Владимир Окороков
Ясак

Глава 1. Воевода.

Тобольский воевода Иван Семенович Куракин проснулся сегодня поздно. Раздраженно ворча и зевая вылез из под теплого, на гусином пуху, одеяла накинул на плечи шитый золотом бархатный архалук и шлепая босыми ногами по выскобленному деревянному полу, спустился в поварню.

Сквозь крошечные слюдяные оконца внутрь помещения еще несмело, но уже все настойчивее пробивалось бледное предрассветное утро.

Зачерпнув ковшом из огромной корчаги, он с жадностью, судорожно глотая и отдуваясь, долго пил.

– Пора вставать – Тяжело вздохнул воевода и кряхтя, направился обратно в опочивальню. – А где же Дунька, Степанида? Куда все подевались? – Он пытался сосредоточиться, но еще медленно и с трудом соображая, не мог уловить, хаотично роившиеся в его голове мысли.

Голова трещала, мутная пелена в глазах, после браги правда исчезла, но сердце все еще колотилось с такой отчаянной быстротой, что казалось вот-вот, выпрыгнет из груди.

Неделю назад в Тобольск из Москвы прискакал вестовой, с важным донесением, от самого царя-батюшки Михаила Федоровича.

Гонец, как выяснилось, принадлежал к знатному и древнему роду Голицыных. Пусть и не встречал его воевода раньше, в столице, уж очень многочисленным было их семейство, но фамилия говорила сама за себя. Да и не послал бы государь к нему абы кого.

Иван Семенович Куракин, хоть был в опале, и сослан в этот захудалый сибирский городок, против своей воли, однако чин имел боярский и титул княжеский.

Встретил Иван Семенович посыльного хлебосольно и приветливо. То ли давно соскучился по общению с людьми благородного сословия, к тому же оказавшемуся хоть и дальней, но все же родней, то ли просто время подошло, но ушли они вместе с гонцом в глубочайший запой, аж на целую неделю.

И неизвестно, сколько бы еще продолжали князья бражничать, если бы стряпуха Степанида, вместе с глухонемым конюхом Ефимом, не уговорили казаков, сопровождающих вестового князя и давно уже тоскующих по родному дому, втихомолку, украдкой увезти его обратно, в Москву.

Погрузив пьяного, князя Голицына, в возок вместе с бочонком водки, казаки радостно отправились восвояси.

***

Государству российскому для торговли с иноземцами срочно нужны были меха – мягкая рухлядь или, как ее еще называли, «ясак». А, как известно самые богатые, неосвоенные еще, пушные леса находились между Обью и Енисеем. Но поскольку ходить туда промысловикам было далековато, да и постоянно возникающие стычки между различными туземными племенами препятствовали пушному промыслу, то решил Иван Семенович отправить к Енисею сотню служилых людей, дабы заложить там острог Тунгусский и подчинить, те народы дикие, государству российскому. А на дворе уже был 7126 год от сотворения мира.

Воевода не посмел бы, без царского на то ведома, отправить отряд к Енисею и потому попросил высочайшего разрешение. Уж неизвестно сам ли государь это решение принял или надоумил кто, но только план его был одобрен. Более того велено было ему, воеводе Куракину, направить отряд казачий к Енисею не позже нынешнего года, о чем и в Указе царском, что Голицын привез, писано было.

Раздражать, ни государя, ни думских бояр Куракину не хотелось, в душе все же он надеялся на царскую милость и возможность, когда-нибудь снова, вернуться в столицу. Он понимал, что время пусть еще окончательно и не упущено, но уже поджимает. Ведь весна-то, вот она, совсем не за горами и если в этом году, как того хочет государь, отправлять к Енисею отряд, то стоит очень поторопиться.

А ведь это не так просто, надо строить струги, дощаники, а самое главное для руководства экспедиции нужны преданные люди. Хорошо хоть, что перед тем как запить с Голицыным горькую, воевода распорядился послать в Пелымь вестового, к сыну боярскому, Петрушке Албычеву, с требованием немедленно явиться в Тобольск с отрядом казаков.

.***

Подьячий Агафон, запыхавшись и отдуваясь, несмело протиснулся в трапезную воеводы. Наскоро перекрестив лоб, он скороговоркой поведал Ивану Семеновичу, что ночью в Тобольск прибыл из Пелымского острога казачий отряд, во главе с сыном боярским Петькой Албычевым, да с ним промышленных людей человек сорок.

Собиравшийся было плотненько позавтракать, Иван Семенович оттолкнул медное блюдо с жареным гусем, помедлив, все-таки выпил кружку холодной медовухи и поднялся из-за стола.

***

Хоть и люты еще в феврале сибирские морозы и снежные сугробы, кое-где, достигают по целому аршину с гаком, но приближение весны уже чувствовалось. День стал значительно длиннее и ярче, снег потемнел и зачерствел. Солнце днем, почти по-летнему припекало, вселяя в души жителей Тобольска, переживших еще одну суровую сибирскую зиму, надежду и ожидание чего-то нового, необычного и радостного.

В длиннополой шубе крытой малиновым бархатом и собольей шапке-боярке, в сопровождении подьячего, Куракин, пешком направился к приказной избе.

Несмотря на ранний час на площади уже было весьма многолюдно и завидев воеводу многие горожане снимали шапки и кланялись ему в пояс. Народ уважал московского боярина. Все жители Тобольского острога знали, что попал сюда князь не по доброй воле, а сослан был царем Михаилом Федоровичем по навету злых людей из их же боярского сословия.

В глубине души Куракин понимал, что причины для его опалы, мягко говоря, у царя и бояр были, а ссылка в далекую Сибирь, все же не самое суровое наказание, за измену и предательство. Слава Богу, хоть жив остался.

Еще совсем недавно боярин князь Иван Куракин был на Москве человеком известным и влиятельным. Занимал при дворе солидные должности и входил в десятку самых знатных и богатых людей России. После свержения Васьки Шуйского, он вместе со своим лучшим другом князем Федором Мстиславским выступили инициаторами царских выборов на Московский престол.

Именно Федор тогда первым предложил короновать на российский престол пятнадцатилетнего Владислава, сына польского короля Сигизмунда Третьего. Многие бояре поддержали тогда такое предложение Мстиславского, да и Патриарх Гермоген был не против, единственно чего он хотел, так это чтобы Владислав принял православную веру.

Вот тогда-то и разошлись их пути-дорожки. Князь Иван Куракин так и остался ярым сторонником избрания на престол польского королевича, а Федор Мстиславский, возглавлявший тогда боярское правительство, вдруг внезапно изменил свое мнение и первым подписал грамоту об избрании на царство Михаила Романова. И не прогадал. Видимо знал князь Мстиславский что-то, что неведомо было ему, боярину Куракину.

С тех пор князь Федор Мстиславский в фаворе. Теперь он первый думский боярин, правая рука государя. Молва идет, что у него самое большое жалование – тысяча двести рублей в год. А вот Куракина именуют теперь не иначе как предателем и изменником, и сидит он не в Москве, а, в Сибирской глуши, в забытом господом Тобольске.

Иван Семенович, конечно, даже в своих рассуждениях, мягко говоря, лукавил. Всем известно, что хоть сибирским воеводам государственное жалование и не полагалось, зато на вверенной ему территории он сам себе был и царь и Бог. Как говорится, на белую булку с маслом вполне хватало.

Не секрет, что обладая практически неограниченной властью, воевода, основной задачей которого был сбор «ясака», мог легко утаить сотню другую шкурок ценного меха. Кроме того, при сборе «ясака» определенный процент вполне легально предназначался лично ему, так называемые «воеводские поминки». И получалось, что чем больше «ясака» он соберет, тем больший процент от этого и получит. Ну, а «объясачивание» туземцев на новых, завоеванных землях, так вообще, кроме официальных доходов, сулило еще и огромные, никем не учитываемые трофеи. К тому же за присоединение к России новых земель, государь достойно и щедро вознаграждал.

Кроме всего прочего, каждый воевода, прежде всего, был еще и помещиком, и где-нибудь в рязанской, смоленской или новгородской губернии у него в собственности были огромные имения с сотнями, а то и тысячами крепостных крестьян. В общем, жить можно было. Не зря же некоторые воеводы на свои кровные денежки снаряжали целые экспедиции на захват и колонизацию новых земель. Впоследствии все это окупалось сторицей, принося им не только богатства, но еще и славу, и уважение в обществе.

***

– Вон Черкашка Рукин уже бежит. – Заорал подьячий, отвлекая Ивана Семеновича от мрачных мыслей. – Ты воевода, уж не гневись, я без твоего ведома, спозаранку еще, за ним послал.

Иван Семенович развел руками и молча глянул на Агафона, что одинаково могло означать – «молодец казак, атаманом будешь», либо «ну и болван же ты, братец» и, вздохнув, стал грузно подниматься на высокое крыльцо приказной избы.

***

Как оказалось, с Петром Албычевым в Тобольск прибыл еще и вогульский князь Василий Кандинский. Если с Албычевым воевода был очень хорошо знаком и специально за ним послал, то Кандинского видел впервые и тот сразу же, еще с «порога», ему не понравился. Уж очень независимо для национала вел себя вогульский князь. А местному населению, особенно «остякам», Куракин не доверял и опасался их.

Однако виду князь не подал, не пристало ему перед нижними чинами характер свой показывать. Зато те, при виде воеводы, вскочили и шапки сняли.

Воевода тоже снял шапку, молча перекрестился на темные лики икон и только потом оглядел гостей.

– Будь здрав, воевода. – Почти в голос молвили они, склонив головы в знак уважения.

– Будьте и вы здоровы, служивые. Сколько казачков привел с собой? – Воевода вопросительно глянул на Албычева.

– Десять добрых казаков со мной, с полной амуницией. Хоть сейчас можем в поход выступить. Говори, кого воевать будем, воевода.

В это время хлопнула входная дверь и вместе с клубами морозного воздуха, в избу ввалился стрелецкий сотник Черкас Рукин. Молча перекрестился в красный угол, с достоинством поклонился вначале воеводе, а потом и гостям и, не сдержавшись, бросился обнимать своего старого приятеля Петра Албычева.

– Приехал, чертяка. А я все глаза проглядел тебя ожидаючи. Сколько же мы с тобой не виделись? Я уж и не чаял, а тут Иван Семенович и говорит, мол, с Петькой Албычевым к Енисею пойдешь. Я так и обомлел от радости такой.

– А что за напасть на Енисей-то идти? Тунгусов гонять что ли? Это можно, распоясались поди совсем, чертово семя. – Рассмеялся Петр.

– Острог на Енисее ставить будем. – Начал было Черкас, но осекся и повернулся к воеводе. – Правильно я говорю, Иван Семенович? Ведь за этим экспедицию снаряжаем?

– Государь наш Михаил Федорович так повелел. Будем на реке Енисее острог закладывать, людишек местных к присяге царской приводить, да крестить на православный манер. – Куракин обвел взглядом присутствующих и остановился на Албычеве. – Для того тех десяти казаков, что ты из Пелыми привел, маловато будет. – Воевода повернулся к сотнику. – Сколько ты, Черкас, готов стрельцов Тобольских отправить к Енисею? Чтобы только не в ущерб городской обороне было.

– Три десятка стрельцов подготовлены уже и хоть сейчас готовы выступить в поход. – Отрапортовал стрелецкий сотник.

– Это хорошо, но все равно мало – Куракин на минуту призадумался скомкав бороду в кулак и прикрыв глаза. – А есть у меня думка такая, – он снова обвел всех взглядом – полсотни казачков годовальщиков, в Кетском остроге, службу свою кончили и отправляются они сейчас домой за Каменный пояс. Кто на Яик, а кто и подальше, на Дон. Ты, Петруша, с ними потолкуй, может кто из них и изъявит желание службу в Сибири продолжить уже под твоим началом. Тем более что недовольны они службой у Кетского воеводы Челищева, возвращаться к нему обратно, через год, не хотят.

– Потолковать-то оно конечно можно. Только сам же говоришь, воевода, что не хотят они больше служить в Сибири. – Развел руками Албычев.

– Так то, у Челищева они служить не хотят, а тебя-то они ведь еще и не знают. Посули прибавку к жалованию, да кормовых чуток прибавь вот они и клюнут. Имей в виду, Петр, государь наш Михаил Федорович рассчитывает, что острог новый не только границы государства российского раздвинет, но и поможет казну государеву пополнить за счет новых ясачных земель, а потому денег казенных на это жалеть никто не станет.

– Для такого дела я бы тоже мог полсотни своих ратников выделить, – встрял в разговор вогульский князь Василий. До этого он смиренно молчал и только головой крутил, не понимая о чем говорит, этот строгий бородатый воевода.

– Тебе, князь, разве гоже со своими-то соплеменниками воевать? – Сурово покосился на национала воевода. Возвращайся-ка ты лучше в свою вотчину «кондинскую», да обеспечь мне «ясак» как полагается. У тебя, князь, за прошлый год еще недоимка имеется, а уж пришла пора новых платежей. Вон Агафон не даст соврать. – Куракин повернулся к подьячему. – Верно, я говорю, Агафон?

– Ей Богу, должок имеется. У меня и расписка «кабальная» есть, все чин по чину. – Поклонился неизвестно кому, подьячий и стал зачем-то перебирать бумаги на своем столе.

Воевода помолчал, собираясь с мыслями, покряхтел, прикидывая как бы ему побыстрее, да повежливее, отделаться от надоедливого национала и не придумав ничего лучшего, пробурчал.

– Вы с дороги-то в баньку сходите. Агафон вон организует, а потом всех к себе прошу отобедать. Там все и обговорим. – И кивнув, вышел.

***

Воевода был недоволен собой. Ему, еще совсем недавно ближнему боярину и князю, приходится приглашать к своему столу безродного дикого туземца. Но ничего не поделаешь, князь Василий Кандинский теперь даже и при дворе царском личность известная. Года три назад предыдущий воевода Тобольский, князь Иван Петрович Буйносов-Ростовский, в Москву его привозил. Правда, Ивану Семеновичу познакомиться с ним тогда не пришлось, Бог миловал, был он в то время в Смоленске. Но знал, что государь национала всячески обласкал, вознаградил и именовал его не иначе как – князь.

На воеводу снова нахлынул целый ворох уже давно забытых и путаных воспоминаний, вдруг отчетливо и ярко всплывших в его сознании.

– Старею, наверное. – С горечью отметил Иван Семенович и ему до боли, вдруг захотелось туда, за Каменный пояс. Нет, не в Москву, а в одно из отцовских имений Ковригино, где они вместе со своей сестренкой Марией, под присмотром многочисленных тетушек, нянек и дядек, провели все свое детство.

Князь Иван получил неплохое, по тем временам, домашнее образование. К восьми годам он легко и бойко читал «Часослов», «Псалтырь» и «Деяния апостолов». Свободно говорил и писал на польском, латинском и греческом языках. Знал географию, историю и арифметику.

Был Иван парнишкой рослым, хорошо сложенным и когда ему только-только стукнуло семнадцать лет, заступил на государеву службу.

Начинал он службу рындой еще при дворе Федора Ивановича, сыне Ивана Грозного, а скоро князь Иван уже стал воеводой и наместником Смоленским.

– Все складывалось как нельзя лучше, пока не связался он с князем Мстиславским. – Поморщился, вспоминая, воевода, вздохнул, смачно сплюнул в снег и перекрестился.

. – Где они теперь все эти бояре, ратовавшие посадить на трон польского щенка. Присягавшие всем, кому только придется, от самозванцев Дмитриев до этой потаскухи Марины Мнишек?

Если бы не новгородские ополченцы князя Пожарского, да этого солевара Минина, сгинула бы матушка Россия. – Иван Семенович словно забыл, что сам был сторонником польского королевича и просто не успел, или не сумел, как его друг Федька Мстиславский, вовремя разобраться в сложившейся тогда ситуации.

Воевода схватился за грудь и остановился, переводя дух. Последнее время его сильно мучила одышка, сердцебиение и приливы крови к голове. Много раз бывая, в боях и сечах, к смерти воевода относился, без страха, но с уважением, как и подобает православному христианину. Где-то там, на Смоленщине, которую в прошлом году по договору «Деулинского перемирия» отдали полякам, до сих пор, наверное, живет его жена Гликерия. Детей воеводе Бог не дал, может потому он к своей супруге и относился с прохладцей, вспоминая о ней лишь иногда.

– Даже если и умру я, не приведи Господи, – воевода остановился и перекрестился – то и оплакать-то меня некому. – Он вдруг вспомнил, как два года назад, как раз почитай в эту пору, здесь в Тобольске скончался его помощник и второй воевода, князь Григорий Иванович Гагарин, так его с обозом увезли в Москву. – А меня, наверное, здесь в Сибири и похоронят.

Почему-то вдруг снова вспомнилась старшая сестра княгиня Мария. Как она там, здорова ли? По иронии судьбы муж ее, князь Иван Петрович Буйносов-Ростовский, был до Куракина здесь же в Тобольске, воеводой, целых два года. В Сибири он тоже жил один, оставив в Москве Марию Семеновну с малолетним сыном Алексеем.

Теперь князь Буйносов у государя Михаила Федоровича «кравчим» числится. Люди сказывают, большим уважением пользуется он при Царском дворе.

Воевода вдруг понял, что давно стоит возле собственного терема, а глухонемой конюх Ефим, размахивая руками, пытается ему что-то сказать.

– Ну что ты крыльями-то машешь? – Рассердился воевода – нешто я могу это разобрать.

Но от дома уже бежала Степанида, она-то и доложила, что прибыли, мол, люди с Кетского острога от воеводы Челищева и в людской боярина дожидаются.

– Ну что ж, еще одна благая весть. – Перекрестился Иван Семенович и прямиком направился к избе, где в настоящее время кроме кучера никто не проживал.

***

К началу апреля отряд для экспедиции к берегам Енисея практически был уже укомплектован. В его состав входили тридцать казаков, столько же стрельцов и около полусотни промышленных, да мастеровых и праздношатающихся столько же набралось.

Поскольку путь к Енисею был не близкий, а маршрут неизвестный и опасный, то основной тяжестью, кроме продуктов, конечно же, было оружие и боеприпасы.

По сложившейся среди путешественников традиции и обычаю, каждый человек должен нести у себя за плечами не менее двух с половиной пудов груза.

В данном случае ситуацию осложняло то, что люди шли не только в неизвестность. Им предстояло там жить, строить жилье, обустраиваться не на один год, а навсегда и возможно отстаивать свои поселения, а может даже жизнь, с оружием в руках.

По приказу воеводы Куракина в Тобольск от воеводы Челищева прибыли двое казаков. Они, когда-то, во главе с десятским Иваном Кайдаловым, собирая по остяцким стойбищам ясак, уже бывали в тех местах и даже участвовали в боях с националами, кочующими по берегам таежных рек Кети и Кеми, вплоть до самого Енисея. Места они помнили и хоть без особой охоты, но брались показать дорогу к Енисею.

***

Когда, настало время и ранним утром, с первыми лучами солнца, струги наконец-то отчалили от берега и стали удаляться вниз по Иртышу, казакам, еще долго, была видна одинокая фигура Тобольского воеводы, князя Ивана Семеновича Куракина.

Глава 2. Путь длиною в тысячи верст

Лишь только через месяц караван, наконец-то, добрался до Оби. Пока, что плавание проходило относительно спокойно, без всяких осложнений и препятствий, но тем не менее, перед следующим, более сложным, этапом пути необходимо было устроить длительную стоянку.

Дальше отряду предстояло уже не плыть вниз по течению, а идти пешком по берегу вдоль русла реки, да еще и тащить за собой бечевой всю эту многочисленную флотилию.

Разведчики, месяц назад посланные воеводой Куракиным, уже целую неделю поджидавшие на берегу караван. Еще издали заметив его, запалили большие костры и подбрасывая в огонь березовую кору, придававшую дыму черный цвет, как бы сигнализируя таким образом, что видят их и ждут.

На передних стругах казаки тоже заметили вдали столбы черного дыма и тут же доложили начальству. Те облегченно вздохнули. Вроде все шло пока, как и планировали, «без сучка и задоринки».

Сплав, даже по относительно спокойной и широкой реке, практически, почти везде с пологими берегами, тоже уже изрядно всем надоел. И люди догадываясь, что предстоит долгая стоянка, ожили и повеселели.

Можно, будет наконец-то, побродить по твердой земле, сходить на охоту, да просто одежду просушить у костра. Ведь как назло, в этом году и май, и начало июня выдались на редкость холодными и дождливыми.

Тяжелые, иссиня-черные тучи на протяжении почти всего пути день и ночь низко висели над рекой и нудно моросили, навевая безнадежную тоску и досаду. От этой сырости и холода негде было укрыться, обсушиться и согреться. Многие казаки простыли и заболели. Трое слегли, пылая жаром, один мастеровой даже умер.

В общем чтобы хоть как-то уберечь людей и приободрить их большая стоянка была не только полезна, но даже необходима.

***

Наскоро разбитый на высоком берегу лагерь скоро задымил кострами, из котлов валил пар. Истосковавшиеся по горячей пище люди варили пшеничную кашу, уху из свежей, только что выловленной, рыбы, которой в Иртыше водилось неимоверное количество.

Албычев с Рукиным переходя от костра к костру, беседовал с людьми. Многих они знали давно. Интересовались здоровьем, настроением, но в поддержке здесь особо-то никто и не нуждался. Казаки почти все были люди проверенные, некоторые ранее уже служили в Кетском остроге у воеводы Челищева и ходили по этому маршруту не один раз.

Труднее было, пожалуй, только мастеровому люду, не привыкшему к подобным путешествиям. Не все они пришли в Сибирь, по своей воле в поисках лучшей жизни, были и такие, что бежали за Каменный пояс от наказания за совершенные ими преступления. Однако здесь, как говорится, им никаких допросов не чинили. Здесь каждый русский человек был на вес золота – Сибирь. Огромные расстояния, необъятные и необжитые просторы, почти полное отсутствие государственной власти и суровый климат.

***

– Ну что, братцы, как настроение? – Подошел Петр к казакам. – Может, у кого вопросы есть? Может устали, братцы и домой хотите?

– У меня вопрос, атаман. – Под громкий хохот своих товарищей поднялся пелымский казак Трофим.

Его Петр знал давно, еще по первым походам в Картауж что в Кондинском княжестве. Ясак там собирали. Вместе были не в одной передряге, порой туго приходилось. Однажды даже пришлось бежать от воинов мурзы Четырко, спасая свои шкуры.

– Ну, говори, раз начал. – Улыбнулся ободряюще Петр.

– Я сейчас, атаман, когда вещи с дощаника на берег перетаскивал, так мне показалось, что в одном бочонке что-то плескалось и булькало. – Громкий хохот казаков заглушил его слова. – Я это к тому, атаман, – дождавшись, когда смех утихнет, продолжил Трофим – что неплохо бы отметить это событие. – И под еще больший хохот Трофим обвел рукой вокруг себя. – А уж мы-то тебе благодарны будем, атаман.

– Что ж и вправду, может поднимем чарки за успешно пройденный Иртыш-батюшку и встречу с Обью-матушкой? – Повернулся Петр к сотнику Рукину.

– Ты атаман, Петр, тебе и решать. – Заулыбался Черкас. – Я совсем не против, чтоб погулять маленько.

Громогласные радостные вопли казаков, были подхвачены и остальными. Тут же, сразу, выстроилась очередь с котелками и баклажками перед дощаником, где уже суетился подьячий Ивашка Дементьев, отвечающий перед атаманом головой за сохранность хлебного вина.

– Поскольку вина-то выдавать, атаман? – Окликнул он Албычева.

– По две чарке на брата и не более. – Строго потряс Петр кулаком. – С устатку это как бы. Понял меня?

– Сделаем, атаман. А ну, тащи вон ту. – Он указал казакам на бочку. – Да осторожней, чертяки, не разбейте.

Тусклое холодное солнце сегодня, как впрочем, уже который день подряд, садилось на горизонте в темно-синие мрачные облака.

– Снова не будет погоды. – Озабоченно глядя в небо заметил Рукин. – С утра опять дождь зарядит. Пошли и мы что-нибудь перекусим. Алексей, десятский мой, обещал уху сварганить и нас приглашал.

Алексей, действительно, давно уж поджидал их, держа котел на самом краю костра, чтоб уха не остыла.

– Уха – это такая еда, которую надо завсегда есть горячей. – Нравоучительно балагурил он, расставляя нехитрую посуду на расстеленную прямо на речном песке кошму. – Садись, вот сюда, атаман – он указал на аккуратно свернутый старый шушун – гостем сегодня у меня будешь, ну а тебя сотник и приглашать-то не стану, чай не чужой, сам себе место найдешь.

– Чарки, Алексей подай, да баклагу принеси. Там, в котомке моей, найдешь? – Черкас махнул рукой в сторону дощаника, усаживаясь напротив Петра на вросшую в песок корягу, неизвестно когда принесенную сюда вешними водами Иртыша.

– Я уже все принес. – Ухмыльнулся Алексей, – настоящий стрелец должон своего командира без слов понимать – и вытащил из-под той самой коряги, запрятанную заранее, баклагу. – Вот она, родимая.

То ли от того, что казаки были сегодня сильно уставшими, то ли просто было мало выпивки, но вскоре веселье у костров как-то стало затихать, а скоро и вовсе прекратилось. Все завалились на свои, заранее приготовленные, места и захрапели и только двое вахтенных не спали. В их обязанность, кроме охраны, входило так же и наблюдение за дымокурами, отгонявшими мошкару от спящих мертвецким сном казаков

Только Петр с сотником Рукиным да Алексей засиделись сегодня у костра.

– Я, намедни, байку одну слышал. Будто в том месте, куда мы путь держим, живет старец один. – Алексей обвел взглядом Петра и сотника.

– Что ж тут удивительного. – Усмехнулся Рукин. – Старики у националов иногда ухолят из стойбища, чтобы не быть остальным

в тягость. Я о таких случаях давно знаю. Правда, самому видеть не приходилось. Нехристи, одним словом.

– Да нет, старец-то русский говорят. Из самой Москвы якобы. – Алексей пошевелил палкой костер, подбросил подсохших дровишек. Огонь слегка лизнул их и полыхнул с новой силой, да так, будто горячее пламя, взвилось к самому небу, осветив притихшую во сне поляну.

– Кто тебе это рассказал? – Настороженно осведомился Петр. Было видно, что слова Алексея были восприняты им всерьез и даже не на шутку заинтересовали.

– Да ты что, Петр, взаправду поверил что ли? – Рассмеялся Рукин. – Дальше Кетского острога никто и не живет вовсе, кроме остяков да тунгусов, уж я-то это точно знаю. Ходить к Енисею, казаки ходили, спорить не буду, ну так это по службе своей казацкой. Но чтоб жить там? Нет, вранье это.

– А вот и не вранье. – Распалялся Алексей. – Андрейка Фирсов врать не станет, не из таких он. Они в третьем годе с Ваняткой Кайдаловым, «Царствие ему небесное», – Алексей перекрестился – ватагой ходили к тунгусам «ясак» брать, так вот они этого старца там и видели.

– Плесни-ка еще. – Черкас протянул свою кружку Алексею.

Разливая вино, тот загадочно поглядывал на своих собеседников. По всему было видно, что ему не терпится продолжить разговор.

– И что ж это за старец такой, коли о нем никто кроме них не ведает? – Словно разгадав его мысли, повернулся к Алексею Петр.

– А ты бы сам с ним и поговорил. – Ухмыльнулся тот. – Вона Андрейка-то не спит еще, дежурит видать. – Трофим указал на две фигуры сидящих у костра и видимо о чем-то яростно спорящих. – Кликнуть?

– Ну кликни, кликни. Все равно спать расхотелось. Послушаем твоего Андрейку. Фирсов, говоришь? Уж не родственник ли он Поздею Фирсову казачьему сотнику, что в Верхотурском остроге служит.

– Так племянник он его. Оба с Верхотурского острога и будут. – Алексей вскочил на ноги – Андрейка Фирсов, иди сюда, атаман требует.

Подбежавший к костру, совсем еще молодой паренек молча поклонился командирам и застыл в ожидании приказа.

– Садись, Андрейка. – Указал Петр на корягу где до этого сидел Алексей. – Сказывают, что раньше ты бывал в тех местах, куда мы ныне путь держим?

– Бывал, атаман и на Енисее, и на Верхней Тунгуске. Было дело. – Осторожно ответил Андрейка, не понимая еще, зачем его спрашивает атаман, ведь все об этом знают. Это же он с товарищами на разведку сюда ходил и потом костры здесь палил, поджидая караван.

– Слышал я, Андрейка, что будто третьего года назад встречали вы там, на Енисее, старца из русских. Правда ли это?

– Истинная правда, атаман, – Андрейка с жаром перекрестился – у кого хошь из наших спроси. Вот как тебя, так и его видел. На реке Кеми встретили мы его.

– Говори, говори, слушаем мы. Алексей, плесни-ка Андрейке винца чарочку. – Петр устроился поудобнее и тоже пододвинул свою кружку.

– Было это – начал Андрей – в конце лета. Мы тогда с Енисея от тунгусов шли, князь у них еще был, Тасейкой зовут. Так вот, встал я как-то утречком по нужде, а мы тогда на речке Кемь ночевали. Вошел в лесок на берегу реки значит и вижу, идет старец тот. Высокий, худой, босиком, в рубахе длинной. Сам седой, что борода, что голова и вроде как будто песенку поет, только слов не разобрать, но песенка красивая. Только хотел я его окликнуть, мол кто ты, старче? Глядь, а к нему медведь подходит, здоровенный такой, бурый и с маленьким медвежонком. Медведица значит. Испугался я, с места сойти не могу, а он, старец-то этот, медведицу потрепал по загривку, медвежонка погладил и пошли они по тропе прямо к реке. Тут я бегом к своим. Разбудил, – айда говорю што покажу, – а сам про медведя-то молчу, а то враз испугаются и не пойдут. Обманул, значит. Пошли мы. На пригорок-то заскочили, оттуда видно все как на ладони. Зачем говорят, звал-то? И осеклись. Прямо под нами у реки дед тот стоит вместе с медведицей. Потом старец забрался на неё и поехал прямо по берегу, только мы их и видели.

– Место то опознать сможешь? – Прищурился сотник. – Я ведь в тех местах хоть и не бывал, но точно знаю, что дурная слава о тех местах давно уж слывет.

– Покажу, как же. Дык и Гришка с Васькой тоже то место запомнили. Хорошая там река Кемь. Рыбная и бобра много.

– Ладно, иди Андрейка, службу неси. – Поднялся Петр. – Да и мы, наверное, тоже где-нибудь приляжем.

Глава 3 Маковский острог.

После тихих и спокойных вод Иртыша, когда суденышки без труда скользили вниз по течению, подъём против течения Оби был уже не таким лёгким и приятным. И все же даже этот участок пути не был таким тяжелым и выматывающим, как путь по Кети.

Русло этой таежной реки не всегда позволяло идти по берегу, кое-где приходилось, то по грудь заходить в воду, то карабкаться по скалам, рискуя свалиться в бушующий поток. И это не один день и даже не два, а почти месяц. Месяц каторжной, изнурительной работы. Днем под палящими лучами солнца, отмахиваясь от слепней и оводов, тащили дощаники и струги, а холодные ночи коротали возле костров, дым которых хоть как-то отпугивал тучи комаров и мошки не дававших людям заснуть.

Тут же, на этих кострах, из бересты гнали деготь. Первейшее и проверенное средство от таежного гнуса, правда липкое и вонючее, но на это никто внимания не обращал.

Так что к концу лета люди в отряде внешне походили уж совсем не на служилых людей государева войска, а на шайку разбойников. Обросшие, бородатые, изъеденные мошкой, с черными от дегтя лицами. Изодранное ветками и сучьями в лохмотья и потерявшее не только свой фасон, но и цвет, обмундирование, болталось на исхудавших телах.

И когда в отряде знающие люди вдруг заговорили, что, мол, до Кетского острога остался всего лишь один дневной переход, люди с облегчением вздохнули и повеселели. Они были уверены, что там наконец-то их ждет большая стоянка, баня, хорошая горячая пища с выпивкой и, конечно же, отдых.

***

Последний раз большая стоянка должна была быть в Нарымском остроге, что в устье впадения реки Кети в Обь. Однако экспедиция тогда задерживаться в Нарыме не стала. Оставив часть груза предназначенного для населения острога, малость передохнули и отправились вверх по Кети. Время, как говорится, поджимало.

Поскольку предстоящий, как считалось последний, этап пути был самым протяженным и трудным, то и сейчас стоянку решили сократить до минимума. Дальше предстояло, доверившись памяти казаков десятника Кайдалова по их заверениям ходивших уже по этому пути к Енисею, подняться по Кети до заветной тропы, а там «волоком» по тайге до речки Тыя. Все понимали, что надо торопиться, время до холодов оставалось совсем мало.

Невзирая на ропот и недовольство казаков, Петр Албычев посоветовавшись с Кетским воеводой Челищевым, решает, не мешкая, продолжить путь.

***

Следующие две недели уже с трудом перетаскивая струги по мелководью, пройдя около двухсот верст, вверх по Кети, караван снова разбивает лагерь.

Пешком до речушки Тыя оставалось не менее трех дней пути. Но это если идти налегке. Албычев и Рукин задумались.

– Зима уже наступала на пятки, вот-вот пойдет снег и ударят морозы, а путь впереди предстоит нелегкий. Ведь нам еще надо перетащить туда весь груз. Зимовать здесь надо, а то и сами пропадем и груз растеряем. – Уговаривал Рукин Албычева

– Да понимаю я все, чай не маленький. – Петр в задумчивости оглядел лагерь. – А знаешь Черкас, ты прав. Будем зимовать. И место, посмотри-ка, как специально для нас уготовано. Люди, и так изрядно уже измотаны, едва на ногах держатся, пусть отдохнут. А завтра с утра всем объявим, да и начнем строиться с Божьей помощью. Ты Черкас вечером к нашему костру кликни-ка Андрейку Фирсова, по всему видно, паренек-то головастый. Может, что дельное подскажет.

На том и порешили. Место на берегу Кети, где расположился отряд на ночлег, действительно, как будто специально было предназначено для строительства острога, а то и небольшого городка. Достаточно большая поляна на достаточно высоком и крутом берегу. И судя по принесенным течением корягам и лесинам, валявшимся у реки, поляна не подтоплялась весенними водами.

– Лес здесь как на подбор, да и рядом совсем. По крайней мере, нам на первое время хватит. – Черкас обвел рукой вокруг себя.

Даже в сгущавшихся сумерках было видно, что строевой лес был действительно почти под самым боком. С трех сторон поляну плотной стеной окружали высокие, столетние сосны.

– Место, действительно, отменное. – Задумчиво произнес Петр. – Меня, Черкас, другое беспокоит. Хватит ли нам хлеба до следующего каравана? По плану-то мы в эту осень должны были уже к Енисею выйти. Ведь у нас хлеба, сам понимаешь, только на эту зиму и хватит-то. А если обещанный, воеводой, караван не придет? Голод будет.

– Не кручинься, атаман, эти люди ко всему привыкшие, как-нибудь перезимуем, а там видно будет. Здесь и рыбы, и мяса полно, не ленись только. Может зерно, попридержим, сэкономим малость. Выдержим, атаман не печалься. Вот только воеводе надо, как-то, дельно отписать, чтоб не разгневать его?

– Однако надо сейчас решать. Обратно двести верст до Кетского острога спускаться, или рискнуть и к Енисею по снегу идти, или здесь зимовать. Вот и ты говоришь, «как бы воеводу не расстроить». Нам, Черкас, не только перед воеводой ответ держать придется, но и перед всем честным народом, если мы отряд по глупости своей погубим.

– Так решили же. Завтра объявим казакам, сам увидишь, большинству вздумается здесь зимовать. Избы и землянки мы к Покрову Пресвятой Богородицы с Божьей помощью построим.

– Не знаю, вот ведь только Воздвижение Креста Господня было, две седмицы и осталось-то до Покрова. Совсем время нет. Да и кто топором-то владеет? Раз, два, да и обчелся. Твои стрельцы, поди и топора-то в руках не держали?

– Всякие есть. Я вот что, атаман думаю. Утром лично со всеми стрельцами и казаками переговорю, кто может топором работать те в лес, на заготовку бревен. Кто топора, как ты говоришь, в глаза не видел, зачнут землянки копать, этому-то учить никого не надо. А еще, я знаю, охотники есть, надо мясо-то впрок заготовить. В общем, я завтра сам всякого испытаю, к чему годен и тебе, атаман, доложу.

***

После этого ночного разговора прошло всего несколько дней и теперь визжание пил и стук топоров стал настолько привычен, что на это никто и внимания не обращал. Работа начиналась затемно, затемно и заканчивалась, стихая только лишь на обед.

Когда в начале октября внезапно ударил морозец и запорошил первый настоящий снег, стойбище уже выглядело как небольшой городок. Пяток рубленых изб да столько же землянок были почти готовы, только и оставалась-то сложить в них печи из камня, либо чувалы и живи. В первую очередь, кроме бани, был построен амбар. Он хоть и был с виду неказист, однако не протекал и теперь в нем хранился весь груз. Поселение было огорожено двухметровым тыном с воротами, выходящими к реке и двумя смотровыми вышками.

Получилась вполне себе добротная заимка, в которой можно было не только перезимовать, но и в случае чего укрыться от воинствующих кочевников-тунгусов, частенько рыскающих в этих местах.

Внезапно на заимке появились националы. Они подобострастно улыбались, угодливо заглядывая казакам в глаза говоря: «Рус корошо. Намак тоже корошо. Намак кланяться велел. Подарок дарить Намак воевода прислал».

Оказалось что заимка, ставшая в будущем новым острогом, была возведена на землях остяцкого князя Намака, весьма лояльно и дружески настроенного к русским властям. Он и его люди одними из первых присягнули русскому царю, приняли православие и безоговорочно платили «ясак» в российскую казну.

Сам князь Намак в эту осень с первопроходцами не встретился. По словам послов, племя кочевало в верховьях реки Малый Кас, за десятки верст от заимки, возведенной на его землях. Однако, неведомо как, прознав об отряде, посланном аж самим воеводой князем Куракиным, гонцов своих с подарками, Намак в отряд прислал.

– Вот же нехристь узкоглазая. – Расхохотался Черкас. – И как узнал только?

– Как узнал? – Андрейка Фирсов, присутствовавший при разговоре, удивленно вскинул голову. – Да его люди давно уже следом за нами идут. И сам Намак наверняка где-то рядом отирается. Никогда еще его племя не кочевало дальше ста верст от Кети.

После того ночного разговора у костра в устье Иртыша, смекалистый Андрейка понравился Албычеву и он теперь держал его при себе и частенько прислушивался к его советам.

– Как думаешь, зачем посольство с дарами Намак к нам прислал? – Поинтересовался он.

– Так знамо дело зачем. Вынюхать все, про отряд. А потом Намак Чеботаю обо всем и доложит. – Не моргнув глазом выпалил Андрейка.

– Воеводе Челищеву, что ли?

– А то кому же? – Мы когда в Кетском ночевали, я с дружками в кружало ходил и разговор слышал. Будто Чеботай очень не рад, что мы к Енисею идем. Это выходит, говорит он, мои ясачные волости теперича другим достанутся? Так не бывать этому, говорит. Костьми лягу, говорит, а земли те не отдам. Сам-то я от Чеботая таких слов не слышал, но люди зря не скажут. Наверняка это он и послал по нашему следу людей Намака.

Вечером того же дня отправляя в Тобольск гонца к воеводе Куракину, Албычев писал, что вопреки задуманному плану экспедиция дальше двигаться не сможет, а потому принято решение – зимовать в верховьях реки Кети. Он не только описал место вынужденной стоянки, но также отправил Куракину план поселения и просил разрешения именовать новый острог Намакским.

Чтобы лишний раз подчеркнуть уважение к коренному населению, Петр Албычев именовал новый острог в честь их вождя Намака. Однако где-то там, в чиновничьих переписках между Тобольском и Москвой, кто-то из писцов, дьяков или подьячих совершит описку и в Москве, в Приказе Казанского дворца, новый сибирский острог будет записан как Маковский.

***

В разговоре с послами Албычев поведал им, что отныне платить «ясак» они будут воеводам нового Тунгусского острога, что будет поставлен на реке Енисее. Гонцы заверили его, что князь Намак не будет возражать, раз так повелел большой воевода, князь Иван Семенович Куракин. Однако всерьез опасались как бы прежний их начальник, воевода Кетского острого Челищев, не стал бы, противится, такому повороту дел.

– Ничего не бойтесь. – Как мог, успокаивал остяков Петр. – Весь «ясак» идет в царскую казну, а кто его туда доставит, разницы большой нет.

Однако же гонцы уехали в полном недоумении. – Как это, не важно, кто доставит «ясак» в царскую казну? – Ломали они головы – а как же «воеводские поминки»? Ведь Челищеву, кроме государственного налога, еще полагалось немало шкурок для личного пользования, равно как и всем дьякам и подьячим Кетского острога. Все это знали, и никто никогда бы не посмел нарушить этот установившийся годами порядок. Кроме того, все воеводы старались как можно больше собрать «ясака» и тем самым выслужиться перед государем, а тут – на тебе. Да и «аманатов» с их племени полным полно маются в острожной тюрьме. Кто ж их без уплаты «ясака» выпустит?

В общем, уехали гонцы Намака в полном недоумении и печали, так и не поняв, что им теперь делать.

Албычев тоже после разговора с Намакскими остяками долго не мог успокоиться. Что-то показалось ему в их поведении неестественным и фальшивым. – Внезапно приехали, быстро уехали, даже от вина отказались.

Улучив момент, Петр как бы ненароком с напускным равнодушием поинтересовался у Андрейки Фирсова.

– Как так получилось, что никто из отряда не заметил прежде этих Намаковских послов?

– Как не заметил? – Удивился Андрейка. – Мы давно докладывали своему десятскому Алексею, что за нами следом остяки идут. Он только посмеялся, – показалось вам, говорит, наверное. Да и эка ли невидаль, в этих местах остяка или тунгуса встретить. Это же их вотчины, а не наши.

– Ну, это как сказать, теперь-то уже, наши. А с Алексея я за недогляд спрошу.

– Остяки Намака не опасны нисколько, это тебе не тунгусы, те звери. Злые, частенько нападают не только на наши «ясачные» отряды, но даже на стойбища остяков. Намак сам себе на уме, считаешь, что он нас, русских, шибко любит? Нет, он тунгусов боится. Потому и ищет защиты у Чеботая и «ясак» платит исправно, и «поминки» воеводские изрядные привозит.

– А с тунгусами он как? Челищев-то?

– С тунгусами он тоже дружит, но виду не показывает. «Ясаком» не обложил, под царскую руку не зовет, к православию не призывает. Раньше воины тунгусского князя Данула, что на правом берегу Енисея вотчины имеет, частенько на его отряды нападали. Было дело, убивали тунгусы казаков и стрельцов, почем зря. Только знаю, что теперича люди Данула перестали воевать, то ли из страха перед Чеботаем, то ли Чеботай Данулу какую поблажку сделал. Поди теперь, разберись. Хитрый он, этот Чеботай. – Проронил задумчиво Андрейка. – Я б на твоем месте атаман, верить ему поостерегся.

Глава 4. Кара Господня.

Так уж случилось, что в Тобольске князь Куракин был 13-м по счету воеводой. «Чертова дюжина». Это мистическое число, в христианской религии, давно считается несчастливым и таит в себе множество таинственных, дьявольских предзнаменований, предрассудков и суеверных страхов. И поскольку Иван Семенович считал себя истинным христианином, ему, как и большинству людей жившим в тот период времени, не были чужды эти предрассудки. Боялся он, что с ним может приключиться какая-нибудь напасть.

На памяти Ивана Семеновича двое его добрых приятелей, Сабуров Семен Федорович и Евстафий Михайлович Пушкин, будучи, как и сам он, воеводами, внезапно померли здесь, в Тобольске. На чужбине, вдали от родовых гнезд. Совсем недавно и тоже скоропостижно умер и его помощник, второй воевода Григорий Иванович Гагарин. Да и смерть самого первого воеводы, основателя Тобольского острога Даниила Григорьевича Чулкова, тоже была загадочной и необъяснимой.

Единственно, что хоть как-то успокаивало князя, так это лишь то, что умерший Григорий Иванович Гагарин был тоже, как и он, воеводой хоть и считался вторым лицом в Тобольске. Таким образом, Куракин надеялся, что в связи со смертью Гагарина его и на этот раз все же минует, этот магический и зловещий жребий.

Страх за свою жизнь, давно уже поселившийся в его душе, в последнее время, как-то, особенно настойчиво и упорно преследовал богобоязненного воеводу. Он считал, что все напасти и беды, периодически сваливающиеся на головы Тобольских правителей, не что иное, как кара Господня.

А началось это все, с того момента, как в Тобольск на вечную ссылку привезли «набатный колокол» Спасо-Преображенского собора из города Углича. Этим колоколом, ударили в набат, когда жители Углича обнаружили бездыханное тело царевича Дмитрия, последнего сына царя Ивана Грозного. Малолетнего царевича Дмитрия в Угличе любили и почитали, считая его прямым наследником на царский трон. Уверенные, что произошло коварное убийство, горожане вышли на площадь с требованием выдать им злодеев. Боярин князь Василий Шуйский, срочно прибывший из Москвы, чтобы успокоить возмущенную толпу, пытался убедить их в том, что Дмитрий погиб случайно, но никто ему не верил и это только еще больше, распаляло народ. Разъяренная толпа разорвала, голыми руками, виновных в предполагаемом убийстве бояр и пошла, громить и сжигать их имущество. Волнение росло и набирало силу и если бы не прибывшие из Москвы войска, неуправляемая толпа грозила выплеснуться за пределы города. А там и столица недалеко. Ведь был убит не просто царевич – последний наследник династии Рюриковичей.

После подавления стихийного восстания многие его участники были казнены, многие отправлены в ссылку в Сибирь. Был наказан и «набатный колокол». Его сбросили с колокольни Спасо-Преображенского собора, отхлестали кнутом, оборвали «ухо», вырвали «язык» и отправили на вечную ссылку в Тобольск. Здесь он и хранится до сих пор, запертый в сарае приказной избы. Когда воевода проходит мимо, то тайком все же крестится на этот сарай. Как потом выяснилось, точно так же поступают почти все жители Тобольска.

Воевода как христианин знал, что колокол в православной Руси имеет духовно-символическое значение и почитается наравне с иконой и крестом. Заслышав колокольный звон, люди всегда снимают шапки, крестятся и молятся. Считается, что колокольный звон не только приносит исцеление, но даже отпугивает нечистую силу.

Бить кнутом и держать церковный колокол под арестом в темнице, Куракин считал великим богохульством и глумлением над христианской святыней. И, что за эти святотатства и поругания им когда-нибудь придется ответить, он нисколько не сомневался.

Еще одним камнем на душе, мучившем воеводу не меньше опального колокола, был случай произошедший уже совсем недавно с ним самим. Когда Иван Семенович вспоминал эту врезавшуюся ему в память злополучную ночь, ему становилось не по себе. Он до сих пор считал себя невольным соучастником этого с одной стороны глупого, а с другой кощунственного поступка, противоречащего всем христианским нормам и устоям.

Вот и сейчас, стоило только вспомнить об этом случае, как тут же заныло сердце, забухало в висках, а лоб его покрылся мелким, липким потом.

– Прости меня Господи – Прошептал воевода и истово перекрестился.

Это произошло на второй год его службы в Сибири. Зимней морозной ночью когда, как говорится, добрый хозяин и собаку из дома не выгонит, воеводу разбудил шум на воеводском дворе.

– Что там случилось? – Недовольно крикнул Иван Семенович, только-только было задремавший на своей теплой пуховой перине.

– Вставай, воевода. Вестовой пожаловал с целым казачьим отрядом из самой Москвы. – В опочивальню к Куракину влетел его рассыльный казак и принялся зажигать свечи. – Тебя, князь, требует.

– Господи, спаси и сохрани – Воевода перекрестился на темные лики в углу комнаты, тускло освещаемые лампадой. – Что случилось-то? Уж не война ли опять с Ливонцами? – Наскоро одевшись, воевода спустился на первый этаж.

Незнакомый ему казак уважительно поклонился и молча протянул свернутую рулоном грамоту, залитую воском, со свисающими ярко-желтыми плетеными шнурами на царской сургучной печати.

Привыкший уже в последнее время ко всяким неприятностям, Иван Семенович ничего хорошего от этой депеши не ожидал. И оказался прав.

В грамоте было отписано, что к нему в Тобольск на вечное поселение отправлена девица Мария Хлопова. Содержать же девицу ту приказано под строгим присмотром, однако, с должным уважением и почтением.

– Господи! Спаси и сохрани. – Шептал воевода, уставившись в пустоту. – Она-то чем Романовым не угодила, что ее, в такую глушь сослали? – Сам, Куракин Марию Хлопову никогда не видел, но зато был неплохо знаком с ее отцом, Иваном Даниловичем Хлоповым, имевшим обширное поместье под Коломной.

Насколько он располагал информацией, Мария Хлопова была не только нареченной невестой молодого царя Михаила Федоровича, она, практически, уже жила в царских хоромах, вместе со своей тетушкой и бабушкой.

В честь первой жены Ивана Грозного, которая была из рода Романовых, Хлопову теперь именовали Анастасией и как будущую царицу уже упоминали, как и полагается, при богослужениях в церквях и храмах. И вот, на тебе.

***

Находясь в Тобольске, князь не мог знать о той тайной, подковерной игре, что происходила сейчас при царском дворе. Ему было неведомо, какая травля развернулась по отношению к семейству Хлоповых.

Многочисленные придворные подхалимы и прихлебатели, совсем еще недавно, выступавшие против венчания Михаила на царство, теперь наперегонки пытались выслужиться перед ним, чтобы занять теплое, доходное место, при дворе.

Само собой, они в упор не хотели видеть худородных и небогатых Хлоповых, в числе царской родни и всячески этому препятствовали.

– Показывай – Воевода накинул на плечи огромный овчинный тулуп и направился к выходу вслед за вестовым казаком. Следом за ними, с зажженными фонарями последовал казак, дежуривший в тереме и неизвестно откуда-то взявшаяся вдруг стряпуха Степанида.

На обширном воеводском дворе, освещенном несколькими сторожевыми кострами, несмотря на лютый мороз, было многолюдно. У коновязи всхрапывали лошади, похрустывая свежим сеном. Сгрудившиеся у костров казаки с жадностью слушали и обсуждали свежие новости, привезенные из столицы. И никто не обращал внимания на одиноко стоящий крытый возок с темными слюдяными оконцами. Без лошадей, которых уже выпрягли, кибитка выглядела особенно как-то сиротливо и покинуто.

Подбежав к возку и прежде чем открыть его, казак осторожно постучал. Куракин оттолкнул его и рывком распахнул дверцу. В обитом кожей и мехами возке воевода не сразу разглядел фигуры трех женщин, укутанных пуховыми перинами и медвежьими одеялами. И только когда казак поднес факел к открытой дверце кибитки Иван Семенович смог определить, кто из них царская невеста.

Воевода снял шапку и опустился на колени. Глядя на него, все кто находился в это время во дворе, словно опомнившись, тоже рухнули в снег на колени.

***

В Тобольскую ссылку, как было указано в подорожной грамоте, кроме царской невесты были так же препровождены двое братьев Желябужских – Александр и Иван и их престарелая мать. Все они приходились близкими родственниками Марии Хлоповой по материнской линии.

Почти три года прожила царская невеста в Тобольске. По ее просьбе она вместе с бабушкой была поселена в новом тереме близ древнейшего в Сибири Знаменского монастыря. Там они и проживали, все эти три года, проводя время в молитвах и рукоделии.

Братьям Желябужским, по распоряжению Куракина, была отведена изба попроще и победнее. Неизвестно же за какие преступления их сюда направили, а указаний по строгости их содержания не было.

Саму же Марию Хлопову Иван Семенович просто вынужден был окружить заботой и вниманием, так как из Москвы постоянно интересовались состоянием ее здоровья.

И вот, наконец-то, этой осенью пришел царский Указ с требованием – по санному пути отправить Хлопову, а вместе с ней и всех остальных ее родственников, на новое место ссылки в Верхотурье. Тогда еще этот острог не подчинялся Тобольскому разряду и был самостоятельным поселением, со своим воеводой Сомовым Федором Ивановичем.

Только теперь вспомнил вдруг Иван Семенович, что говорил ему князь Голицын. Все перемены будто бы на Москве теперь происходят, от того, что уже едет из многолетнего польского плена отец царя Михаила, Патриарх Филарет. Зная Федора Никитича не понаслышке Куракин, даже обрадовался этому. Уж он-то точно наведет порядок в боярской Думе.

Имея уже титул Патриарха и Великого Государя Российского, Филарет наверняка станет управлять государством по своей воле и усмотрению.

***

– Иван Семенович! – Окликнул, задумавшегося воеводу, запыхавшийся подьячий Агафон. – Депеша тебе от Петрушки Албычева.

– Что там?

– Прописано, что решили они на Кети-реке новый острог ставить, так как дальше в зиму двигаться нет никакой мочи.

– Ты что дурак несешь-то? Какой острог на Кети?

– Макыцкий писано

Глава 5. Загадочный пожар.

В этом году зима в Сибирь пришла рано. В конце сентября уже основательно похолодало, по Кети уже несло ледяную шугу, а к Покрову и вообще река полностью покрылась льдом. Все избы и землянки новоиспеченного острога замело снегом и только струившиеся из труб дымки, да утоптанная тропинка к речной проруби выдавали присутствие здесь людей.

***

В основном все участники экспедиции были людьми бывалыми, привыкшими к суровым сибирским зимам. Многие либо родились в Сибири, либо несли здесь ратную службу уже не один год. Те же, кто впервые оказался зимой в сибирской тайге, предпочитали отсиживаться в избушках, коротая короткие зимние дни, сидя у теплой печи, изредка выбегая на мороз по нужде и испуганно вздрагивать по ночам от треска вековых сосен.

Тот, кто не понаслышке знаком с Сибирскими зимами знает, что главное, это иметь достаточный запас дров. Чего-чего, а уж этого добра в сибирской тайге хватает. Казаки еще с осени напилили и накололи столько березовых дровишек, что их хватило бы не на одну зиму.

С провиантом тоже дела обстояли не критически, хоть запасы ржи и овса были рассчитаны на год, но год-то еще не кончился. И пусть никто не предполагал, что придется зимовать на полпути, хлеб еще был.

– Даже если зерна и хватит до лета, – рассуждал Албычев – то в следующую зиму, ежели, не придет обещанный Куракиным караван, придется обходиться без хлеба.

Правда с рыбой и мясом проблем не было. Сибирская тайга всегда прокормит опытного и смекалистого охотника и рыболова. Тобольский сотник Черкас Рукин был коренным сибиряком во втором поколении, уж он-то точно знал толк и в рыболовстве и охоте. Две бригады таких же таежников под его началом вдоволь заготовили на зиму и мяса, и рыбы. А те, кто никогда охотой не промышлял и, как говорится, настоящей тайги отродясь не видывал, успели запастись и ягодами, и грибами. В общем, всем осенью занятие нашлось, а чтоб никто от работы не отлынивал, пристально следили назначенные Черкасом казачьи десятники.

***

Как всегда это бывает, большая часть участников любой экспедиции даже не подозревают какие перед ней стоят цели и задачи, целиком и полностью полагаясь на своих командиров и начальников.

Конечно, как всегда, в отряде были различные кривотолки, сплетни и пересуды по поводу истинных задач стоящих перед путешественниками. Основная версия, обсуждаемая холодными зимними вечерами возле пылающих печурок и очагов, это – что идут они к Енисею ставить Тунгусский острог. Но были и другие слухи, от войны с тунгусами и, до совсем уже фантастического, похода на Бухару или Китай с целью захватить и колонизировать басурман, приобщив их к единственно правильной святой православной вере.

***

Кроме основной задачи, строительства Тунгусского острога на берегу Енисея, было и еще одно поручение, о котором знал только Петр, но народ, раньше времени в это он не посвящал и даже другу своему Черкасу не говорил. Таков был приказ Первого воеводы Тобольского разрядного острога князя Куракина и Митрополита Ионы Архангельского.

Накануне, перед тем как им предстояло отправиться в путь, его кликнули в терем к Тобольскому воеводе, для секретного разговора.

***

В те времена вся Сибирь в религиозном отношении была подведомственна архиепископам Вологодским и Великопермским. И когда воевода представил Албычеву монаха, присланного в Тобольск от архиепископа Макария, Петр уважительно склонил голову и опустился на колени, прося благословения.

Именно в тот памятный вечер при свете пылающего очага и свечей, освещающих в красном углу иконы с суровыми ликами святых, монах и поведал ему эту тайну.

По словам монаха, в тех краях, куда утром должен отправиться его отряд, должен быть православный скит, где давно в уединении и молитвах праведных живет старец Тимофей со своей монашеской братией.

Как поведал монах, Тимофей Иванов в тех местах на берегу Енисея проживает уже более двадцати лет.

Еще при первом патриархе Иове на Енисее уже существовал этот скит. Знал об этом и его преемник, патриарх Гермоген. При нем скит тот называли Спасо-Преображенским монастырем и связь Патриархата со святой обителью непрерывно существовала. Правда в смутные времена было не до этого, контакты прекратилась. Но, патриарх Филарет, уже скоро вернется в Москву и он требует, связь с Спасо-Преображенским монастырем, незамедлительно восстановить.

И вот теперь, пользуясь оказией, с разрешения митрополита Ионы Крутицкого, временно управляющего Русской православной церковью, архиепископ Макарий повелевает ему, сыну боярскому Петру Албычеву, отыскать тот монастырь.

***

«Дети боярские» в России считались сословием благородным и входили в число служилых людей. Считалось, что все они были потомками старинных боярских родов и потому их жаловали не меньше дворян.

Петр знал, что первым, кто в их роду получил русское дворянство, был его дед Албыч-мурза. Он служил еще в Золотой орде, но после распада Великого ханства присягнул русскому царю Ивану Третьему.

Потом, уже при правлении Ивана Грозного, потомки дворян Золотой орды были подвергнуты опале. Многие из них были казнены, некоторые отправлены в Сибирь. Вот таким образом Петр Албычев и оказался в Пелыме в статусе сына боярского.

Тогда там, в тереме тобольского воеводы, Петр поклялся, что исполнит волю государя и Святой русской православной церкви, и раньше времени тайну эту не разгласит.

Но как оказалось, эта тайна была уже давно не тайна. Служилым людям из его отряда она давно была не только известна, но и от частого повторения приобрела уже поистине причудливые, даже фантастические формы и очертания.

Казачки десятника Кайдалова, ходившие однажды в те места воевать тунгусов, любили почесать языком, рассказывая изумленным слушателям, как не раз на берегах Енисея им приходилось встречать неведомого человека-призрака. Человек якобы тот никогда на разговор не шел, а быстро и почти бесшумно исчезал в чаще леса. Да так, что потом казалось будто его никогда и не было вовсе.

***

Сотник Рукин любил иногда потолкаться среди своих стрельцов, посидеть у костра, похлебать с ними из одного котелка, а иногда и выпив кружечку-другую браги, послушать байки бывалых людей.

Как-то, зимним вечерком, он вдруг завел разговор о таинственном старце.

– Слышал я вчера от казачков тех, что с Кайдаловым в Кетском остроге служили, байку ту занимательную, что нам Андрейка Фирсов поведал.

– Что ж тут удивительного? Они ж почитай с Андрейкой там и были. Или что новенького слышал, о чем Андрейка умолчал? – Поднял голову Петр.

– Да нет вроде, все так. И про старца седого и про медведицу. И послы остяцкие, что от Намака приходили, то же самое говорили. Якобы живет там кто-то из русских и уже давно живет, да вроде и не один. Ты сам-то раньше об этом ничего не слышал? – Черкас внимательно глянул на атамана.

– Нет. – Буркнул Петр. – Некогда мне всякие байки слушать и ты такие разговоры не поощряй.

– А вот еще остяки говорили, – не унимался Черкас – что там, в тайге, живет какой-то то ли шаман, то ли колдун. Ему вроде уже много тысяч лет от роду и он, якобы, видел самого Иисуса Христа.

Ну что ты несешь, Черкас? – Замахал руками Албычев. – Откуда им-то про Иисуса Христа знать, сам посуди. Там тунгусы одни, да зверье дикое. – В душе Петр давно уже сопоставил услышанное, от Андрейки Фирсова, с тем, о чем поведал ему тогда приезжий монах. И получалось, что монастырь тот или скит на Енисее все-таки существует.

***

Еще по осени все лодки, струги и дощаники по приказу Петра, были разобраны на доски и часть этих материалов перенесена по тропе к речке Тыи.

Остальные доски и другой ценный груз Албычев планировал доставить туда весной, как потеплеет. Осенью времени не хватило, все были заняты на строительстве острога, да пополнением запасов продовольствия.

И вот в апреле группа служивых, в количестве тридцати человек, отправилась туда с пятью большими санями гружеными досками. Экспедицией вызвался руководить сам сотник Рукин. Из-за отсутствия лошадей сани тянули и толкали сами люди. Они частенько проваливались в снегу, цеплялись за коряги и поваленные на землю лесины. Казаки злились, ругались сквернословно, но сани тащили. Особенно доставалась тем, кто шел впереди. Следом за обозом по снегу тянулась глубокая снежная борозда.

– Ничего, ребята, – подбадривал сотник – наш след теперь подмерзнет и следующий караван уже легче пойдет. Надо отдать должное люди не роптали и не отлынивали, только бранились и матюгались. Все понимали, иначе никак.

***

Через трое суток поздно вечером отряд вернулся в острог. Уставшие, мрачные, как будто, чем-то подавленные казаки и стрельцы молча разбрелись по своим избам и землянкам.

– Спалили наши плахи. – Обламывая с бровей, усов и бороды ледяные сосульки обронил Черкас, устало опускаясь на корточки возле затухающего очага.

– Как спалили? – Вскочил на ноги, собравшийся было уже спать, Петр. – Кто?

– Да кто ж это знает? – Пожал тот плечами.

– Что же это? Неужели тунгусы сожгли?

– Зачем националам доски жечь? Они скорее бы с собой их унесли, чем сжигать. Доски хорошие в любом деле сгодятся, и время у них на это было предостаточно.

– Это верно. Но кто же тогда?

– Есть у меня на этот счет некоторые мыслишки, – Черкас налил себе кружку горячего смородинового чая. – Как думаешь, Петр, наш острог на Енисее кому помешать может?

– Ну, тунгусам, наверное. – Задумчиво пробурчал тот.

– Нет, Петр. В первую очередь наш острог на Енисее поперек горла воеводе Челищеву.

– А ведь верно. – Оживился Петр. – Мне еще тогда показалось подозрительным, что Челищев как-то неохотно обсуждал наши планы. Словно не верил, или не хотел верить, что эта задумка осуществится. Он даже открыто сомневался в правильности такого решения. Ведь говорил же он, что «ясака» в этих местах для двух острогов будет мало и националы такой нагрузки не выдержат. Могут, мол, взбунтоваться и перекочевать дальше на Восток или на Север. А когда мы попросили у него лошадей, он отказал, сославшись на какой-то мор и падеж скотины. Мне тогда еще показалось это странным. Ведь Иван Семенович сказывал, что в Кетском остроге у Челищева лошадей достаточно. Значит, ты считаешь, это он сжег наши доски?

– Ну, уж точно не тунгусы. – Черкас подбросил в очаг березовые поленья, отчего пламя вспыхнуло и заплясало с новой силой, освещая желтые, еще не потемневшие бревенчатые стены избы. – Они бы эти доски к себе в стойбище увезли. – Уверенно молвил Черкас. Он повернул к Петру свое обветренное и раскрасневшееся от огня лицо. – У тунгусов оленей полно, они их в нарты, как мы лошадей, запрягают, и вези что хочешь. Это остяки пешком ходят, у них оленей нет. Ленивый народец. Так что прав Андрейка Фирсов, они далеко от речки не кочуют. Незачем это им и не на чем.

– Видел я такие повозки у наших вогулов в Пелыме. – Кивнул рассеянно головой Петр. – А ну, как и эти доски, что сейчас ты привез, пожгут? Что тогда?

– Не пожгут, я там своих стрельцов в охранение снарядил. Если что, шуганут. Ладно, Петр, ты как знаешь, а я спать, умаялся, по снегу-то бегаючи.

Глава 6. Таинственное предупреждение.

Что и говорить, поджог не только насторожил Петра, но даже немного испугал. Ведь возникла реальная угроза для дальнейшего продвижения экспедиции. Одно дело уже готовые плахи. Из них легко и быстро, можно было соорудить лодки, чтобы дальше спускаться по таежным рекам до самого Енисея. Другое дело рубить лес и строить плоты. Весной, по узкой и извилистой Тыи на плотах сплавляться было бы не легко. Можно намочить и испортить, последнее, оставшееся у них зерно и тем самым обречь отряд на голод.

***

На следующий день, Петр вместе с сотником, уже в который раз обошли вокруг всего острога, выискивая уязвимые места в крепостной стене.

Снег был хоть и глубокий, но уже появившийся наст легко держал человека и поэтому много времени это не заняло. В результате рекогносцировки были приняты кое-какие меры. Вырубили примыкающие к крепостной стене деревья в местах, наиболее удобных, для нападения противника.

Казаки, от своих товарищей уже знали о происшествии с пожаром. И потому все, как один, с большим энтузиазмом принялись готовиться к возможной атаке неприятеля на острог. Руководил этими мероприятиями, как более опытный воин, стрелецкий сотник Черкас Рукин.

***

Чтобы, хоть как-то, убить остаток дня уже клонившегося к закату. Петр, прихватив свой арбалет, намеривался, пройтись по лесу и подумать в одиночестве.

– Куда один идешь на ночь-то глядя? – Крикнул ему вдогонку встревоженный сотник. – Возьми кого-нибудь с собой.

– Обойдусь, я ненадолго. – Отмахнулся Петр и ускорил шаг.

Чтобы подстрелить глухаря или косача, долго ходить по тайге не требовалось. Едва он спустился в распадок где журчал незамерзающий ручей как почти из-под самых ног поднялись два глухаря и взлетев на высокую березу принялись с интересом разглядывать охотника.

Свист, стрелы, прорезал вечернюю тишину. Глухой удар и насквозь пронзенная огромная птица упала в снег. Можно было бы и возвращаться, вторая птица была уже лишней. Ведь наст мог не выдержать такой тяжести, а брести по пояс в снегу удовольствие малоприятное. Но легкий трофей только раззадорил Петра и он, даже не подбирая добычу, поспешил за вторым глухарем, скрывшимся в темной еловой чаще.

Проплутав по чащобе, Петр глухаря так и не нашел, зато вымотался не на шутку и смахнув снег с коряжины присел отдохнуть.

– Здесь же он где-то. – Недоумевал Петр. – Куда мог деться?

Внезапно у него закружилась голова и наступила такая неимоверная слабость, что Петр не в состоянии был шевельнуть ни рукой, ни ногой. И в это время из лесной чащи вышел человек. Петр хотел окликнуть его, но язык словно онемел. Да этого и не требовалось, человек шел прямиком к нему. Подойдя почти вплотную, он трижды осенил Петра крестным знамением и поклонился.

На вид это был глубокий старик. Длинные серебристые волосы спадали до самых плеч и почти сливались с седой бородой. Из-под густых, словно подернутых инеем бровей, на Петра пристально смотрели глаза мудреца. Внезапно старик заговорил на каком-то неизвестном Петру языке. Его тихий голос звучал, словно божественная мелодия и хотя половину этих слов Петр не знал и ранее даже не слышал, они, словно впечатывались в его сознание и становились понятными и доходчивыми, как если бы он с малых лет знал и понимал этот язык.

Странным было то, что старик каким-то образом не только знал, кто сидит перед ним, но даже был, каким-то образом, осведомлен, куда они все идут и какие перед ними стоят задачи. Более того он даже знал то, что с ними может случиться в скором времени.

Долго или нет, продолжался монолог старика Петр не знал, но когда старик исчез так же внезапно, как и появился, и он пришел в себя, было уже совсем темно.

– Господи, спаси и сохрани. – Испуганно перекрестился Петр – Приснится же такое.

Но чем дольше он продолжал об этом думать, тем отчетливее понимал, что на сон это мало похоже. А когда, вдруг он увидел на снегу четкие отпечатки ног, совсем не его размера то понял, что стал невольным участником кого-то необыкновенного события. И удивительное дело, он помнил все до последнего слова, о чем ему поведал этот странный старик и смог бы повторить это, без ошибки, в той же последовательности.

– Уж не колдун ли это был? – Испуганно перекрестился Петр, но вспомнив о кресте и молитве, которой тот его благословил напоследок, одумался и мысленно попросил прощения перед Господом за навет причиненный старцу.

Где-то совсем рядом раздался мушкетный выстрел, потом второй.

– Ищут меня! – Осенило Петра. Он выдернул из-за кушака пистоль и тоже выстрелил вверх. От громкого выстрела вокруг Петра вдруг все пришло в движение. С елей и сосен осыпался снег, испуганно закричал филин, а из сугроба, почти из-под самых его ног, вздымая брызги снега, вылетел тот самый глухарь, залегший было уже на ночлег, но потревоженный выстрелом. Громко хлопая крыльями, задевая снег и ломая ветки кустов, он скрылся в чаще.

А еще через несколько минут раздались радостные и возбужденные голоса казаков.

Они обступили Петра, протягивая ему, кто фляжку с брагой, кто ломоть мяса с куском хлеба.

– Ну, ты даешь, атаман, всех перепугал. Думали, что и не найдем. Ветер-то усиливается, все следы замело. Мы несколько раз из ружей палили, а ты все молчишь. Не слышал, что ли? Совсем уж отчаялись, а тут вдруг бабах, твой выстрел, да и совсем рядом. – Тормошил его Черкас.

–Здесь еще кто-то был. Смотри, Черкас – Промысловый охотник, коренной сибиряк, Трофим указывал Рукину на отчетливые следы, резко отличавшиеся от следов Албычева.

– И похоже этот человек был совсем босой. – Заявил Степан Еремеев. – Он сидел на корточках перед следами, на которые указывал Трофим.

– Точно, босой был. – Подтвердил Трофим и пощупал следы. – Совсем свежий след, вон туда в ельник ведет. – И они, не сговариваясь, бросились туда вместе с двумя собаками «Серком» и «Тоболом».

– Что здесь было, атаман, поведай? – Перекрестился Черкас.

– Я думал, что это видение было или сон, а оно видишь как. – Задумчиво произнес Петр. – Настоящий старик, оказывается, приходил. – И тоже троекратно осенил себя крестом.

– Как в воду канул. – Из леса вышли Трофим и Степан. – След внезапно исчез, как будто, человек тот под землю провалился, либо улетел в небеса. – И тоже троекратно перекрестились. – «Тобол», на что уж зверовая собака и тот заскулил, и дальше не пошел, словно нечистую силу почуял. – Степан снова перекрестился.

– Уходить надо быстрее, атаман – Задумчиво молвил Трофим. – Ей Богу место нечистое, как бы чего не приключилось.

***

Окончательно пришел в себя Петр только в своей избушке. Там, по настойчивому требованию Черкаса, он почти залпом выпил две чарки хлебного вина.

– Ну, давай, атаман, рассказывай, что там, в лесу-то, произошло? – Закусывая куском медвежатины, проронил Черкас и опять потянулся к медной фляжке с вином.

– Сам не пойму, что это было. Я как будто не в себе был. В голове помутилось, руки и ноги, словно чужие стали и тут из леса выходит старик и прямо ко мне. Одет он был для такой погоды уж слишком легко. Какое-то рубище на нем было, голова не покрытая, с посохом. А вот на ноги-то я и не посмотрел, а он, оказывается, еще и босой был.

– Вот чудеса! – Покрутил головой Черкас. – Кабы сам я эти следы не видел, никогда не поверил бы. Ну, а дальше?

– А дальше он начал говорить. И что интересно, хоть говорил он не по-нашенски, а я все равно все понял, о чем он говорил и запомнил все до последнего слова.

– И что же он тебе сказал?

– А сказал он, что воевода Челищев задумал нам препятствия разные чинить. Будто пошел он на тайный сговор с тунгусским князем Данулом. И это тунгусы сожгли наши плахи на речке Тые. А сейчас войско Данула идет к нашему острогу, чтоб всех нас перебить, а острог разграбить и спалить. И завтра они будут уже здесь.

– А кто он такой, старец-то этот? – Черкас пододвинул Петру очередную чарку.

– Не знаю я. Только по всему видно, что не бродяга он и говорит складно, и знает даже не то, что с нами уже было, но и что завтра будет.

– И что же завтра будет? – Перекрестился Черкас.

– А завтра бой будет с войском тунгусского князя Данула.

– Это точно?

– Не знаю, старец так сказал. – Петр взял из рук сотника чарку и подумав выпил. – Все, хватит пить. Давай, сотник, спать ложиться, а то не дай Бог и вправду завтра эти нехристи нападут на наш острог. Постой. – Петр задумчиво глянул на сотника. – Ты сходи-ка часовых проверь, да предупреди, чтобы в оба глаза глядели, а лучше еще несколько человек выставь, чтобы даже муха не пролетела.

– Будь спокоен, атаман, все сделаю. Ложись, отдыхай, намаялся, поди, сегодня. – Черкас надел шапку, потоптался, как бы рассуждая выпить еще чарку или нет и поймав недовольный взгляд атамана, вышел, крепко прикрыв за собой дверь.

А Петр еще долго не мог заснуть, мысленно возвращаясь к недавней встречи с загадочным старцем. В ушах явственно звучали его слова. – Ты атаман, Челищеву-то, не верь. Враг он теперь не только тебе, но и государю вашему, Михаилу Федоровичу, и Патриарху русскому Филарету. И постигнет его вскоре кара небесная за измену и предательство, за корыстолюбие и мздоимство неслыханное. А как придешь ты, атаман, к берегам Енисея, то встретит тебя там монах Тимофей. Он и подскажет тебе, где острог возводить надобно. Там значит и ставь, и тогда стоять ему тысячу лет. А посланник твой, которого ты к воеводе Тобольскому Куракину с отпиской отправлял, в Кетском остроге брагу пил и в пьяном виде у него ту челобитную выкрали, да «Чеботаю» в руки отдали. Так что воевода Кетский все знает и крайне недоволен был, и от возведенного на его вотчине нового острога, и от успешного продвижения вашего отряда к Енисею. Вот и решил он вам палки в колеса ставить, да чинить преграды всевозможные. Для чего и послал своих людей с грамотой к тунгусскому князю Данулу. Это люди Данула сожгли ваши плахи и готовы истребить весь ваш отряд. Этой ночью они подойдут к острогу. Будь настороже, атаман. Да хранит вас Господь! – С этими словами старик троекратно осенил Петра крестом, повернулся, и больше не говоря ни слова, исчез в темном ельнике, словно его и не было.

Глава 7. Бой.

В то время в Сибири наряду с казаками несли ратную службу и стрельцы. И если в европейской части страны, где-нибудь в Москве, на Урале или на Дону, еще как-то казаков от стрельцов можно было отличить, то здесь в Сибири они были практически одно целое и для удобства, давно уже, всех служивых именовали казаками. Единственное отличие это то, что казак, прежде всего, был конный воин, но поскольку в нынешнем походе лошадей не было вообще, то само собой и это отличие отпадало.

***

Ночью сторожевой пост ударил в набат, залаяли, и завыли собаки. Колоколом в данном случае служил чугунный котел, подвешенный к сучку корявой сосны специально не спиленной на дрова и одиноко торчащей посреди острога.

Заранее предупрежденные о грозящей опасности казаки, без излишней суеты и паники, занимали свои места возле крепостной стены.

– Окружили нас, нехристи узкоглазые. Сейчас мы им зенки-то на жопу натянем. – Сотник Рукин, с английйским мушкетом на плече, в предвкушении предстоящей баталии, был радостно возбужден

Вскарабкавшись на смотровую вышку, Петр оглядел окрестности. Насколько можно было видеть вокруг в предрассветных сумерках, почти по всему периметру крепостной стены, горели костры.

– Сколько же их здесь?

– Много, атаман. – Почему-то шепотом ответил ему молодой казак – Человек двести – триста, никак не меньше.

– Почему вовремя тревогу не забили? Проспали, черти. – Петр бросил злобный взгляд в его сторону.

– Минуту назад, атаман и духу их здесь не было, хотя собаки изредка все же ворчали. А потом вдруг мигом костры запылали, как по команде.

– Кто в набат ударил?

– Так десятский. Я, как только костры-то запылали, сразу и завопил, а десятский в набат забил. Вчера же всех предупредили, что басурмане напасть могут. Так что никто не спал, атаман.

– Ладно, Михей, не серчай, это я так, сгоряча. – Петр вдруг вспомнил, как звали молодого казака, ведь он был его земляк из Пелыма. – Не робей, казак, побьем мы этих нехристей. – И ободряюще кивнул ему.

Петр Албычев в казаки никогда верстан не был, но к обращению – атаман, уже привык и смирился. В походных условиях, а тем более в боевых, как говорится, не до чинов и титулов, а атаман для казака всегда звучит уважительно и предельно понятно.

Несмотря на молодость, Албычев, уже не раз участвовал в сражениях с сибирскими татарами и самоедами и потому страха не испытывал, а только задор и злость.

Несколько минут потребовалось ему, чтобы обойти крепостную стену. Сам по себе острог был небольшой. Поскольку находился примерно на полпути от Кетского острога до нового, пока еще не существующего Тунгусского, то и строили его как временный опорный пункт. Ширина его была не более двадцати и длина около тридцати саженей, может чуть больше. Единственные ворота выходили к реке, рядом с ними была смотровая башня высотой около пяти саженей.

– Какие будут указания, атаман? – Перед Албычевым стоял десятский Васька Бугор. – Может первыми, начнем?

– Нет, Ермолаич, не начнем. – Сурово посмотрел на земляка Петр. – Не думай даже. По пустякам с инородцами ссориться и первыми войну начинать государем не велено. Подождем.

Петр оглядел крепость, словно ища кого-то и заприметив возле амбара знакомую фигуру подьячего Ивашку Дементьева, громко окликнул его.

– Что прикажешь, атаман? – Подскочил Ивашка, услужливо заглядывая в глаза.

– Выдай-ка каждому десятскому для его бойцов вина хлебного, да чтоб только по чарке на брата. Это не для пьянки, а для сугрева. Но больше чтобы ни-ни. – Он поднес кулак к носу испуганного подьячего.

Слабенькое-то, ягодное, винцо было тогда почти в каждой острожной избе и землянке, а вот горячее, хлебное вино, то что горело синим пламенем, выдавалась строго по распоряжению самого Албычева и хранилось в амбаре у подьячего Ивашки Дементьева под строгим учетом и контролем.

***

Хотя до восхода солнца было еще далеко, но уже посветлело, и можно было, без труда разглядеть, как в дальнем углу крепостной стены, возле медной пушки, копошились двое тобольских стрельцов, готовясь по команде бабахнуть картечью по неприятелю. Стрельцы и казаки аккуратно расставляли свои луки и колчаны, готовясь к отражению атаки тунгусов.

***

Все служивые, участвующие в походе, были на тот момент неплохо вооружены. Кроме обычного лука со стрелами, сабли, топора и пики у каждого было еще и огнестрельное оружие – пищаль, либо заграничный мушкет.

***

– Ну, что там? – Спросил Петр у десятского Васьки Скурихина, отвечающего за две медных пушки.

– Идут, черти узкоглазые. Командуй, атаман.

Едва Петр добежал до ближайшей бойницы, как свистящий шквал стрел ударил по крепостной стене. Кто-то из казаков вскрикнул, застонал и выругался матом.

– Видать задело уже кого-то – Мелькнуло в голове.

– Целься, казаки! – Заорал он что было мочи. – С нами Бог. Огонь!

Залп получился вразнобой. Не все вовремя услышали команду, но результат поразил даже самого Петра. Десятка два тунгусов повалились в снег. Некоторые, вероятно раненые, корчились и громко что-то верещали на своем языке, кто-то стонал, кто-то лежал не шевелясь.

– Казаки, огонь! – Снова крикнул Петр и взмахнул рукой с зажатым в ней пистолем.

Снова грянул залп, это заряжающие, как и было заранее обговорено, передали стрелкам вторые, заряженные уже ружья. Следом утробно ухнула пушка, за ней вторая и все окуталось белым едким дымом.

Дым не позволял видеть, сколько человек попадало в снег, но громкие вопли врагов говорили сами за себя.

Когда плотный пороховой дым рассеялся, тунгусов вокруг острога уже не было. Только десятка три то ли убитые, то ли раненые лежали и сидели на окровавленном снегу, напоминая о закончившемся сражении.

С воплем – «Сарынь на кичку» – казаки с пиками и обнаженными саблями уже без всякой команды перепрыгивали через тын, устремляясь в стан врага, туда, где до сих пор горели костры.

– Не расслабляться, казачки! – Зычно прокричал сотник Рукин, внезапно появившись возле Петра. – Ружья зарядить. Бугор, своих казаков задержи острог охранять. Я этих подлых людишек знаю, они и с тыла ударить могут. Пойду я. – Махнул он рукой в сторону неприятельского лагеря. – Посмотрю, что там?

Там, куда махнул рукой сотник, виднелся небольшой походный чум предназначенный видимо для их командира или самого князя. – А ты, атаман, отдохни, ведь не спал совсем.

– Подожди. Вместе пойдем. – Петр поправил висевшую через плечо перевязь с боеприпасами, засунул за кушак пистоль и выхватив из рук казака бердыш, перелез через крепостную стену.

– Атаман! – Навстречу Петру бежал казак. – Там старик тунгус, колдун, наверное, бормочет что-то.

– Толмача ко мне. – Прокричал Петр в сторону острога. – Быстро.

– Возле чума у костра сидел старый тунгус. Сморщенное коричневое лицо и закрытые глаза скорее напоминали спящего человека. По крайней мере на обступивших его казаков он не обращал абсолютно никакого внимания. Из-под облезлой шапки с ушками, вероятно изготовленной из кожи снятой с головы молодого оленя, на его плечи спадали длинные седые космы, давно уже свалявшиеся в колтуны по цвету напоминающие кошму, на которой он сидел.

Одет старик был в старую парку, непонятно из шкуры какого животного сшитую и увешанную уже выцветшими лоскутками материй, фигурками животных и людей вырезанными из костей и древесины.

То, что старик живой и даже не спит, выдавала его дымящаяся глиняная трубка, зажатая в желтых от никотина скрюченных пальцах, да тихое бормотание, на своем диком языке. Было непонятно то ли он, что-то, пел покачиваясь из стороны в сторону, то ли молился своим богам.

Обойдя старика, Петр отодвинул шкуру закрывающую вход в чум и заглянул внутрь. Скорее всего, это жилище было походным, но все же внутри оно было богато украшено дорогими тканями и коврами, а земля в чуме была покрыта войлочной кошмой и циновками.

Видимо хозяин чума собирался перекусить перед предстоящей баталией; на добела выскобленной доске лежали еще теплые куски вареной оленины, на глиняном блюде сухой творог и лепешки, тут же стоял берестяной туес с розовым топленым молоком.

– Где же хозяин-то? – Весело оскалился сотник, залезая в чум и усаживаясь на циновку. – Ну что ж, раз хозяин не приглашает, мы и сами с усами. О, а князь-то и выпить был не дурак. – В руках у Черкаса появился глиняный кувшин. – Арха! – Недолго думая он сделал два больших глотка и протянул кувшин Петру. – На, атаман, глотни. Забористое, молочное-то вино.

– Ты бы постерегся, мало ли что могут напихать туда эти тунгусы.

– Да нет, Петя, они рассчитывали острог захватить молниеносно. Не ожидали, что мы такой отпор дадим.

В чум заглянул десятник Федор Перфильев, примкнувший к отряду Албычева в Нарымском остроге.

– Что с ранеными пленниками делать будем, атаман?

– А много их?

– Трое тяжелых, а двое так себе.

– Убитых сколько?

– Убитых наповал двадцать два человека. – Усмехнулся Федор, покосившись на кувшин в руках сотника.

– Ладно, пошел я, там разберемся. Заканчивайте здесь. – Петр уже было вышел, но вдруг обернулся. – Да, старика допросите, толмач вон ждет и поосторожней бы вы, с этой бурдой.

Глава 8. Отписка Куракину.

Поскольку больше ни один тунгус, возле Маковского острога замечен не был, Петр объявил отбой, но усиленный дозор, на всякий случай, все-таки, оставил.

– Ну что там старый шаман говорит? – Спросил он вечером у сотника, заваривая чай из сушеной смородины, кипрея и шиповника.

– Да ничего. Ты ушел, он вроде очнулся. Но с толмачом говорить не стал, схватил бубен и давай вокруг чума скакать как шальной. Совсем плохой сделался. Изо рта пена пошла как у бешеной собаки, глаза закатил и свалился как сноп без чувств. Хотел я его в амбаре запереть, да не стал, куда он болезный денется. Может ну его, атаман, пускай идет к своим?

– Схожу, попробую еще с ним поговорить. Вы пойло-то тунгусское все выпили? – Ухмыльнулся Петр, надевая на себя волчью шубейку.

– Тебе зачем? Этого юродивого напоить, что ли собрался? Так он и от нашей, хлебной не откажется. Наше вино-то тунгусы за милую душу пьют, только наливай. – Черкас достал из котомки глиняную баклажку и протянул атаману. Иди, я сейчас толмача кликну.

***

Не торопясь Петр обошел крепость, поговорил с дозорными казаками. Настроение у всех было воинственно-веселое. У огромного костра, разведенного в центре острога, собрался почти весь отряд.

– Ну что, братцы, повоевали чуток? Чего собрались-то, али сон пропал, али бражка кончилась, али еще какие заботы тревожат? – В нарочито, шутливой форме обратился он к казакам.

– Неплохо бы, атаман, отметить нашу победу. – Выкрикнул кто-то из толпы. Все сразу оживились, одобряюще зашумели. – Верно, Максимка, говорит, надо бы отметить, а то наша-то брага уже в горло не лезет. – Под громкий хохот казаков из толпы к Петру вышел десятский Перфильев

– Ну что ж. – Петр оглядел народ. – Можно и отметить. – Кликните-ка мне подьячего.

– Да вот он, атаман, подьячий-то. – Зашумели казаки. – Чего спрятался-то? Выйди атаман требует.

– Ты вот что, – Петр смерил взглядом подьячего. – Выдай-ка снова вина хлебного, но теперь, – Петр загадочно выждал, словно находился в затруднении – по две чарки на брата. Его слова потонули в радостно-возбужденном гуле почти сотни голосов.

– Как же, ведь хотели оставить не непредвиденные расходы? – Растерянно залепетал подьячий. – Там атаман, уже немного осталось. Я лишнего не брал. – Залепетал он. – У меня все записано.

– Ничего Ивашка, брага-то у тебя, поди, ведь поспела?

– Знамо дело поспела.

– Ну, так вот, завтра-послезавтра выгонишь свежего вина. А то, что осталось, служилым и отдай, пусть сегодня погуляют с устатку. Да новую брагу поставь, чтоб успеть перегнать к пасхе, чтоб было чем разговеться. – Этот приказ подьячему, казаки тоже встретили с одобрением, закивали головами. – Петр помолчал, словно что-то обдумывая. – Недельки через три я думаю, сразу после пасхи и сниматься будем с насиженного места. Хватит, перезимовали, к Енисею пойдем. Лето скоро.

***

Возле тунгусского чума, как будто, ничего и не изменилось, старик-шаман сидел в той же позе, точно так же дымилась его трубка. У второго костерка чуть в сторонке, сидели двое стрельцов, охраняли старика.

– Что так и молчит? – Поинтересовался Петр.

– Молчит. – Утвердительно кивнул головой один из них.

– Может он глухонемой как пень? – Озадаченно почесал бороду другой. – Вот у меня, атаман, бабка была, отродясь, не одного слова не проронила, от рождения была глухонемая. Так и померла немтырем, слова за всю жизнь не молвила.

– Шаман не может быть глухим? – Возразил Петр, разглядывая старика – Как же он тогда объясняет людям свои предсказания?

Петр опустился на корточки перед стариком. – Тебя как зовут, старче? Замерз, поди? Может, выпьешь вина горячего?

Шаман хоть и делал вид, что не обращает, на Петра никакого внимания, однако кадык под сморщенной желто-грязной кожей после этих слов заходил ходуном. Видимо, что такое горячее вино, старик знал, он облизнул пересохшие губы, сглотнул слюну и не в силах больше сдерживать, себя поднял голову. Обвел глазами казаков и решив, что главный здесь все же Петр остановил на нем взгляд.

Петр знаком руки велел толмачу подойти поближе. – Переведи ка ему Семен. «Скажи мне старик, кто командовал вашим отрядом и зачем вы пожгли наши доски».

Глаза у шамана заблестели и наполнились смыслом. Он еще раз судорожно сглотнул и заговорил, не глядя ни на кого.

– У нашего великого князя Данула, много людей и оленей, он очень знатный и богатый тунгус. В его семье двадцать сыновей и столько же дочерей. А войско его огромное и неисчислимое. Тем отрядом, что пришел сюда командовал его старший сын Адубей. – Перевел Семен глядя вопросительно на атамана.

– Спроси его, что им от нас надо?

Семен повернулся к старику собираясь перевести ему вопрос, но тот остановил его и заговорил на своем.

– Я понимаю русский язык. Только говорить не могу. – Перевел Семен. – Мы много лет живем в этих местах, а вы русские пришли, чтобы захватить наши земли. – Старик с укором глянул на Петра. – Воевода «Чеботай» очень хорошо относится к нашему народу, он «ясак» не требует и аманатов не берет. Вы же пришли, чтобы отобрать у нас тайгу, оленей, женщин и наших богов?

– Скажи ему, что все равно, их народу придется платить «ясак» в государеву казну. Зато государь наш способен защитить их от набегов киргизов, монголов и якутов. Будет торговля, будут у них ружья и порох, будут котлы, ножи, будет и ткань для одежды. Никто их с насиженных мест прогонять не собирается, напротив царь российский хочет дружить с тунгусами. Многие сибирские племена давно уже встали под руку Московского царя и очень тому рады. Вот, например, князь Намак – Петр поднял палец – платит «ясак» и живет себе тихо и мирно, охотится себе на здоровье, никого не боится. – И не обеднел нисколько. Мы ему из Тобольска скоро ружья и порох привезем, вот тогда-то вы на него войной не пойдете, тотчас перестреляют. Ваши боги нам не нужны, у нас есть свой, да и олени нам пока ни к чему, а вот «ясак» нужен. Намак платит, и вы платить будете. А если миром не хотите, значит быть войне. Только вы вначале подумайте хорошенько. Наш белый царь могуществен и велик и царство у него необъятное, так что спорить с ним не следует. Так Данулу и передай. Если хотите мирно жить, охотиться, оленей разводить, детей растить, то «ясак» платить придется.

По лицу шамана было видно, что он все прекрасно понял и теперь думает, что ответить. Наконец старик повернул голову к Петру и заговорил.

– Что он сказал?

– Говорит, что если мы его отпустим, то он слово в слово, все передаст князю Данулу. И еще он просил отдать ему раненых, сородичей, способных передвигаться. Тяжелораненые, ему не нужны, равно как и убитые.

– Скажи, что он свободен, сейчас ему отдадут раненых и пусть уходят с Богом. – Петр встал, собираясь уходить.

– Он говорит – остановил Семен – что в устье реки Кеми нас будет ждать русский шаман Тимофей. Он и передаст нам ответ князя Данула.

– Хорошо. Отдай ему вино. – И протянув Семену баклажку, Петр, ломая бахилами хрустящий наст в полной задумчивости побрел к крепости. Перед его глазами вновь возник образ седого старика в рубище. – Неужели это и есть русский шаман Тимофей?

***

Вечером за ужином, Петр вкратце рассказал о своей беседе с шаманом.

– Адубея я знаю – Всплеснул руками Андрейка – ему наверное лет двадцать отроду. Князь Данул давно уже объявил его своим преемником. Мы когда с Кайдаловым ходили за «ясаком» на Верхнюю Тунгуску, у них в стойбище пару дней жили. Он в то время хоть и пацан был совсем, но уже тогда считался настоящим воином. Проворен был и опасен как росомаха. Если он сюда пришел, то это не просто так, значит, действует он с разрешения самого Данула.

– Все сходится, – Черкас снял с очага котелок с чаем и налил в свою кружку – а Данул о нашем отряде мог знать только от самого воеводы Челищева.

– Это что ж, выходит измена? – Разгневанно вскричал Петр – надо срочно Куракину отписку отправить. Немедля.

– А кого посылать-то хочешь? Здесь надо смышленого, да ловкого паренька посылать. Да не одного, а двух. – Черкас кивнул головой в сторону Андрейки. – Может его, атаман и пошлем? Человек проверенный, да и тайгу эту хорошо знает.

– А что? Собирайся Андрейка, в напарники себе сам человека выберешь. Да язык-то прикуси. Чтобы никому.

– Ясно дело, атаман, чай не маленький все в секрете будет. Я даже в острог Кетский соваться не стану. Знаю, как можно тайно его обойти. Ваську Морозова, если позволишь, атаман я бы с собой взял, он хошь и молодой совсем и не дюже смышленый, но он мне как брат, да и матушка у него сильно хворая, увидеть он ее хочет, тоскует сильно и по ночам плачет.

– По мне так бери Ваську. Ты как думаешь Черкас.

– Ваську, так Ваську. Андрейке виднее. – Рукин кивнул головой в знак согласия.

– Как стемнеет, подойдешь, а мы пока с сотником отписку воеводе сочиним.

Хоть грамоте оба были не сильны, писать решили без писаря, чтоб сохранить все в тайне уж больно вопрос был щепетильным, а учитывая, что часть казаков прежде служили под началом воеводы Челищева, утечка информации была очень даже возможна.

– Давай уж как-нибудь сами воеводе нацарапаем, как говорится, «узнал сосед – узнает весь свет». – Вздохнул Петр, разглаживая лист толстой немецкой бумаги выданной им самим приказным дьяком с разрешения воеводы.

– Сейчас только чернила разведу, засохли уже. – Черкас достал из берестяного сундучка склянку с чернилами, мешочек с мелким сухим песком, да пучок гусиных перьев. – И то верно говоришь, атаман. У нас в Тобольске говорят «знает кум, да кума, да людей полсела». Так что поостережемся лучше, сами напишем. Ты если, атаман боишься, бумагу попортить, то давай я напишу, я раньше писарем в Верхотурье целых полгода служил. Опыт маломальский имею.

– Так отписывай тогда. А то дьяк-то бумаги много не дал. Поскупился Андрей Васильевич. Так что пиши с осторожностью, у нас ее и так мало осталось.

Глава 9. Вестовые.

Поздно ночью, когда отряд, наконец-то, успокоившись, мирно спал и только бдительные стражники, не смыкая глаз, с тревогой вглядывались в лесные заросли и вслушивались в ночную тишину, двое казаков при полном обмундировании и вооружении незаметно, крадучись, покинули острог.

Никто и не подумал бы, что сотник Рукин, якобы встревоженный утрешним нападением тунгусов обходя территорию острога и проверяя бдительность часовых, специально отвлек их. Именно в этот момент Андрейка Фирсов со своим приятелем Васькой Морозовым перемахнули через тын и словно тени в ночи, мгновенно скрылись в лесной чаще.

– Слышите, что-то будто трещит? – С показным беспокойством прошептал сотник, указывая стражникам в темноту, где только что скрылись, отправленные им же вестовые.

– Да нет, Черкас. – Усмехнулись те. – То зверь какой-нибудь бродит. Сохатый, а может и волки. Человек так не ходит.

По всему было видно, что заступившие на смену часовые за ужином несколько употребили вина и потому настроение имели приподнятое и бравое.

– Давайте, ребятки, охраняйте. – Напутствовал их сотник, собираясь уходить. – Как бы тунгусы не возвернулись, да не напали бы снова.

– Мы дело-то разумеем, – с улыбкой отвечал Корней – не первый год службу несем. Не в одной потасовке уж побывали.

– Иди спать, сотник, а уж мы не подведем. – Вторил Корнею второй стрелец. Сразу было видно, что они хотят поскорее отделаться от надоедливого начальника.

– Видимо с собой пару штофов бражки прихватили, – усмехнулся Черкас. Он знал, что казаки и стрельцы частенько пьют на дежурстве домашнюю бражку или ягодное вино и ничего в этом плохого не видел. – Для сугрева и поднятия бодрости, отчего и не выпить в меру. – Подумал он, устало направляясь в свою «командирскую» избенку. Черкас как только представил, что его в избе ждет не только кружка горячего вина, но и кусок жареной сохатины, тут же почувствовал зверский голод и прибавил шагу.

– Как прошел побег? – С усмешкой поинтересовался Петр, протягивая сотнику березовый веник, чтобы обмести от снега бахилы

– Да я сам, если честно, не понял, когда они перемахнули через стену. Все время в поле зрения держал, потом глядь, а их и след простыл. Ловкие ребята. Думаю дён через двадцать, на Оби уже будут, а там зимник, обозы ходят. Доберутся с Божьей помощью.

– Дай Бог, дай Бог. Ну что, ты голодный, поди ведь? Садись, перекусим, да по чарке-другой винца выпьем.

***

Андрейка с Васькой шли всю ночь. Благо небо было чистое и полная луна освещала все вокруг словно днем. Небольшой морозец пощипывал лицо. Опытные таежники казаки специально оделись легко и теперь от быстрой ходьбы на лыжах нисколько не вспотели, только волосы под малахаями были мокрыми.

– Ну что, Васька, может, уже перекусим? – Глянув на звездное небо, спросил Андрейка. – Верст двадцать, поди, уже отмахали.

– Давай вон там, в низинке, в ельнике. Там и костерок запалить можно и чайку вскипятить и мясца подогреть. – Васька указал вниз в распадок и направил свои лыжи вниз по склону.

– Спасибо тебе, что с собой в Тобольск взял. – Сваливая охапку сухих веток и сучков для костра, молвил Василий. – У меня матушка сильно хворая. Думал, что уж больше и не увижу ее, а тут, на тебе подарочек, радость будет ей какая. Спасибо тебе, Андрейка.

– Да я то что? Сотник говорит, бери кого хошь, а кого мне еще кроме тебя надо. Чай мы дружки закадычные. Глядишь и ты когда-нибудь меня выручишь – Отшучивался Андрейка, наскоро извлекая из котомки съестные припасы. – Вот сейчас подзаправимся и в путь-дорожку. Я так рассчитал, что мы дней через двадцать к Оби выйдем. А там зимник. Там обоз за обозом. Повезет, так всю дорогу на санях ехать будем.

На крошечном костерке уже клокотал небольшой медный котелок.

– Ладный котелок мне сотник уступил. И вот еще – Андрейка вытащил из котомки стеклянный штоф – это, говорит, вам на всякий случай, вдруг под лед провалитесь, али захвораете. А я так думаю, что поскольку проваливаться под лед мы не собираемся, да и хворать, не приучены, давай-ка, Василий, мы по чарочке с устатку-то и примем.

– По чарочке можно. Перед обедом, да еще с устатку, грех не выпить.

Нанизанные на ивовые прутья куски сохатины уже шкворчали, капая жиром прямо в огонь. В котелке закипала снеговая вода. Из-за кромки леса, пока еще несмело, блеснули первые солнечные лучики.

– В этом году весна будет ранняя – Андрейка сдернул ломоть мяса со вспыхнувшего огнем прута и обжигая ладони перебрасывал его с руки на руку. – Наливай, Васятка, пока мясо не сгорело.

Они выпили.

– Хороша сохатинка, жирнющая, сочная. Это я его, сохатого-то, в прошлом годе по осени уже в кедровом распадке из арбалета приголубил. Здоровенный такой бык был, как конь. Голова вот такая, а рога во! – Андрейка, как всегда, хвастливо приврал, показывая руками размеры убитого им зверя.

– Ну, что, побежим дальше? – Василий аккуратно упаковал остатки пищи и штоф с вином в котомку и завязал ее.

– Ну, хоть не побежим, – лениво улыбнулся Фирсов – но идти все равно надо. Время не ждет.

***

Утром в двери избушки, в которой проживали Албычев с Рукиным, осторожно постучали.

– Кого это там с утра принесло? – Пробурчал Черкас, натягивая на себя полушубок. Очаг видимо давно уже погас и за ночь избушка выстыла. – Ну, кому это там не спится? – Крикнул он недовольно ежась от холода.

Дверь со скрипом отворилась и в облаке густого морозного воздуха, в избушку протиснулся десятский Алексей.

– Доброго здоровья, казаки. – Приветствовал он, снимая шапку и крестясь в красный угол.

– И тебе не хворать, Алексей. – Буркнул Черкас. – Аль случилось чего, с утра людям спать не даешь?

– Да и не знаю, случилось, али нет, только у меня двое казачков пропали. Андрейка Фирсов, да Васька Морозов. Вчера вечером ночевать не пришли, я уж подумал у вас они. Последнее время Фирсов-то часто к атаману бегает. Утром просыпаюсь – глядь, а топчаны не разобраны, мушкетов нет и других вещей тоже. Вот я и подумал, может ты, сотник, что знаешь?

– Пропали, говоришь, у тебя казачки, Алексей? Что ж ты так никчемно службу-то несешь, что у тебя бойцы пропадают? – Пряча в бороде улыбку и нарочито гневно зыркнув на десятского. – Слышь, атаман, что в отряде-то делается? То ли побег, то ли измена и предательство.

– Да ладно тебе, чего человека-то пугаешь. – Поеживаясь от холода Петр вылез из-под медвежьего одеяла. – Никто у тебя, Алексей не пропадал. Не стали мы вчера тебе говорить, чтоб подольше все в тайне держать. Ушли казаки твои в Тобольск к воеводе Куракину с важной отпиской. Ночью и ушли. Вот мы и хотели втайне это сохранить, потому и не поставили тебя в известность.

Видя, что Алексей обидчиво нахмурил брови и поджав губы опустил глаза, Петр приобнял его за плечи. – Ты обиду-то на нас, Алексей не таи, так надо было. Казакам, кто вместе с ними живет, скажешь, отправил, мол, вперед на разведку. Будто бы они наперед отряда пойдут, чтобы засады нам от тунгусов избежать впредь.

– Сделаю, атаман. – Потеплевшим голосом проронил Алексей. – В тайне все останется. Только наперед меня предупреждай, а то вдруг бы я поиски начал, да вся хитрость-то ваша коту под хвост. Что тогда-то?

– Ты ж умный казак, Алексей. Зря бы языком трепать не стал, все равно вначале бы к нам пришел. – Ухмыльнулся Черкас. – Что это от тебя за версту перегаром-то несет?

– Так знамо что. Атаман вчера велел всем выдать по две чарки вина горячего, так мы еще и своей брагульки добавили. – Засмущался тот. – Посидели, песни попели, байки потравили и, как положено, на боковую. Все как всегда, никаких скандалов али драк в моем подчинении не было. Все чинно, по-христиански.

– На, выпей, поправь малость здоровье. – Черкас зачерпнул в деревянной бадье и протянул Алексею полную кружку малиновой браги.

***

На десятый день пути к вечеру вестовые добрались уже до знакомых и узнаваемых ими, мест. Выйдя на высокий обрывистый берег Кети Фирсов, который уже почти три года жил в Кетском остроге, махнул Ваське рукой.

– Вон смотри, это острог – и указал вдаль, где на фоне заходящего солнца были явственно видны поднимающиеся в небо из печных труб столбы белесого дыма.

– К ночи-то подмораживает. – Поежился Васька. – А там, в избах, тепло, наверное. Щи горячие с мясом. – Сглотнул он голодную слюну. – Может, заглянем к нашим?

Андрейка, глядя вдаль, тоже боролся с искушением. Уж больно заманчива была перспектива провести ночь в жарко натопленной избе на сытый желудок. Но он помнил наказ сотника – «В острог не заходить и ни с кем из жителей не встречаться». Сплюнув на наст густой, голодной слюной и отгоняя назойливо лезшие в голову мысли, он злобно шикнул на Ваську.

– Сказано все в тайне держать и людям острожным на глаза не попадаться. Сейчас вниз спустимся, там балаган должен быть. Мы как-то, здесь сено ставили, «Волчья падь» называется. Вот там и переночуем.

– А еда-то там хоть есть?

– Может есть, а может и нет. Кто ее там для нас приготовил?

Уже почти в полной темноте отыскали балаган. По всему было видно, что здесь давненько никто не бывал. Ни следов, ни еще каких либо признаков присутствия человека, даже не было видно. Правда может это и хорошо, так как под огромным сугробом снега может случайно сохранился не вывезенный большой стог сена.

– Сено-это хорошо. – Немножко повеселел Васятка. – Вот еще пожрать бы чего и тогда, совсем распрекрасно, было бы.

С трудом откапав входной проем, завешанный задубевшей шкурой огромного сохатого, они с трудом все же проникли внутрь балагана. В полной темноте, на ощупь, скрюченными от холода руками Андрейка отыскал очаг и с радостью отметил, что в нем лежала целая охапка сухих дров. Высечь искру и раздуть трут было уже делом техники. Через несколько минут, вначале слабенький огонек, а потом все разгораясь и разгораясь пламя охватило все дрова лежащие в топке. Мгновенно все помещение наполнилось дымом.

– Выходи, выходи, парень, быстрее. – Андрейка вытолкал удивленного Ваську на улицу. – Давно чувал не топили, дымоход снегом забит, можно и задохнуться. У нас в деревне случаи такие иногда бывали. Я пока полезу, почищу трубу, а ты давай сено таскай. На сене сегодня ночевать будем, чай не хуже чем на перине будет.

Когда усталые путники снова залезли в балаган, дым уже почти выветрился, а очаг, получивший хорошую тягу, теперь весело гудел, наполняя небольшое помещение благодатным теплом и светом. Задубевшая от мороза шкура, заменяющая двери, тоже отмякла, расправилась и плотно закрыла вход, позволяя, однако, свободно входить и выходить.

– Ну что, давай посмотрим, что у нас там пожрать то осталось. – Васятка с надеждой заглядывал в котомку Андрейке. Свою, он давно уж развязал, съестного там, как он заранее знал, не было вообще. Еще утром все подъели в надежде, что по дороге подстрелят какую-нибудь дичину. Как назло по пути дичь не попадалась. То ли потому, что специально они не охотились, а шли выбирая пустоши да поляны где и зверя-то быть не должно, то ли потому, что уже чувствовалась близость человеческого жилья.

В котомке Андрейки тоже было не густо. Две полоски сушеного медвежьего мяса, да пара горстей зерен ржи, вот и весь запас.

– Где-то ведь тайник был – в задумчивости чесал свою бородку Андрейка – ведь где-то же дед Севастьян хранил свой провиант. Он, почитай, в том годе все лето здесь прожил.

– А че он здесь жил, больше негде что ли?

– А че ему дом-то? У него бабка Алена еще два года назад как померла. Вот он и подряжается везде, где можно. Здесь за провиант покосы охранял, да корзинки плел.

– А кому эти покосы нужны? – Хмуро заметил Васька.

– Так, а козы-то дикие, все сено сожрут. Их здесь знаешь сколько?

– Сколько? – Не сдавался Васька. – Нисколько. Он что за ними с палкой бегал? Что ж они последний стог-то не съели?

– Козы на зиму в горы уходят, а дед Севастьян здесь до самого снега живет. Петли на коз ставит, ну и так, когда коза зазевается, может ее и стрелой добыть. Где у него тайник я ж не знаю, вон снегу-то сколько навалило, поди сыщи.

– Стоп, Андрейка, а я знаю, где у деда схрон. – Вдруг оживился Васька. – Я когда за сеном ходил, на большой сосне, кажется, лабаз видел. Хотел сразу тебе сказать, да забыл.

– Лабаз? Где? А ну пошли, показывай.

– Да может он и пустой вовсе.

– Вот и поглядим, пустой али нет.

Лабаз действительно был и судя по всему не пустой. Даже снизу было видно, что груз, находившийся там, был тщательно упакован, обернут кожами, увязан веревками и обложен большими кусками сосновой коры.

Не без труда вскарабкавшись по дереву на настил из жердей, Андрейка, повозившись с веревками и кожами, столкнул вниз тяжелый тюк. Еще через какое-то время тюк затащили в балаган.

– Говорят, что грех, чужие схроны-то воровать. – Задумчиво молвил Васька, но по его грязной от сажи физиономии было видно, что ему-то как раз и не терпится поскорее узнать, что там внутри.

– Так мы ж не воруем. – Парировал Андрейка. – Мы только посмотрим что здесь и если еда, возьмем, сколько нам нужно, а остальное оставим. Ну не пропадать же нам с голоду.

– И то верно. – Быстро согласился Васятка. – Лабазы для того и строят, чтобы хранить там припасы. Вот они нам и понадобились. Я еще слышал, что если чего возьмешь, то надо что-нибудь взамен оставить. Тогда это не воровство.

– А что ты можешь оставить-то? – Усмехнулся Андрейка.

– Могу пороху немножко оставить и десяток стрел от арбалета. Завтра дров принесу с запасом.

– Ну, я тоже могу пороху чуток отсыпать, глядишь и пригодится кому.

К их удивлению в тюке оказалось фунтов пять ржаной муки, с полфунта соли, свежее мороженое мясо и, к великой радости обоих, закутанная в медвежью шкуру глиняная баклажка с парой штофов горячего вина.

Друзья просто остолбенели от такой невиданной щедрости деда Севастьяна какое-то время, молча и ошалело, переглядывались, взирали на такую роскошь.

Первым прорвало Васятку. Он спрыгнул с топчана и с радостными воплями пустился в пляс.

– Тиши ты, чертяка. – С усмешкой урезонивал его Андрейка. – Мы потом, когда с Енисея-то придем, деду Севастьяну тоже вдоволь вина купим. Чтоб не серчал, на нас, черт старый.

В этот вечер в заброшенной посреди тайги, жарко натопленной землянке, аппетитно пахло жареным мясом и свежеиспеченным хлебом. При свете ярко пылающего очага изголодавшие и утомленные друзья, уже изрядно отпив из баклаги, долго не могли заснуть.

Глава 10. Тяжелое похмелье.

Проснулся, а точнее было бы сказать, очнулся, Андрейка от яркого солнечного света и шума голосов. Голова после вчерашнего трещала, совсем ничего не соображая, во рту было мерзко и сухо, единственная мысль, пульсирующее в воспаленном мозгу, – скорее выпить воды.

– Постойте-ка, братцы, так ведь это Андрейка Фирсов, – пророкотал над его ухом чужой незнакомый голос – ей Богу он, я его дядю, Поздея, хорошо знаю, он же из Верхотурского острога будет.

– Ну-ка, дай посмотреть? – Над Андрейкой склонился другой человек, загородив льющийся в дверной проем дневной свет. – Точно он, а это кто с ним?

Андрейка, покачиваясь всем телом, с трудом, наконец-то сел на топчане и обвел толпящихся в тесном балагане людей, бессмысленным, ничего непонимающим взглядом.

– Да он братцы пьян, как сапожник. – Захохотал кто-то. – А второй вообще лыка не вяжет.

Постепенно память к Андрейке стала возвращаться, но он пока виду старался не подавать, изображая из себя еще не протрезвевшего человека. Растерянно, глуповато улыбался, кивал головой и старался делать попытки подняться на ноги, но всякий раз нарочно падал под веселый хохот мужиков. Это представление, как он и хотел, дало ему возможность, во-первых сориентироваться в ситуации и придумать более-менее правдоподобную версию, как они с Васькой здесь очутились, откуда и куда держат путь. Главное теперь было, чтобы Васька с перепуга, ничего не разболтал.

Васька же пока до сих пор безмятежно спал, раскинувшись на соломе, но морозный воздух, теперь беспрепятственно проникающий в открытый дверной проем балагана уже стал кусать его за оголенные части тела и залезать дальше под кафтан. Васька скрючился, подтянул под себя ноги, потом видимо не выдержав, пошарил вокруг себя руками в поисках медвежьего одеяла и не найдя его сел, но однако глаза так и не открыл.

– Так это же Васька Морозов. – Крикнул кто-то. – Помните, пацаном, еще был, когда они с Кайдаловым на Енисей к тунгусам ходили.

– Верно, он. – Пробурчал кто-то третий. – Однако же он с отрядом Петьки Албычева снова к Енисею пошел. Видел я его, когда их отряд нынче у нас в Кетском стоял.

– Не их ли поджидает наш воевода? Сказывали нынче, что, мол, казачьи разъезды все пути на Тобольск перекрыли, ловят мол, лихих людей, стало быть.

– А вот мы их сейчас прямиком к воеводе и доставим. Пусть сам разбирается, глядишь и нам поблажка, какая-никакая, будет.

– Это верно братцы. Перед воеводой выслужиться, спина-то не переломится. Вмиг копейку на вино даст, а может и боле.

Андрейка, давно уже смекнул, что это были люди не служилые, и можно было бы попытаться с ними как-нибудь договориться. – Лишь бы Васятка рот не открывал, а то набуровит чего не попадя с пьяных-то глаз. – Андрейка с опаской глянул на Васятку, пытаясь каким-нибудь образом привлечь его внимание.

– Смотрите, ребята, – вдруг заорал один из мужиков – да у них здеся и ружья имеются. Надо, надо их к воеводе волочить. Может, что натворили варнаки.

– А ну положи мой мушкет, стервец. – Все же продрав глаза и увидев свое ружье в руках чужого человека, благим матом заорал Васька и бросился на мужика с кулаками.

– Ты что, щенок. – Буркнул тот и одним ударом в голову уложил Ваську обратно на топчан. – Надо связать их, братцы, от греха подальше. А то еще могут и в бега кинуться. Этот-то, молодой, но шустрый, совсем как бурундук. – И мужики весело, но беззлобно захохотали.

***

Только спустя некоторое время, когда спутанные по рукам и ногам веревками, казачки, лежа на сене в последней почти пустой подводе, окончательно оклемались и протрезвели, до них стало доходить, что это простые мужики с Кетского острога.

Так уж вышло, что весной у крепкого крестьянина Федьки Ершова на подворье закончилось сено. Или Федька не рассчитал осенью, когда сено на зиму на подворье завозил. А может, кто из соседей у него то сено подворовывал, слухи такие по селу ходили. Но сена не хватило и пришлось Федьке ехать на покосы в «Волчью падь», где он с осени, на всякий случай заначку оставил. И надо было торопиться, сено-то находилось на другом берегу, а вот-вот Кеть ото льда вскроется и тогда еще пару недель ждать конца ледохода. Работа предстояла нешуточная, поэтому Федька со своим родным братом Сидором, уговорив соседа Поликарпа помочь им. Отправились в «Волчью падь» спозаранку, почти в темноте. Там-то они случайно и обнаружили Андрейку с Васяткой. Не без оснований приняв их за беглых варнаков, позарившихся на чужое имущество, решили сдать их воеводе.

Имущество Федора, по большому счету, конечно же, не пострадало, окромя того, что было выпито все вино, на которое, конечно же, и рассчитывал Федор приглашая помощников. Именно по этой причине они больше всего и горевали.

Загрузив сеном три подводы, хмурые, злые мужики уже под вечер отправились обратно домой. Сам Федор ехал на последней подводе, угрюмо поглядывая на связанных арестантов, валяющихся на самом задке саней.

– Верст пять до ближнего-то села осталось – завернув назад голову, прошептал Андрейка, пытался сориентироваться на местности. – Бежать надо.

– Как бежать-то? – Еле ворочая языком, проскрипел Васька. – Даже воды напиться не дали, демоны проклятые. – Изогнувшись всем телом, он безуспешно пытался ухватить ртом хоть немножко снега с сугробов, так заманчиво, почти совсем рядом проплывающих мимо саней.

– Как же так случилось? – Корил себя Андрейка. – Ведь весь план коту под хвост. Что атаман-то скажет, что сотник подумает? Как теперь оправдаться? Как выполнить поручение? – Мрачные мысли одна за другой проносились в его голове не находя ответа.

– Запомни, – шепнул он Ваське, косясь на возницу – нас никто не посылал и идем мы не в Тобольск, а в Верхотурье. Мы же оттуда родом, вот и сбежали от Албычева. Не хотим, будто, на Енисей идти. У нас в Верхотурье и невесты имеются. Жениться, мол, нам пора пришла, девки-то ждать не станут. А вообще лучше молчи, чтоб ненароком чего, не выболтать.

– Эй вы мухоблуды, чего там перешептываетесь? – Заметив движение позади себя, оглянулся Федор. – Али кнута давно не пробовали? Сейчас попробуете. – И словно в подтверждение своих угроз смачно щелкнул кнутом в воздухе.

– Дай водицы попить, дяденька? – Жалобным голосом проскрипел Васятка.

– Что глотка пересохла? – Злобно ощерился Федор. -Обойдешься, чертово семя. Наперед знать будешь, как чужое вино-то воровать.

После таких слов Васька буквально пришел в ярость. Стал дергаться, хрипеть, подскакивать всем своим телом на санях с такой силой, что даже лошадь и та испуганно зафыркала и скосив голову набок, пыталась разглядеть, что там у нее позади творится.

Наконец Ваське каким-то чудом все же удалось свалиться с саней, и он остался позади, барахтаясь в снегу кверху ногами.

– Стой, стой! – Заорал Андрейка. – Васятка выпал.

Федор оглянулся, матернулся, а потом захохотал, глядя как Васятка словно муха, севшая на варенье, барахтается молча и безуспешно.

– Вот и пусть пропадает там. – Весело глянул он на Андрейку. – Если хошь я и тебя столкну, на пару. Как раз к утру-то и околеете.

Пока сквернословя и издевательски подсмеиваясь, Федор тащил волоком к подводе, извивающегося как червяк Васятку, тот не теряя время, полным ртом старался ухватить как можно больше снега.

– Ну что, наелся? – Федор рывком забросил Василия на задок саней. – Еще раз свалишься, поднимать не буду. И так уже отстали от обоза. – Он с тревогой глянул вперед, где в вечерней дымке уже еле виднелась последняя подвода с большой копной сена. Скорее всего, передние возчики даже и не заметили, что подвода Федора осталась далеко позади. Им и в голову не могло прийти, что практически пустые сани, в которых был сам хозяин, могут отстать.

Федор торопливо дернул поводьями, понукая лошадь, но та стояла как вкопанная, только прядала ушами и приседала на задние ноги.

– Что за чертовщина? – Беспокойно оглядываясь и тихонько матерясь, так как обоз уже совершенно скрылся из глаз, Федор по очереди поднимал и осматривал мохнатые лошадиные копыта, обламывая с них сосульки и лед. Потом принялся проверять сбрую.

В стремительно надвигающихся сумерках, вдруг подул холодный пронизывающий ветер, называемый местными жителями низовкой. Потом повалил снег, да такой плотный, что следы от полозьев позади саней в одно мгновение замело так, что как будто их и не было.

– Что там, дядя Федор, случилось? – Почти по-дружески, ласково окликнул его Андрейка.

– Что, что? – Раздраженно ответил Федор. – Правду говорят, едешь в дорогу, лошадь запряги сам. Хомут Ванятка, сын мой, стервец, не затянул он и натер шею до крови. Вот лошадь и не идет, больно ей значит. Надо будет перехомутать, а где ж я один-то в темноте справлюсь?

– Так ты, дядя Федя, меня развяжи. Я с измальства к лошадям приучен, враз помогу. Один-то, чай, не справишься.

– Ишь ты хваткий какой. Я тебя значит развяжу, а ты меня ножичком по горлу-то и чиркнешь. – Невесело хохотнул Федор.

– Да ты че говоришь-то, дядя Федор. Каким ножичком? Ваши же, меня обыскивали. Ведь ночь скоро, а ты сам поди знаешь, как эта падь-то называется – волчья. А ну как стая набежит.

– И то, правда… – недоверчиво проворчал Федор – так и быть. Только не вздумай баловать у меня.

– Да что ж я баловать-то зачну, дурак я, что ли? Надо, дядя Федя, выбираться поскорее отсюда, от греха подальше.

– А меня-то тоже развяжите? – Плаксиво застонал Василий, руки, ноги совсем уж занемели.

– Подожди, Васятка, – уклончиво, чтобы не насторожить Федора, ответил Андрейка – вот с упряжью управимся, тогда и развяжем. Верно, я говорю, дяденька?

– Давай вначале управимся с хомутом. – Недовольно буркнул тот. – Тогда видно будет. Нет, не догнать нам их. – Сплюнул Федор в снег. – Ушел обоз. Теперь только дома и хватятся.

Рана на шее лошади была хоть и не смертельная, но видимо весьма болезненная. О том чтобы продолжать путь и речи быть не могло.

– Что ж делать-то? – Запричитал Федор.

– Распрягать совсем надо, – сделал заключение Андрейка – дать сена на ночь и самим ночевать. Авось утром помощь придет. Здесь же верст пять всего и будет-то.

– А ты почем знаешь? Ты ж всего два раза-то и был здесь.

– Нет, дядя Федор, я здесь три года прожил. У воеводы Челищева службу справлял. А здесь в «Волчьей пади» мы с дедушкой Севастьяном сено косили, от того я про балаган-то и знаю. Хоть специально у него спроси. Как дедушка Севастьян поживает? Корзинки-то знатные плетёт поди?

– Эко хватил, корзинки…. Дедушка Севастьян уже больше года как на небесах. Как раз на Рождество Христово он и преставился. Царствие ему небесное. – Перекрестился Федор.

– Жалко дедушку Севастьяна. – Хлюпнул носом Андрейка и тоже перекрестился.

– На всё воля Божья.

– Ну, развяжете вы меня, или я сейчас помру? – Снова заканючил в санях Васятка.

– Так развязать-то можно – Нерешительно теребил бороду Федор – только чтобы до тумаков-то дело не дошло.

– Не дойдет, дяденька. Я смирный. – Слезливо канючил Васятка.

И в это время где-то совсем рядом в надвигающейся ночи, явственно и отчетливо раздался протяжный и унылый волчий вой.

– О, господи, пронеси. – Перекрестился Федор и замерзшими, негнущимися пальцами стал быстро развязывать Васятку. – Чай все мы православные, что уж теперь-то. Спаси Господи и сохрани.

– Дяденька Федор, – истерично завопил, озираясь, Андрейка – куда вы наши мушкеты дели?

– Куда, куда, вон под сеном вся ваша амуниция и лежит. Мне-то оно без надобности, я и стрелять-то из вашего ружья не умею. – Федор разгреб сено. – Вот они ваши ружья.

– Застывшие мушкеты прилипали к раздувшимся от мороза пальцам. В почти что, полной темноте зарядить мушкет оказалось не так-то просто. А пронзительный, душераздирающий вой был совсем рядом и кажется что раздавался он уже со всех сторон.

– Ай-яй-яй горе-то какое…, – причитал в страхе Федор, сжимая в руках вилы – сожрут они нас на смерть, как есть сожрут.

Развязанный им Васька на удивление первым зарядил свой мушкет и прижимаясь спиной к боку дрожащей от страха лошади отыскивал глазами зверя. Вот их уже стало видно воочию, стая примерно из десятка волков почти вплотную придвинулась к ним, почти обступив подводу. Протяжно и тревожно заржала, было, обезумевшая от страха лошадь и смолкла, только крупная дрожь прокатилась по всему ее телу.

– Стреляй ты, – крикнул Андрейка Василию – а потом сразу заряжай, а я постерегу.

– Почти не целясь, Васятка пальнул в ближайшего волка. Удар приклада отбросил его, прям на бок лошади. Та уже освобожденная от сбруи, дико заржала, встала на дыбы, готовая вот-вот унестись, что было мочи, в страшную темноту.

Вовремя подскочивший Федор всем телом повис на удилах, стараясь удержать ее на месте. В волчьей стае огненный раскатистый выстрел, тоже произвел ошеломительный эффект. Василий хоть и случайно, но все же попал в волка. Смертоносный удар пули подбросил зверя вверх. Видимо ранение было поистине чудовищное, волк бился в судорогах, лязгал зубами и хрипел, снег вокруг него потемнел от крови. Остальные звери, как псы шелудивые, поджав хвосты и поскуливая, отступили подальше в темноту, но совсем не уходили.

Следующий заряд Василий вставил уже быстрее, то ли руки от волнения оттаяли, то ли дрожь унялась.

– Стреляй, – кивнул он Андрейке – я уже зарядил.

– Андрейка, тщательно прицелившись, сразу же срезал, здоровенного задравшего в вое, башку, волчару. Сраженный пулей вожак рухнул, даже не успев допеть свою унылую песню до конца.

– Ай, молодца, хлопчики – развеселился Федор, видя как волки поскуливая и подвывая бросились врассыпную.

Больше в эту ночь стая их не беспокоила и волчьи голоса хоть и раздавались время от времени, но где-то далеко в лесу.

Успокоившись, поужинав, чем Бог послал, решили вздремнуть, благо сена в санях было много, там же лежало и медвежье одеяло с лабаза и лосиная шкура, висевшая раньше вместо дверей в балагане. Первыми отдыхать легли Федор с Андрейкой, оставив Васятку, сторожить их тревожный сон. Лошадь к тому времени тоже уже успокоилась и привязанная длинными тороками прямо к саням с аппетитом похрустывала сеном.

Глава 11. Челищев.

– Вставайте, хлопцы, подмога пришла. – Разбудил друзей насмешливый голос Федора.

Андрейка открыл глаза и непонимающе уставился на Василия мирно посапывающего под теплым медвежьим одеялом.

– Как так-то, дядя Федя, почему меня-то дежурить не разбудили?

– Так а чего будить-то. Я уже старый, мне спать некогда, а ты ишо парнишка молодой, вона, я слышал, жениться собрался. Вот и спи пока, сил набирайся, а женишься – детишки пойдут, не до сна чай будет.

– Солнце на безоблачном небе уже поднялось довольно высоко и палило по-весеннему нещадно, ветра не было, свежий, твердый как камень снег, слепил глаза. Лошадь мирно хрустела сеном, изредка косясь лиловым глазом на двух окоченевших волков лежащих возле саней. Почти у самой кромки леса было отчетливо видно, как к ним двигаются две подводы, а следом трое всадников. Казаки, наверное? Настроение у Андрейки сразу же испортилось. Он понимал, что уже никуда им не деться от дотошных расспросов. И хорошо, если это будет сотник, его Андрейка немножко знал, неплохой мужик. А коли сам воевода? За себя-то он был спокоен, а вот как поведет себя Васятка, впервые встретившись с «Чеботаем».

Воеводу Кетского острога Бориса Григорьевича Челищева все почему-то называли «Чеботай». Когда Андрейка впервые услышал, то очень удивился. – Странно как-то, рассуждал он, московский столбовой дворянин, полковой воевода, а кличут, словно собаку какую – Чеботаем? Только потом ему объяснили, что название «Чеботай» перешло ему от его отца – Енаклия Чеботая, якобы приходившегося родственником великому татарскому мурзе. Вот и шла теперь путаница. Кое-какие отписки из Москвы приходили то на имя Чеботая, то на Челищева. В общем ерунда, какая-то. Впрочем Андрейку это сильно и не волновало Чеботай, так Чеботай, Челищев пусть Челищев, тоже не плохо. Близко с воеводой Челищевым Андрейка, по понятным причинам, знаком не был. Так видел несколько раз и, всякий раз, ему хотелось поскорее отойти от него в сторону. Непонятно почему, но от воеводы как будто исходила какая-то тревожная, темная сила. От его взгляда у Андрейки, да и не только у него, душа уходила в пятки, хотелось поскорее бежать, куда-нибудь, подальше. Никто, наверное, не помнил, чтобы его широкая как тарелка красная, монголоидная рожа, когда-нибудь, улыбалась. Чтобы кому-то он сказал доброе слово, похвалил. Просто потрепал по плечу. В общем, не было в остроге человека, кто бы относился к нему с любовью и теплотой или даже просто, по-доброму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.