Пилар Кинтана
Бездны

Моим сестрам

Моя душа бросается в черную отвратительную бездну, и та вязко заполняет мой рот, нос и уши.

Фернандо Ивасаки, «Незнакомец»

Los Abismos

© 2021, Pilar Quintana

© Мария Малинская, перевод на русский язык, 2024

© Издание, оформление.

ООО «Издательство Эксмо», 2025

Popcorn Books®

Часть первая

В квартире было столько растений, что мы называли ее джунглями.

Дом наш был как из старого кино о будущем. Обтекаемые формы, выступающие балконы, много серого, большие открытые пространства, панорамные окна. Квартира была двухэтажная, и окно гостиной, высотой в два этажа, тянулось от пола до самого потолка. На первом этаже – черный гранитный пол с белыми прожилками, на втором – белый с черными. Голая лестница – стальные трубки, ступеньки из полированных досок и сплошные зияющие пустоты между ними. Она вела наверх, и коридор с перилами из стальных трубок, такими же, как на лестнице, нависал над гостиной, будто балкон. Оттуда были видны джунгли, захватившие весь первый этаж.

Растения стояли на полу, на столах, на музыкальном центре и на комоде, между кресел, на подставках из кованого железа и в глиняных кашпо, свисавших со стен и потолка, на нижних ступеньках и в помещениях, которых со второго этажа видно не было: на кухне, в патио для стирки и в гостевой ванной. Растения были всевозможные – те, что любят свет, те, что предпочитают тень, и те, которым нужен обильный полив. Цвели лишь немногие, антуриум – красным, спатифиллум – белым, а остальные стояли зеленые. Папоротник кудрявый и гладкий, стебли с полосатыми, яркими и пятнистыми листьями, пальмы, кусты, огромные деревья в гигантских горшках и нежные росточки, помещавшиеся в мою детскую ладонь.

Бывало, я шла по квартире – и казалось, растения тянутся ко мне, хотят коснуться меня листьями, будто пальцами, а самые крупные, те, что стояли за трехместным диваном, обвивали каждого, кто на него садился, и любили припугнуть внезапным прикосновением.

На улице два гуаякана закрывали обзор из гостиной и с балкона. В сезон дождей они сбрасывали листья и покрывались розовыми цветами. С деревьев на балкон перескакивали птицы. Самые отважные, колибри и сирири, даже залетали осмотреться в столовую. Между столовой и гостиной беззаботно порхали бабочки. А иногда по ночам к нам заглядывали летучие мыши – они летели низко и будто сами не знали куда. Мы с мамой принимались кричать. Папа брал метлу и неподвижно стоял с ней среди джунглей, пока летучая мышь не убиралась обратно на улицу тем же путем.

По вечерам, спустившись с гор, над Кали носился прохладный ветер. Будил гуаяканы, влетал в дом через открытые окна и шевелил растения у нас в квартире, поднимая ропот и суету, точь-в-точь как бывает на концертах. На закате мама поливала свои владения. Вода просачивалась сквозь землю и вытекала сквозь дырочку в дне на глиняные блюдца, журча ручейком.

Я обожала бегать по джунглям, и чтобы растения гладили меня, и стоять среди них, закрыв глаза, и слушать. Тихое журчание, шепот ветра, нервные, взволнованные ветви. Я обожала бегом взбегать по лестнице и смотреть вниз со второго этажа, будто в бездну, будто ступеньки – это расселины в глубоком овраге. А внизу простирались наши джунгли, роскошные и дикие.

Мама всегда была дома. Она не хотела быть как моя бабушка. Всегда мне это повторяла.

Моя бабушка спала допоздна, так что мама уходила в школу, не повидавшись с ней. Днем она играла с подругами в луло, а когда мама возвращалась из школы, четыре из пяти дней бабушки не было дома. А если была, то только потому, что в тот раз играли у нее. Восемь дам сидели в столовой у стола, курили, смеялись, сбрасывали карты и ели пандебоно. На маму бабушка даже не глядела.

Однажды в загородном клубе мама услышала, как одна дама спросила бабушку, почему у нее нет больше детей.

– Ох, дорогая, – ответила бабушка, – будь я половчее, у меня и этой-то не было бы.

Обе расхохотались. Мама только вылезла из бассейна, с нее стекала вода. Она сказала мне, что ей как будто рассекли грудь, сунули туда руку и вырвали сердце.

Дедушка возвращался с работы ранним вечером, обнимал и щекотал маму, спрашивал, как дела. А в основном за ней смотрели горничные; они часто сменялись, потому что бабушке ни одна не нравилась.

У нас горничные тоже надолго не задерживались.

Есения приехала из джунглей Амазонки. Ей было девятнадцать, у нее были прямые волосы до пояса и грубые черты, как у каменных скульптур из Сан-Агустина. Мы с ней сразу поладили.

Моя школа была всего в нескольких кварталах от дома. По утрам Есения отводила меня туда, а днем встречала у входа. По пути она рассказывала о своей земле. О фруктах, о зверях, о реках, что шире любого проспекта.

– А это, – говорила она, указывая на реку Кали, – не река, а ручеек какой-то.

Однажды днем после школы мы сразу пошли к ней – в комнатенку возле кухни, с ванной и крошечным окошком. Мы уселись на кровать друг напротив друга. Оказалось, она не знала никаких песен и не умела играть в ладоши. Я стала учить ее своей любимой игре, как три куклы приехали из Парижа. Она на каждом шагу сбивалась, и мы принимались хохотать. Вдруг на пороге возникла моя мама:

– Клаудия, иди к себе, будь добра.

Она была жутко серьезная.

– А что такое?

– Иди, я сказала.

– Но мы же играем.

– Не заставляй меня повторять.

Я посмотрела на Есению. Она взглядом показала мне, что надо идти. Я встала и вышла. Мама подобрала с пола мой портфель. Мы вошли ко мне в комнату, мама закрыла дверь.

– Чтоб я больше никогда не видела, как ты с ней шушукаешься.

– С Есенией?

– Ни с ней, ни с кем-то еще из прислуги.

– Почему?

– Потому что это прислуга.

– И что?

– Ты к ним привязываешься, а потом они берут и уходят.

– У Есении в Кали никого нет. Она может остаться у нас навсегда.

– Ох, Клаудия, не будь такой наивной.

Несколько дней спустя Есения ушла, не попрощавшись, пока я была в школе.

Мама сказала мне, что позвонили из Летисии и ей пришлось срочно уехать домой. Я заподозрила обман, но мама стояла на своем.

А потом пришла Лусила, пожилая женщина из Кауки. Она вообще со мной не разговаривала и продержалась у нас дольше всех.

По утрам, когда я была в школе, мама занималась домашними делами: ходила по магазинам, оплачивала счета. В полдень забирала папу из супермаркета, и они вместе обедали дома. Потом он уезжал на работу на машине, а она оставалась дома ждать меня.

Когда я возвращалась, она лежала в постели с журналом. Ей нравились «Ола», «Ванидадес», «Космополитан», там она читала о жизни известных женщин и рассматривала крупные цветные фотографии: дома, яхты, вечеринки. Я обедала, она листала журналы. Я делала домашние задания, она листала журналы. В четыре по единственному телеканалу начиналась передача, я смотрела «Улицу Сезам», а она листала журналы.

Как-то раз мама мне рассказала, что незадолго до окончания школы она дождалась дедушку с работы и сказала ему, что хочет пойти учиться в университет. Они сидели в комнате бабушки с дедушкой. Дедушка скинул гуайяберу на пол и остался в одной майке – большой, волосатый, с круглым теплым животом. Вылитый медведь. Он посмотрел на маму странным незнакомым взглядом.

– На юридический, – сказала мама, набравшись смелости.

У дедушки набухли вены на шее, и самым суровым тоном он сказал маме, что приличным девушкам полагается идти замуж, и никаких университетов и юридических ей не видать как своих ушей. Я прямо слышала его жуткий голос, как из громкоговорителя, и видела, как моя мама, совсем крошечная, пятится к стене.

Меньше месяца спустя дедушка умер от инфаркта.

В кабинете у нас дома была стена, увешанная семейными фотопортретами.

Снимок моих бабушки с дедушкой, маминых родителей, черно-белый, в серебряной рамке. Он был сделан в клубе, на последней новогодней вечеринке, на которой они были вместе. Кругом летал серпантин, люди в шляпах дудели в игрушечные рожки. На фотографии бабушка с дедушкой, смеясь, размыкали объятия. Он – великан в смокинге, в бифокальных очках, с бокалом в руке. Волос на теле не видно, но я знала по другим фотографиям и по маминым рассказам, что они были повсюду: на руках, на спине, в носу и даже в ушах. Моя бабушка – в элегантном платье с открытой спиной, с пышно уложенной короткой стрижкой, в руке – портсигар. Высокая и худая, будто гусеница встала на ноги, – но рядом с дедушкой она казалась совсем маленькой.

Красавица и чудовище, думала я всегда, глядя на них, но мама вступалась за дедушку, говорила, что никакое он не чудовище, а просто плюшевый мишка, который всего раз в жизни разозлился.

Дедушка всю жизнь проработал на заводе кухонной техники, в отделе продаж. У него были крупные клиенты, высокий оклад и комиссия с каждой продажи. После его смерти комиссий не стало, а пенсия, назначенная бабушке, была куда меньше его оклада.

Бабушке с мамой пришлось отказаться от членства в клубе, продать машину и дом в Сан-Фернандо. Они переехали в съемную квартиру в центре, распрощались с постоянной горничной и наняли другую, она приходила не каждый день. Перестали стричься в салоне, научились сами красить ногти и делать укладки. Бабушка сооружала себе высокую пышную прическу при помощи гребня и половины флакона лака. Она бросила луло, потому что приглашать к себе восемь дам обходилось слишком дорого, и перешла на канасту: в нее можно было играть вчетвером.

Окончив школу, мама устроилась волонтеркой в больницу Сан-Хуан-де-Дьос; дедушка одобрил бы это решение.

Сан-Хуан-де-Дьос была благотворительной больницей. Я там никогда не бывала и представляла себе темные грязные помещения, стены, запачканные кровью, и умирающих, со стонами плетущихся по коридорам. Однажды я рассказала об этом маме, она рассмеялась. На самом деле, сказала она, здание было большое и светлое, с белыми стенами и садами в патио. Его построили в восемнадцатом веке, и монахини, управлявшие больницей, поддерживали его в прекрасном состоянии.

Там мама познакомилась с папой.

Портрет бабушки с дедушкой по папиной линии был овальный, в ажурной бронзовой рамке. Они жили в более давние времена, чем мамины родители, и времена эти моему детскому сознанию мнились темными, как сам портрет.

Картина маслом изображала день их свадьбы, это была копия фотоснимка: коричневый фон, тусклые детали. Единственное яркое пятно – невеста, девочка шестнадцати лет. Она сидела на стуле, платье скрывало ее всю, от шеи до туфель. Мантилья, робкая улыбка, в руках – четки. Наряд наводил на мысли о конфирмации, а жених казался ее отцом. Он стоял будто старый деревянный столб, и рука его покоилась на ее плече. Сухопарый, лысый, в сером костюме и толстых очках.

Эта девочка, моя бабушка, умерла, рожая моего папу, не дожив и до двадцати. До этого они с дедушкой жили у него на кофейной финке, а после он уехал в Кали – убитый горем, думала я. Печальный мужчина, который был не в состоянии ни о ком заботиться. Новорожденный и его сестра, моя тетя Амелия, которой было тогда два года, остались на финке, препорученные заботам одной из бабушкиных сестер.

Там они и выросли. Когда пришло время, их тетя записала детей в районную школу, куда ходили дети фермеров и рабочих. Во втором классе они выросли из своих ботинок, тетя отрезала мыски ножом, и они стали ходить так, пальцы торчали из дырки.

– Вы были бедные? – спросила я у тети Амелии, когда она рассказала мне эту историю.

– Что ты! Финка процветала.

– А почему вам не купили новых ботинок?

– Кто же знает? – сказала она, помедлила немного и добавила: – Папа никогда к нам не приезжал.

– Грустил после смерти вашей мамы?

– Наверняка.

Их тетя заболела, врачи оказались бессильны, и, когда она умерла, детей отправили к отцу в Кали. Он продал финку и открыл супермаркет.

Мои тетя с папой жили с дедушкой, пока не выросли. У дедушки началась эмфизема, потому что он курил две пачки в день, и он умер задолго до моего рождения. Папа с тетей унаследовали супермаркет.

Тетя Амелия следила за делами в супермаркете, но на работу туда не ходила. Она проводила дни у себя в квартире, в халате, много курила, а по вечерам пила вино. У нее были халаты всех мыслимых фасонов и расцветок. Мексиканские, гуахирские, индийские, в разводах, как у хиппи, и с картагской вышивкой.

На Рождество и на ее день рождения мама всегда жаловалась, что не знает, что подарить, и в конце концов покупала халат. Тетя принимала подарок с радостью, которая казалась искренней, уверяла, что такого у нее нет или что именно этого цвета в ее коллекции не хватает.

Мой папа управлял супермаркетом. Он никогда не брал отпуск, а отдыхал, когда супермаркет не работал, – по воскресеньям и по праздникам. Приходил с утра самым первым, по вечерам уходил последним, а иногда ему приходилось ехать туда среди ночи, принимать задержавшиеся поставки. По субботам, закрыв магазин, он ехал в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, отвозил продуктовые пожертвования больным.

Когда приехал папа, мама расставляла продукты в кладовке, освобождая место для новых пожертвований. Она не обратила на него внимания, а вот он остался очень ею впечатлен – настолько, что спросил у дежурной монахини, кто это такая. Монахиня эта, рассказывала мама, была низенькая и плотная. Я воображала ее этаким пеньком в коричневом облачении, расширявшемся книзу.

– Новая волонтерка, – ответила она папе. – Ее зовут Клаудия.

Папа с монахиней посмотрели на мою маму.

– И она не замужем, – добавила монахиня.

Возможно, это придало ему храбрости. Папа дождался окончания маминой смены, подошел к ней, представился и предложил подвезти ее домой.

Девятнадцатилетняя мама посмотрела на него сверху вниз и увидела мужчину за сорок.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Но папа не сдался. Он привозил ей в больницу шоколадные конфеты, фисташки и другие вкусности, купленные в «Ла-Кристалине» – там продавали импортные продукты. Мама отвергала его подношения.

– Хорхе, – сказала она ему как-то раз, – вы что же, никогда не угомонитесь?

– Нет.

Она рассмеялась.

– Я привез вам датское сливочное печенье.

Банка была огромная, и мама не устояла. Она взяла печенье.

– А сегодня вы позволите отвезти вас домой?

В тот раз она не смогла отказаться.

Моей бабушке очень понравился этот учтивый господин с приличным состоянием, который к тому же проявлял христианское милосердие, жертвуя продукты на благотворительность.

– Он же старик, – сказала моя мама.

– Тебе ведь нравятся мужчины постарше?

Это была правда. Моя мама не выносила своих ровесников, считала их дурачками, только и способными, что плескаться в клубном бассейне.

– Но не настолько же старше, – сказала мама.

Бабушка закатила глаза.

– Тебе не угодишь, Клаудия.

В понедельник, вернувшись из больницы, мама обнаружила в квартире дам, собравшихся поиграть в канасту. Окутанные клубами сигаретного дыма, они ели датское сливочное печенье. Четыре домохозяйки с пышными, как воздушные шары, прическами и длинными накрашенными ногтями, которыми они тасовали карты и двигали по столу.

«Стояла жуткая жара», – рассказывала мама. «Я знаю эту жару, как бывает в Кали, – думала я, – тебя будто размазывает по земле». Дамы указали ей на стул, она села. Аида де Соланилья взяла печенье и принялась его смаковать.

– Сорок лет, – сказала она, проглотив, – это не старость, а самый мужской расцвет.

– Он меня старше на двадцать один год, – сказала мама.

Солита де Велес, с фиолетовыми ногтями и фальшивой родинкой над губой, затушила сигарету в пепельнице, полной окурков со следами помады.

– И это дает тебе преимущество, – сказала она.

Ее муж, продолжала она, старше на восемнадцать лет, муж Лолы де Апарисио – на двадцать, муж Мити де Вильялобос, их подруги времен луло, на двадцать пять, и у каждой из них отличный брак, пожалуй, такие браки даже лучше тех, в которых супруги ровесники – оба молодые и потому вспыльчивые.

Теперь уже все дамы уставились на мою маму. Она сообщила им, что этот господин носит очки с толстыми стеклами, а еще он лысый, низкорослый и чересчур тощий.

– Хорхе очень хорошо выглядит, – возразила Аида де Соланилья, – я его постоянно вижу в супермаркете. Одежда у него всегда приличная и как следует выглажена.

С этим мама поспорить не могла.

– Он же почти не разговаривает, – сказала она.

– Ну будет тебе, девочка, – ответила Лола де Апарисио, раскрыв испанский веер, – нельзя идти по жизни, в каждом встречном мужчине выискивая минусы, так ведь можно и одной остаться.

Моя бабушка и остальные дамы закивали, глядя на мою маму. Я прямо чувствовала эту жуткую жару, будто удавку на шее.

Во времена моей мамы было принято, чтобы свадьбу оплачивали родители невесты, но мой папа, к радости и облегчению моей бабушки, не позволил ей потратить ни песо и дал маме все устроить по своему вкусу.

Она не хотела праздника – только церемонию в церкви, и все. Она надела белое платье, но не свадебное: просто платье до колен, без фаты и без украшений, а волосы забрала в пучок, закрепив гребнем с цветами. Папа был во фраке, вылитый его папа, только более лысый и старый.

Фотография со свадьбы моих родителей была черно-белая, на деревянном подрамнике. Они стояли у алтаря. На заднем плане – священник, стол и распятие. На переднем – молодожены обмениваются кольцами. Он сияет улыбкой. Она опустила глаза и кажется печальной, но это потому, что она сосредоточена на том, чтобы надеть ему кольцо.

Через две недели моя бабушка умерла от кровоизлияния в мозг.

Поначалу молодые жили на съемной квартире. Дедушкин дом оказался чересчур велик для одной тети Амелии, и его продали, а на вырученные деньги купили две квартиры. Одну маленькую – для моей тети, в нескольких кварталах от супермаркета, который стоял у подножия гор, в Портада-аль-Мар, возле старого района с особняками и новыми зданиями. Другую – для моих родителей, совсем рядом, в районе-близнеце по ту сторону реки.

Предыдущие владельцы квартиры забыли на балконе растение – зеленый паучок с белыми полосами по бокам длинных листьев. Листья выцвели, кончики их подсохли. В бабушкином доме в Сан-Фернандо тоже был такой паучок – до того как умер дедушка и бабушке с мамой пришлось изменить образ жизни. Мама, которая все еще скорбела по родителям, взяла паучок под свою опеку.

Между столовой и балконом были раздвижные стеклянные двери с деревянной рамой. Мама поставила паучок в столовой, пересадила его в горшок побольше, насыпала свежей земли и стала поливать. Она никогда еще не брала на себя заботу ни об одном живом существе и очень обрадовалась, когда паучок вновь зазеленел.

Донья Имельда, кассирша из супермаркета, увидев мамину радость, подарила ей черенок монстеры. Мама посадила его в глиняный горшок и поставила на журнальный столик. Листья монстеры дотянулись до самого пола. Тогда папа принес маме венерин волос, а тетя Амелия подарила ей на день рождения зонтичное дерево.

Квартира стала потихоньку заполняться растениями, пока не превратилась в джунгли. Я всегда думала, что джунгли – это мамины мертвые. Так они родились заново.

Самое первое мое воспоминание – это лестница. Я стою наверху у закрытой загородки и смотрю вниз, на длинную изломанную лестницу, на запретный трамплин, с которого можно было бы нырнуть в чудесную зелень, раскинувшуюся на первом этаже.

Мое второе воспоминание – родительская постель. Мама читает журнал, а я скачу рядом.

– Мамамамамамамама.

И вдруг ее окрик:

– Да что ж такое! Ты что, не можешь посидеть спокойно?!

А может, на самом деле это мое первое воспоминание, но оно кажется мне более новым, потому что я переживала его множество раз. Мама читает журнал, я задираю ей рубашку, чтобы подуть ей в пупок.

– Обязательно все время на мне висеть?

Вот я целую ее руку и локоть.

– Клаудия! Хоть на минуту оставь меня в покое, ради бога.

Вот она причесывается за туалетным столиком, я смотрю на нее, на ее длинные прямые шоколадные волосы, которые так и хочется погладить.

– Может, пойдешь к себе?

Вот уже подросла и, сделав всю домашку, залезаю к маме на кровать.

– Привет, мам.

Она встает с очевидным раздражением, я остаюсь сидеть на кровати с раскрытым журналом.

– Почему ты бросила работу в больнице? – спросила я.

– Потому что вышла замуж.

– А после этого ты не думала пойти в университет?

Она хотела что-то сказать, но промолчала.

– Папа тебе не позволил?

– Нет, дело не в этом.

– А в чем?

– Я его даже спрашивать не стала.

– Тебе уже расхотелось?

– Нет, не расхотелось.

– А почему тогда ты не попыталась?

Она закрыла журнал. «Ола», на обложке – Каролина Монакская в праздничном платье без лямок, на ней ожерелье, серьги и диадема с рубинами и бриллиантами.

– Потому что родилась ты.

Она встала и вышла в коридор, я пошла за ней.

– А почему у тебя нет больше детей?

– Еще одна беременность? Еще одни роды? Еще один постоянно рыдающий младенец? Нет уж, с меня хватит. И потом, ты мне и так достаточно подпортила фигуру.

– Если б можно было, ты бы не стала меня рожать?

Она остановилась и посмотрела на меня:

– Ох, Клаудия, я же не такая, как моя мама.

Мой день рождения приходился на длинные каникулы. Я родилась в День независимости, когда в центре устраивали парады, а люди уезжали из города на финки или на побережье. Единственное, что нам оставалось, – это отметить по-семейному, и мы пошли в ресторан.

Мама, как всегда, стала вспоминать беременность. Огромный живот, опухшие ступни, как ей не спалось по ночам и хотелось в туалет каждые пять минут и как она не могла встать с постели. Схватки начались за обедом. Это было самое ужасное, что ей пришлось пережить. Папа отвез ее в больницу, и там она промучилась весь день, всю ночь, а потом еще целый день до самой поздней ночи, и все это время ей казалось, что она умирает.

– Она родилась вся страшная, синяя. Ее положили мне на грудь, и я, дрожа и плача, подумала: все мои муки – ради вот этого?

Мама расхохоталась так сильно, что стало видно ее нёбо – глубокое и исчерченное параллельными полосами, как ребра умирающего от голода.

– Самый уродливый ребенок в больнице, – сказал папа.

Они с тетей Амелией тоже рассмеялись, показав язык, зубы и недожеванные остатки еды.

– А вот вторая девочка, которая родилась в тот день, была хорошенькая, – сказала тетя Амелия.

Последний снимок на стене кабинета был сделан в день моего рождения. Прямоугольник, такой же, как снимок маминых родителей, тоже черно-белый, в серебряной рамке.

Мама лежит на больничной постели и держит меня на руках, на лице у нее – ни капли страдания. Свежая прическа, глаза подведены, губы блестят. Мама улыбается. По сторонам от постели стоят тетя Амелия и папа и тоже улыбаются. На ней – платье с восточным узором и рукавами колокольчиком и пышная прическа, волосы загибаются на уровне подбородка. Он – с длинными бакенбардами, чуть менее лысый, чем я привыкла. Я – кулек, завернутый в одеяла. Крошечное существо с черными волосами и опухшими глазами.

– Я и сейчас уродливая?

Мы были в кабинете. Папа читал газету, сидя в откидном кресле, а мама подрезала бонсай, единственное растение на втором этаже.

– Ты о чем? – спросила она, будто не понимая.

– Вы сегодня смеялись надо мной, говорили, какая я была уродливая, когда родилась.

– Все новорожденные уродливые.

– А тетя сказала, что другая девочка была хорошенькая.

Папа расхохотался.

– Не смейся, – пискнула я, а потом спросила маму: – Я и сейчас уродливая?

Она отложила ножницы, подошла ко мне и присела, чтобы быть со мной на одном уровне:

– Ты красивая.

– Скажи мне правду.

– Клаудия, у некоторых женщин красота проявляется, когда они вырастают. В твоем возрасте я тоже была крошечная, тощая и темненькая. Ты же видела мои фотографии в альбомах?

Я их видела, но это не помогало: общего у нас с мамой было только имя. А все остальное я взяла от папы. Так говорили все: я была вылитый папа.

– Ты же знаешь историю про гадкого утенка? – спросила мама и сделала только хуже.

На папин день рождения десять дней спустя мы в последний раз собрались только вчетвером: тетя Амелия, мама с папой и я. Праздновали у нас дома. Джунгли были украшены серпантином, я нарисовала крупный плакат, а тетя приготовила апельсиновый торт. Мы с мамой подарили папе новый радиоприемник, чтобы слушать на работе, а тетя протянула ему сверток в упаковочной бумаге из магазина «Зас». Внутри оказалась светло-голубая рубашка из тонкой итальянской ткани.

Вскоре моя тетя отправилась в путешествие по Европе. Мы думали, она поехала с парой старых школьных подруг – она уже ездила с ними по Южной Америке и смотреть развалины майя. Маме показалось странным, что тетя не захотела, чтобы мы отвезли ее в аэропорт или встретили, но она и представить себе не могла истинной причины ее отказа.

Вернувшись из поездки, тетя позвонила и пригласила на обед – сказала, в любой ресторан, куда я захочу. Я выбрала «Дымный филин», потому что мне нравились пицца и столы с длинными скамейками, как в американском кино.

В ресторане было темно. В окна вплывали синие отсветы неоновой вывески. Тетя сидела в глубине зала, а рядом с ней – незнакомый мужчина. Завидев нас, они встали. Мужчина был молодой, атлетически сложенный, в облегающих брюках, с торсом тореро и с прической киноартиста.

– Познакомьтесь с Гонсало, моим мужем.

Мама с папой застыли, как будто им скомандовали: морская фигура, на месте замри! Я тоже разволновалась, но по другому поводу. За столом, будто настоящая девочка, сидела огромная кукла.

– А что это за кукла?

У нее были длинные шоколадные волосы, точь-в-точь как у мамы, зеленое бархатное платье, белые гольфики с отворотами и лакированные туфли.

– Это подарок. Как думаешь, кому?

– Мне?

– Да, сеньорита, – подтвердил Гонсало. – Мы купили ее в Мадриде. Она не влезла в чемодан, так что пришлось всю дорогу везти ее в руках.

– Как дочку-калеку, – смеясь добавила тетя. – Мы чуть не бросили ее в лондонском аэропорту.

Я схватила куклу. У нее были малюсенький носик, губки бантиком, голубые глаза, как две миниатюрные планеты, они открывались и закрывались, а ресницы длинные, как настоящие.

– Поверить не могу, что она моя.

Я обняла куклу и тетю.

– Ее зовут Паулина. Красивая, правда?

– Самая-пресамая красивая на свете.

Я села и усадила Паулину на колени. Взрослые продолжали стоять. Мои родители еще не отошли от потрясения.

– Ты вышла замуж? – спросила мама.

– Расписались во второй нотариальной конторе, за день до отъезда.

– Ну… поздравляю.

Мама обняла тетю и поцеловала Гонсало. Настала папина очередь. Он растерянно улыбнулся. Гонсало протянул ему руку, папа пожал ее, а потом поцеловал сестру.

– Умеете же вы хранить секреты, – сказала мама, когда все сели.

Тетя и Гонсало засмеялись. Она рассказала, что они познакомились в «Зас», в тот день, когда она пошла за подарком папе на день рождения.

– Он показал мне рубашки, мы разговорились…

– К счастью, – сказал Гонсало, – перед тем как уйти, она оставила мне бумажку со своим номером.

– На прошлый день рождения? Два месяца назад? – спросила мама.

– Да, – сказал Гонсало, – все закрутилось очень быстро.

Мама с папой переглянулись. Тетя зажгла сигарету. Она затянулась, и над верхней губой проступили морщины, будто реки на карте.

Мы вышли из «Дымного филина», я тащила Паулину и была счастлива. Тетя Амелия с Гонсало пошли к ее автомобилю, «Рено 6», – все считали его голубым, а мне он казался зеленым. Мы сели в наш – горчично-желтый «Рено 12».

Как только мы закрыли дверь, мама спросила – очень тихо, как обычно делала, когда считала, что мне лучше не слышать их разговоров:

– Могли бы и не торопиться, правда?

Папа завел машину.

– Ей было очень одиноко.

– Но не обязательно же было сразу выходить замуж.

Папа обернулся. Я сидела на полу к ним спиной, а кукла стояла на заднем сиденье. Я сделала вид, что играю и совсем ничего не слышу. Папа снова посмотрел вперед.

– Этот тип воспользовался ее слабостью.

Машина тронулась.

– Это она оставила ему свой номер, сделала ему предложение и пригласила поехать с ней. Ты что, не слышал?

– Ясно же, что он аферист.

Папа никогда ни о ком плохо не говорил.

– Почему это ясно?

– Видно по нему.

– Ты по лицу определил?

– Амелии пятьдесят один, а ему и тридцати нет.

– И поэтому он аферист?

Мы выехали на шоссе, фары других автомобилей дырявили темноту со всех сторон.

– Ты что думаешь, он правда в нее влюблен? – спросил папа.

– Нет, и поэтому им не следовало торопиться. Но я не считаю ее несчастной жертвой, а его – обманщиком, который воспользовался ее слабостью. Скорее у них уговор, который устраивает обоих.

– Обоих? Ты заметила, кто платил в ресторане?

Теперь назад обернулась мама. Я играла с Паулиной – тоненьким голоском говорила за нее и отвечала за себя своим обычным голосом.

– А кто, по-твоему, должен платить? – спросила мама. – Он, со своей зарплаты продавца в «Зас»?

– Стоило бы дать ему подписать документ – что он не может ей наследовать и ничего не получит в случае развода.

Повисло напряженное молчание. Я осторожно обернулась. Мама смотрела на папу, будто не могла поверить, что он такое сказал. Он вцепился в руль.

– А что такого? – спросил он. – Что плохого в том, что я хочу защитить свою сестру и семейное имущество?

– Хорхе, мне двадцать восемь, а тебе сорок девять…

– Это другое, – сказал он.

Мама возмущенно уставилась перед собой. Оба умолкли.

В воскресенье мы пошли в гости к тете Амелии. Дверь открыл Гонсало в шортах и майке-алкоголичке, со свежей укладкой, мощные мускулы на виду. Тетя Амелия сидела на своем плетеном стуле с сигаретой в одной руке и бокалом вина в другой, в белом халате с широкими рукавами – когда она встала и распахнула нам объятия, рукава взметнулись, будто крылья.

С балкона подуло, занавески затрепетали, дверь в спальню захлопнулась. Гонсало встал, снова открыл ее и застопорил. Мы увидели, что теперь в спальне две кровати.

– А вы же поженились? – спросила я.

– Да, поженились, – сказала мама, стиснув зубы, показывая, чтобы я замолчала.

– А почему вы тогда не спите вместе?

– Неприлично задавать такие вопросы, Клаудия.

Тетя рассмеялась:

– Потому что я не люблю, когда у меня отбирают одеяло.

Поставила бокал на стол и обняла меня.

Еще в ее квартире появились две гантели и корзинка с журналами в туалете. У тети Амелии не было ни телевизора, ни игрушек, ни животных, поэтому заняться там было нечем. Я усадила Паулину на пол и принялась листать журналы – сплошная «Популярная механика», тоска жуткая. Все статьи там были о машинах и разных механизмах – инструкции, как собрать самолет в домашних условиях и как ухаживать за газонокосилкой.

Я уже собиралась отложить журналы, когда мне попался другой – с голой женщиной на обложке. Женщина стояла спиной к зрителю, слегка обернувшись. Вид у нее был лукавый, а из одежды – только прозрачная шаль, не прикрывавшая ни груди, ни попы. Это был «Плейбой».

Мария дель Кармен, школьная подружка, рассказывала мне, что ее брат прячет «Плейбой» под матрасом и она его смотрела. Я никогда в жизни не видела «Плейбой» вблизи и тем более не держала в руках.

Папа с тетей Амелией проверяли в столовой бухгалтерскую отчетность, мама с Гонсало беседовали в гостиной. Мама сидела спиной к туалету, но Гонсало меня засек. Он поставил свой бокал на стол, наклонился к маме и что-то ей сказал. Она обернулась:

– Клаудия, оставь это и иди сюда.

– Но я просто…

– Никаких «просто», – сказала она тоном, не допускающим возражений.

Когда мы пришли к тете в следующий раз, я специально как бы бесцельно шаталась по квартире, пока не завладела «Плейбоем». Я заперлась с ним в туалете и только и успела прочесть, что рекламу на первых страницах, когда в дверь постучали.

– Чем ты там занята, Клаудия?

Мама.

– Ничем.

– Открой, пожалуйста.

– Я уже выхожу.

– Открой сейчас же.

Она забрала у меня «Плейбой», положила обратно в корзину и отвела меня в гостиную.

В третий раз я выждала, пока они отвлекутся, а потом уселась на пол возле корзины и принялась шарить среди «Популярной механики», пока не откопала «Плейбой». Папа с тетей беседовали в гостиной. Мама с Гонсало разливали вино на кухне. Я достала «Плейбой», раскрыла его и наконец сумела рассмотреть фото голых женщин и подписи. «Бывают женщины – ненасытные животные».

Папе с тетей не было видно, что происходит на кухне, а вот мне было. Гонсало с мамой болтали и смеялись, а потом чокнулись и молча переглянулись. Он сидел лицом к двери – заметил меня и что-то сказал маме. Она вышла с кухни с бокалом в руке – делала вид, что сердится, хотя на самом деле была до ужаса счастливая.

– Чем ты занята, Клаудия?

– Гонсало говорит, в его спортзале есть занятия аэробикой, – сказала мама.

Мы ехали в машине – папа за рулем, она рядом.

– Ведет француженка, и, говорят, отлично ведет.

Я сидела сзади рядом с Паулиной.

– У них есть занятия в субботу утром.

Дорога была пустая; по сторонам – саманы и сейбы; ни людей, ни машин не было. Двигались лишь мы да вода в реке.

– Для взрослых женщин, ходят мои ровесницы и постарше.

Папа ничего не сказал, поэтому мама тоже умолкла.

Кали, рассеченный надвое извилистой каменистой рекой, с его мертвыми улицами и невысокими зданиями среди деревьев, казался затерянным городом.

– Кто хочет эскимо? – спросила папа.

– Я! – радостно выкрикнула я.

Мама промолчала.

– А ты не хочешь? – спросил он.

Она скривила губы, показывая, что ей все равно. Он попытался соблазнить ее:

– Подумай: ежевичное эскимо.

Мама сидела прямая и молчаливая, как Паулина. Дальше мы ехали в тишине, папа то и дело косился на маму.

– Ты хочешь на аэробику? – спросил он наконец.

Она посмотрела на него:

– Да, было бы любопытно, но я не хочу оставлять Клаудию с горничной.

Он похлопал ее по бедру:

– Не волнуйся, девочка. Я возьму ее с собой в супермаркет.

В субботу утром мама высадила нас у супермаркета, а сама поехала в спортзал. Папа пошел к себе в кабинет, а я бесцельно шаталась среди полок, трогала банки и упаковки и в конце концов, обнаружив порошковое желе, уступила искушению – открыла пакетик виноградного.

Я как раз слизывала с ладони фиолетовые остатки желе, когда меня засекла кассирша донья Имельда.

– То-то я думала, чересчур у нас тут тихо.

У доньи Имельды были слоновьи морщины, черные-пречерные волосы и крепкие руки. Издалека она в своей светло-зеленой форме напоминала медсестру из фильма ужасов.

– Придумаем нашей девоньке дело?

Вблизи она была мягкой и ласковой.

– Да, пожалуйста, – ответила я.

– Нужно протереть вот эти банки – справитесь, барышня?

На полке во много рядов громоздились консервные банки. Донья Имельда дала мне тряпку и стремянку, чтобы я могла дотянуться до самых верхних, а сама ушла за кассу. Я трудилась долго, в конце концов все банки засияли чистотой, но ряды их слегка покривились. Донья Имельда показала мне, как выстроить их ровно, и теперь уж я все сделала идеально. Потом она поручила мне расставить рулоны туалетной бумаги. Когда я закончила, супермаркет уже закрылся на обед.

Папа с доньей Имельдой стали обсуждать предстоящие заказы. Мы вышли вместе с кладовщиком через заднюю дверь. Они с доньей Имельдой направились в свой район, к облупившимся кирпичным домишкам с жестяными крышами на склоне горы.

– Мама за нами не приедет?

– Она позвонила, сказала, что сходит в сауну и будет попозже, а мы чтобы дошли пешком и купили курицу гриль. Лусила сегодня ушла пораньше.

Папа взял меня за руку. Мы вышли на улицу, миновали банк и аптеку, издалека помахали продавцу лотерейных билетов на углу – тот обслуживал покупателя. Дошли до перекрестка, который продолжался мостом через реку. Папа вдруг шагнул к машине, припаркованной возле сигнала «Стоп», и чуть ли не сунул голову в окно:

– Приве-е-ет.

Я задумалась и не сразу поняла, что это наш «Рено 12», а внутри сидит мама. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности, и мама тоже:

– Ой, Хорхе, как ты меня напугал!

Мы обошли машину и сели.

– Прекрасно выглядишь, – сказал он.

Салон нашей машины был из черной кожи, он пылал, будто камни в реке под полуденным солнцем, но мама выглядела свежо в облегающем красном гимнастическом трико и с мокрыми волосами.

– Я сходила в душ, – сказала она.

– Что ты тут делаешь?

Этот район был не по пути домой.

– Я на выходе столкнулась с Гонсало и отвезла его домой.

– Ага.

– Я вас не подождала у супермаркета, потому что двери были закрыты, я думала, вы уже ушли.

– Пришлось задержаться: разбирались с заказами.

Мама положила ладонь на рычаг переключения передач и тронулась. Папа, не сводя с нее глаз, погладил ее по руке:

– Правда прекрасно выглядишь.

Если я умоляла изо всех сил, а мама была в хорошем настроении, она позволяла мне краситься за ее туалетным столиком.

– Только, тезка, не сломай мне тут ничего.

Столик перешел маме по наследству от бабушки, он был старинный, с круглым зеркалом и множеством ящичков с кистями, щеточками, флакончиками, баночками и коробочками. Я красила губы красным, когда мама, застонав, заворочалась в кровати. Она отложила журнал и попыталась встать.

После аэробики у нее все болело. Я закончила с помадой и взялась за зеленые тени. Мама прошла мимо меня в ванную; я видела ее в зеркало, медленную и тяжелую, будто из железа. Я полюбовалась собой с одного ракурса, потом с другого, взяла кисть и нарумянила щеки. Зазвонил телефон, я пошла к нему.

– Я возьму-у-у, – крикнула мама из ванной.

Телефон вновь зазвонил, я уже стояла рядом и сняла трубку:

– Алло?

По другую сторону провода кто-то дышал в трубку.

– Алло, – сказала я.

Дверь ванной распахнулась.

– Алло, алло.

Мама быстро-быстро подошла и выхватила у меня телефон.

– Алло?

Трубку повесили. Мама раздраженно шваркнула трубку, казалось, вся ярость на свете скопилась у нее в ноздрях – они гневно раздувались.

– Ты посмотри на себя, – сказала мама. – Вылитый клоун.

Мама обычно лежала в постели, возле тумбочки с телефоном, поэтому чаще всего трубку брала она. Я угадывала, кто звонит, по ее тону. С тетей Амелией она говорила почти так же, как с Глорией Инес. С обеими могла разговаривать подолгу, только с Глорией Инес больше смеялась. Глория Инес была дочь бабушкиной троюродной сестры, единственная оставшаяся у мамы родственница. С доньей Имельдой мама говорила на «вы» и беседовала о растениях. С папой – строго по делу, как с консультантом из банка или с управляющей домом, только менее формально.

Внизу, в гостиной, на журнальном столике стоял другой телефон. Иногда Лусила или я брали трубку раньше мамы.

– Алло?

Мы уже привыкли к молчанию по ту сторону провода.

– Алло, алло.

По ту сторону клали трубку.

А иногда, бывало, я бегала по джунглям на первом этаже, а мама была у себя в комнате, или наоборот – она поливала растения, а я листала какой-нибудь из ее журналов, звонил телефон, и трубку снимали мы обе одновременно.

– Алло?

Тишина. Мама просила меня повесить трубку, и вот с ней этот кто-то разговаривал. С этим немым мама шепталась и нежно щебетала.

В среду днем я ходила на рисование. Приходила после уроков, обедала, а потом мама отвозила меня на машине в художественную школу. Школа располагалась в районе Гранада, в старом особняке с колоннами, патио и мозаичными полами. Мама уезжала, а я отправлялась на занятие, которое длилось полтора часа. После она меня забирала, мы заезжали в супермаркет, покупали молоко, яйца, хлеб, все необходимое, платили, как самые обычные покупатели, папа отвозил нас домой, а сам на машине возвращался в супермаркет и приезжал домой только вечером, после закрытия.

А иногда, по пятницам или если на следующий день не было уроков, мы с мамой после школы отправлялись за покупками в центр – возле универмага «Сирс», на улицах, где раньше были только жилые дома, теперь располагалось множество магазинов. Мы покупали маме журналы в Национальном книжном и разглядывали витрины. Вечерний ветер трепал нам волосы и задирал женщинам юбки. Мы ели плоды персиковой пальмы, кислое манго и антильский крыжовник, ледяную фруктовую стружку и пирожки с сыром в кафе «У бабушки» или мороженое из автомата в «Дари» – там были столики на улице. Мы садились за столик, я лизала мороженое, а мама нервно дергала ногой.

По диагонали с другой стороны проспекта располагался «Зас», и вскоре к нам подходил Гонсало – а если не подходил, то стоило мне доесть, как мама хватала меня за руку и тащила через дорогу, мы лавировали между машинами, как лягушка в «Атари».

Витрина «Зас» тянулась через весь фасад – в ней красовались нарядные манекены с жесткими усами и волосами. Гонсало улыбался нам через стекло, а закончив с покупателем, выходил к нам на улицу. Иногда мы заходили внутрь. Он едва замечал меня, но все-таки в конце концов здоровался.

Его интересовала только мама. Он говорил ей что-то, стоя вплотную, так что я не разбирала слов, а если переводил взгляд на меня, то только чтобы убедиться, что я ничего в магазине не трогаю.

Примерочные располагались в глубине, за обувным отделом. Сбоку висели костюмы. В центре стоял стеклянный прилавок с кассовым аппаратом и россыпью аксессуаров: запонки, бумажники, брелоки и все такое. Напротив кассы висели рубашки и брюки, ремни и галстуки.

В этом отделе были тяжелые металлические стеллажи, приваренные к полу. Мой любимый – с галстуками, они свешивались с полки, загибались и заворачивались в другую сторону, описывая круг. Галстуки были всевозможных расцветок и узоров – оранжевые, серые, синие, розовые, однотонные, в полоску, в горошек и с причудливым орнаментом, как занавес в цирке.

Пока мама разговаривала с Гонсало, мне хотелось отдернуть этот занавес и посмотреть, что там за ним. Наверняка какие-нибудь чудеса: ярмарка с облачками сладкой ваты, заколдованный лес, в котором живут гномы, страна по другую сторону радуги. Но Гонсало не отвлекался ни на секунду – завидев, куда я собралась, толкал маму локтем.

– Не вздумай трогать эти галстуки, – говорила она.

Рядом был «Хенеро» – бóльшую часть года просто скучный магазин тканей, но в октябре там продавали костюмы на Хеллоуин, а в декабре – рождественские украшения и другие импортные чудеса.

В тот год привезли ультрамодные кеды «Адидас» – замшевые, синие с желтыми полосками. Мы зашли. Кеды пришлись мне точно впору. Мама увидела цену на этикетке и возмутилась:

– Это грабеж!

– Ну они такие красивые…

– Очень красивые, но будь эти полоски хоть из золота…

– Ну пожалуйста.

– Нет.

– Ну я тебя умоляю.

– Снимай.

– Ну мне они очень нужны.

– Снимай быстро, Клаудия.

Я нехотя послушалась.

– А может, это будет подарок на Рождество?

– Нет.

Мама вырвала кеды у меня из рук и поставила обратно в витрину.

– Ну не вредничай.

– Надевай ботинки.

– Если ты мне их подаришь на Рождество, можешь потом вообще никогда больше ничего не дарить – ни на первое причастие, ни когда я сдам все предметы и перейду в четвертый класс, ни на день рождения.

– Еще раз тебе повторяю: надевай ботинки.

Я взяла их и показала маме:

– Смотри, какие они старые. Вот-вот развалятся.

– Клаудия…

По голосу было ясно: она начинала сердиться. Я послушалась, надела ботинки, и мы вышли из «Хенеро». Кеды сияли с витрины.

– Ты посмотри. Это самые красивые кеды на свете, и в Кали ни у кого больше таких нет.

– Ну хватит уже.

– Я жить без них не могу.

– Ты с ума меня сведешь.

– Ну пожалуйста-препожалуйста…

Она остановилась:

– Предупреждаю тебя, Клаудия: еще одно слово – и ты не только эти кеды не получишь, а вообще останешься без подарков.

– Но ведь…

– На Рождество, на первое причастие, на конец года и на день рождения. Поняла?

Я поняла, что пора мне и вправду проглотить язык, молча кивнула, и мы пошли дальше.

С полудня стояла такая жара, что весь город, казалось, таял. У мамы над верхней губой выступили капельки пота, у меня взмокли виски. Вдруг с земли в воздух взлетела бумажка. Ветви деревьев вздрогнули, и на мгновение все вокруг замерло: машины, люди, звуки. Во всем Кали не осталось ничего, кроме порыва ветра.

Мы пришли в «Дари». Смирившись, что адидасов мне не видать, я заказала то же, что и всегда: ванильный рожок. Мы вышли, я – с мороженым в руке. Обезумевший ветер взъерошил нам волосы. Садиться мы не стали. Гонсало рысцой перебежал дорогу. Мамин взгляд потеплел, она собрала волосы в ладонь и стояла так, пока он не подошел и не оказался с ней лицом к лицу.

Ни он, ни я не поздоровались. Я села, не глядя на них, и принялась лизать мороженое; дело это было нелегкое, потому что мороженое таяло, а ветер впечатывал в него мои волосы. Я перешла к рожку – медленно уничтожила вафлю, а когда она закончилась, схватила маму за руку:

– Пошли?

Она взглянула на меня. От ее злости не осталось и следа. Мы пошли назад, я думала, что к машине. Когда я опомнилась, мы стояли у витрины «Хенеро».

– Ты мне их купишь?

Я не верила своему счастью.

– Куплю, – сказала она, – это будет часть подарка на Рождество.

Елка в «Зас» была огромная, с золотой звездой на верхушке. На ветвях ее висели красные и серебряные шары, и я отражалась в них вся перекошенная, c темными инопланетянскими глазами, носом-инжириной, огромной головой и рахитичным тельцем. Мне захотелось показать отражение маме. Их с Гонсало поблизости не было. Я поискала вокруг. Они обнаружились в глубине магазина, в примерочной кабинке.

Я слонялась по магазину, не зная, чем себя занять. Один продавец показывал покупателю костюмы, другой начищал ботинки в витрине. Кассир за прилавком болтал по телефону. Внизу, под дверью примерочной, прижимались друг к другу коричневые мокасины Гонсало и мамины красные туфли на каблуках.

Ноги принесли меня к галстукам. К цирковому занавесу и чудесам: ярмарке, зачарованному лесу, волшебной стране.

Кассир, покупатель и продавцы были заняты своими делами. Мама с Гонсало по-прежнему стояли в примерочной. А я ведь могла бы выйти на улицу, потеряться в городе, меня мог бы украсть похититель детей или какой-нибудь сумасшедший – сунул бы в мешок, и поминай как звали.

Ладонь у меня была грязная от растаявшего мороженого, пальцы – черные и липкие. Я посмотрела на себя в зеркало: футболка в подтеках, лицо перемазанное, волосы спутались, прическа перекосилась. Пугало какое-то. Мелкая, тощая, черная вся – мама говорила, как она в детстве, но на самом деле – вылитый папа. Уродина.

Я вернулась к занавесу, скрывавшему от меня чудеса, и аккуратненько провела рукой по галстукам, взлохматила их. Сунула внутрь обе руки, раздвинула галстуки, занавес открылся. Я была разочарована: ни сладкой ваты, ни гномов, ни радуги внутри не оказалось, а один только алюминиевый стеллаж.

Из мести я прошла между рубашками на вешалках – прошла вся целиком, а они тянулись ко мне, будто морские водоросли. Перепачкаются – и отлично. А потом – между брюками, как в темном шершавом лесу. Брюк я тоже не пожалела. Я вышла наружу. Кассир перестал разговаривать. Продавец все показывал покупателю костюмы, а рядом другой начищал ботинки. Мама с Гонсало еще не вышли.

Я пошла к примерочной. Остановилась прямо перед дверью. Коричневые мокасины стояли перед красными туфлями на каблуках. Ко мне подошел кассир, улыбнулся и показал сжатую ладонь. Разжал кулак. Внутри оказались красные карамельки из тех, что они предлагали покупателям.

– Сколько мы уже не были в отпуске? – спросила мама.

Папа пожал плечами.

– Тысячу миллионов лет, – сказала я.

– Вот и Амелия мне сказала. А здорово было бы съездить с ними в Ла-Бокану!

– Я хочу в Ла-Бокану!

– Мы не можем, – сказал папа.

– Из-за супермаркета, – сказала мама. – Вечно у тебя одно и то же: работа, работа, и ничего больше.

– Такова жизнь, что ж тут поделаешь?

– Амелия согласна закрыть магазин. Это же всего на пять дней.

– Нет.

– Гонсало дали отпуск.

– Это Амелия тебе сказала?

– Да.

– Я за них рад, но не могу закрыть супермаркет под конец года.

– Там ведь все равно праздники, по вечерам никто не работает. Так что получается всего пять раз по полдня.

– У нас больше всего алкоголя покупают по праздникам.

Мама вздохнула:

– Знаю.

Мы вернулись к еде. Вечерний ветер тихонько колыхал листву джунглей, баюкал, будто хотел усыпить. В углу, под потолком гостиной, спрятался мотылек. Его никак было не достать, даже длинной палкой для мытья окон. Мотылек распластал по стене огромные крылья с черными кругами.

– Он нападет на нас, – сказала я.

– Кто? – спросила мама.

– Мотылек.

– Ой, я и не заметила. Огромный какой.

– Он улетел, – сказала я следующим вечером, когда мы сели ужинать.

– Кто? – спросила мама.

– Мотылек.

– Точно, я и забыла.

Мама налила всем супа.

– Я договорилась, – сказала она папе.

– О чем?

– Насчет отпуска.

– Но…

– Закрываться не придется. Донья Имельда за всем присмотрит.

– Она не сможет.

– Поезжайте отдохните – вот что она мне сказала.

– Ты с ней говорила?

Мама кивнула:

– И с Глорией Инес. Она приглядит за доньей Имельдой. Будет заезжать каждый вечер перед закрытием, удостовериться, что все в порядке.

– Да что Глория Инес понимает в супермаркетах?

– У нее муж экономист.

– А это тут при чем?

– Ох, Хорхе, хватит упираться. Ты только о супермаркете и думаешь, а до нас тебе дела нет – ни развлечься, ни уехать куда-то из этого города. А я хочу съездить, проветриться, посмотреть новые места. Не будь ты таким занудой.

– Можно взять Паулину?

– Нет, – сказала мама. – Мы же не хотим, чтобы ее унесло море, правда?

В Ла-Бокане все время собирался дождь и все было серое. Небо, море, песок, деревянные хижины на ходулях, прямо как уличные акробаты. Наш двухэтажный домик стоял на холме под названием Эль-Морро.

По утрам мы ходили на пляж. Мама с тетей нежились на солнце и читали мамины журналы. Я играла на берегу с папой или с детьми – местными или тоже приехавшими в отпуск. Гонсало плавал, бегал, занимался гимнастикой и прохаживался вдоль моря, щеголяя мускулами. На нем были крошечные плавки, под которыми проступали контуры краника, а волосы кудрявые и жидкие в отсутствие укладки.

Наступало время прилива, пляж сужался. Мы обедали жареной рыбой, санкочо или рисом с креветками в каком-нибудь пляжном ресторанчике, потом взрослые пили пиво, а я вместе с другими детьми возвращалась к морю.

Наступало время отлива, пляж расширялся вновь. Мы смотрели, что принесло нам море. Семена, ракушки, бутылки, морские звезды. Однажды я даже нашла кроличью лапку – талисман на счастье. Она была вся в песке, мне стало противно, и я ее выкинула.

Мы понимали: пора уходить, когда из джунглей поднимались облака чудовищных москитов, которые кусали нас даже сквозь одежду, залетали в уши, в глаза и в нос.

По ночам шли жуткие ливни. В Ла-Бокане не было электричества, мы использовали керосиновые лампы, которые сильно дымили и привлекали ночных бабочек. Некоторые были красивые, нежных цветов, со светлыми волосками на лапках, другие – темные и страшные, в сто раз больше того мотылька, который залетел к нам в квартиру.

Мы резались в карты на бобы вместо денег. Папа всегда играл молча, с обычной своей спокойной улыбкой он обирал нас дочиста. Взрослые что-нибудь пили – вино, ром, водку. Мы много хохотали, и тетя Амелия уходила спать, скрючившись, потому что от смеха у нее болел живот.

Я спала в комнате с мамой и папой, они – в двуспальной кровати, я – в односпальной, нас разделяла тумбочка. Ложась спать, я смотрела на свою пустую постель, вспоминала Паулину и клала подушку на ее половину кровати, чтобы закрыть пустоту.

Все произошло посреди ночи. Меня разбудили голоса, точнее, обвинительная речь тети Амелии. Я спустилась по лестнице вслед за папой. В гостиной было темно, в центре стояли Гонсало и мама, а у лестницы – тетя.

– В чем дело? – спросил папа.

– Я застала их тут.

Казалось, во рту у тети камни.

– Я спустился налить себе воды, – сказал Гонсало.

– А я читала, мне не спалось, – сказала мама.

– Без света читала? – спросила тетя.

Дождя не было. Мир снаружи дома казался спящим великаном, шум моря – его дыханием. А внутри – мрак, наши силуэты и тень шкафов, чернее самой ночи.

– Лампа погасла, Гонсало помогал мне ее зажечь.

– За идиотку меня держишь, Клаудия?

– Да ты пьяна, – сказала мама.

– А ты лицемерка. – Тетя с трудом держалась на ногах.

– О господи, ты что, застала нас за чем-то непристойным?

Тетя, не в силах ответить, уставилась на маму.

– Послушай, Амелия, я по-хорошему тебе говорю. Ты пьяна и видишь то, чего нет. Так я и знала, что не стоит нам ехать с тобой в отпуск.

Мама прошла мимо тети и взяла папу под руку:

– Пошли.

Мы поднялись к себе и легли. Осталось лишь мерное дыхание моря.

Рано утром мы собрались и спустились умытые, одетые и с чемоданами. Тетя с Гонсало завтракали в столовой. Мы вышли не попрощавшись, даже не посмотрев на них.

Это был последний раз, когда мы cобрались все вместе.

– Вы с мамой когда-нибудь ходите в «Зас»?

Папа задал мне этот вопрос на следующий день после нашего возвращения из Ла-Боканы. А может, через день. Мы с ним стояли на улице вдвоем, без мамы. Ночью шел дождь, а утром все было в тумане, будто мир укутала белая простыня. Я посмотрела на папу и подумала: за что ты так со мной? Он, вооружившись улыбкой, ждал моего ответа. Я вздохнула.

– Да.

– Вы заходите внутрь?

– Иногда.

– А иногда вы ждете снаружи, и к вам выходит Гонсало?

У него на лице застыла улыбка.

– Ага.

– По средам мама отвозит тебя на рисование, а сама идет с тобой или уезжает?

– Уезжает.

– И возвращается нескоро?

Я ненавидела его.

– Можно мы о чем-нибудь другом поговорим?

Улыбка испарилась. Он взял меня за руку, мы пошли дальше по проспекту вдоль реки. Город был сумрачный и одинокий, как нутро старого дома.

В следующую среду мама притормозила возле художественной школы, подождала, пока я вылезу из машины и зайду в здание. Небо было хмурое, к влажной земле прилипли сучки и сухие листья – коричневые, желтые, зеленые. Погода стояла промозглая, поэтому мы с мамой обе надели что-то с длинным рукавом.

Уже в дверях я обернулась к ней. Я могла бы сказать ей: не уезжай. Сегодня мы будем рисовать портрет, останься, пожалуйста. Хоть у меня и была с собой ее фотография, было бы лучше, если б она осталась и попозировала мне сама. На фотографии ты красивая, но в жизни еще красивей. Она была в желтой блузке на пуговицах с высоким воротом, губы накрашены красной помадой, волосы собраны в элегантный конский хвост. Они всё знают. Мама помахала мне на прощание. Не уезжай сегодня, могла бы сказать я.

Мама завела мотор.

Занятие закончилось, я вышла и стала ее ждать. Она могла приехать вовремя, а могла и опоздать на полчаса. Не помню, чтобы в тот день она задержалась сильнее обычного.

Я уселась на изгородь под козырьком здания. Моросило, но совсем слегка. Мимо меня проходили другие ученики художественной школы. Мозаика на полу совсем выцвела. Я встала и принялась прыгать на плитке, играя в воображаемые классики. Вскоре мне стало жарко. Я сняла кофту, завязала ее на поясе и вернулась к своему занятию.

Наконец показался «Рено 12». Мама выглядела ослепительно: поднятый воротник блузки, безупречный конский хвост, идеально красные губы. Я села рядом с ней.

– Ты вся потная, – сказала она.

– Повернись боком.

– Зачем?

– У меня твой нос не выходит.

– Ты меня рисуешь?

– Да, пока только карандашом.

Она послушалась.

– Так вот в чем дело, – сказала я. – Он у тебя просто треугольный.

– Нос-то?

– А я рисовала круглый.

– Когда будет готово, я хочу посмотреть.

– Это будет картина маслом. Я тебя нарисую в охристых тонах.

– На горчичном фоне. Мне идет горчичный.

– Договорились, – ответила я. – Нарисую тебя горчичным, в цвет нашей машины.

Мы заехали в супермаркет. Она взяла корзину, мы поздоровались с доньей Имельдой, та проводила нас взглядом – я позже поняла, что он означал. Мама направилась в левый ряд, за яйцами и молоком, а я – в средний.

Я ненадолго застыла перед сладостями, размышляя, чего же мне хочется – мягкого или твердого, кислого или сладкого, белого или цветного. В конце концов я выбрала красный «Бон-бон-бум».

Пошла дальше – к папиному кабинету – и с удивлением обнаружила там тетю Амелию. Она сидела за большим металлическим столом и казалась на его фоне крошечной, но и величественной, как королева. У нее были темный макияж, очень яркие брови и черная блузка с высокими плечиками.

– А папа где?

– Привет, малышка, – сказала она, улыбнувшись, но при виде моей мамы улыбка испарилась.

Мама переложила корзину из одной руки в другую.

– Что ты здесь делаешь, Амелия?

– Мой братец иногда ведет себя как дурачок, но теперь и он прозрел.

– О чем ты?

– Он уже знает про вас с ним.

– О господи, опять ты об этом? Ты пьяна?

Тетя Амелия спокойно ответила:

– Сегодня он тебя с ним видел.

Мама застыла.

– Как ты за ним заехала и куда вы отправились потом.

Мама схватила меня за руку:

– Пойдем, тетя твоя совсем головой поехала.

Мы быстро пошли прочь. У кассы мама отпустила мою руку, чтобы выложить покупки на ленту.

– Как вам хорошо в этом цвете, – сказала донья Имельда, имея в виду мамину желтую блузку.

Ясно было: что-то не так. Папы нет на месте, вместо него тетя Амелия, мама нервничает, а донья Имельда ведет себя так, как будто все в порядке.

– Ну что за зима такая, правда? Льет не переставая…

Она посмотрела наружу – над миром как будто натянули плотный серый навес. Мама ответила что-то дежурное и вытащила кошелек, руки у нее тряслись. Донья Имельда заметила это и умолкла.

Мы сели в машину и до самого дома молчали, будто ехали на похороны. Но в нашем молчании не было печали, тишина напряженно ощетинилась. Я даже не отважилась снять обертку с «Бон-бон-бума».

Дома мама направилась прямиком к тумбочке и сняла трубку. Я стояла в дверях своей комнаты – с маминого места меня видно не было, а я зато все отлично слышала. Поначалу она говорила шепотом, потом разволновалась и стала кричать:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.