Александр Бурнышев
Валенки для бабушки

Рецензия на книгу Александра Бурнышева «Валенки для бабушки»

В подзаголовке значится, что книга основана на реальных событиях. Реальная жизнь отличается от фантастики тем, что в ее невероятный сюжет иной раз сложно поверить. По большей части они рассказываются от лица Евдокима, Доньки, родившегося после войны под лагерным забором в Сибири, в поселке Нагозак, но захватывают и довоенное время, начиная с гражданской войны. Уже тогда нити судьбы начали сплетаться так, чтобы привести к его рождению, а в дальнейшем предопределили многие события его удивительной жизни.

Книга выстроена как ряд новелл и коротких рассказов, но это скорее не рассказы, а эпизоды полотна истории, выхваченные автором как ключевые и поворотные вехи его пути. Иногда они имеют общих персонажей, а иногда и нет, но все так или иначе в итоге оказываются связанными с главным героем.

Что важно в художественном произведении? Можно сказать, что все, но давайте по порядку.

Стиль и слог – ёмкий, образный и живой. У меня возникли ассоциации с Шаламовым и Шукшиным. «Туманы вили себе гнёзда на вершине Шаман-горы, а у её подножия, словно опёнок к пню, прилепилась избёнка бати Кости». «Гробик стоит посреди горницы на двух некрашеных табуретках. Большое круглое зеркало возле рукомойника занавешено чёрной тряпицей. На женщинах чёрные сатиновые косынки. Когда лоскуты отрывали для этих косынок, слышался сухой резкий треск. Мама сидит возле гробика и медленно покачивается в такт заунывному голосу Якунихи, читающей заупокойную молитву. Батя Костя, зловеще стуча деревянным протезом, подходит к гробику, трясущимися руками вставляет свечку между пальцами покойника».

Сюжет. Поначалу может показаться, что рассказы и новеллы каждый о своем, но уже скоро понимаешь, что любая повешенная в гостиной «палка» «выстреливает» в нужном месте, ровно по Чехову. И что все сюжетные линии туго сплетены в один толстый канат, который не разорвать при всем желании, не развести в стороны.

Герои. Начинаясь с небольшого сибирского лагерного поселка и его обитателей, сюжет выводит их судьбы до известных имен и знаковых фигур истории, движется по разным странам и городам, пересекает друг с другом, разлучает и сталкивает снова. Количество и вес персонажей, даже тех, кто описаны короткими мазками, достоин эпоса, хотя объем книги не такой уж большой, двести страниц. И за каждым таким коротким описанием встает судьба не только этого персонажа, но и всей страны.

Но главное не это. Да, герои, стиль и слог, сюжет. Но есть много книг, которые имеют все это, все формальные признаки, но не трогают за душу. Честно признаюсь: пока читал, плакал не раз. На мой взгляд, это и есть настоящая литература, это и есть то, для чего она пишется.

Дмитрий Дримов

Рецензия

Книга Александра Сидоровича Бурнышева «Валенки для бабушки» – его первый роман. Хотя новичком в писательском деле его не назовёшь: окончил в своё время журфак в Казахском госуниверситете, работал в газетах, окончил и Литинститут. Роман почти автобиографический, как он сам признаётся во вступлении к книге.

Валенки для бабушки… Уже от названия веет чем-то тёплым, домашним, добрым. Подзаголовок: «Истерический роман», основан на реальных событиях. Становится интересно: почему «истерический»? И добавляют интереса вступительные слова от автора: «Я родился под забором. Зоны…».

Повествование ведётся от первого лица, что создаёт эффект присутствия: читатель вместе с героем книги Доней, Евдокимом Сидоровичем, проходит через все перипетии его судьбы. А судьба необычная: детство проходит в сибирском посёлке при ГУЛАГе, в тесном общении и с заключёнными сталинских лагерей, и с их охранниками; юность – в «тёплых, райских краях Средней Азии». А затем начинает перелистываться книга его судьбы – страница за страницей, одна другой занимательнее, с неожиданными поворотами, сменами профессий, иногда экзотических.

Начинается роман с трагической, казалось бы, сцены: «Гробик стоит посреди горницы на двух некрашеных табуретках». В гробике лежит маленький мальчик, погибший от удара током. Но тут и начинаются странности: кто-то наблюдает за всем этим сверху. «Удивляется: «Для чего я был там, внизу, в этом тельце, которое сейчас лежит в гробу?». Это и был сам Доня – его чуть не похоронили во время клинической смерти.

Об открывшихся после этого паранормальных способностях мальчик говорил так: «У меня в голове как кино – промелькнёт, а потом как будто плёнка обрывается, и лоб болит». Кроме ясновидения появился и целительский дар. «Боженька открыл в тебе новые способности. Ты даже кровь мгновенно останавливать можешь. Помнишь, как у дружка Витьки из носа хлестало? А ты, как заправский доктор, решил вопрос. Обычный человек так не умеет», – говорит ему доктор Шалва Герасимович, отбывающий лагерный срок по 58-й статье, «враг народа».

Тема целительства, помощи людям проходит через весь роман. Одни только необычные случаи исцеления, ясновидения способны надолго удержать внимание читателя.

Но есть и другие, не менее интересные сюжетные линии. Гражданская война. Белогвардейский офицер оставляет у приютившей его казацкой семьи крохотную дочку. И долгие годы ищет её, а находит… в Сибири, в семье охранника лагеря. Кем ему приходится Стрельцов, Доня узнает слишком поздно.

А почему же роман «истерический»? Так автор характеризует эпоху, в которой жил: и сталинские годы, и в особенности 1990-е, недаром прозванные лихими, которые, как ему кажется, ещё не совсем канули в прошлое.

Особо хочется сказать о языке книги – сочном, образном. Каждый персонаж говорит в привычном ему стиле, в тексте оставлены все особенности их говора. Да и сам Доня, выросший «под забором зоны», мог при случае заговорить на лагерном жаргоне. «По фене ботать – не работать… Где так наловчился, журналист?» – спрашивает его комитетчик-чекист.

Финал книги немного грустный, но… оптимистичный. Выполнено обещание, данное когда-то бабушке: подарить ей шикарные фетровые валенки, о которых она мечтала: «Белоснежные мраморные валеночки установлены на плите, изображающей припечек из кирпичей. Надпись гласит: «Бабушке-сибирячке от внука».

Думается, эта необычная, но, несмотря ни на что, добрая книга будет интересна для любой аудитории.

Нина Коковкина

От автора

Я родился под забором. Зоны. Роды принимал заключённый, который тянул срок по «делу врачей». Он будет меня выхаживать после первой ходки на тот свет. А так как «у каждой эпохи свои переполохи», через много-много лет произойдёт невероятная встреча, которая перевернёт всю мою жизнь. А точнее, жизнь героя романа, но так как он на 85–90 процентов основан на реальных событиях, его можно назвать почти автобиографическим.

Тень от забора зоны была у меня вместо часов. Солнышко всходило, острые пики тени по стене сползали вниз, и, когда они достигали краешка коврика, было ясно: пора вставать. Но однажды, проснувшись, не обнаружил на стене нашей хаты привычных солнечно-гулаговских часов.

– Проспал, на урок опоздаю, – с горечью пробурчал я и напустился на маму: – Что, разбудить не могли?

Она молча подтолкнула меня к окну. В его проёме во всю свою небесную мощь без всяких препятствий светило солнышко. Деревянная граница между «нами» и «ними» была разобрана.

Было даже немного жаль, ведь зона, как ни крути, давала работу вольнонаёмным, жизнь била ключом, зэки-артисты устраивали представления. Уже тогда, непосредственно участвуя в цирковом номере с поднятием табуретки зубами, на которую усаживали меня, я твёрдо решил: буду артистом цирка.

Когда колонна выходила из ворот, мы, пацанята, кидали заключённым чай, а они в ответ – то ножичек с наборной ручкой, то необычную свистульку. У меня, например, до сих пор сохранился «складешок» из зоны, на нём только боковая плексигласовая накладка слегка откололась.

А вот «эра светлых годов» не откололась, а полностью исчезла. Хранится лишь в ячейках памяти тех, кто жил тогда по обе стороны советской зоны. Потому и решил кое-что извлечь из слежавшихся пластов прошлого, чтобы отдать дань памяти тем, кто незаслуженно был упрятан в лагеря Горной Шории и сложил головы в сибирской земле.

А самое жестокое заключалось в том, что сидели так называемые враги народа вместе с предателями, убийцами, полицаями, проворовавшимися партийными «шишками». В отличие от Солженицына, Варламова, Дьякова, у меня жизнь показана по обе стороны зоны. Она начиналась в бараках и на нарах, а продолжалась в том же ритме на воле, в солдатских казармах и хатах. Для небольшого посёлка сидельцы не были «зэками» – страшными, опасными. Их воспринимали спокойно, как своих, только огороженных деревянной зоной-гильотиной, которая на ночь отрубала их от нас.

Я не ставил своей задачей противопоставлять мнения «сталинистов» и «антисталинистов». Жил в то время и хотел показать именно через собственное восприятие картинки той действительности, перекинув художественный мостик повествования в сегодняшний день. Наказывали сволочей, убийц, паскудников разных мастей. Но была другая «масть», которая, по мнению верховного руководства страной, не пылала особой любовью к советской власти, хотя добросовестно служила на государственных постах. Как и многие военные, сменив погоны на кителе, сохранив душу в чистоте, продолжали с честью исполнять воинский долг. Они-то и стали подневольными «комсомольцами-добровольцами» на всех крупных стройках социализма. Система доносов считалась патриотическим трендом. В суть анонимок не вникали. «Портной» (судья) шил дело – паровозный гудок, нары.

ГУЛАГ канул в прошлое. После всех перестроек, «истерической» смены эпохи застоя на эпоху «запоя», в смысле упоения властью, вседозволенностью, клинические проявления болезни большевизма вступили в стадию ремиссии, а некоторые симптомы исчезли совсем: анонимки стали вне закона, появились свобода слова, гласность, спекуляция (по-современному – бизнес), открылся «железный занавес». Сейчас всё дозволено – полный ФСБ. (Представляю реакцию… Нет-нет, с авторитетной госструктурой моя аббревиатура ничего общего не имеет – это всего лишь Финансово Свободный Беспредел). Прут миллиардами. На законных основаниях. Кое-кого наказывают, тридесятого фигуранта. Показательно. А главные расхитители всё равно остаются при своих табуретках. Как видим, ремиссия, как ей и положено, не представила собой возврата к полному выздоровлению, а лишь обострила течение болезни: расцвели коррупция и бандитизм, проституция, стяжательство. Искусство и литература опустились ниже пояса. Многие «генералы» советской верхушки, скинув «коммунистический китель», принялись либо хаять, либо превозносить прошлое, гуляя по страницам СМИ или ток-шоу телевидения и интернета, но уже в качестве «свадебных ефрейторов».

Затронут в романе ещё один аспект: взаимодействие заключённых и их охранников. На примере одного из надзирателей показано упоение властью над безмолвной, послушной человеческой личностью. А другой не превратился во всевластного зверя, а всячески старался облегчить участь так называемых врагов народа. Оба по приказу «сверху» служили срочную по месту жительства. В случае побега заключённых местные, по мнению начальства, лучше могли ориентироваться в тайге при поимке сбежавших.

Идея романа проста и незамысловата: нельзя красной кровью революций перекрасить белый свет. И ещё в нём говорится о том, как в личной внутренней борьбе, через личный самосуд происходит рост души героев романа.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ХОДКА ПЕРВАЯ

Гробик стоит посреди горницы на двух некрашеных табуретках. Большое круглое зеркало возле рукомойника занавешено чёрной тряпицей. На женщинах чёрные сатиновые косынки. Когда лоскуты отрывали для этих косынок, слышался сухой резкий треск. Мама сидит возле гробика и медленно покачивается в такт заунывному голосу Якунихи, читающей заупокойную молитву.

Батя Костя, зловеще стуча деревянным протезом, подходит к гробику, трясущимися руками вставляет свечку между пальцами покойника. Медленно откидывает простынку – на груди видит тёмно-бордовый свежий след ожога в виде креста.

– Надо же, – рассуждает, – на каждом столбе череп и надпись: не влезай – убьёт! А внучок и не лез никуда, на земле на провод наступил… Видать, время такое – расстрелизация. Строят, провода тянут.

Дед качает головой, привычно поправляет заученным движением усы, держась одной рукой за край гробика, потом медленно поворачивается и выходит на улицу. Сидя на чурке возле крыльца, выбивает пепел из трубки, осторожно постукивая о свою деревяшку. Из кармана галифе достаёт железную баночку из-под чая, большим пальцем утрамбовывает табак, закуривает.

Мальчику так и хочется ощутить знакомый запах дедушкиного дыма, но, как ни старается, всё привычное осталось где-то там внизу, а он словно плавает над всем этим, не чувствуя ни страха, ни боли, пребывая в неслыханном блаженстве.

Удивляется: «Для чего я был там, внизу, в этом тельце, которое сейчас лежит в гробу?». А все родные поникшие, как лук-батун на грядке после грозы с градом. Мама то и дело нюхает какую-то ватку, две бабушки (Басиня – бабушка Аксинья, Баося – бабушка Фрося) беспрестанно крестятся, нет-нет да и прикасаясь к мёртвому внуку, но он не чувствует этих прикосновений и не может крикнуть, чтобы перестали плакать и убиваться.

Ему так хорошо, даже вспомнилось Девятое мая, когда он с дедушкой готовился к празднику.

…Дед драит наждачкой свою деревяшку, а внук бархоткой начищает орден Красной Звезды. Во дворе лает-разрывается Диксон. В хату входит незнакомый военный, следом почтальон.

Вояка прикладывает руку к козырьку:

– Константин Миронович! Разрешите поздравить с Днём Победы! Вручаю вам подарок от Министерства обороны и райвоенкомата.

Батя Костя медленно встаёт из-за стола, опираясь культяшкой о табуретку, подкручивает кончики пышных будённовских усов и принимает из рук военного новенькие хромовые сапоги.

На столе лежит надраенная до блеска самодельная деревяшка-протез.

– Ну, Мироныч, два сапога… при одной живой ноге… с запасом, так сказать, – разряжает напряжённую обстановку почтальон. – Обмыть полагается, штоба, значит, подмётки не снашивались. Ну да ладно – нам ещё к твоему соседу Татаринову зайти надо: ему министерство в обороне механическую бритву отвалило.

– Ну-ка, ну-ка, дай полюбоваться, – просит батя Костя.

Военный достаёт из портфеля бритву и протягивает деду.

Он слегка накручивает пружину и включает. Хата словно наполняется тысячью шершней и обезумевших ос, выясняющих отношения: кто из них сильнее жужжит.

– Хороша игрушка, нечего сказать… – Дед стучит тыльной стороной ладони по корпусу работающей бритвы. – Что тебе улей с пчёлами… Только как эту штуковину Коля-танкист заводить будет, у него же все пальцы в танке отгорели.

Внук заворожённо смотрит на диковинку и с опаской просит:

– Деда, а вы поменяйтесь, а? Всё равно у тебя один сапог лишний: деревяшка и зимой и летом босиком ходит.

– Не положено, малыш, я выполняю предписание: Татарников – сапоги, Татаринов – бритва. – Военный отдаёт честь и выходит.

…А клубок памяти раскручивается дальше. Малыш уже на рентгеновском столе в городе Междуреченске, куда привёз папка, потому что у сына свело ногу и она перестала разгибаться.

Папина мама, Басиня, строго наказала:

– Предложат резать – вертайтесь назад, сама лечить буду.

Врачи однозначно заявили:

– Только ампутация, и никаких гвоздей.

Папка сгрёб сына в охапку:

– Резать не дам.

А он заорал, как поросёнок под ножом:

– Режьте, не слушайте его, я буду тоже ветеран, на одной ноге, как дедушка. Мне тоже будут подарки дарить.

Женщина-врач, вытирая слёзы и одновременно как бы смеясь, еле слышно повторяет:

– Дурачок ты, дурачок, какой ветеран… какие подарки… не приведи Господи.

Бабушка Аксинья колдовала над скрюченной ногой, делала примочки из трав, водила пальцем по сучку на табуретке, затем выписывала восьмёрки над коленкой, приговаривая:

– Уйди, болячка, с нашего порога. С нашего порога сначала на пенёчек, с пенёчка на кочку, с кочки в болото – уйди глубоко-глубоко…

Благодаря бабушке-знахарке «ветераном» малыш так и не стал. Через месяц уже носился как угорелый по берегу Томи. Это позже, а пока…

Раздавшийся из хаты странный грохот заставил деда встать и поспешить в дом. Увиденное сразило инвалида наповал. Он начал медленно оседать, кожаные ремни протеза остро вдавились в кожу. Боль подействовала отрезвляюще.

Перевёрнутый гробик зловеще лежал на полу, рядом дымились стружки, которыми дед щедро усыпал дно, чтобы внучку мягче было. Свеча не погасла от падения, и от неё вот-вот готова была загореться обивка гробика.

«Покойник» нагибается, поднимает свечку, трясёт её и как бы выговаривает ей:

– Капнула, зараза… Горячая…

Все женщины в полуобморочном состоянии, обе бабушки, путаясь – то с правого, то с левого плеча, крестятся, испуганно шепчут:

– Свят, свят, спаси и сохрани… не лиши рассудка.

Мать мальчика, придя в себя, тянет руки к сыночку и истерично заливается горючими слезами:

– Что же мы натворили, сыночка, родненький! В гробик тебя уложили-и-и да чуть не закопали-и-и… Прости ты нас, грешных, хотели рядышком похоронить.

Якуниха сложила крестом руки на груди и так сжала молитвенник, что пальцы на сгибах мертвенно побелели, приобретя цвет добросовестно обглоданных костей.

– Господи Иисусе… чудо… мёртвый восстал, – лепечет она, бочком пятясь к выходу.

Между тем в хату вошёл могучего телосложения парень в солдатской форме.

– Батя, я выкопал, там мягко, сплошной назём.

– А чего же не мягко, если на этом месте раньше конюшня была старателей с золотых приисков, – весело пояснил дед. – Только зря копал-то, живёхонек твой сыночек.

…Барак заключённых живёт обычной утренней процедурой: расправляются одеяла на нарах, кто-то мягкими щелчками встряхивает портянки, усиливая и без того густой «парфюм» мужского жилища, слышно громкое, «лошадиное» фырканье возле умывальников – словом, отряд готовится к построению.

Входит надзиратель:

– Бокерия! После поверки – к хозяину. Пошевеливайтесь, живей, живей… – он смачно поддаёт пенделя подвернувшемуся молодому зэку.

Тот ехидно склабится:

– Спасибочко, начальник. Наверное, опять кто-то рожает… – урка, глубоко вдохнув, изображает движением руки округлый живот. – А может, опять жмурика срисовать… зафиксировать, так сказать, отходняк к небесам?

– Ша, Навылет. Подвинь организм, – слегка оттолкнув молодого, к Бокерии подходит седовласый заключённый, нары которого в бараке стоят особняком. – Так что, батоно, то ли радоваться тебе, то ли готовить очко под пистон от хозяина. С воли передали: жив пацан, которого ты в жмуры отписал. Как бы тебе ещё не накинули!

Шалва Герасимович не только на зоне, но и в посёлке был на особом счету. Первая медицинская помощь – это Шалгерасимыч Так, одним словом, уважительно его называли и сидельцы, и вольные.

Буквально день назад он осматривал мальчика в хате собачника Сидора. Предварительно констатировал смерть, так как об этом свидетельствовали все первичные признаки: отсутствие дыхания и реакции зрачков на свет, остановка сердца.

Внимание врача привлёк необычный нательный крестик на груди покойного. Именно от него при ударе током образовался шрам-ожог в виде креста. Шалва осторожно покачал на своей ладони крестик, осматривая со всех сторон.

– Впервые вижу такой. Особое литьё. И зарубки по бокам… Скорее всего, неспроста.

– Вообще-то его носила Аннушка, моя жена. А когда я повёз сынишку в город, в больницу, она и надела ему свой крестик. Ногу ему хотели отнять, ты же сам, Шалгерасимыч, посоветовал везти. У него была… эта… э-э-э… – Сидор мучительно морщит лоб.

– Контрактура коленного сустава, – грустно напомнил врач.

– Во-во, она самая.

Шалва аккуратно погладил края крестика и осторожно расправил его на груди покойника.

– К сожалению… я не Господь Бог. Поражение током – смертельное.

ДЯДЯ ХАЛВА

У проходной ждал Сидор. Шалва радовался от души, но в то же время чувствовал себя виноватым, что как врач констатировал смерть мальчика. Летальный исход был налицо по всем медицинским признакам, даже без вскрытия, о котором не могло быть и речи в таёжных, лагерных условиях. Поэтому и было поверхностное освидетельствование.

А когда Сидор рассказал, как всё произошло, Шалва, будучи врачом-нейрохирургом, сделал заключение: раскалённая капля от свечи попала на биологически активную точку между большим и указательным пальцами покойника, послав мощный болевой импульс мозгу, а он запустил в действие все органы, в которых теплилась жизнь за счёт кожного дыхания и мало изученных биоэнергетических резервов человеческого организма. Он ни на минуту не сомневался также, что воскрешение произошло не без участия Творца небесного. Недаром, значит, чуткое материнское сердце подсказало надеть сыну свой личный крестик.

Врач внимательно осмотрел мальчика, проверил пальценосовой рефлекс, попросив пациента вытянуть руки и кончиком указательного пальца дотронуться до кончика носа, что Доня проделал с удивительной точностью. Взяв со стола чайную ложечку, водил ею перед глазами малыша, заставлял приседать с вытянутыми руками.

Когда доктор удостоверился в полном здравии «током убиенного», все вздохнули с облегчением.

Приободрившийся дед резво накинулся на бабу Фросю:

– Когда вы, в конце концов, найдёте мой кисет? Сколько я буду таскаться с этой банкой?!

– Деда, а его Шуга в подпол уронил. Я когда в гробике лежал, сверху видел, Шуга играл, играл – и в дырочку кисет уронил.

В Сибири в деревенских домах в крышках подвалов всегда вырезали небольшие отверстия для котов. Именно туда и угодил, по мнению Дони, дедушкин кисет с махоркой.

На всех с новой силой нахлынуло мистическое недоумение. Даже Шалва Герасимович, растерявшись, пожал плечами.

Баба Фрося сквозь скорбно прижатые к губам пальцы трагически заключила:

– Никак бес вселился, демоны одолели.

Анна уверенно, но всё же с лёгкой опаской откинула крышку, спустилась в подпол.

– Папа, вот твой кисет, нашлась пропажа. Состирнуть бы его, тут грязно.

– Ничего-о-о… – тянет дед, – от моего самосаду вся эта микра, вся эта хлора и так передохнет. А то постирашь, жди потом, когда высохнет.

Он пересыпает в кисет свежую порцию табака, затягивает верёвочку и продёргивает бархатный, расшитый золотом мешочек сбоку на ремень.

– Во, заместо кобуры, заместо пистолета, – легонечко хлопает себя по боку дед. В слове «кобура» он делает ударение на первом слоге.

Внук со знанием дела поправляет:

– Кобура и пистолет только у командиров бывает, а ты, деда, какой командир? У тебя нога деревянная.

– Ну и что! Ногу я в сорок третьем на фронте потерял, а в гражданскую при мне всегда шашка была. И седло, подаренное лично Семён Михайловичем Будённым.

Внук подпрыгивает, изображая скачки:

– На нём ещё дратвой буквы вышиты. Деда, расскажи про седло, ты обещал.

В разговор вмешивается Фрося:

– Ой, отец, не надо бы лишний раз про седло. А то сразу, сам знаешь, какая картина всплывает.

Дед Костя подходит к жене, отбив несколько стуков своей деревяшкой:

– Да, Фросюшко, конечно, знаю и помню.

Старый будённовец рад возможности поговорить о своём казацком прошлом.

– Разве забудешь, как твоего папашу топить вели в Кубани, а он кричал: «Да какой я кулак? Маленькая пекаренка да один работник! Вот и всё моё богатство!». А те, в кожанках: мол, зерно-то припрятал, почему не сдал? А твой папаня: «Я на него сам горбатился, сеял, косил, муку молол. Не воровал, не расхищал, а если вы новая власть, так и накормите народ, и не занимайтесь грабежом».

Батя Костя входит в раж, всё больше размахивая руками:

– «Вон ты как! Кулацкая твоя харя! – орут кожаные. – Против советской власти!» И поволокли твоего папаньку к реке. А он им: «Да разве за это воевал мой зять? Ну-кось, Костя, покажи им седло, на котором ты их советску власть защищал». Один, что постарше, вроде засомневался. Пришлось рассказать всё как есть.

Шалве Герасимовичу радостно было сознавать, что семья, пережившая ужасное моральное потрясение, так быстро приходит в себя, словно и не стоял посреди горницы гробик, не звучали причитания. Складывалось впечатление, что этим крепким духом людям и не такое горе по плечу.

Сидор между тем обхватил своей широченной ладонью поллитровку и стал ножом отбивать сургуч с горлышка.

Доктор встал и с естественным кавказским пафосом произнёс тост:

– За твой уютный очаг, Сидор, за твою семью, за то, что с сынишкой всё благополучно закончилось!

На зубах аппетитно захрустела заскучавшая было капуста, в ход пошли картошка и солёные огурчики.

– Деда-а-а, расскажи дальше про комнамдарма, – внук легонечко стучит сморщенным кончиком сандалика по деревяшке.

– Ой, ой, больно…

– Не обманывай, не больно, она же игрушечная.

Сидор наклоняется к сынишке.

– Про кого расскажи?

– Про ком… нам… дарма. Как он дедушке седло подарил.

Сидор вновь обхватывает бутылку своей бездонной пятернёй, которая полностью поглощает поллитровку. Создаётся впечатление, что водка льётся прямо из руки богатыря.

– Батя, а ты никогда подробно про это не рассказывал. Ну-ка, давай ещё по одной – и поведай о своих подвигах.

– И я с интересом послушаю, – оживился доктор.

– Вот видишь, деда, и дядя Халва просит. Давай про войну рассказывай.

Казалось, вся изба задрожала от хохота.

– Так вкусно меня ещё никто не называл, – сквозь смех произносит Шалва.

Якуниха шла мимо с вёдрами от реки. Остановилась в недоумении.

– С ума, что ли, свихнулись? От радости или с горя хохочут?.. Не приведи Боже.

* * *

Привал кавалерийцев всегда сопровождался соревнованием плясунов, этого требовал командир Первой конной Семён Михайлович Будённый, который и сам был любителем смачного украинского гопака. Он считал пляску лучшим отдыхом от кровавой боевой работы.

– Да не дёргайся ты, я из-за тебя зигзагом побреюсь, – ворчит на сослуживца Костя, за то что тот криво держит осколок зеркальца. Боец готовится защитить честь своего подразделения.

С первых же аккордов гармошки лица красноармейцев расплываются в улыбках.

В середину образовавшегося круга выходит командир эскадрона и объявляет:

– Лучшему плясуну-победителю будет вручено именное седло с автографом командарма.

Звучат громкие подбадривающие крики красно-

армейцев:

– Не подведи, Костя!

– Задай жару! Отпляши седло!

Как истинный артист, Костя не спеша потирает руки, сплёвывает через левое плечо и этаким гордым гоголем вплывает в центр круга, начинает первый чечёточный заход. Музыка набирает обороты, плясун входит в раж, выкидывает невиданные коленца. Все ждут Костиной «коронки» – одновременного выброса в присядке обеих ног. Разгорячённый казак с лёгкостью исполняет этот сложный плясовой трюк.

Последний аккорд, артист хлопает себя по груди и эффектно разводит руки в стороны. Увлечённые пляской бойцы не замечают подъехавшего на коне Будённого.

– Браво, браво, – знатно пляшете! – перекрикивает аплодисменты командарм.

– Смирно! – кричит эскадронный и вытягивается в струнку перед Будённым.

– Вольно, бойцы, вольно… – Семён Михайлович слезает с коня, передавая поводья красноармейцу. Войдя в круг, жмёт руку разгорячённому плясуну: – Фамилия?

Костя радостно рапортует:

– Татарников, первый эскадрон.

Подают новенькое кавалерийское седло. На кожаной боковине нацарапан и прошит дратвой автограф командира Первой конной армии.

– Пляши и воюй дальше, – напутствует командарм. – Мне доложили, твой родной хутор недалеко. Можешь навестить, догонишь своих на марше.

…Части белой армии с большими потерями отступали к Крыму. Рядом с одной из санитарных повозок разорвался снаряд. Брезентовый тент разнесло в клочья. Возница еле сдержал взбесившихся лошадей и замертво свалился с облучка. Над раненой беременной женщиной с красным крестом на нарукавной повязке склонилась другая медсестра.

Перекрывая разрывы снарядов, она истерично за-

кричала:

– Поручик, ваша жена рожает! Нужно остановиться: она ранена.

Офицер спрыгивает с коня, подбегает к повозке. Всё лицо жены залито кровью. Сквозь кровавую пену она успевает еле слышно произнести:

– Спасай ребё… – И умолкла. Навсегда.

– Нужно кесарево сечение, можем хотя бы ребёнка спасти, – говорит сестра и начинает искать сумку с инструментами, но её далеко отбросило взрывной волной. Ни скальпеля, ни бинтов, ни ваты – ничего нет.

– Чем резать? – медичка растерянно разводит руками.

Поручик решительно выхватывает штык-нож, подаёт девушке.

– Йоду бы немного или хотя бы водки – для дезинфекции, – по профессиональной медицинской привычке соблюдая антисептику, умоляюще просит медсестра.

– Ты в своём уме?! Какой йод – она мертва! Режь! – яростно рычит офицер.

– Нет, нет! Не могу, руки дрожат – зацеплю ребёночка.

Поручик берёт нож у рыдающей девушки:

– Откуда начинать?

– Чуть ниже пупка.

Стиснув зубы, чтобы не потерять сознание, муж осторожно разрезает живот супруги. Дальше берётся за дело пришедшая в себя медичка: верёвочками от нарукавной повязки убитой матери перевязывает пуповину, командует поручику снять нательную рубаху, заворачивает младенца.

Бой к тому времени утих. Новоиспечённая «акушерка» виновато прячет глаза:

– Вы уж на меня не сердитесь, что я сама не смогла сначала.

Возле разбитой повозки останавливается группа всадников. Одеты кто во что горазд, только передний в лохматой огромной папахе и кавалерийской бурке.

– Привет от батьки Махно, поручик, – всадник спешился. – Изрядно он вас потрепал. Ты, наверное, думал, вас красные долбят, ан нет – батька постарался. Ему что белые, что красные – все одним миром мазаны.

Кивает одному из махновцев, тот вплотную приближается к медсестре и втаскивает её в седло. Она кричит, сопротивляется. Поручик одной рукой держит ребёнка, а другой пытается выхватить пистолет.

Махновец шашкой чиркает по лицу офицера:

– Не балуй, а наган дай сюды. И за неё не переживай: от объятий ещё ни одна баба не умирала.

Снимает папаху, протягивает отцу, которому только что оставил кровавую метку на всю жизнь.

– В тэбэ козак чы дивка? В моей папахе как раз поместится.

– Девочка, – превозмогая боль, хмуро отвечает по-

ручик.

Всадники с гиканьем скачут прочь.

* * *

В хате Сидора. Анна штопает рубашку сына, которую он разодрал, упражняясь в ходьбе по натянутой проволоке.

– Когда-нибудь лоб расшибёшь, будет тебе цирк.

– Ага, дяденька ходил, ничё не расшиб.

Мать отрывается от шитья и со смешком:

– Он настоящий акробат, специально этому обучался.

Доня слегка облокачивается о колени матери:

– Вот я и учусь, артистом буду, а ещё писателем и врачом. – Он утвердительно хлопает мамку по колену.

– Да тише ты, на иголку наткнёшься…

Входит бабушка Аксинья, её домик неподалёку.

– Слышала, слышала, как Донюшка на трёх работах управляться собрался. Куда деньги-то складать будешь?

– Басиня, а я тебе новые валенки куплю, как у Рельсы Шпаловны… Ты же такие хочешь?

– Ну спасибо, внучок, дай Бог дожить до того времени.

Бабушка притягивает к себе мальчика и нежно гладит по бритой голове.

– Огород-от не копан ещё? Сидорка ведь заключённых прислать обешшал.

– А вот Баося и пошла за ними, – вмешивается внук и подбегает к окну.

– Идут, идут, – радостно кричит он и пулей вылетает на улицу.

Аксинья ставит табуретку рядом со снохой:

– Я чё хочу сказать-то, Аннушка. Вы не переживайте за малого, что он иногда околесицу несёт. Шалгерасимыч говорит, что это у него после электрического удара, когда он на провод наступил. Пройдёт, мол, заживёт. А сны его, которые он всё время рассказывает, записывать надо бы. Как знать, чем всё обернётся.

– Согласна с вами насчёт «записывать». Только не по себе делается, когда слышишь, например, такое: дяденьку с усами в каменный домик несут… Какого дяденьку? Какой домик? А про грибы вы же сами, Аксинья Евтифеевна, слышали.

– Ну да, – подтвердила бабушка. – Большие, до самого неба. Я ещё спросила: опята, мол, или грузди? А он снова за своё: да нет, их не едят, они из дыма, отравленные.

Со двора доносится шум ребятни, играющей в войнушку на задах огорода. Выделяется звонкий голос Дони:

– Ура, мы победили! Мотайте из окопа, он мой личный, мне могилку вырыли.

Хозяин «окопа» начинает прямо возле ямы барахтаться со сверстником.

Двое заключённых копают землю на огороде. Шалва Герасимович как бы на правах старого знакомого обращается к Фросе:

– Хозяюшка, попить водички можно? Да и полковник вон запарился весь, – кивает он в сторону напарника.

От места «боевых» действий раздаётся плаксиво обиженный голос одного из мальчишек:

– Ты мне рубашку порвал и нос разбил!

– А ты мне верёвочку от крестика, – парирует Доня и начинает безымянным пальцем выписывать бабушкины восьмёрки над переносицей пострадавшего. Слегка прижимает крылья носа. Кровь останавливается, густеет и застывает сосульками над верхней губой.

Оба взрослых подходят к воякам.

– Отставить. Заключаем перемирие, – командует полковник и разводит драчунов.

Фрося протягивает кринку:

– Попейте кваску, а то и впрямь печёт не хуже, чем на Кубани. А вы, забияки, марш на речку – отмываться, изваздакались, как поросята. Носы порасквасили.

Доктор советует:

– Ты не сковыривай сосульки и не мочи пока.

Первым пьёт Шалва, передаёт кринку.

– Спасибо, очень вкусно, – напарник возвращает сосуд хозяйке. Стаскивает зэковскую шапочку, отирает пот со лба.

Внимание Фроси привлекает ровный, длинный шрам. Немного смутившись, заключённый поясняет:

– Память… о гражданской, – он спешно натягивает шапочку, стараясь закрыть изуродованную часть лица.

– Баося! – кричит от речки внук. – Найдите мой крестик, он, наверное, в окоп упал.

Доктор спускается в яму. Крестик успели затоптать в мягкую землю. Он протирает его руками и подаёт напарнику.

– Промой квасом, что ли, для начала.

Заключённый старательно трёт «военный трофей», Фрося льёт остатки кваса ему на руки. Он очень сосредоточенно начинает выковыривать грязь из боковых зарубок на перекладине крестика.

Закончив, загадочно произносит:

– Четыре…

– Что, что четыре?

– Да это я так, Шалгерасимыч, зарубки на кресте четыре. Откуда он у вас? – протягивая находку хозяйке, спрашивает заключённый. – Вы Кубань упомянули… Жили там?

Хозяйка положила крестик в карман халата и неохотно пояснила:

– Жили, в небольшой станице. Дочка маленькой была, когда переехали в Сибирь.

– Переехали?! – переспросил заключённый, недоверчиво глядя на женщину.

– Пришлось, – уклончиво ответила та. – А крестик дочке подарил один человек. Помню, ему пестик подавала, он им по ножу стучал и сделал зарубку.

– А разве можно чужой крест носить?

Фрося смутилась и, как бы оправдываясь, неуверенно пояснила:

– Так получилось, что он и чужой, и не чужой… В общем, долго рассказывать.

У полковника вдруг перехватило дыхание. Сглотнув липкую слюну, хрипло спросил:

– А как ваш папа? А второй ребёнок?

– Сыночка и папу в дороге схоронили – тиф. – Фрося вдруг спохватилась: – Откуда вы знаете про папу и Аннушкиного братика? Мы никогда никому про это не рассказывали.

– А как погоны жгли в печке – помните?

Колени женщины подкосились, она стала заваливаться набок. Мужчины еле успели её подхватить на краю «окопа-могилки».

* * *

Поздний вечер, в хате Сидора укладываются спать. Аня подходит к кровати родителей. Отец ещё во дворе, курит перед сном любимую трубку.

– Ну как, мама, отпустило? Надо бы засыпать могилку, а то ребятишки и впрямь себя покалечат. Ишь чё выдумали – окоп.

– Не засыпать, не засыпать, у нас там оборона.

– Спи, оборонщик!

Анна подходит к кровати сына, поправляет одеяло.

– Засыпать, чтобы не напоминала, а то видишь, как бабушке плохо стало.

Доня не унимается, отстаивая свою фортификацию:

– Это не от могилки. Дядя Халва сказал, что она шрама испугалась у другого дяденьки.

– Ладно, спи, сынок.

Анна вновь села на краешек материной кровати:

– Мама, что случилось? Как ушли копальщики, ты места себе не находишь. В обморок падала. Хорошо, что Шалгерасимыч рядом был. Жара виновата?

Фрося одной рукой сжала глаза и свистящим шёпотом, чтобы не слышал внук в другой комнате, сбивчиво начала:

– Жара ни при чём: я, я во всём виновата. Столько лет молчала, всё собиралась правду рассказать. А правда очень горькая, доченька. Но сегодня всё раскрылось. Нет больше сил молчать. И от отца скрывала, как всё было на самом деле.

* * *

Уже стемнело, когда поручик добрался до хутора. В одном из окошек увидел казачку, кормящую грудью младенца.

– Есть Бог на свете, есть, – вслух обрадовался папаша, что наконец-то угомонится его крохотное сокровище.

Открыл бородатый мужик.

– Ради Христа, покормите малютку. Её маму, мою жену, в санитарном обозе убило. Только покормите, пожалуйста. Потом я уйду, заберу дочку с собой.

– Проходь, проходь, – посторонился хозяин, пропуская гостя. – Поручик, судя по царским погонам… Да ещё и с малюткой на руках. Несладко тебе придётся, благородие, в такое-то время. Дочка, примай пополнение.

Молодая женщина осторожно извлекает из необъятной папахи крохотное тельце. Младенец выпускает изо рта обсосанный краешек рубахи и принимается с новой силой заявлять свои права на существование.

– Божечки ты мой! Её и не обмыли даже… Поприсыхало всё.

Фрося наливает в тазик тёплой воды, споласкивает малышку, заворачивает в большую цветастую пелёнку, лишь после даёт грудь. Тоненькие ниточки губ малышки намертво прикипают к животворящему источнику.

– Покормишь, уложи рядом с Сашком, пусть поспит на сытый желудок. А мы с поручиком тоже что-нибудь сообразим.

Закончив с ребёнком, женщина промывает офицеру рану, плеснув на тряпку немного самогону.

– А я покамест погоны срежу. Неровён час – заявятся комиссары и нас заодно с тобой загребут. – Бородач берёт кухонный нож.

– Лучше моим, боевым – раз уж такое дело… – в голосе поручика звучат трагические нотки.

– Да ты не переживай: были бы плечи – погоны пришьются. Не эти, так другие. Мой зятёк тоже в царской армии фельдфебелем служил. А сейчас с Будённым твоего Врангеля гонят. Вроде как есть за что: большевики обещали землю раздать.

Сделав надрезы, хозяин с треском отпарывает погоны:

– Дочка, разожги комелёк, брось в печку царское прошлое.

Из огромной бутыли опять забулькало. Красноречивое кряканье мужчин подтвердило хмельную состоятельность самодельной жидкости.

– В самом деле, поручик, растолкуй мне, бестолочи: а за что вы воюете, кого защищаете? Николашка отрёкся от престола. Керенский весь подол бабского платья пробздел, когда тикал из Временного правительства. А вы всё гоняетесь за прошлым, как за своей тенью. А разве можно тень догнать? Никак не можно, только если поляжете все. От мёртвых теней не бывает. Дербаните Россию, каждый своё хочет урвать: Врангель, Деникин… Колчак вообще сибирским правителем себя объявил. На Украине то же самое: сколько их, самодельных царьков-батьков развелось! От одного такого, сам сказал, папаха досталась. Из отдельных зёрен снопа не свяжешь.

Все трое подошли к младенцам. Сонные мордашки мерно посапывали, нет-нет да и причмокивая влажными губёнками.

– Ну и куда ты с ней, поручик? У неё теперь братишка есть… А вторую зыбку я соображу.

Гость снимает нательный крест:

– Хозяюшка, дайте что-нибудь тяжёлое – я на нашем фамильном кресте ножом свою зарубку оставлю —

четвёртую.

– А как дочку назвали? – спрашивает Фрося.

Гость растерялся:

– Да не успели ещё… Вернее, не успел. Жену Аннушкой звали, пусть будет Анюткой.

Покидая дом, поручик пообещал:

– Я обязательно разыщу вас, заберу дочку.

* * *

Исповедь матери повергла Анну в шок не меньший, чем история с похоронами Евдокимки.

– А перед папой ты в чём виновата? Вы же ему всё рассказали, когда он на побывку в хутор прискакал с подаренным седлом. Или я что-то не так поняла, мама?

– Всё ты правильно поняла, дочка. Мы тогда побоялись сказать, что тебя оставил белогвардейский офицер. Костя-то против них воевал. Кто его знает, как бы он отреагировал? Вот и соврали: мол, красный командир был у нас. Так что, Аннушка, наш огород сегодня копал твой родной… отец. «Враг народа». Когда я очнулась, он умолял меня молчать. Иначе из-за меня, говорил он, у вас проблемы начнутся, затаскают. И он прав: Сидор после службы в военное училище собрался, и вдруг на тебе: родной тесть – бывший белогвардеец, на зоне сидит. Какая уж тут карьера? Не сдюжила я, теперь ты всё знаешь, доченька. Костя, думаю, простит моё враньё насчёт красного командира. А внучок наш пусть ничего не знает, растёт, как рос. Он же Тепереков, не будем его посвящать в наши зигзаги судьбы. А ты, доченька, нам роднее родной, ей и останешься.

– Мама, я сейчас от всего услышанного тоже готова в обморок упасть. Получается, что мой… даже язык не поворачивается сказать… родной отец – предатель, сжёг погоны, нарушил присягу, теперь на зоне…

– Эх, доченька, не всё так просто. Он присягал царю, который отрёкся от всех и всего… А погоны пришивают не к плечам. Главное – твой отец не предал Родину, сменив погоны, в душе сохранил честь русского офицера. Защищая нас, дошёл до Берлина и получил высшую награду – нашёл тебя…

Обе зашлись в надрывно всхлипывающем дуэте, но большая пуховая подушка надёжно глушила звуки душевной бури двух печально-счастливых женщин.

…Нары Шалвы и полковника рядом, разговаривают вполголоса.

– Понимаю тебя, Алексей Иванович. И как поручика, и как полковника Красной Армии. У меня у самого несладко на душе, но зато живы родные, весточки шлют. А ты один как перст, и вдруг как гром средь ясного неба – дочка, да ещё и внучок. Радоваться бы такому счастью! Но вместо этого запретка, колючка, деревянное табу.

– А главное, Шалва, впереди никакой перспективы. Даже освободившись, на воле ничего не светит. Кому захочется вязать свою судьбу с врагом народа? Это клеймо пожизненное.

– Гражданская закончилась, ты остался жив, здоров. Почему дочку не забрал?

– Эх, батоно, батоно! Шалва-Халва, – усмехнулся полковник, вспомнив вкусную кличку доктора. – Для этого нужно было ещё одну главу в книге судьбы выстрадать, выблевать, принять.

Заключённый тяжко вздыхает, опускает ноги на пол:

– Спасибо тебе, Шалва, за шерстяные носки.

– Не мне спасибо. Сидор передал, от своих, он тоже теперь в курсах.

Шалгерасимыч дотрагивается до колена сидящего:

– А тут, я смотрю, не глава, а целая повесть вырисовывается: зять с собакой на поводке водит под конвоем родного тестя. А неродной тесть тоже не совсем свободный – ссыльный-переселенец. Получается, по обе стороны зоны – родня. И тоже как бы без полной свободы. Все под зорким оком закона. Это нам всем ещё повезло, что охранник Сидор – Человек, не изгаляется над заключёнными. Не то что Макар-Шоколадка, гнилой шакал. А ведь оба местные, призывались в армию одновременно. Никчемный человечишко, мнит себя этаким Бонапарт Наполеонычем, получившим полную власть над людьми. Стишки даже пытается сочинять, заставляя заучивать наизусть. В этом, Алексей Иванович, как-нибудь убедишься сам.

Однако не это сейчас волновало полковника. Открывшаяся тайна растревожила душу, обрекла на мучительную бессонницу. Барак с его серым, однообразным бытом уступил место далёким воспоминаниям.

* * *

Крым, 1920 год. На полуостров стеклись мутные потоки разношёрстных остатков белогвардейских соединений. Ставка коменданта Крыма генерал-лейтенанта Якова Плащёва.

– Бардак будем ликвидировать. Пьяниц, насильников, мародёров – вешать, будь то красный, белый либо махновец. Без железной дисциплины мы не сможем отстоять полуостров, как и всю Россию. – Генерал срывает с головы кубанку, резко хлопает ей по столу: – Вешать! И ещё раз вешать! Никакой пощады. Не сегодня завтра Фрунзе, Будённый будут здесь. Тогда и нас вздёрнут. Мне главнокомандующий Врангель присвоил звание генерал-лейтенанта не для того, чтобы я утирал слёзы и сопли. Порядок в войсках – прежде всего.

Он подходит к начальнику штаба:

– Я просил подобрать мне боевого адъютанта.

– Он в приёмной.

– Зовите.

На Стрельцове новенькая офицерская форма, портупея отливает чёрным лаковым блеском.

– Ты что, с выпускного курса юнкеров?

– Никак нет, ваше превосходительство: из окружения выходил, поистрепался, новое обмундирование здесь получил.

– А с лицом что? На офицерской вечеринке бабу не поделили? Или боевое?

– Махновец шашкой задел.

– Хорошо. Назначаетесь моим адъютантом.

Среди населения и военных нет-нет да и проскальзывает ропот: разошёлся Яша-генерал, ни своих, ни чужих не жалеет. Поскрипывают виселицы с казнёнными. В порту распевают частушку: «От расстрелов идёт дым – то Плащёв спасает Крым».

…Вечером комендант спрашивает ординарца, молодого, стройного юнкера:

– Венички заготовил?

– Так точно, ваше превосходительство: берёзовые, с крымскими травками, как вы просили.

– Тогда в баню, пропаришь генеральские косточки.

Кубанку и черкеску Плащёв аккуратно сворачивает и сверху придавливает кинжалом в расписных ножнах.

– А ты что? В одежде в парилку пойдёшь? Раздевайся, на голых задницах нет знаков различия… не тушуйся.

В парилке очень жарко, но генерал берёт ковш и ещё плещет на каменку. В тазу распаренные веники источают густой, целебный аромат. На верхней полке доски так накалились, что, прежде чем сесть, пришлось подложить рукавицы.

– Ну ты скоро там, чего возишься?

Дверь в парилку открывается. Генерал, выпучив глаза, медленно выпрямляется. Имея и без того высокий рост, тут же ударяется о деревянный потолок, обеими руками хватается за голову:

– Ты кто?

В клубах растаявшего пара возникает стройная обнажённая фигура девушки.

– Ваш ординарец, юнкер… Нина… Неволодина.

Генерал медленно слезает с полка:

– Ну, раз не Володина, значит, моя. Мы с тобой вместе ещё с германской, и я ничего не знал?

– Виноват… та… ваше превосходительство. – Девушка вновь вытягивается в струнку, подчёркивая и без того филигранно обточенную фигуру.

Генерал опускается на одно колено:

– Ваше предвосхитительство! Госпожа Неволодина-Плащёва. Отныне и во веки веков.

Девушка тоже опускается на колени и, уже смело глядя на генерала, радостно шепчет:

– Я согласна.

Брачное путешествие молодожёнов началось на борту парохода, уносящего на турецкий берег остатки разбитой Белой гвардии.

НОГАЗАК

Пеший этап по тайге, через перевалы. Вместе с заключёнными идут почти все жители призоновского посёлка. Прощай, Таштагольский район – впереди кусок неосвоенной тайги в верховьях Томи.

Маленького Евдокимку несёт Шалва Герасимович, а несколько заключённых – нехитрые пожитки Сидора, который с собакой на поводке конвоирует колонну. Инвалида Татарникова усадили на лошадь, в собственное легендарное седло.

«Пятьдесят восьмые», идущие рядом с доктором, обижаются:

– Шалва, ты уже долго несёшь, дай другим, не жадничай.

Им тоже хочется прижать к себе ребёнка, чтобы ощутить присутствие домашнего семейного очага, потому что у каждого остались далеко-далеко и дом, и дети, и родные.

Вместе с дымом костров по тайге разносится вкусный смолистый запах варёных кедровых шишек. Гремят закопчённые железные вёдра. От костра блатных потянуло варёным мясом.

К доктору подходит седовласый с алюминиевой кружкой, от которой струится лёгкий аппетитный парок.

– Остудишь, напои бульоном маленького. Сидор хоть и вертухай, но с понятием, за него любой из нас готов мазу держать. Навылет рябчиков насшибал, замутили горячего малость.

– Чем? – искренне удивился Шалва. – Пальцем настрелял? Так вроде выстрелов никто не слышал.

Все засмеялись, изображая пальцами пистолет.

– Зачем пальцем – длинной палкой. Дикий край, птицы не пуганы. Рябчики сидят на ветках, совсем близко подпускают.

На новом месте выбрали склон горы с мелколесьем, там и установили зону. Не очень толстые, длинные брёвна распиливали вдоль на две половины, концы заостряли, вкапывали в землю, а поверху тянули колючую проволоку. Вскоре переселились из палаток в солдатские казармы и бараки. Семье Сидора Теперекова построили дом.

Со временем посёлок разросся, организовали лесоприёмный пункт, позже леспромхоз. Проложили ветку Абакан – Новокузнецк. А так как первой в эти места ступила нога заключённого, новую железнодорожную станцию назвали Ногазак.

Школьников и всех жителей посёлка созвали на митинг по случаю встречи первого пассажирского состава. Паровоз был украшен еловыми ветками и огромным портретом Сталина. Говорились речи, заключённый на аккордеоне исполнил бравурный марш. Семафор вскинул вверх свою железную руку, как бы отдавая честь стройному ряду проходящих вагонов.

Отойдя от насыпи, Анна заметила торчащий из сугроба кончик школьной тетради. Буквы раскисли, но она всё же разобрала подпись: Тепереков Евдоким, ученик первого класса. Раскрыв обложку, увидела расплывшийся от влаги текст и очень-очень жирную двойку.

– Надо же, какая толстая! Прям как наш поросёнок Борька. Только не хрюкает. А, сынок? – Мама поднесла к носу автора «пары» тетрадку и потрясла её.

Мальчик насупился, праздничное настроение от поезда мгновенно улетучилось.

– Ты что, потерял тетрадку? Или она из-за двойки сама в сугроб запрыгнула?

– Я не хотел, чтобы ты расстраивалась. У меня же никогда не было двоек.

– Ну а эта-то краля как к тебе присваталась? – Мама несколько раз ткнула торцом указательного пальца в жирную, нежеланную «невестку».

– Я про тётеньку думал, которая утром к заключённым приставала, а охранник её прогнал. Из-за этого наделал ошибок.

Эта история про то, «как урка на очке спалился», стала настоящей притчей во языцех, гуляя по зонам и пересылкам, служа наглядным примером тому, что никогда нельзя, ни при каких обстоятельствах, «путать рамсы».

М и Ж

Мрачной, серой гусеницей из ворот выползает колонна заключённых. Доня взглядом ищет знакомую фигуру дяди Халвы, чтобы издалека поприветствовать его. Он уже знал, что доктора частенько привлекали к работе в медпункте зоны, когда постоянный врач не справлялся с наплывом больных.

Вот и на этот раз повидаться с любимым доктором не удалось. Зато радостно помахал рукой дяденька со шрамом, который уже несколько раз приходил помогать по хозяйству.

Пропустив заключённых, мальчик продолжил путь в школу.

Вдруг сзади раздался злобный окрик охранника:

– Пошла прочь, дура! Куда прёшь! Отойди, стрелять буду!

До смерти перепуганная баба сильнее прижала к груди укутанного ребёнка и поспешно стала пятиться от колонны, взглядом продолжая утюжить ряды заключённых.

– Пошла, пошла, стерва! Тоже на лесоповал захотела? Можем устроить.

Сидя на уроке, Доня никак не мог отделаться от непонятного ощущения: ему почему-то не было жалко той женщины, которая приехала, скорее всего, к мужу, а её чуть не зашибли прикладом. И ребёночек у неё волосатый какой-то. А в ушах у тётки дырочек нет, как у бабушек и у мамы.

Обо всём этом он рассказал дома. Принялись охать да ахать: мол, как это так всё про ребёночка знает, да ещё и про дырочки для серёжек. Женщину-то мельком, издалека видел.

Доня пожимал плечами:

– У меня в голове всё это уже было… откуда-то.

Небольшой вокзал имел крохотный зал ожидания. Среди редких пассажиров женщина с ребёнком не особо выделялась: те же валенки, свалявшийся полушалок, чёрная длинная юбка поверх штанов, фуфайка в ватных квадратиках.

Тем не менее одна из пожилых пассажирок не стерпела:

– Мамаша, ты бы чуток распеленала ребёночка-то. Не задохнётся он у тебя? Тут натоплено, открой ему личико, пусть подышит.

Женщина молча махнула рукой, вышла на улицу. Здание вокзала и казённая уборная выкрашены в железнодорожный коричневый цвет. На стене сортира броско-вызывающе красуются огромные чёрные буквы М и Ж. Баба воткнула ребёнка в сугроб возле двери уборной и вошла внутрь «М».

Начальник станции не придал бы этому никакого значения: подумаешь – буквы перепутала. Но воткнутый в снег ребёнок вызвал недоумение. Надев форменную фуражку, постояв ещё немного у окна, всё же ради любопытства пошёл к уборной.

– С каких это пор бабы стоя ссать научились? – весело спросил железнодорожник, видя, как пассажирка по-мужски справляет малую нужду.

– Я буквы перепутала, а присесть не могу, в спину стреляет, – не поворачивая головы, пробурчала женщина.

– Не только буквы, ты и ребёнка с валенком перепутала. – Начальник развернул свёрток: – Хорошо придумано: ни жрать, ни пить не просит. Молчит себе в тряпочку лохматый серенький малыш.

Паровозный гудок известил о приближении поезда.

– Ты сейчас у меня тоже заткнёшься, падла! – Навылет, задрав юбку, выхватил из кармана брюк заточку: – Не дёргайся, завалю, как барана.

Железнодорожник медленно пятится к выходу:

– Без моей команды семафор не откроют.

– Вот мы и пойдём, и ты скомандуешь.

В бок железнодорожника смертельным холодком упёрлось остриё заточки.

Впрыгнув в вагон, светясь от счастья, беглец помахал ручкой ухмыляющемуся начальнику. На следующем перегоне заключённого встретил конвой.

– Ну что, Адриано Навылетто, – опер подносит личное дело ближе к глазам. – Правильно я фамилию назвал? С двумя «т». Твой отец – обрусевший итальянец, насколько я помню.

– Всё так, начальник.

– Рад вернуться в родную зону? Или на этап тебя, в другой лагерь? Куда-нибудь на Колыму, например. Будешь там выпрямлять края миски, чтобы баланды побольше вошло. И пахать заставят. Слышал, наверное: новый указ вышел, блатные теперь тоже гнать норму будут.

Оперуполномоченный отложил бумаги в сторону.

– Скажи, Навылет: кроме воли какая ещё была причина слинять из зоны? Без протокола, из личного любопытства хочу узнать, ради чего ты рисковал: ведь сейчас тебе прилично накинут.

Заключённый усмехнулся:

– Было ради чего… Среди братвы – не то в натуре, не то понты… – короче, якобы шаманы-шорцы знают секрет большого золотого кукиша. Собачник Сидор подтвердил, что был такой базар среди местных. Он у нас в вантаже. Фуфло гнать не будет.

– Выходит, ты хотел срубить по-крупному… А насчёт золотого самородка-фиги ты прав: в архивных документах старинных екатерининских приисков есть запись об этом. Но тебе, гражданин Адриано Навылетто, на другой прииск – БУР называется, барак усиленного режима. Не буду гонять «коня» наверх, замнём на месте. Не было никакого побега. Вот так: не всякий опер – сволота и тварь продажная. Молодой ты: может, что и дойдёт до тебя, остепенишься.

ГНУТЫЙ КУКИШ

– Шухер! Шоколадка канает.

Заключённые прячут карты, встают с нар.

Надзиратель Макар:

– Принимай, хата, молодых урок с этапа.

Все выстраиваются в шеренгу.

Навылет, отсидевший в БУРЕ, тянет разочарованно:

– Ну, начальник, думали, шмон, а ты детский сад привёл.

– А ты по шмону соскучился? Выкатывай колоду! Давай-давай.

– Ты чё, начальник, какую колоду? Все гнилушки-колоды на лесосеке. Мы с собой дрова не таскаем. А если ты о картах, так вот они.

Заключённый ловким движением из-под гимнастёрки на затылке надзирателя молниеносно извлекает колоду карт. Веером распушает их перед лицом охранника, делает ещё несколько эффектных карточных трюков. Так же молниеносно заводит руки за спину надзирателя и, хлопнув, показывает пустые ладони.

– Ладно, ладно… Какой пример первоходам подаёшь? За побег тебе ещё долго на лесоповале корячиться. А теперь я покажу, только не фокус, а по-настоящему, кто на зоне хозяин.

Макар подкидывает медный пятак, проносит на вытянутой руке перед шеренгой. Кладёт его на указательный и средний пальцы, а большим, с натужной гримасой на лице, вдавливает пятак в кукиш, при этом помогая второй рукой. С покрасневшим от натуги лицом распрямляет кулак и высоко подбрасывает гнутый «кукиш». На лицах заключённых – изумление.

Довольный Шоколадка обращается к этапникам:

– В Сибири говорят: закон – тайга, медведь – хозяин. А здесь, на зоне?! Все поняли? Не слышу!

Вразнобой:

– Поняли, гражданин начальник.

– Всё наглядно, в натуре, без понтов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.