Устиныч. Но благодарю. Всегда на тебя положиться можно.

– Располагай мною, дорогая Алёна Адамовна. Рад оказаться тебе полезным. С мужем твоим мы были большими приятелями в юности. Память о тех годах во мне по сию пору сохранна. Скорблю безмерно о его безвременной кончине.

Она, всхлипнув, сжала его плечо и направилась к выходу, прикрыв рот рукою. Демьян Устиныч отправился проводить её до дверей.

Когда Алёна Адамовна покинула помещение конторы, Глебушкин повернулся к Мышко:

– Отчего же вы не спросили у неё об экипаже?

Тот покачал головою задумчиво:

– Всему свое время, господин Глебушкин… Всему свое время…

*

На следующий день пошёл снег, укутывая уездный город зыбкой пеленою. Близился Покров, предвосхищая наступление зимних ненастных дней. Кое-где уже топили печи, и дым поднимался над крышами, заставляя думать о заготовке дров, вызове печника, а, возможно, и трубочиста. Некоторые жители озаботились этаким заранее и теперь посматривали на других свысока. Широкая река, разделяющая город, несла свои воды медленно и устало, готовясь к грядущим зимним холодам, но ещё, покуда, не пытаясь схватиться льдом.

Аким чистил двор, разговаривая с Василием, который сидел на пеньке, что остался от спиленного ещё летом высохшего тополя и зябко поеживался. На его розовом носу задерживались слабые ещё снежинки и быстро таяли. Он несколько раз чихнул и с досадою вытер нос толстой, лохматой лапой.

– Вот, Васька, и зима грядет. Попрячется твоя мыша в норы, не достать её будет. Что станешь делать тогда, животинка?

Василий снисходительно глянул на дворника, вспоминая генеральшу Прокопьеву с ея колбасою. И очередным предложением переехать к ней. Должно быть, надо все ж таки соглашаться. По всем приметам зима грядет суровая. Вон рябины сколь много на ветвях алеет. Птицы там так и кружат, не боясь его, Васьки, сурового надзора. А как же! Столоваться-то им где-то надо! Особливо тем, которые в тёплые места не подаются с началом холодов. Эти нахлебники своего не упустят – жмутся ближе к человеку, зная, что может им что вкусное обломиться, ежели вовремя поворачиваться. Крошки какие. Или, там, семечки. Народ в городе простой, семечки лузгает тока так, да половину, поди, мимо рта и проносит. Шелуха летит на землю, а эти, мыши летающие, тут как тут, семечку хвать и на ветку.

– Вот, гляди ж ты, опять Модеста Африканыча сынишка баловались. Вновь бумаг намусорили, с окна все голубей пускаючи. Научил я его сдуру забаву эту складывать, он и рад стараться. А убирать кому? Мне же и убирать. Эх!

И Аким принялся сгребать подмокших голубей, сложенных неумелою рукою гимназиста первого класса юного Николая Модестовича из желтоватой разлинованной тетрадной бумаги. Туда неосторожно затесался даже оригинал из промокашки. Но этот и вовсе развернулся и промок, весь состоящий из чернильных пятен. На другом голубе, на самом крыле его, виднелась, сделанная рукою гимназического учителя размашистая надпись красными чернилами – "неудовлетворительно". И стоял восклицательный знак. Похоже, сие послание юный следопыт решился оставить без внимания своего строгого отца. Аким усмехнулся понимающе. Он метелкою собрал всю бумагу, сгреб её в мешок, и увязав ловко, отложил в сторону. На ветвях ближайшего дерева закаркала ворона, он прогнал ее, погрозив ей метлою, она снялась с ветки, раскинув крылья свои, очевидно воображая себя степным орлом, слетела медленно на землю и поглядела на Акима круглым черным глазом. И тут он услышал резкие голоса, как бы даже перепалку.

И поднял голову. Меж каменным добротным забором участка генеральши и каретным сараем, примыкающим к доходному дому Ласкина, угадывалось какое-то движение. Аким перехватил метлу навроде сабли и пошёл на звук, держась в тени стен. И замер на углу, прижавшись к кирпичам сарая, стараясь остаться незамеченным. Голоса стали громче:

– Приглушите голос! Немедля! Вы не дома! – Донеслось до Акима. Голос показался ему вроде бы знакомым, но он его не узнавал до конца.

– Вот именно, милейший. Я не дома! Вместо того, чтобы пить сейчас чай, сидючи в кресле, я стою тут с вами! А из-за чего? Из-за того, что вы обманули меня!

– Я?! Обманул? С какой стати вы это утверждаете?

Голоса снизились ещё, и Акиму пришлось напрягать слух, чтобы понять продолжившийся разговор.

– В конверте не было денег, милейший! Не было! А вы обещали, что будут!

– Никто не мог знать такого! Я сам остался в накладе!

– В каком накладе? В конторе орудует полиция! А вы сказали, что все пройдёт гладко! И никто ничего не заметит!

– Никто и не должен был ничего заметить! Я знал разве, что там окажется этот чёртов кот. И бросится на вас!

– А вдруг он бешеный? Я же могу погибнуть!

– Не нойте! Он не бешеный. Просто вы слишком трясли своими… – Тут слышно не стало, потому что говоривший перешёл на шёпот…

– Негодяй! Как вы смеете? Вы обязаны компенсировать мне издержки. Мне пришлось обращаться к доктору. Царапины ещё не скоро заживут!

– Не трясите ещё и своими грязными руками перед моим носом!

– Да я вам его сейчас совсем расквашу, любезный!

– Что? А вы сумеете? Вы? – Опять шёпот и издевательский смех.

Аким высунулся из-за угла и вгляделся в говоривших. Их было двое. Оба стояли в дурно освещенном тупике, и их фигуры терялись в темноте. Лица разглядеть не представлялось возможным. Раздался звук, похожий на пощёчину. Затем возмущенный вскрик, и резкий голос произнес:

– Убирайтесь! И не ищите меня более! Я не желаю вас знать. Уже жалею, что позволил себе связаться с вами! И запомните, вы должны мне за работу. Принесёте обещанное, и я вас знать не знаю.

– Чтоооо?

– Что слышали, милейший! Чтобы завтра деньги были у меня, иначе, я сообщу о вас.

И в проходе послышались решительные шаги.

Аким дёрнулся, шагнул назад, уходя дальше и прячась за дерево, чтобы как следует разглядеть говорившего, когда он выйдет на свет, как со спины донеслось:

– Дворник! Дворниииик! Аким!

Он обернулся. Подле него стоял управляющий из дома генеральши.

Сама она обозначала его дворецким, а домашние и лакеи называли бурмистром, чего он не терпел и завсегда на такое огрызался.

Это был невысокий сухонький человечек без бороды и усов, но с длинными тонкими волосами до плеч, Серафим Сигизмундович Ивченко.

– Госпожа Прокопьева тебя кличет. Дорожки убрать от снегу…

Аким поклонился и спросил:

– А садовник ейный? Не способен?

– Тебе милость оказывают, дурачина! – Управляющий нахмурился. – А ты ещё кобенишься, черт! Заболел садовник. Инфлюэнца, должно быть.

– Эта инфлюэнца твоя русской горькой обзывается! Я его в трактире вчерась видал. Он песни орал да смеялся не к месту. – Ухмыльнулся Аким. – Вот, говорил я Алёне Адамовне, что ненадёжный он у ней. А она его жалеет все…

– Не твоего ума это – такие вещи разбирать! Алёна Адамовна – женщина в разуме отменном. Ей лучше знать, кого жалеть, а кого нет.

– Само собой. Разве ж я спорю? – Аким пожал плечами и оглянулся.

Фигура в плаще, укутанная в длинный вязаный шарф по самый нос, двигалась к выходу со двора, и понять, кто это был, не представлялось возможным. Тьфу! Как не вовремя управляющего принесло!

– Пойдёшь?

– Скажи им, примерно через час буду.

Господин Ивченко кивнул и пошёл восвояси, ни разу не оглянувшись.

Аким быстро снял с себя передник, оставил метлу, замкнул дворницкую на ключ и решительно направился к конторе. Василий двинулся за ним, держа лохматый хвост свой трубою и перепрыгивая небольшие сугробики снега.

Глебушкин как раз решился налить себе чаю, держа в руках половину калача, когда увидел Акима чрез стеклянные двери.

Тот корчил странные рожи ему и махал рукою, призывая выйти наружу.

С тоскою глянув на калач, Глебушкин сложил его на испещренный кляксами лист, поставил туда же стакан жидкого чаю и, отряхнув руки от крошек, выскочил вон, даже не накинув шинели.

– Чего ты, Аким? Случилось что? – Он поглядел на приплясывающего от нетерпения дворника, ничуть не страдая от того, что видит его рядом с собою и даже говорит с ним запросто. При разговоре с губ Глебушкина срывались облачка пара. Холодало.

– Ваш господин с мышиной фамилией еще в конторе?

– Четверть часа, как ушёл.

– Вот ведь! Не успел я! – Аким почесал в затылке, сдвигая на лоб свою фуражку. – Разговор у меня к нему. Похоже, важный. Касаемо ограбления.

Глебушкин подался вперёд, беря дворника за плечо:

– Видал что?

– И видал и слыхал. Видать, разбойники тута ходют. Близко. Ругались меж собою.

– Пойдём. Погоди, только у Демьян Устиныча отпрошусь со службы.

Но начальника не месте не оказалось. Он решил сопроводить Лихоимцева к генеральше лично.

– Скажи ему, что я в полицию. К Мышко. Сведения новые появились. – Попросил Глебушкин Аполлинария составить ему алиби. Глаза его при том горели яростным азартом, какого ранее он никогда за собою не замечал даже. Чувство голода покинуло его разом. Калач был благополучно забыт им на столе.

– Смотри, Савелий, только быстро. И не найди себе на шею ещё каких приключений! – Аполлинарий улыбнулся. Он начинал обнаруживать к своему товарищу по службе дружескую симпатию. Тот намедни тепло поблагодарил его за помощь и заступничество и даже угостил половинкою калача, не принимая отказа, хоть у самого было в обрез денег. Аполлинарий, решивший отказаться сперва, угощение всё-таки принял, так как понял, что наблюдает пред собою рождение того самого типа нового человека, о появлении какого он мечтал со товарищи. Увлекшись сей философией, он позволил себе участвовать в паре студенческих выступлений противу особенно злобных преподавателей, не дающих житья. За что и поплатился отчислением.

Глебушкин кивнул и пожал приятелю руку. А после бросился вон, накинув небрежно свою старую шинель на плечи и приподняв воротник. Смотрелось все очень красиво, но Глебушкин, похоже, даже не догадывался, что являет собою для кого-то образец, схожий чем-то с героями из романов популярного писателя Достоевского. Аполлинарий читал его книги и даже обсуждал их с друзьями.

Дверь захлопнулась. Аполлинарий зевнул, потянулся, и его рука упала во что-то мягкое, когда он положил её на стол. Он вздрогнул, оглянулся и увидал кота Василия, который, сидючи преспокойно на его столе, разглядывал половинку калача.

Тот ему, похоже, не нравился, он искренне не понимал, а что тут, собственно, есть?

– Васька, ступай-ка, братец, вон. А то вернётся Демьян Устиныч, будет тебе! – Аполлинарий, противу своих слов, всё-таки не удержался, чтобы не почесать кота за ухом и опустить пальцы в его густую шерсть. Тот тотчас же затрещал, щуря глаза и старательно подставляя уши и тем указывая, где чесание сие доставляет ему большее удовольствие.

Аполлинарий рассмеялся и счастливо вздохнул. Он вчерашнего дня решился написать отцу. Ответ пришёл через короткое время. "Жду тебя дома, сынок" было начертано на бумаге неровным от волнения почерком.

*

Мышко на месте тоже не оказалось. Сказали, что он отбыл по делам и, когда вернётся, неизвестно. Поинтересовались срочностию вопроса и предложили искать помощника начальника дома. В этот час он мог навестить матушку, которая, по слухам, была больна простудою и нуждалась в уходе.

Отправились к нему на квартиру. На лестнице их чуть не сбил с ног мальчишка-посыльный, что почти кубарем слетел по ступеням. Аким крякнул, уцепившись за перила и провожая его взглядом:

– Экий ты прыткий, братец!

– Извиняйте, дяденьки! – Донеслось до них снизу. Они покачали головами.

Матушка сидела в креслах с вязанием. Окна были прикрыты портьерами, создавая в комнатах уютный полумрак. Старушка тепло улыбнулась вошедшим, предложив чаю. Глебушкин и Аким отказались, смущенно замерев на пороге. Тогда она, поправив седые букольки, что прятались под большим чепцом, сдвинула очки на нос и сказала, помигивая одним глазом:

– Изложите мне причину вашего посещения, господа, и я передам сыну, что вы приходили.

– Простите нас великодушно, госпожа Мышко, но дело сие не является столь важным и может подождать. Потому располагать вашим временем более мы не станем. Лишь просим сообщить Арсению Фридриховичу, что приходили некий Глебушкин из конторы господина Зябликова и дворник Аким. Навестить желали. Он знает, где нас найти.

Старушка кивнула и протянула руку в кружевной перчатке. Для поцелуя. Глебушкин приложился. От старушки исходил сладковатый дымный запах, и Глебушкин подумал, что уже встречал такой и не раз на улицах города. И довольно часто.

Вышли во двор. Тот, небольшой и довольно уютный, со всех сторон обнимали четырёхэтажные дома, вернее, это был один дом, стоящий покоем по улице. Глебушкин огляделся. Что-то беспокоило его, и он никак не мог понять, что это было. Ему показалось, что сквозь окна дома кто-то наблюдает его. И не удивился. Скорее всего, это была матушка Мышко. Старушка производила впечатление любопытной особы, и даже дергающийся временами глаз, своего рода тик, не портили выражения её доброго пытливого лица. Сын очень походил на неё.

– Что делать-то будем, Савелий Яковлевич? – Аким тоже поднял голову вверх, глядя, как стая голубей, потревоженная кем-то, взлетает над крышей.

– Вернёмся назад. Что нам ещё остаётся? Арсений Фридрихович в отлучке, сам видишь. – Глебушкин поднял выше воротник шинели. Откуда-то подул холодный ветер, стало зябко. И он вспомнил, что позабыл в доме у Мышко рукавицы. Тёплые, из грубоватых ниток, с узором. Их ему связала Ольга Леонидовна, квартирная хозяйка, когда увидала, что всю прошлую зиму он ходит, сложив ладони под мышками или пряча их в рукава.

– Аким, погоди чуток. Я рукавицы оставил. Схожу заберу.

– Ступай-ступай, Савелий Яковлевич, а то уж вон нос красен сделался. Студено сегодня.

Савелий проворно поднялся по ступеням, вдруг осознав со всей очевидностию, что зачем-то прошли оне через черную лестницу, а не сквозь парадную, где было чисто и тепло. Лестница и впрямь была темна, ступени стерты десятками ног прислуги и довольно шершавы. Слабо пахло мышами. Дверь в квартиру Мышко была приоткрыта, хотя Глебушкин хорошо запомнил, что закрывал ее за собою, и пружина щегольского английского замка отщелкнулась. Передняя была пуста. Никакой прислуги…

Он подал голос:

– Простите великодушно, госпожа Мышко!! Это вновь ваш посетитель Глебушкин! Я забыл у вас рукавицы. Дозволите ли вы взять их?

Тишина сделалась ответом на его просьбу, и вдруг ему стало не по себе… Двери в гостиную, чуть приоткрытые, поскрипывали от сквозняка, он медленно вошёл. Кресло стояло на своём месте, на нем лежала шаль, в какую куталась матушка помощника. Но самой её в комнате не наблюдалось. Он попытался вновь:

– Госпожа Мышко! Это Глебушкин. Не пугайтесь меня…

Рукавицы лежали на старом рассохшемся комоде, близко располагающемся к двери. Савелий взял их осторожно, сжимая одною рукою. Далее все произошло столь стремительно, что он даже не сумел сопротивляться. Кто-то, бросившись на него со спины, накинул ему на голову что-то похожее на мешок. Савелий вскрикнул, попытавшись скинуть это, и в то же мгновение его грубо толкнули под колени. Он осел на пол, затем последовал быстрый удар в спину, он распластался на полу, пытаясь лягнуть напавшего ногами и одновременно сорвать мешок с головы. При этом он кричал, и, что более всего удивительно, отчаянно ругался. Как извозчик! На спину ему тотчас уселись, схватив его за руки, и связывая их за спиною. Глебушкин крутился, как угорь, стремясь сбросить с себя напавшего любой ценою.

Но силы явно были неравны. В гимназических боях Глебушкин никогда отличен не был, да и сражения эти в его жизни можно было перечесть по пальцам одной руки. Он не стремился к дракам не потому, что был труслив или немощен. А просто драки удивительным образом обходили его стороною.

Его, как сироту, в котором принимали участие благотворители, всегда обвиняли во всех грехах. За робостию видели угрюмость, за скромностию – хитрость. Один раз ему приписали воровство сладкой булки из ранца однокашника, какую он в глаза не видал. Но инспектор оставил его после классов и долго стоял над ним, ожидая признания. Не добившись оного, он приказал писать объяснение, отчего же тогда Глебушкин не взял чужую вещь, а оставил её, хоть она и выглядывала из портфеля его приятеля, мозоля ему, вечно голодному, глаза. И он написал: "Не способен к воровству". Инспектор разорвал лист, бросил клочки ему в лицо и произнёс, склонившись низко над ним:

– Вы не покинете класс, Глебушкин, до самого вечера, покуда не признаетесь в содеянном.

Он досидел до темноты, представляя себя узником крепости, коего похитили морские пираты и увезли на своём корабле, чтобы пытать о сокрытых сокровищах… А Ольга Леонидовна искала его по всем окрестным дворам. Дома он все поведал ей, стоя с опущенной головою, и ещё от неё ожидая разноса. Она, по договорённости с городом, принимала у себя покладистых гимназистов из небогатых провинциальных семей, не замеченных ни в чем противоправном. Глебушкин относился к сонму не совсем уж бедных сирот. Ему были оставлены матушкою небольшие сбережения, какие тогда ещё не окончились, потому за квартиру он платил сам. Но и то подумал, было, что ему сейчас откажут от жилья. Но женщина поверила ему. Мало того, отправилась следующим утром в гимназию, где учинила страшный скандал, защищая его.

И требуя отыскать виновного в воровстве, а не показывать на первого попавшегося. Инспектора она обозвала инквизитором, извинений ни от кого не приняла и пообещала жаловаться.

Виновный довольно быстро нашелся.

Им оказался поляк, Чеслав Маевский, толстый высокий гимназист, любящий поесть и таскающий еду у всех и во всех классах. Его кулаков боялись и потому не доносили. Но, когда он стянул кусок колбасы уже с директорского стола, забравшись в кабинет того как-то в поисках еды, делу был дан ход, а с Глебушкина все обвинения сняты.

Первое, что сделал Маевский, это сунулся к Савелию с кулаками, но на его защиту внезапно встали все, и драться не пришлось. А после уж и вовсе, когда врага его исключили, и тот убыл в Варшаву, у Глебушкина возникли приятели, и надобность в драках вовсе отпала. По гимназии пошёл слух, что Савелий – настоящий кремень, и сломать его невозможно. А, потому из изгоя, на которого мало кто обращал внимания, он сделался вдруг героем, с которым каждый теперь мечтал поздороваться за руку. Так длилось до окончания гимназического курса, затем денег не стало, и Глебушкин, по протекции бывшего однокашника, устроился в контору Зябликова. Где теперь и обретался. Жалованье его было небольшим, он оставался молодым мечтателем, не знающим покуда, куда направить свои стопы.

Едва он почувствовал на запястьях своих веревку, как закричал отчаянно, дёрнул головою вверх и, очевидно, попал, потому как услыхал вскрик боли и шипение. И вдруг раздался отдаленный топот ног и вопль Акима:

– Савелий Яковлевич!!!

Затем загрохотала мебель, стукнула о стену дверь и раздалась возня, какая бывает, когда двое сцепились в жестокой схватке. Топот и сопение слышались совсем рядом, и Глебушкин, поняв, что его сейчас затопчет это стадо неизвестных, отполз в сторону, пытаясь развязать стянутые за спиною руки.

Удивительно, но ему это быстро удалось, он скинул веревки, сел, потянувшись к мешку на голове, когда услышал:

– Барин, так это вы, что ли?

В ответ раздалась ворчливое:

– Сколько раз повторять тебе, Аким, я не барин!

Глебушкин узнал голос и скинул мешок с головы.

Помощник начальника полиции Мышко, собственною персоною, с букольками и чепцом на голове, рассматривал треснутые стекла очков, стоя одною ногою на поверженном и кряхтящем по такому случаю Акиме.

Савелий рассмеялся, медленно поднимаясь и отряхивая брюки и шинель:

– Вам в театр надо поступить на службу, Арсений Фридрихович! А мы поверили, что с матушкой вашею говорим.

Мышко улыбнулся и стянул с головы чепец, одновременно убирая ногу со спины Акима.

Тот тоже поднялся, ругаясь вполголоса и опасливо поглядывая на сыщика.

– Стало быть, никакой матушки и нет вовсе? – Савелий собрал валяющиеся в разных концах комнаты рукавицы и сунул их в карман.

Арсений Фридрихович поглядел на них с Акимом лукаво:

– Ну, почему же нет? Есть. Только в Липовске.

И пояснил, смеясь и глядя на их недоуменные лица:

– Моя матушка живёт в Липовске. С самого моего рождения.

– Здоровы вы драться, барин. – Аким покачал головою. – Я даже ничего сделать не сумел, как вы меня на пол уронили.

Мышко ухмыльнулся:

– Не огорчайтесь. Я просто знаю некоторые приёмы восточной борьбы. Специально интересовался. В моей работе здорово помогает, знаете ли. Дело иметь со всяким сбродом приходится. Я не думал, что вы вернетесь, вот и напал первым, не узнав вас в полумраке. Покорнейше прошу простить меня. Садитесь.

И он повёл рукою, приглашая их сесть и поднимая с полу кресло, какое упало на бок при недавнем сражении.

Глебушкин и Аким присели на диван. Мешко вновь устроился в кресле. И достал портсигар.

– Так вот, что за запах шёл от вас в качестве вашей матушки! – обрадовался Савелий. – Табак! А я все никак не мог уяснить, как это и что? Вы курите?

Мышко кивнул, достал папиросу, покрутил в пальцах, чуть разминая, и сунул её в рот. Когда столбик дыма потянулся к потолку, он сказал:

– Простите, господа, не курю дома, но ваш визит заставил меня поволноваться. Какие сведения вы получили по делу?

Глебушкин и Аким переглянулись:

– Откуда вы знаете, что мы пришли с этим?

Арсений Фридрихович улыбнулся снисходительно:

– Ну, в-первых, господа, вы вряд ли бы попусту решили навестить меня. А в-вторых, у меня своя метода, как сказала госпожа Прокопьева.

И тут Савелий хлопнул себя по лбу:

– Ну, конечно, как я сразу не догадался?! Мальчишка!

– Что?

– Когда мы поднимались по лестнице, нам навстречу бежал мальчишка. Прыгал через ступень! Его прислали сообщить вам о нашем визите?!

Мышко выпустил колечко дыма. Чуть прищурил глаза:

– Вы определённо ценный экспонат, Глебушкин! Я не ошибся в вас. Пойдете ко мне помощником?

Савелий улыбнулся, произнося:

– Теперь мне ясен глазной тик вашей "матушки". Вы запомнили, что я уяснил, каковы ваши глаза, и решили, что так будет вернее не дать мне увидеть цвет их вновь, верно? И ещё, разрешите составить вам комплимент. Без бороды вам лучше, не глядитесь таким угрюмым.

Мышко проследил за дымом, усмехнулся, потёр чисто выбритый ныне подбородок и произнёс:

– Вы не ответили на мой вопрос, Глебушкин?

– Я не сумею совместить свою службу с помощью вам.

Мышко погасил папиросу и поднялся:

– Вашей службой и станет помощь мне. И за это вы будете получать жалованье.

Савелий в удивлении воззрился на него:

– Но я…

– Все ваши "но" легко разрешимы, поверьте. И потом, не все же вам сидеть писарем в своей конторе.

– Я могу подумать?

– Разумеется, друг мой. – Мышко кивнул. – Но что-то мне подсказывает, что вы согласитесь. А теперь, вернёмтеся к делу. Так, какие сведения у вас есть для меня?

Савелий посмотрел на Акима, и тот, смущённо покашливая от всеобщего внимания, поведал все, что уже успел услышать. Мышко присел на стол и покачивая ногою, слушая его рассказ.

– Очевидно, меж разбойниками существовала какая-то договоренность. И они встретились, чтобы обсудить её. Наверняка, либо думали поделить деньги, либо кто-то из них потребовал свою долю, а другой не сумел оправдать его надежд. И то, и то весьма дурно. – произнес он, разглядывая папиросу.

– Почему это? – Аким глядел в удивлении.

– Потому что договоренность меж ими не окончена, стало быть, может иметь место шантаж одного другим. И весьма печальные последствия от оного. – Сказал Глебушкин, крутя в руках своих рукавицы.

Мышко улыбнулся:

– Совершенно верно, господа. И потому, чем раньше мы узнаем, откуда там взялся экипаж госпожи Прокопьевой, тем ранее всем станет лучше. Ждите меня, я накину пальто, и мы с вами нанесем ей визит.

Он ушёл в дальние комнаты и вернулся уже в щегольском черном пальто, укутав шею свою дорогим кашне.

– Простите великодушно, господин Мышко. – Глебушкин сделал несчастное лицо. – Но я не сумею составить вам компанию в этом деле. Я вынужден вернуться на службу. Демьян Устиныч, должно быть, вернулись и теперь негодуют по моему отсутствию на месте.

– Он отлучался из конторы? С чего это? – Мышко повернулся к Глебушкину, ожидая ответа со вниманием.

– Он решил сопроводить нашего старшего писаря Лихоимцева к генеральше.

– Они ушли из конторы вдвоём?

– Совершенно верно.

– Каковы меж ними отношения?

– Как у начальника и подчиненного.

– Тем более мне странен его выбор исполнителя.

– Какого исполнителя?

– Воли генеральши. Она со всей очевидностию хотела располагать другим человеком. Впрочем, господа, это не суть важно. Идемте, нам пора.

Пока шагали по улицам, Глебушкин не смог удержаться от вопроса:

– А для чего вам недавний маскарад, Арсений Фридрихович?

Тот рассмеялся:

– Вы не поверите, сколь многие тайны может узнать добрая старушка, даже сидя дома и принимая у себя гостей.

Каких гостей ждал господин Мышко, осталось тайною, но Глебушкин кивнул, удовлетворившись ответом. В конторе вернувшийся господин Зябликов негодовал, призывая на голову Глебушкина всяческие кары. Аполлинарий, стоя, молча выслушивал поток его гневных речей. Едва дверь открылась, запуская внутрь вместе с вернувшимися морозный воздух, как Демьян Устиныч подступил к своему нерадивому подчиненному:

– Глебушкин, черт вас возьми! Где вы были?

Но, увидав подле Савелия господина Мышко без бороды и со строгим выражением на лице, неожиданно замолчал.

– Прошу меня простить, уважаемый Демьян Устиныч. Но причина, по которой господин Глебушкин отсутствовал на службе в этот час кроется во мне. Это я попросил его помочь мне в расследовании нашего дела и вызвал его с поручением. Я не должен был так поступать, простите меня великодушно! Вы вправе гневаться. Но ни в помощи ли правосудию и всех его институтов состоит долг каждого добропорядочного гражданина нашей державы?

Демьян Устиныч кивнул, соглашаясь.

– А потому, заранее заручившись вашим добрым согласием, я и позволил себя несколько отвлечь Глебушкина от исполняемых им обязанностей. Тем более, что посетителей в этот час не наблюдается, вы не находите?

Демьян Устиныч кивнул во второй раз, не находясь, что ответить.

– Потому передаю вашего подчиненного вам с рук на руки, и прошу покорнейше иногда позволять мне пользоваться его добровольной помощью. Думаю, что это очень хорошо скажется на репутации вашей конторы.

Демьян Устиныч согласился в третий раз, следя за тем, как после поощряющего кивка Мышко Глебушкин ловко повесил свою куцую шинельку на вешалку и уселся за свой стол, пододвигая к себе бумагу и готовясь что-то писать.

– Я бы хотел поговорить, с вами, господин Зябликов. С глазу на глаз. – Мышко сделался серьезен.

– Хорошо. – Демьян Устиныч кивать более не стал и повёл рукою:

– Пойдёмте в мой кабинет, господин Мышко. Там нам никто не помешает…

В кабинете стоял вкусный запах.

– Не желаете ли кофею, Арсений Фридрихович?

– А вы знаете, не откажусь! – Мышко скинул свое элегантное пальто, небрежно бросив его на спинку стула.

Демьян Устиныч собственноручно налил им кофей из кофейника, располагающегося на небольшой горелке, и протянул чашку помощнику инспектора. Тот её принял, изобразив на лице своём добрую улыбку и, поблагодарив сердечно, сделал глоток, довольно сощурившись:

– Великолепный напиток! Сами готовите, Демьян Устиныч?

– К сожалению моему, лишён подобной возможности. У меня договорённость с поваром из Олимпа. Его человек приносит мне кофей каждое утро.

– Ресторан противу вашей конторы? Прекрасное место. Очень изысканное и дорогое. Вы располагаете деньгами господин Зябликов…

Демьян Устиныч напрягся, сжав зубы. Сказано было так, что становилось неясным, задаёт сыщик вопрос или утверждает очевидное.

Но начальник конторы был стреляный воробей, и голыми руками его взять не представлялось возможным. Он понял, куда клонит его собеседник, и тоже растянул губы свои в улыбке:

– Господин Мышко, поверьте, мне нет нужды устраивать представление и грабить собственную контору, чтобы свободно пить кофей из ресторации каждое утро. Я хозяин сего места, и воровать здесь для меня то же, что вынуть деньги тайком из своего левого кармана, чтобы перенести их в правый. Моих сбережений с лихвой хватает на то, чтобы не нуждаться в самом необходимом.

Мышко улыбнулся, допил кофей и поднялся, ставя чашку с прилагающимся к ней блюдцем на стол:

– Человеческие поступки, дорогой Демьян Устиныч, порой так непредсказуемы и нелогичны, что объяснить их не умеет и самый мудрый философ. Я имел дело с кражами, гораздо менее объяснимыми, нежели та, что произошла в вашей конторе. А некий хозяин банка не так давно скрылся со всеми сбережениями, что охотно несли ему клиенты, включая те, что хранил в нем сам, а также его братья, отец и двоюродный дядя. Не сумел устоять, знаете ли. Так, что бывает всякое.

Впрочем, я ни на что не намекаю. Моя работа состоит в том, чтобы выискивать зерна правды в огромном потоке лжи, что составляет жизнь нашего города на большую её половину. Знаете ли, я где-то читал, что в восточных странах человека, преступившего закон, сажали в чан с нечистотами, ставили этот чан на повозку и возили по городу для назидания другим, а рядом с чаном стоял палач с саблей, он махал ею через определённое время, заставляя преступника спасаться, ныряя в этот чан с головой. Выбора не было, либо ты по уши в …, сами понимаете, в чем, либо твою голову срубят… Это происходило в глубокой древности, но поверьте, с тех пор ничего не изменилось. Выбора у тех, кто намерен шутить с законом, по сию пору нет. Либо так, либо этак.

– Согласен с вами, Арсений Фридрихович. – Демьян Устиныч кивнул головою, будто соглашаясь с Мышко, а в самом деле желая его придушить сей же час. – Но мы с вами сильно отличаемся от этих древних людей, если вы не заметили.

– Да? И чем же? – Мышко надел пальто и теперь медленно застегивал пуговицы, желая услышать ответ.

– Мы не едем в повозке…


*


Аким постучал в калитку дома госпожи Прокопьевой. И ему отворили. Сама же она и отворила. Аким замер на пороге. Алёна Адамовна куталась в пальто, отороченное мехом чернобурой лисы, на голове ея была надета изящная шапочка из черной с серыми подпалинами смушки. Поверх шапочки накинут серый кружевной платок из тонкой шерсти. Генеральша гляделась очень хорошенькою.

– Аким! Замечательно, что ты пришёл! – Она улыбнулась, смущённо поправляя этот платок и неожиданно покрывшись густым румянцем.

– Дорожки засыпало, хоть чуток почистить надо. У меня сегодня людей не достаёт. Садовник болен, троих я в город отпустила по их надобности. Егорку, мальчишку комнатного, я даже просить не хочу, он едва от воспаления в лёгких оправился. Гувернёр митенькин слаб телом. Француз, что ты хочешь? Остальные все девицы молодые. Так что выручай, друг мой.

Аким улыбнулся:

– Как можно не выручить, барыня? Да я для вас завсегда на все готов.

И он поклонился, глядя на неё с тёплой нежностию, какую не сумел даже скрыть. Алёна Адамовна смутилась вновь. Большие чёрные глаза Акима смотрели на неё с восхищением. Он был не стар ещё, очень силен и держал себя с гордостию. Ей стало его жаль, зачем же он всего себя отдаёт такому неблагодарному занятию? И для чего он вообще здесь остался, когда мог бы поехать домой, получать жалованье уволенного с военной службы по ранению и найти себе более благородное занятие.

Ещё задавая себе этот вопрос, она понимала, что лукавит с собою, и уже знает давно на него ответ. Нет, она не ошиблась, догадавшись, что Аким неровно дышит к ней, и лишь из уважения к Алексею Алексеевичу, своему командиру, никак чувств своих не проявляет, сокрывшись под личиною простого дворника. Он хотел оставаться подле неё, видеть её каждый день и знать каждый её шаг. Он ничего не требовал и не просил, установив себе сам свое место. Терпел чужую волю над собою, тычки, выговоры и иногда даже рукоприкладство в отношении себя, но ни разу ничем, кроме теплоты во взгляде не выдал себя. Да и как такое было возможно? Кто он, а кто она? Большая часть жителей окрестных домов вообще, похоже, не подозревала даже, что у него могут обнаружиться какие-то чувства. У простого мужика? Нет уж, увольте!

Алёна Адамовна любила мужа. Сперва очень сильно, после чуть меньше, но с не меньшей радостию. Их сын, Митя, стал подарком ей. Первенцы ее, двое мальчиков, родившиеся прежде него, не дожили и до трех лет, и она смирилась с таким. Но вдруг девять лет назад узнала, что вновь беременна. И появился на свет Митенька. Она берегла его пуще глаза и более всего уважала тех вокруг, кто ласков с ея сыном. Алексей, даром, что родной отец, предпочитал, как он говорил, не делать из мальчика тряпки. Закалял, требовал развивать тело и дух, готовя ему военную карьеру, по примеру своей. У него были большие планы в отношении сына, которые теперь уже не осуществимы. Впрочем, с чего это? Если Митя пойдёт по стопам отца, она не станет такому противиться. Так же, как, если он соберётся служить по гражданской части. Лишь бы ему было хорошо.

– Ууууу! Акиииим! Урааааа! Ты пришёл?! – Раздалось от крыльца, и Митя бросился встречать своего старшего приятеля. – Пойдём саблю делать! Ты обещался третьего дня!

– Не могу, барин. – Улыбнулся Аким, следя за тем, как мальчишка бегает вокруг него. – Надо маменьке вашей помочь, дорожки очистить, а уж после тогда…

– Дмитрий, немедленно домой, сегодня ветер, а у тебя кашель едва окончился. – Анна Адамовна сделала строгое лицо. – Месье Лафар где сейчас?

– Они чай пьют в кухне. Вместе с Натальей! – Радостно сообщил Митя, взбегая на крыльцо. Наталья была одинокой нестарой еще кузиною генеральши и с недавних пор жила с нею, чтобы помогать по хозяйству. Француз трепетал душою при виде её и, похоже, строил матримониальные планы в её отношении. Она, впрочем, не противилась. Худой, с острым носом, и темными волосами до плеч Лафар тоже составлял её интерес. Оказавшись в суровой обстановке Российской империи с её безжалостными погодами круглый год, он часто страдал простудой, шмыгал носом, пил порошки, стало быть, вызывал жалость. А, какая русская молодая бабенка, будь она крестьянского роду или дворянского, не способна к жалости? Ей только волю дай. А из жалости и неизбывного желания женщин российских приголубить да позаботиться, рождается чувство, какому на просторах русских всегда ход есть и каким объясняется большая часть горестей и радостей наших – любовь.

Потому Наталья, девица двадцати семи лет, тоже неровно дышала к учителю своего племянника, стремясь, по возможности, его накормить и обогреть.

Алёна Адамовна покачала головою, шуганула сына, поднимаясь следом за ним по ступеням, и кивнула Акиму, какой принялся скрести дорожки, собирая в кучу прелые листья и начинающий уже таять первый снег.

Едва генеральша, устроившись в гостиной с шитьем, испросила себе чаю, как рядом с нею возник управляющий Серафим Сигизмундович с докладом:

– Алена Адамовна, там к вам эти явились.

– Кто? – она повернула голову в его сторону, улыбаясь. Тот походил на нахохлившегося и обиженного кем-то воробья.

– Которые из полиции. Господин Мышко. По поводу экипажа.

– Проси, Сима. Да чаю им предложи горячего. Они, должно быть с улицы прямо, а сегодня морозно больно. Ох, рано холода в этом году завернули. Погляди, ягод на кустах сколь много. Птицам на радость. Зима суровой, поди, будет. О дровах надо побеспокоиться… Дмитрий Алексеевич едва от кашля избавились, печи топить хорошо надо.

– А этого вашего прощелыгу угощать али нет?

Глаза генеральши заискрились смехом. Её управляющий с первого раза невзлюбил Лихоимцева и всячески это показывал. Порфирий битый час сидел в комнатах, составляя опись книг, и уже успел сделаться всем недоволен. И стул ему был жесток, и стол низок и скрипуч. И перо царапало бумагу, и бумага не первого сорта, да и чернила, поди, застоялись. Серафим Сигизмундович не одобрял такого:

– Ну так, к себе ступайте, в контору. Там, видать, у вас все по высшему разряду сделано.

– Чаю вели мне подать, милейший. – Порфирий поморщился от резкого голоса управляющего. – Да погорячее. Ты, смотрю, для барыни своей дров жалеешь. Холодно в комнатах у вас.

Тот зашлепал узкими губами в возмущении, ибо в доме было натоплено жарко, но Лихоимцев дослушивать не стал, отвернулся. Однако, управляющий все ж таки оставил за собою последнее слово:

– У Алёны Адамовны спрошусь. Ежели велит вам подать чего, тогда извольте. А, нет, так в конторе своей отобедаете.

И ушёл, гордо вскинув голову.

Генеральша усмехнулась. И распорядилась и писарю подать чай с печеньем. И не беспокоить его попусту. Пусть работает.

Мышко оглядел большой зал, куда его пригласили. Дом Прокопьевой не производил впечатления своими размерами с улицы, был скромен даже, и любой, проходящий мимо, мог обмануться. Внутри он казался больше, чем снаружи, и был очень уютен и обставлен со вкусом.

Сыщик не замедлил это сообщить вслух. Алёна Адамовна улыбнулась довольно, протягивая ему руку:

– Вы щедры на комплименты, господин Мышко.

Уселись в кресла. Арсений Фридрихович от любых угощений отказался, чем вызвал самую искреннюю симпатию управляющего.

– Я не займу вашего времени, госпожа Прокопьева…

– Зовите меня Аленою Адамовною. Тем более, что мы уже знакомы с вами. Так что вы хотели открыть о моем экипаже?

– Вы знаете, что он был похищен у вас и найден подле парка?

– Да. Знаю. Удивительно, кому мог понадобиться не совсем новый предмет?

– Простите меня за любопытство, но откуда он у вас?

– Я приобрела его какое-то время назад, по смерти мужа моего, чтобы выезжать и вывозить сына. Наш, к сожалению, пришёл в негодность. А починкою я заниматься не могу. Да и рассчитав, каких денег это потребует, решила, что выгоднее будет приобрести новый.

– Да, в наши времена сии средства передвижения весьма дорогое удовольствие, соглашусь. Что нас ждёт в грядущем, в таком случае? Будем пользоваться услугами рикш, как в Китае?

– Или покупать их вместе с возницами… – Засмеялась Генеральша, показывая красивые зубы свои, ровные и белые, подобно жемчугу.

– Да, и таким образом сэкономим на лошадях. – Улыбнулся Мышко. – Покупка рикш была бы выгодна для нас, но мы совершенно не знаем этот вид передвижения. Он для нас тёмная лошадка покуда. А ну, как сломается? Как, в таком случае чинить его?

А наши умельцы, пользуясь невежеством соотечественников своих, погнавшихся за дешевизною, таких кренделей накрутят, что никаких ассигнаций не хватит. Вот и станет ваш рикша дороже экипажа.

– Согласна с вами, Арсений Фридрихович. – Кивнула головою Алёна Адамовна. – А я бы не сумела ехать спокойно, кабы меня человек вёз живой, а не лошадь. Мне бы жаль его стало…

– Вы очень добры. – Мышко склонил голову перед нею. – Но вернёмтеся к нашему делу. Это очень дурно, но злодеи, ограбившие контору Господина Зябликова, похоже воспользовались вашим средством передвижения, сбежав на нем после всего. Не припомните, где оно стояло, когда все произошло?

– Дело в том, господин Мышко, что я давала экипаж своей приятельнице Ираиде Алексеевне Удмурцевой. Мы знакомы с нею давно, она навещала меня, ей сделалось вдруг дурно, и она засобиралась домой. Просила позвать извозчика. Ну, а зачем ей извозчик, коли у меня есть экипаж? Я и уступила его ей на время. Она была очень благодарна. Сказала, что вернёт на следующий же день.

– А на следующий день мы как раз и обнаружили искомое подле парка, лошади были привязаны и жевали жухлую траву.

– Я совершенно не представляю, как так вышло.

– Скажите, ваша подруга одинока? Простите меня, но это не праздное любопытство, поверьте.

– У нее есть жених. Они собираются связать себя узами брака. Я за неё очень рада.

– Кто он, вы не знаете?

– К сожалению, так далеко я в своих расспросах не заходила. Ни имени его, ни рода занятий я не знаю.

Мышко поднялся:

– И последний вопрос. Ваша приятельница располагает деньгами?

– Вам не кажется, господин Мышко, что вы переходите рамки приличий?

– И тем не менее?

– У неё достаточно средств…

– Благодарю вас. Более отнимать вашего времени я не стану. Простите, если чем-то вас обидел. Но моя служба часто не оставляет места для сантиментов. И это, подчас, может спасти кому-то жизнь.

Уже в дверях Алёна Адамовна остановила его:

– Вы советуете госпоже Удмурцевой быть осмотрительнее, господин сыщик?

– По крайней мере, не торопиться никому доверять. В наше время это важнейшее условие выживания. Вы читали газеты? Вновь покушение на губернатора! Пьяный печник зарубил жену, пасынок разбил лицо отчиму, извозчик подрался с пассажиром, крестьяне сожгли дом помещика… И это в те времена, когда жители Лондона пользуются услугами подземки! А мы за восемь часов доезжаем до столицы! Двадцатый век не за горами! Прогресс! Все скоро полетят по воздуху, а тут грабят контору на двенадцать рублей, попутно угнав экипаж. Не сомневаюсь, что через сотню лет люди будут ужасаться нашей действительности. И не поймут, как мы так жили и ещё умудрились не погибнуть.

– Надеетесь, что люди грядущего сделаются лучше нас?

– Без сомнений. Прогресс не оставит им выбора. Трудно жечь поместье, летая попутно на монгольфьере.

Алёна Адамовна усмехнулась:

– Простите великодушно, но вряд ли человек изменится настолько, что у него и через сотню лет не возникнет искушения плюнуть с этакой высоты на темя ближнего своего.

Мышко засмеялся:

– Посмотрим, Алёна Адамовна. Посмотрим.

И за сим он откланялся.

Аким чистил дорожки, когда примерно через пару часов услыхал шаги. Распахнулись тяжелые входные двери. Он поднял голову. Писарь Лихоимцев спускался с крыльца в распахнутом пальто, из-под которого виднелся модный черно-белый жилет, туго натянутый на его мощной груди.

– Освободились, Порфирий Сергеевич?

Аким стоял, опершись на метлу и глядел на блеклое лицо Лихоимцева со скудным пушком над губами. Пушок шевельнулся недовольно:

– Да. Алёна Адамовна отпустили-с. Пойду в контору.

– Отчего ж не пойти, коль надобность есть. Ступайте …

Порфирий глянул на Акима:

– Тебя не спросили. Чисти давай!

– Так я чищу. У меня завсегда работа есть. – Аким сделал вид, что не заметил грубого тона писаря.

– Вот и работай! А то я Ласкину пожалуюсь. Больно ты в этот дом зачастил, негодяй!

– Так меня барыня попросили. Помочь надобно!

– Ты куда приписан, мерзавец?

– К шестому дому и округе.

– Вот и убирайся туда! А здесь я, чтоб тебя более не видал, понял?

– Ну, это, как барыня прикажут. Такое не вам решать, Порфирий Сергеевич. Вы тут, в этом доме, вообще ничего решать не станете. Даже не надейтесь на такое. – Аким перестал улыбаться. Глаза его, большие, чёрные, сделались серьёзны, в них зажегся гневный огонь, будто освещая все его смуглое красивое лицо и делая его чётче. Простодушное выражение исчезло из него. Перед Лихоимцевым явился совсем другой человек сейчас. Губы его сжались, руки плотнее обхватили древко метлы.

Писарь криво усмехнулся и чуть наклонился к дворнику, доставая папироску, чиркая спичкою и пуская дым ему в лицо:

– А это мы ещё посмотрим. Уйди с дороги, дурак. Хуже будет!

– Я вам Алёну Адамовну обмануть не позволю! – Аким глядел прямо и зло.

– Да кто ты такой есть, чтоб мне указывать?!

– Что тут у вас, господа? – Генеральша вышла на крыльцо, закутавшись в шубку:

– Вы ссоритесь?

– Нет, что вы, уважаемая Алёна Адамовна! Как можно? Я лишь советовал Акиму, где ещё прибрать надобно. Простите, если мы говорили слишком громко.

Лихоимцев бросился целовать женщине руки. Но она отняла их, пряча за спину:

– Ну будет вам, Порфирий Сергеевич. Что вы? Не нужно!

– Ваши руки так нежны и прекрасны, что я не сумел удержаться, чтобы не облобызать их. Прикажите, и я брошусь к вашим ногам!

Аким покраснел от гнева, но сдержался, лишь шагнул чуть вперед, возмущенно фыркая. Но Алёна Адамовна и сама была способна постоять за себя:

– Отчего же вы решили, что мне это нужно, господин Лихоимцев?

– Вы одиноки, и я подумал…

– Я отнюдь не одинока. И ваше поведение сейчас выглядит более, чем двусмысленно. Я прощаю вас за вашу молодость и неопытность, но более так не делайте!!! Иначе мы с вами поссоримся!

– Простите меня, милая Алёна Адамовна, но лик ваш так прекрасен, что я не умею молчать об этом. Вы запреты в четырёх стенах, а я готов помочь вам, я готов освободить вас!

– Ступайте, Порфирий Сергеевич! И я сделаю вид, что ничего этого не слышала. Но более не произносите подобных вещей. Иначе, я пожалуюсь вашему начальнику и попрошу заменить вас.

– Но я…

– Уходите! Немедля!

Аким широко улыбнулся:

– Проводить?

– Пошёл к черту! – одними губами произнёс Лихоимцев и поворотился к генеральше, которая смотрела на него с теплою укоризною.

– Простите меня. Прошу! – И сжал руки, глядя на неё несчастным глазами.

Она слабо улыбнулась:

– Ну ступайте уже! Вам пора!

Писарь поклонился и медленно пошёл к воротам. Алёна Адамовна проводила его равнодушным холодным взглядом и сказала подошедшему к ней Серафиму Сигизмундовичу:

– Надобно будет сказать Демьян Устинычу, чтобы прислал Глебушкина. Этот Лихоимцев становится невыносим. Очевидно, он посчитал мою вежливость авансом ему. Не желаю его больше видеть.

Тот согласно кивнул, следя за тем, как за Порфирием закрывается калитка.

Лихоимцев, кипя гневом, добрался до конторы за пять минут и с облечением вздохнул, увидав, что в этот час она пуста. Демьян Устиныч отправился, похоже, домой на обед. Дома, как он сказал, его ждала грибная солянка, какую он весьма уважал. Глебушкин, пугливо озираясь, говорил на углу улицы с какой-то мелкой девицей, держа её за руки. Аполлинарий, судя по звуку льющейся воды в ватэрклозэте, мыл руки перед обедом. На столе его ждал чай.

Порфирий шарахнул ладонью по столу и грязно выругался. Генеральша! Старая дура! Да она в ажитации должна быть, что хоть кто-то обратил на неё внимание!

А она – "Ступайте вон!" Много о себе понимает! Старуха! Тридцать четыре года! Кому она нужна такая!!!

Лихоимцев погляделся в стекло. Да, он не красавец совсем. Но он высок, мощен телом. Молод, наконец! Нужды нет, что он беден! Ну и что? Это совсем ненадолго! Дай только срок, и он непременно обзаведется деньгами! Он же не дурак, как этот убогий Глебушкин!

Звякнул дверной колокольчик.

В контору кто-то вошёл. Порфирий развернулся. Вошедший стоял в дверях. Улыбался, кивая головою.

Лихоимцев снисходительно хмыкнул и редкие усики его зашевелились над губою недовольно:

– Уже вернулись?

Человек вновь кивнул и вошёл в контору совсем. Руки он держал в карманах. Прокопий недовольно следил за ним. Тот подошёл близко, разглядывая писаря.

– Ну? – спросил Лихоимцев, продолжая ухмыляться. – Вы что-то хотели сказать мне?

Вошедший кивнул в третий раз и достал руку из кармана. Движения ея Прокопий не заметил. В грудь что-то ударило, его повело назад и он невольно уселся на стул, глядя попеременно то на посетителя, то на острый предмет, что торчал теперь из его груди. Тот странно подрагивал, будто отмечая последние биения его сердца. Посетитель наклонился, глядя в испуганные глаза писаря. Улыбнулся. И вышел. Колокольчики на двери весело зазвенели.

*

– Скажите! Скажите же мне все, Савелий! Это правда?!

– Нет, Аннушка. Я ходил в банк, а в участок заглянул по рассеянности своей, ошибшись дверями. Вам не о чем волноваться, клянусь вам! И потом, откуда вам известны такие подробности?

Савелий смотрел на предмет своей любви в недоумении. Девица прибежала к нему в контору часа через два после полудня вся в слезах. И была совершенно разбита. Сперва он, испугавшись, решил, что её кто-то обидел. Но оказалось, что все её душевные терзания из-за него. Она оглядывала Глебушкина так, будто он сделался героем газеты "Русский инвалид" и состоял в списках раненых.

– Приятель моего батюшки, наш сосед, Ксенофонт Еремеевич сказали, что видали вас недавно совершенно растерянным, бредущим по улице, будто без цели. И вы зашли в участок. На вас напали, признайтесь мне?! Вас избили, ограбили? Что произошло? Почему вы таитесь от меня? Скажите же мне правду!!!

Аннушка смотрела на Савелия снизу вверх, сложив маленькие руки свои на груди в волнении. Глаза её были полны слез и удивительно прекрасны сейчас. Глебушкин, залюбовавшись, осторожно взял её за плечи, оглядываясь, чтобы не скомпрометировать её пред прохожими.

Краем глаза он заметил, что в контору вернулся Лихоимцев. Судя по виду, тот был сильно чем-то недоволен и даже разгневан. Звяканье дверных колокольчиков донеслось издалека, и Савелий понял, что нужно возвращаться. Если он не придёт сейчас, Порфирий нажалуется Демьян Устинычу на его отсутствие. А он непременно это сделает.

– Аннет, милая, со мною все хорошо. Не волнуйтесь за меня! Я не пропаду, поверьте! Но, ежели я не вернусь тотчас назад, меня ждут неприятности. Я должен идти. Завтра же я буду у вас, обещаю.

И он, поцеловав девушке руку, бросился в контору, заметив попутно, что туда вошел посетитель. Фигура показалась ему знакомой.

– Постойте же, Глебушкин! – Донеслось до него, и он обернулся, увернувшись от проезжающего мимо экипажа.

– Осторожнее, барин! – рявкнул извозчик, натягивая поводья. Кто-то из прохожих испуганно вскрикнул.

Савелий вернулся к Аннушке. Та лукаво глядела на него. Слезы на её глазах уже просохли:

– Вы позабыли свои добрые слова, какими всегда заканчиваете наш разговор, Савелий.

Он усмехнулся и сжал её руки:

– Я люблю вас, дорогая Аннет!

– И я вас, милый Глебушкин. Ваши слова для меня, словно бы музыка. С этой чудной мелодией я встаю на рассвете. Произносите их чаще!

Глебушкин рассмеялся, медленно взял девушку за руку, притянул ладонь ее к своим губам, не сводя с прекрасного лица перед собою взгляда, и поцеловал. Она распахнула глаза, и не отнимая одной руки, другой нежно провела по густым волосам Савелия, заправляя их за ухо. Ухо у Глебушкина слегка оттопыривалось, но это его ничуть не портило, а, наоборот, придавало ему некую лихость и задорность даже.

Он улыбнулся вновь, и улыбка расцвела на его лице, делая бледность его интригующей. Вновь отдалённо зазвенели колокольчики, очевидно, посетитель покинул контору.

Глебушкин повернулся, но прохожих было много, и человек, которого он хотел увидеть сейчас, должно быть, затерялся в толпе.

– Мне пора. Я не сумею проводить вас!

– Меня дожидается извозчик, не беспокойтесь. – Аннушка глядела на предмет своей любви, не отрываясь:

– Стало быть, намереваетесь меня покинуть?

– Я не могу иначе. Простите меня! – Глебушкин живо представил себя капитаном, что восходит на борт корабля, собираясь в кругосветное плаванье с неизвестным исходом, а его возлюбленная остается на берегу. Он сжал её руки, будто прощаясь надолго, вздохнул тяжело… И вновь не сумел уйти. Подле них оказался вдруг нищий, протянувший руку свою для милостыни.

Глебушкин порылся в кармане и подал ему монетку, тот поблагодарил и побрел далее.

– Ну ступайте уже. Да и мне пора, батюшка станет волноваться. – Аннушка наконец отпустила Савелия.

Он проводил её до извозчика, какому тоже протянул монетку со словами:

– Доставь, братец, с осторожностию.

– Не сумлевайтесь, барин. Довезу, будто барышня ваша из хрусталя сделаны.

Глебушкин тяжело вздохнул, провожая глазами отъезжающих, махнул рукою повернувшейся к нему девушке и отправился в контору.

И удивленно замер на месте.

Там никого не оказалось в этот час. Даже посетители отсутствовали. Позвольте, а куда подевался Лихоимцев? Он же, как с точностию запомнил Савелий, входил в двери. Но на месте его не оказалось, лишь был отодвинут стул, будто на нем только что сидели. Где-то, очевидно в ватерклозэте, лилась вода.

Едва Савелий уселся на свое место, принимаясь поспешно за работу, какую оставил, когда явилась Аннушка, как течение воды прекратилось, и на пороге возник Демьян Устиныч собственною персоною. Он с досадою вытирал руки, по пальцам которых струилось нечто красное, видом своим походящее на кровь.

Бедный Глебушкин вскочил на ноги:

– Демьян Устиныч! Вы здесь? А, как же домашний обед?

– Я уже вернулся. – Начальник конторы вновь затряс одною рукою, прижимая к ней пальцы другой.

Глебушкин шагнул к нему:

– Что с вами? Вы поранились?

Зябликов взглянул на своего любопытного подчиненного тяжёлым взглядом:

– Да вот, надумал починить карандаш, а нож соскочил и прямо по пальцу. Никак кровь унять не могу.

– Позвольте, я схожу в аптекарский магазин, принесу вам повязку. Здесь надобно перевязать. – Глебушкин шагнул было к дверям.

– Не стоит. – Демьян Устиныч торопливо поправил манжеты, явив на время поцарапанные где-то руки. – Не утруждайтесь, Глебушкин. Займитесь лучше делом.

– А где Лихоимцев? Я видел, как он вернулся в контору. И не наблюдаю его. – Савелий не мог оторвать взгляда от манжет начальника. Тот торопливо оправил их и спрятал руки за спину, нахмурив брови:

– Ваша пытливость делает вам честь, Глебушкин. Ещё бы она помогла вам в работе. Лихоимцев, должно быть, ещё не вернулся от Алёны Адамовны.

– Но он входил в контору. Четверть часа назад.

– Я никого не заметил, Глебушкин.

– А посетитель?

– Какой посетитель?

– Что был здесь только что?

Демьян Устиныч подошёл к Савелию вплотную, глядя прямо ему в глаза:

– Да. Вам определённо следует посетить аптекарский магазин, Глебушкин. И купить успокоительный порошок. Ограбление нашей конторы повлияло на вас сильнее, нежели я мог подумать. Может, вам стоит пойти домой?

– Но, Демьян Устиныч, я клянусь вам, что…

– Довольно, Глебушкин, прохлаждаться. Я знаю, что вы отлучались из конторы, покуда меня не было. Я закрою на это глаза, если вы сейчас же не перестанете говорить глупости. В конторе никого не было. Коровский отпросился по делу, Лихоимцев был у госпожи Прокопьевой, а я… Я, вернувшись из дому, все время оставался тут и имел честь наблюдать ваши амурные дела через окно.

Глебушкин повесил голову. Стало быть, он и впрямь обманулся, приняв за Лихоимцева кого-то другого. Но кого? Порфирий имел весьма мощный стан. Грудь его была велика, несколько даже навыкате, и рук своих к телу ему было почти не прислонить. Когда Аполлинарий восхищался этим, прося разрешения потрогать мускулы, Лихоимцев всегда уворачивался и говорил:

– Неча ко мне руки тянуть, Аполлинарий. Издали гляди. И не завидуй.

– Как ты такого достигнуть сумел, Порфирий? Ведь глядишься, словно бы русский богатырь.

– Упражнения гимнастические. Да обливания ледяной водою. Вот и весь секрет.

– И когда же ты все успеваешь? И как? Ты же от сквозняка нечаянного о прошлом месяце простыл, да носом шмыгал.

– Успеваю… И ничего я не шмыгал. Роман прочёл душещипательный, вот меня и пробрало. Чувствителен я весьма.

Глебушкин вздохнул тяжело, выплывая из воспоминаний, и собрался уже, было, вновь усесться за стол свой, как услышал:

– Глебушкин, ступайте, принесите мне кофей, он у меня на столе остался. А я покуда отойду…

И Демьян Устиныч вновь отправился в ватерклозэт. Очевидно, давешний домашний суп не пошёл ему впрок.

Савелий ушёл к нему в маленький кабинет и уже взялся за подстаканник, как вдруг увидал такое, отчего ему сперва стало жарко, после холодно, а затем он решил, что глаза подводят его.

На столе Демьян Устиныча, среди конторских бумаг, лежал довольно большой перочинный нож и острие его было окрашено красным. Даже деревянная рукоятка запачкалась. Глебушкину уже стали было мерещиться картины страшного преступления, когда он вспомнил рассказ начальника о починке карандаша, и вдруг успокоился. Вот вещественное доказательство того, что начальствующее лицо действительно чинило карандаш и поранило руку.

Глебушкин вздохнул с облегчением и вышел из кабинета.

Демьян Устиныч появился спустя время, принимая из рук Глебушкина подстаканник со стаканом, а следом за ним в конторе возник Аполлинарий со свертком под мышкой и весьма довольной физиономией. Скоро явились и посетители…

Примерно часов в пять вечера, когда возникла передышка, Савелий неожиданно вспомнил, что не успел пообедать, увлекшись работою. Да и не сумел бы он это сделать, так как раздал все отложенные на сегодняшний день монеты нищему и извозчику. Но это его не огорчило вовсе.

Ему и чаю вполне хватит. Сегодня он говорил с Аннушкою, и был так счастлив этим, а также её трогательною заботою о нем, что совсем позабыл про еду.

Вспоминая её милое лицо с небольшой морщинкою на лбу, он задумчиво помешивал ложкою невкусный конторский чай, когда прямо перед его носом возникли два пирога, упоительно пахнущих мясом. Он поднял голову. На него, улыбаясь, глядел Аполлинарий:

– Держи, братец! Это тебе!

– Что это такое? – Глебушкин удивленно воззрился на подношение.

– Пироги, брат Глебушкин. Поди позабыл, что это?

Он наклонился ниже и объяснил, улыбаясь:

– Матушка пекла. Я дома был. С отцом помирился.

Савелий, довольный, протянул ему руку, и тот крепко сжал ее.

– Ну, наконец-то!

Они наскоро, таясь от Демьян Устиныча, съели пироги, а после и окончился день. В конторе побывало ещё несколько посетителей с незначительными делами, и пришло время закрывать двери. Глебушкин и Аполлинарий в этот раз вышли вместе, словно бы пироги объединили их интерес, и весело переговаривались на пороге, когда Кузьма, доставая связку ключей, неожиданно спросил:

– А ваш товарищ, господа писари, что, не придёт вовсе?

Оба неожиданно замолкли, уставившись на него. А Кузьма пояснил простодушно:

– Вещи-то его остались. Я контору проверил сейчас, чтоб никто свечу зажженную не позабыл, гляжу, а фуражка его да перчатки под конторкою лежат, на полу. Будто смахнул их кто неосторожно. Я поднял да на стол положил. Прибрать бы надо. Запылятся.

Савелий в ужасе уставился на Коровского, который тоже глядел на него непонимающе.

И тогда Глебушкин решился спросить:

– А скажи, Кузьма, ты Лихоимцева видал сегодня?

– Отчего ж не видать, видал. – Кузьма, выбрал из связки один длинный ключ и теперь глядел на него, будто любуясь.

Ключ был долог весьма и с затейливою бородкою, что вызывало всегдашнее восхищение сторожа.

– Когда видал, вспомни.

– А чего вспоминать-то? Ну… Наперво, с утра. Оне в контору пришли, чаю едва испить успели, как Демьян Устиныч объявились. Тоже кофею себе испросили. Пока человек из ресторации пришёл, пока ушел. После оне отправились куда-то… Оба. Демьян Устиныч ещё предупредил, чтоб быстро не ждали, он домой заглянет. На обед, значится. Но вернулись оне не так, чтобы скоро, но и пробыли недолго. И были чем-то недовольны весьма. Даже, я бы сказал, злы. В сортире закрылись. И не выходили время. Вода все лилась там.

– Ты нам про Лихоимцева давай говори. Он в контору возвращался? – Глебушкин вдруг понял, что ощущает охотничья собака, какая почуяла уже дичь и стремится схватить её быстрее, чтоб та не улизнула.

Кузьма почесал в затылке, подумал и произнёс:

– Да вроде приходил…

Савелий и Аполлинарий переглянулись. Последний ещё не до конца понимал происходящее, но уже чуял его всей трепетной душою своею. Он ощущал, что имеет место какое-то происшествие, что уже принялось вдруг окрашиваться не совсем светлою краскою.

Глебушкин напрягся:

– Погоди, Кузьма. Так был Порфирий в конторе или нет? Вспомни.

– Похоже был… – Кузьма сощурил один свой глаз. – Я, видать, голос их слыхал. Зычный такой голос у них. Резкий. Будто выпь на болоте орет. Вот такой же голос и у них завсегда.

– А вещи его где? Покажи. – И Савелий дёрнул скобу, возвращаясь в контору. Там уже было темно, и лишь свет газовых фонарей улицы с трудом достигал самых потаенных её уголков.

Конторский стол Порфирия располагался ближе всего к входным дверям. И был лучше всего освещен.

Фуражка писаря с вложенными в неё перчатками, лежала почти посередине его и отбрасывала зловещую тень. Глебушкин замер. Перчатки Лихоимцева, дорогой тонкой кожи, составляли предмет его особой гордости. Он говорил, что это подарок. Не сообщал только, чей. Но очень ими дорожил и никогда с ними не расставался, выставляя их напоказ к месту и не к месту. Бросить их так вольно и не вернуться за ними, он мог лишь в одном случае…


Если бы сделался мёртв.

## Глава 4

Решились ожидать до утра. Но с утра в конторе Лихоимцев не объявлялся, и его фуражка, с уложенными в неё перчатками, сиротливо лежала на столе.

На неё косились все, даже Демьян Устиныч с забинтованными пальцами.

– Он, должно быть, сразу к госпоже Прокопьевой наладился. Чего ему в контору-то идти, время терять. – Зябликов потрогал фуражку Лихоимцева, приподнял и уложил в неё перчатки и, сцепив руки за спиною, прошёлся по залу. Глебушкин, занятый переписыванием отчёта текущего урожая зерна по N-ской волости, отнял руку свою от бумаги и глянул на начальника с укоризною:

– Вы же сами ему приказали, Демьян Устиныч, приходить в контору, получать распоряжения, а после уж идти к госпоже Прокопьевой.

Аполлинарий кивнул согласно головою и тут же пригнул её, когда Зябликов испепелил его почти что огненным взором:

– Ну, приказал. Да. И что с того? Может, он не успел прийти. И сразу туда пошел. А после явится и доложится.

Писари, переглянувшись меж собою, опустили лица к бумагам. Начальник их был с утра настроен нервически, и волоса его, не приглаженные один к другому, а всклокоченные буйно, говорили о его ссоре с женою, какие происходили в последнее время с завидной регулярностию. Все знали, что дети Зябликова, сын его и дочь немало огорчали его порою. Дочь своей мечтательностию и нежеланием выходить замуж, а чаяниями поехать сельскою учительницею в деревню и там приносить пользу крестьянским детям, обучая их грамоте. А сын, гимназист шестого класса, несколькими "неудами", полученными им за то, что вместо делания уроков, гонял бестолково мяч с приятелями на улице и курил в подворотне, где и был замечен гимназическим инспектором, приведшим его домой и сдавшим с рук на руки родителям. Сын от объяснений отказался, закрывшись в своей комнате и разрыдавшись при виде отца, потрясающего перед дверью подтяжками.

– Доктора! Доктора вели позвать, Демьян. Успокоительное пусть ему пропишет! – Кричала жена Зябликова, слушая глухие рыдания отпрыска под дверью.

– А вот розог ему прописать не хочешь, дорогая моя? Берёзовых! Чтоб попусту не рыдал. А с пользою! Успокоят лучше некуда! И надолго! – Зловеще предложил Демьян Устиныч, сунув свои подтяжки ей к носу.

Рыдания с той стороны усилились, жена принялась ругаться на него, и он плюнул:

– Ну и разбирайтеся сами, Антонида Даниловна! – В сердцах бросил он. – А мне более не жалуйтесь. Но и денег от меня не ждите. Покуда нехристь этот неуды не исправит, ко мне пусть и близко не подходит!

Дочь его, наблюдавшая всю картину ссоры, тяжело вздохнула, пожала плечами, лишний раз убеждаясь в несправедливости жизни и суровости существующих порядков, и тоже ушла к себе.

Переругавшись таким образом с родными, Демьян Устиныч кипел уже второй день и никак не умел успокоиться. Потому любое слово молодых своих подчинённых принимал в штыки.

Они очень скоро это поняли и затихли, опасливо поглядывая на начальника, какой, противу обыкновения, ходил по конторе и напевал, отчаянно фальшивя, какой-то бравурный марш. Подходить к нему с вопросом или просьбою было равносильно сейчас засовыванию руки в огонь или головы под лезвие изобретения печально известного доктора Гильотена, которого Зябликов весьма уважал в такие мгновения, предлагая "рубить бошки" всем, кто противу закона заведенного выступает. И хваля французов за полезное изобретение.

Время неумолимо приближалось к полудню, народу в конторе было уже довольно, дела текущие заставили на время забыть о случившемся, когда из дома генеральши прибежал мальчишка:

– Мне бы к Демьян Устинычу. – Сказал он, несмело стаскивая картуз с вихрастой головы и обращаясь, как водится, к Глебушкину, чьё лицо не оставляло сомнений, что он способен спокойно ответствовать на все вопросы. Глебушкин уже раскрыл было рот, как из-за его спины донеслось недовольное:

– Чего тебе? – И Демьян Устиныч, уже ушедший как с полчаса к себе, возник откуда-то, как черт из табакерки, напугав подчиненного почти до икоты.

– Алёна Адамовна спрашивают, писаря вашего ожидать сегодня? Для работы все готово.

В конторе повисла тишина. Даже посетители в лице двух мелких мещан и одного держателя трактира, затихли, нутром чуя неладное.

– А он не приходил разве?

– Так не было еще. Алёна Адамовна приказали, чтоб вовремя являлся. Они непорядка не любят. Оне согласились. Ей же ещё гимназию посетить надо. По делам благотворительности.

Генеральша была попечительницею женских гимназий города, земской больницы, много жертвовала на строительство храмов да на литье колоколов к ним. В кругу ея заботы было несколько домов призрения и пара богаделен. Её за такое уважали и любили. Муж ея, в силу своего желчного и прямого характера, не был обласкан императором, с чем мужественно мирился, а вот императрица Алёну Адамовну привечала и даже испытывала к ней симпатию, потому госпожа Прокопьева была неизменно приглашена ею ко двору, когда этот двор находился по делам в уездом городе.

Аполлинарий и Глебушкин переглянулись живо и оба воззрились на Демьян Устиныча. Тот насупил брови свои и приказал:

– Глебушкин, ступайте сей же час к госпоже Прокопьевой. Мы её подвести не должны. Аполлинарий, на вас посетители, а я сейчас пошлю человека к Лихоимцеву на дом. Сдаётся мне, его вакация несколько подзатянулась.

Глебушкин закончил писать, поставил в конце написанного жирную точку, сложил бумаги в папку, собрал мусор со стола, оделся, повязав горло шарфом, какой ему в компанию к рукавицам связала добрая Ольга Леонидовна, натянул поглубже фуражку на уши и вышел из конторы, кивнув попутно Аполлинарию, поклонившись Демьян Устинычу и не забыв погладить сидящего перед дверью Василия, подле толстых лап которого лежала очередная, безвременно почившая мыша. Василий глянул на своего приятеля в надежде, что тот захватит сей нехитрый завтрак, какой кот ему вновь обеспечил, с собою, но Глебушкин, улыбнувшись, чаяний кота в отношении себя вновь не понял и пошёл себе по улице, улыбаясь. И было же отчего улыбнуться, несмотря на трагичность всех обстоятельств. В этот полуденный час над дымными трубами уездного города N светило солнце. Снег, выпавший накануне, растаял, солнечные лучи подсушили улицы, и жизнь уже не казалась такой беспросветной. Мальчишка на углу торговал газетами, выкрикивая заголовки их отчаянным голосом, разносчик предлагал пироги, два господина в дорогих пальто сходили с пролетки, направляясь в банк, на бульваре копошились голуби, и Глебушкин вздохнул свежий и какой-то особенно вкусный сейчас воздух. Город свой он любил. И не променял бы его ни на какой другой, хоть и мечтал поглядеть мир и его устройство. Длинный вязаный шарф озорно бил его кистями по спине, фуражка грела голову, а рукавицы руки, румянец окрасил его щеки, и писарь явился под очи генеральши Прокопьевой в полном расцвете молодости и красоты, широко улыбаясь.

Она засмеялась, разглядывая его без церемоний:

– Глебушкин, да вас не узнать сегодня! Вы словно бы греческий бог спустились с Олимпа. Счастлива будет та девица, какой вы предложите руку и сердце, этакого молодца отхватить!

Савелий засмущался, сделавшись внезапно пунцовым:

– Да что вы, Алёна Адамовна! Это я просто погоде обрадовался! В кои-то веке об эту пору солнце вышло! Благодать просто!

Она повела рукой, приглашая его в комнаты. Недовольный Серафим Сигизмундович принял у него шинельку, фуражку и шарф с рукавицами и унёс в глубину дома, презрительно морщась.

– Отчего же сегодня вы, Глебушкин, посетили меня, а не ваш приятель? – Алёна Адамовна села за клавикорды, принявшись упражняться. Полилась дивная мелодия, в чем-то схожая с мазуркою, весёлая и задорная. Глебушкин шагнул ближе, и тут из задних комнат показалась молодая худая дама, однако со следами не слишком счастливо прожитых лет на лице, чем-то неуловимо напомнившая саму Алёну Адамовну.

– Знакомьтесь, Глебушкин, это кузина моя, Наталья Аристарховна.

И повернувшись к родственнице, произнесла:

– Натали, это один из писарей из конторы Демьян Устиныча, господин Глебушкин.

Тот поклонился смущённо.

Сестрица кивнула головой и произнесла неожиданно басом:

– А я думала он из театров явился. Больно уж смазлив, такие завсегда ветру подобны. Летают туда-сюда.

Алёна Адамовна бросила клавикорды, встала и подошла к Глебушкину, который не знал, куда ему деваться от смущения и так и норовил укрыться за портьерами высокого окна, подле которого стоял сейчас.

– Наталия, не смущай мне юношу! Ему ещё работать.

Так засмеялась громко, окинула Глебушкина оценивающим взглядом и ушла. Он остался в недоумении.

– Не обращайте внимания, она горазда шутить, но это не со зла, поверьте. Однако, нас прервали. – Алена Адамовна сделалась серьезною:

– Так отчего сегодня прислали вас, Глебушкин? Неужто Демьян Устиныч уже получил мою записку?

– Какую записку? – Глебушкин глядел удивленно.

А генеральша будто бы смутилась:

– Да я следом за Егоркой, мальчишкой комнатным, записку послала, чтоб Демьян Устиныч вашего Лихоимцева заменил на кого-то другого. Не по нраву мне этот Порфирий, вы уж извините, Глебушкин.

– Должно быть, я ушёл несколько ранее. – Догадался Савелий. – И не застал такого. Порфирий на службу не явился сегодня, очевидно, болен сделался, вот меня и прислали вам в помощь.

– И это хорошо! – Алёна Адамовна улыбнулась, довольная ответом. – А то Порфирий ваш капризен больно. Все ему не по нраву, все не так. Ворчит больше, нежели работает.

Глебушкин опустил голову в смущении, и генеральша не стала его мучить:

– Ну, пойдемте, Глебушкин. Я покажу вам библиотэку.

В огромной комнате с резными шкафами светлого дерева, что простирались, почитай, до самого потолка, Глебушкин восхищенно замер. Такого количества книг он ещё не наблюдал нигде и ни у кого! Изданиями были уставлены все полки и все поверхности, в два, а то и в три ряда. Даже на полу и кожаном небольшом диване лежали подшивки газет и журналов "Русская усадьба". Большой письменный стол располагался подле окна, к нему придвинут был мягкий стул с высокою спинкою.

– Устроит вас такое место работы, Глебушкин?

Алёна Адамовна глядела с тайною тревогою.

Савелий просиял:

– Более чем! Спасибо!

Лик у него при этом сделался таким счастливым и одухотворенным, что генеральша рассмеялась своим переливчатым серебристым смехом:

– Я вас оставлю. Не стану мешать. Скоро вам принесут чай и что-нибудь перекусить. Время обеда.

Возражений Глебушкина она слушать не стала и ушла, покачав головою.

Глебушкин уселся на стул, восхищенно оглядывая полки, вдохнул вкусный для него запах книг и принялся за работу.

Примерно через час явился тот самый комнатный мальчишка, неся ему чай и сдобную булку с маслом. Глебушкин засмущался, а парень, сунув нос в лист бумаги и восхитившись ровным красивым почерком Савелия сказал:

– Барыня приказали, чтобы вы все съели, без остатка, иначе они гневаться станут и Демьян Устинычу пожалуются.

– Это для чего же жаловаться? – Савелий отломил половину булки и протянул своему юному собеседнику со словами:

– Мне такой булки одному много. Помогай давай!

– Э, нет, господин хороший! Мне за такое попадёт! Барыня сказали, чтоб я подле вас не крутился и разговорами вам не мешал.

– Вот и я говорю, чтоб ты не мешал мне, а помогал. Ежели ты поможешь, никто тогда гневаться не станет на тебя…

Савелий жизнерадостно улыбнулся, откусывая порядочный кусок от своей половины булки. Она была ещё тёплой, и он подозревал, что только что принесена из булошной Земляникина.

Егорка замер, понимая, что молодой писарь как-то так все провернул в разговоре, что выходит-то все гладко, но поворачивает куда-то не туда. Но дух от булки шёл до того упоительный, а жёлтое жирное масло так красиво подтаивало сейчас на её теплом боку, что удержаться не было никакой возможности. И он, вздохнув тяжело, вонзил зубы в её сдобное пушистое тело. Через мгновение от лакомства ничего её осталось, и мальчишка вытер губы, радостно улыбаясь:

– Спасибо вам, барин! Вкусно!

– Ещё бы не вкусно! У Земляникина, поди, лучшие булки во всём городе, а уж о пирожных я и не говорю. Его люди из теста такие картины ваяют, что никакой галерее и не снилось.

– Я видел, оне рыбака да рыбку золотую из марципана сотворили! В витрине стояло. Я посмотреть приходил! Так красиво было!

– Верно! Сия выставка много тогда шуму наделала, даже в газете о ней прописано было…

После обеда Глебушкин без излишних напоминаний занялся работою. И возился ещё часа два, составляя опись прекрасных книг, состоящих во владении генерала Прокопьева. Они были по разумению Савелия так великолепны, что он и прикасаться к ним лишний раз страшился.

Спустя время Алёна Адамовна пришла позвать его на обед.

– Будет вам, Глебушкин. Довольно. На сегодня ваша работа окончена. Четыре часа уж сидите. Ступайте со мною, стол уже накрыт.

И тут Савелий взмолился:

– Госпожа Прокопьева, прошу вас! Позвольте мне не присутствовать с вами за одним столом! Обидеть вас не хочу, но будет с меня! Я до сих пор без сил после угощения вашего, да и Демьян Устиныч гневаться станут. Отпустите меня! Умоляю!

Она топнула было ногою:

– Знаете, что Глебушкин?!

Но он, сделав лицо свое "нещщастным", сложил руки в молитвенном жесте. И она сдалась:

– Хорошо. Пусть будет по-вашему! Но дайте мне слово, что в ближайшее время вы отобедаете у меня! И возражений я не приму, так и знайте! Обещаете?

Глебушкин вздохнул тяжело, а после улыбнулся лукаво и кивнул головой.

Серафим Сигизмундович, сделавшись тотчас самым рьяным поклонником Глебушкина от того, что тот не пошатнул нисколько матеряльных бастионов его хозяйки, с радостию подал ему шинель и даже помог надеть её, стряхнув невидимые пылинки с рукавов.

Когда ворота закрылись за ним, Глебушкин огляделся. На улицы уже готовились опуститься ранние сумерки, прохожие, подняв воротники, сновали туда-сюда, какая-то мелкая собака понуро тащилась за своим хозяином по тротуару, скорбя о том, что требуется сопровождать этого неугомонного, который по три раза на дню зачем-то выскакивает на улицу и ей приходится, как верному товарищу, разделять его увлечение этакой бестолковой ходьбою. На её морде было написано такое устало-снисходительное выражение, что Глебушкин, противу воли рассмеялся, повернулся, надевая рукавицы, и замер. Со стороны сокрытой за домами набережной шёл Аким с лопатою в руках. Полотно ее было испачкано землею. Аким сохранял на лице своём какое-то тяжёлое выражение, и сейчас вовсе не был похож на дворника. Глебушкин чуть ушёл в сизую тень забора, прислонившись к старым кирпичам его и чувствуя спиной каждую щербинку на нем, и принялся наблюдать дворника, оставаясь сам невидимым. Тот, остановившись, пропустил экипаж, пронесшийся мимо и пошёл далее, странно оглядываясь. Лопата в его руках походила и не лопату вовсе, а на какое-то орудие, каким сподручнее громить врага, а не копать, скажем, огород.

– Экий все ж таки Акимка этот здоровый детина! Такого прокормить никаких средств не хватит! – Раздался со стороны правой руки Савелия надтреснутый голос. Он резко развернулся. Серафим Сигизмундович выпустил колечко дыма из тонких губ своих и указал папиросой на дворника, стоя рядом с писарем.

– Вы тоже его наблюдаете, юноша? Подозрительный тип, не находите?

Савелий сглотнул, не зная, что ответить, а управляющий продолжил, держа папиросу двумя длинными крепкими пальцами:

– Он вчерашнего дня с этим вашим Порфирием в перепалку словесную вступил.

– А из-за чего? – Глебушкин еле заметно отмахнулся от резкого дыма папиросы, какой повис сейчас сизым облаком прямо подле его носа и покачивался.

– Так этот ваш проныра за Аленою Адамовною ухлестывать пытается, а Акимка её прям боготворит. Вот и пригрозил, что дурить её никому не позволит…

Глебушкин распахнул глаза от таких открытий.

– Я слышал Лихоимцев ваш делся куда-то? – Очередное колечко дыма поднялось вверх, и Серафим Сигизмундович проводил его в задумчивости глазами.

– Болен, скорее всего. – Глебушкин чувствовал, что слова его звучат не совсем убедительно.

– Ну да. Разумеется болен. Вчерашнего дня с дворником сцепился, с утра заболевши, а теперь этот дворник с лопатою в руках домой возвращается… Странное стечение обстоятельств, вы не находите?

Глебушкин повернулся в сторону Акима, который сейчас говорил с хозяином доходного дома Ласкиным. Тот, размахивая руками, принялся что-то объяснять ему и ругаться. Аким слушал время, а после наклонился к нему, поскольку был значительно выше, и что-то тихо ответил, опираясь на лопату и улыбаясь. Ласкин внезапно запнулся, уставившись на него, а после, будто стушевавшись, кивнул, похлопал дворника по плечу и ушёл.

– Вот! Видели, юноша? Сам Ласкин Акимку боится. Слова теперь поперёк ему не скажет. Это после того, как дворник ему чуть руку не сломал. Тот-то чуть что не по нему, кулаки распускать горазд. На Акима как-то руку поднял, а тот ему ладонь так сжал, что пришлось после в лечебницу обращаться. И ведь этот Ласкин даже в полицию не сообщил! Во как!

Серафим Сигизмундович бросил папиросу на землю, наступил на нее каблуком, кивнул Глебушкину и сказал устало:

– Пойду я, а то Алена Адамовна ищут меня, поди. Они страсть, как не любят, когда я в саду дым пускаю. Гневаются. Вот и приходится за воротами скрываться.

Глебушкин пожелал ему всех благ, и когда калитка закрылась, вышел из тени, решительно направляясь в сторону Акима, какой уже исчез во дворе дома. Савелий пошёл быстрее, придерживая фуражку. В тёмной арке дома, он проскочил красивый решетчатый заслон с витыми прутьями, какой отгораживал двор доходного дома от улицы, указуя тем самым, что не всякому туда ход есть, и разбежавшись, едва не воткнулся в того же Акима, какой что-то объяснял нищему, выпроваживая его вон. Нищий подчинился и, понукаемый строгими окриками дворника, ушёл со двора, поминутно оглядываясь и кланяясь.

А Аким, завидев Глебушкина, широко улыбнулся:

– Вы как тут, барин, оказались?

– Да мимо шёл, крики твои услыхал, думал помощь нужна! – Глебушкин тоже не отказал себе в улыбке.

– Нищих ныне развелось! Ясное же дело, зима скоро, они в город потянулись, пропитание ищут! Вот и лезут теперь во все места, не спросясь. Тут в двух кварталах ночлежка есть, я ему путь и указал. Не знаю, дойдёт ли?

– А ты чего с лопатою, Аким? – Глебушкин указал на предмет, что дворник продолжал покуда держать в своих руках. – Огород что ли копал?

– Да какой огород, барин! Канарейка у госпожи Рогальской из квартиры в третьем нумере окончилась намедни. А та сразу ко мне. Иди, говорит, Акимка, схорони. Да камушком укрой, чтобы, значит, я навестить могла при случае. А сама плачет жалостливо. Как такой откажешь? Ну я и пошёл. Сделал все чин по чину. Булыжничком, значит, укрыл. Теперь не стыдно и людям показать такое!

– А где ты птицу схоронил, Аким? – Глебушкин разглядывал лопату со вниманием. Изгваздана она была землею знатно. Савелий улыбнулся, ожидая ответа.

– Так на берегу! Вот тут недалече совсем, чтоб госпожа Рогальская дойти сумели. Оне ходют мало, все больше в экипажах ездят. А вы тут какими судьбами мимо проходили, Савелий Яковлевич? – Аким улыбался тепло, сверкая глазами. И лопату не прятал вовсе.

– Да я как раз к Алёне Адамовне наведывался, опись книг составлять.

– А этот ваш, Порфирий где? Навроде это он вчерашнего дня у ней в дому обретался?

– Да он, видать, занемог. Сегодня на службу не явился, Демьян Устиныч гневались, да велели за ним послать. А, покуда Порфирий не объявится, меня сюда наладили.

Аким, слушая Глебушкина, любовно разглядывал лопату, стряхивая с неё землю. Делал он все ловкими, привычным к такой грубой работе, движениями. И Савелию неожиданно стало несколько не по себе.

– Пойду я, пожалуй, Аким. – Он вдруг увидал, каковы руки у Акима! Мощные, сильные да ловкие, лопату держит легко, несколькими пальцами всего. Этакий богатырь, кого хочешь и закопать и выкопать сумеет, дай только волю ему.

Аким кивнул согласно, перехватил лопату ловчее, поглядел на Савелия весело, стряхнул у него сор какой-то с шинели и сказал своим обычным густыми дворницким голосом:

– Дождь начинается, кажись. Само собой, ступайте, Савелий Яковлевич. От греха подальше…

Савелий, занятый работой у генеральши, в окно почти не смотрел, потому и не заметил, что солнце давно ушло уже за тучи, которые вновь сгустились на небе, сошлись, прижавшись боками и набухли. Делалось уже темно и ветрено.

Кивнув дворнику, Глебушкин отправился не спеша по улице, придерживая фуражку. Пригибая голову от начинавшегося косого холодного дождя, он шагал широко, быстро, и не заметил сам, как оказался у дверей конторы, где и столкнулся с помощником начальника полиции Мышко, какой внимательно оглядывал порог, чуть наклонившись и делая ногами замысловатые кульбиты для удержания равновесия своей длинной фигуры. Глебушкин замер, разглядывая сию пантомиму. Арсений Фридрихович, не поднимая лица, присел на одно колено и зашарил руками по земле. Прохожие испуганно шарахались от него:

– Наблюдаете меня, Глебушкин? – Усмехнулся Мышко.

– Что вы надеетесь там найти? – Глебушкин перекинул длинный конец своего вязаного шарфа за спину и склонился над ним.

– Вам стоит запретить посетителям курить папиросы на пороге конторы. – Отозвался Мышко, поднял голову и улыбнулся. Глебушкин в недоумении распахнул глаза:

– Что вы имеете в виду, господин Мышко?

Но тот, не отвечая, достал из кармана пустой спичечный коробок и, не снимая с рук перчаток, уложил туда что-то, задвинув крышку. Коробок он убрал в карман и, поднявшись на ноги, отряхнул свои брюки:

– Идемте, Глебушкин. Нас ожидают.

Контору покидали последние посетители, Демьян Устиныч провожал какого-то купца, обещая ему вполголоса, что через пару-тройку дней, бумага, пожалуй, будет готова. Тот часто кивал головой и благодарил. Мышко и Глебушкин посторонились, пропуская его, а после вошли внутрь.

Аполлинарий убирал бумаги в сейф, стоя к вошедшим спиною. Место Порфирия по-прежнему пустовало, и стол его сиротливо дожидался своего хозяина.

– Не нашёлся Порфирий, Демьян Устиныч? – Глебушкин принялся разматывать длинный свой шарф, стараясь не возить кистями его по полу.

– Нет, Глебушкин. Представьте себе!!! Ваш товарищ будто сквозь землю провалился. Ни дома, ни на службе так и не появился.

И после сказанного он кивнул помощнику начальника:

– Доброго дня, господин Мышко.

– Доброго-доброго, Демьян Устиныч. Ваш человек, посланный ко мне в контору, изложил детали случившегося. Я бы не стал стол сильно волноваться, покуда ничего ещё неизвестно. Но, поскольку вы радеете за подчинённых своих аки за детей родных, что весьма похвально, то я постараюсь вам помочь. Как давно вы видели господина Лихоимцева, вспомните?

– Да тут и вспоминать нечего. Вчерашнего дня. Я сопроводил его к госпоже Прокопьевой для работы по описи книг домашней библиотэки, а после вернулся в контору, заглянув домой на обед. Более я господина Лихоимцева не видел, и в контору он не возвращался.

Мышко повернулся к писарям:

– А вы, господин Коровский?

Аполлинарий замкнул сейф и передал ключи Демьян Устинычу:

– Я тоже видел Порфирия лишь утром.

Они с Демьян Устинычем ушли в полдень, и более я его уже не застал.

– А где вы были после полудня?

– Сперва в конторе, а после, отпросившись, отправился домой. Пробыл там около часа и вернулся.

– Помирились с родными?

– Да. – Аполлинарий кивнул согласно.

– По вашему же совету, господин Мышко.

Тот улыбнулся и посмотрел на Глебушкина, какой стоял подле своей конторки, опустив голову и возил пальцами по столешнице. Все случившееся казалось ему страшной авантюрою.

Но он никак не мог понять её смысла.

Мышко вгляделся в него, сморщив нос:

– У вас отличные ото всех сведения, как я понял, Савелий Яковлевич?

Глебушкин поднял голову и, покосившись на своего начальника, произнёс:

– Да.

– Изложите их нам.

Демьян Устиныч возмущенно зафыркал, но Глебушкин упрямо продолжал:

– Я видел Порфирия, когда он вернулся от госпожи Прокопьевой. И знаю, что он заходил в контору.

– Как ты мог видеть его, Глебушкин, когда с девицей своей болтал и руки ей лобызал на глазах у всех?! – Зябликов кипел гневом и фыркал, качая головою.

– Я в ту минуту обернулся и заметил, как Лихоимцев отворяет дверь в контору. Он был чем-то недоволен. Или расстроен. Я не разобрал.

– Тебе почудилось, Глебушкин! Ты, окромя дамы своей и не видал, поди, ничего.

– А откуда вы так хорошо все знаете, господин Зябликов? – Мышко подошёл к столу Порфирия и принялся оглядывать его со всех сторон.

– Вы когда в контору вернулись, Демьян Устиныч?

– Около двух часов пополудни примерно. Посетителей в тот час не было, господин Коровский уже ушёл тогда, а Глебушкин, контору оставив, на углу с девицею болтал. Я через окна и увидел.

Глебушкин покраснел отчаянно. Но Мышко вновь его выручил, наклоняясь под стол Порфирия почти весь и глухо вопрошая оттуда:

– И вы, Демьян Устиныч, более никуда из зала конторского и не отлучались? Так подле окна и располагались все это время?

Зябликов запнулся, покраснел от злости, поглядел на Савелия, который в ответ тоже не сводил с него глаз, а после произнёс нерешительно:

– Отлучался.

– Куда, позволите узнать? – Мышко вылез из-под стола, держа что-то в руке и внимательно это разглядывая.

Демьян Устиныч, сделавшись ещё более красным, зашевелил усами в смущении:

– Я чинил карандаш и обрезал руку. – Он протянул вперед два перебинтованных пальца. – И отправился в нашу туалетную комнату, чтобы смыть кровь.

– Которой было так много, что она оставила на полу свои отметины, какие вы не заметили. – Мышко пошевелил бровями и указал глазами на пол. Все повернулись туда и действительно увидели заметные на тёмном дубовом полу капли высохшей крови, дорожкой уходящие куда-то в задние комнаты конторы.

– Я искал в чулане повязку, чтобы перебинтовать руку, там у нас хранится походная аптечка. И не рассчитал, что кровь пойдёт слишком сильно. Потому и ушел в ватерклозет, чтобы смыть её сперва и остановить. – Демьян Устиныч крепко стушевался.

– Сколько вы там пробыли, господин Зябликов, не скажете?

– Я не наблюдал время.

– У вас брегет на цепочке…

– Мне трудно его было достать тогда. Кровь не хотела останавливаться.

– И вы ничего не слышали вовсе?

Демьян Устиныч покачал головою. А после, встрепенувшись, добавил:

– Хотя, постойте… В какое-то мгновение мне показалось, что я слышу приглушенные голоса, но я подумал, что это вернулся Глебушкин, терзаемый, как я понадеялся, муками совести. И приступил к работе.

– Я и вернулся тогда, Демьян Устиныч. И в конторе никого не было. Только вода лилась в туалетной комнате. Но я не знал, что там вы.

– Разумеется в конторе никого не было. Стало быть, вы сами признались, что Лихоимцев не возвращался сюда, и вы все сочинили.

– Я ничего не сочинял! Я видел Порфирия! Клянусь! Я его видел, он вошёл в наши двери, а после в контору заглянул посетитель. Но очень быстро вышел.

Мышко слушал внимательно, а затем подошёл ближе и сказал:

– Хорошо, господа. Заблаговременная картина произошедшего мне ясна. Теперь мой вопрос к вам. Это лежало под столом господина Лихоимцева. Как вы думаете, что это? И он показал клубок какой-то светлой шерсти на вытянутой руке. Клубок был легок и шевелился от невидимого сквозняка.

Аполлинарий шагнул ближе, разглядывая со вниманием:

– Похоже на кудель или корпию. Скорее даже на ватин.

– Вы уверены? – Мышко удивленно воззрился на него.

– Вполне. Его используют для утепления пальто. Но у Порфирия пальто не на ватине. Это я точно знаю. Он всегда хвастался, что в любую погоду носит обычное шерстяное пальто. И ему не холодно. Говорил, что это из-за закаливания. И морозы ему нипочем.

Мышко приподнял брови:

– И даже в наши суровые зимы, когда порой птицы на лету мерзнут, он все одно ходил в простом пальто?

– Да. И очень берег его.

Демьян Устиныч прошёлся по конторе, качая головою:

– Нас будто сглазили! Прокляли контору! Никогда ничего подобного в жизни не знал. А теперь? У нас уже люди исчезать начали! Чем это окончится? Ведь пропадём все за здорово живёшь! Что я Зосиме Лукичу скажу на то, что у меня полиция днюет и ночует свободно и скоро столоваться уже начнет?

– Ну будет вам, Демьян Устиныч, голову пеплом посыпать! Ничего не произошло ещё!

– Как не произошло, когда Лихоимцев сгинул без следа?! Куда он делся-то? Убили, должно быть, по дороге!

– Если и убили, то прямо здесь, Демьян Устиныч. – Не выдержал Глебушкин. – Вещи-то его в конторе! Стало быть, он приходил сюда!

– Час от часу не легче! Тьфу-тьфу-тьфу! Не хватало нам еще смертоубийства! Да и не приходил он. Он фуражку свою да перчатки эти мне передал, чтобы я в контору снёс. Ему мальчишка комнатный, что у Алены Адамовны служит, не понравился. Глаз, говорит, у него мудрен больно. Хитростию так и прыскает. Боюсь, говорит, умыкнет чего. Перчатки, сказал, дорогие, у него. Мне отдал на хранение.

Вот я и принёс все сюда. На стул положил да под стол задвинул, чтоб, значит, глаза не мозолили никому. Думал, придёт он, сам и приберет. А вот оно, как вышло все!

Так что не приходил Порфирий в контору, Глебушкин. Обманулся ты…

Глебушкин открыл было рот, чтобы возразить, когда Мышко вдруг спросил, продолжая внимательно разглядывать кусок кудели в своих руках: