Михаил Сергеевич Левантовский
Невидимый Саратов

© Левантовский М.С.

© ООО «Издательство АСТ»

Глава 1

Оля! Зимой я трижды вспоминал твои трогательные (от слова «трогать») веснушки.

Первый раз – когда был на барахолке, проводил экскурсию для приезжего друга. Мы шли вечерними рядами по утоптанному снегу, поскальзывались, как два пингвина, и я упал и случайно задел, уронил товар с прилавка – мешочек с игрой лото. Из него высыпались деревянные бочонки, картонные кружочки-фишки, разлетелись по снегу шагов на пять. Собирали втроем, извинялись и смеялись. Я всё смотрел на картонные фишки и думал: надо же, как похоже на твои веснушки.

Второй раз – когда я внезапно попал на крышу дома. Собирался пойти к реке, посмотреть, как замерз лед. Во дворе на выходе из парадной обнаружилась неразбериха, чистильщики снега что-то там забыли внизу и не могли спуститься, будучи уже привязанными и застрахованными, и охранник попросил меня подняться к чердаку, передать ребятам какую-то железяку, и вот я пошел, поднялся туда и, пока передавал железяку, глянул над крышей – а на деревьях, на фоне неба, так, знаешь, редко-редко, врассыпную, оставались осенние листья. Я тогда посмотрел и подумал: надо же, как похоже на твои веснушки.

Третий раз – когда был в гостях у Оганесянов. Они пекли торт, долго спорили, «Графские развалины» это или «Хлопчик кучерявый» (вроде бы так называется). Пока спорили, на улице стемнело. Мне поручили натереть горький шоколад на терке. Терка была без ручки, трудно ее держать, старался попасть аккуратно в чашку. Оганесяны хихикали, щипали друг друга и, кажется, чуть-чуть целовались в прихожей. Терка, как я уже сказал, была без ручки, как я был без тебя в тот вечер, и шоколадная крошка иногда сыпалась мимо, на белый стол. Я всё смотрел на нее и думал: надо же, как похоже на твои веснушки.

Воуодя

* * *

Эмиль из Лённеберги, двое из ларца, гости из будущего, черт из табакерки. А семья Саратовых – из небольшого городка.

– Да какого городка! – кричит из машины проезжающий мимо таксист Дядь Витя. – Обычный пэ-гэ-тэ.

Это значит «поселок городского типа». Дядь Витя считает, что до статуса города и инфраструктуры не хватает, и населения, и много чего еще. Он всегда всё знает. И как будто бы во всём разбирается.

Но – такси уехало, а городок стоит.

Казалось бы, ничего тут нет примечательного. Центральная площадь, махонький парк, зеленый микрорайон с панельками, какой-никакой проспект. Больница, поликлиника, несколько школ. Большинство улиц и домов в городке – так называемый частный сектор с приусадебными участками и огородами.

Проезжая мимо, и не подумаешь, какие истории могут скрываться за этими улицами. Какие легенды.

А в городке, между прочим, действительно есть своя легенда. Про странных цыганинов. Большинство здешних жителей так и говорят: цыганины. Как фамилия. «Цыганины» на СТС.

Кстати, вот как раз идет женщина из местных.

Что она знает о таинственных цыганинах?

– Как вам сказать… Я прожила довольно долгую жизнь.

На этом диалог с прохожей обрывается: увы, она слишком не в себе, чтобы ответить понятно и прямо. Говорят, в юности женщина крутила роман с бродягой из табора. Страстно и, к ее сожалению, недолго. Прощаясь, цыганин сказал, что вернется – его можно будет узнать по красной шапке. И не вернулся. А женщина, отчаявшись ждать, сама нацепила красную шапку и с тех пор ее не снимает.

Вот еще один прохожий.

– Знаете, – спрашивает, – кто эта женщина? Она когда-то хотела стать знаменитой, а потом ей цыганин помог. Удружил, как видите. Хе-хе. Короче, с цыганинами тут лучше не связываться. У Сашки Ерофеева в прошлом году из-за них дом сгорел. Беда!

Прохожий понизил голос:

– Сашка сам виноват. Он пьяный цыганина побил. На Новый год. Полез в избушку, где цыганины ночуют. Нельзя их трогать! Им лучше добро сделать, тогда и они с тобой по-доброму.

Оглянувшись по сторонам, житель городка перешел на полушепот:

– Ирка вон с мужем ребеночка заделать не могли. Так однажды цыганинов подвезли на своей машине, и всё. Получилось. Зря вы смеетесь! Ирка сама рассказывала: прям из центра они их забрали с мужем. Говорит, как из-под земли выросли. Стоят, баулы на плечах, в лохмотьях каких-то, на дорогу показывают – ну понятно, подвезти просят. Вот они, эт самое, до крайней улицы их отвезли, где дом заброшенный. Денег брать не стали. Так Ирка через полтора года двойняшек родила! А? А вы говорите. С бродягами дело непростое. Я сам как думаю: жизнь, она ведь, понимаете…

Услышав разговор, подошли другие прохожие. Да, мол, появляются в городке такие товарищи. Если цыганина обидеть, проклянет так, что человек заболеет, попадет в неприятности, пропадет без вести. А кто на них зла не держит, тому и желание могут исполнить.

Заговорив о сокровенном, прохожие начали спорить, а успокоившись, кинулись рассказывать про себя, про жизнь, про молодость. Про цены, политику, дороги и увлеклись настолько, что забыли, с чего начали.

Бродяги тем временем пропадали, появлялись, опять держали путь, ведомый только им, и вот теперь снова оказались в городке – на этот раз на улице Октябрьской, по которой сырым весенним днем возвращалась домой из школы восьмиклассница Катя Саратова.

Полчаса назад она подралась и прогуляла последний урок. Первое с ней случалось редко. Второе – практически никогда. Саратова – прилежная ученица и, как надеются учителя, будущая медалистка.

Улица Октябрьская, огибающая городок с северной стороны, у развалин мукомольного комбината, даже в апреле оставалась октябрьской. На других улицах пробивалась зелень, земля уже дышала теплом, пока еще робким и прозрачным. А Октябрьская как была помойкой, так и осталась. Грязная, неухоженная, одичалая. С вечными пакетами мусора и бродячими собаками в овраге (Кате иногда мерещилось, что на дне оврага лежит мертвая проститутка). Бетонные плиты заборов торчали над глиняными оврагами как прокуренные зубы. Вдоль плит вела тропинка с комбината, и улицей этот путь назывался, должно быть, лишь потому, что с другой стороны стояло несколько пустых домов.

Катя достала влажную салфетку – на пачке красовалась надпись «Для всей семьи», – приложила к губе, поморщилась: еще кровит. Тропинка вильнула и вывела к пустырю. Впереди, за кустами и ржавой бочкой, послышалось хриплое лаянье.

Надо прикинуть обходной путь. Еще разок прижав салфетку ко рту, Катя брезгливо бросила ее в траву, пошла напролом через кусты и увидела собак. Тощие, с грязной рыжей шерстью, местами словно выдранной лишаем, они скалились и рычали на испуганного мальчишку, приближаясь к нему с трех сторон.

Пацан заметил, что на него смотрит кто-то еще, кроме одичалых псов.

В этот момент Катя замахнулась и бросила камень в сторону ближайшего, покрупнее. Камень глухо стукнулся об землю, спугнув собак, они заскулили и, оглядываясь, побежали вниз, к оврагу.

– Ты как? – Катя подошла к мальчишке. – Испугался?

Пацан показался неместным. Кареглазый, смуглый, в засаленной зимней куртке на несколько размеров больше нужного, он теребил грязные пальцы, торчащие из подвернутых рукавов, и молчал.

– Может, заблудился?

Растерянный взгляд.

– Где ты живешь? Проводить тебя?

Мальчик приоткрыл рот, пытаясь что-то произнести, и стал делать Кате знаки и жесты, ни один из которых она не понимала даже примерно.

– Погоди. – Катя потрогала себя за уши. – Ты не слышишь, не говоришь?

«Вот я дура, зачем тогда спрашиваю».

Мальчик отошел на шаг.

– Ладно, ладно, всё, ухожу.

Их глаза – ее удивленные серые и его напуганные черные – встретились. Воздух качнулся, в голове зашумело. Пацан глядел в упор, не моргая. Во взгляде блеснуло что-то пугающее, как пугает кухонный нож в руке подвыпившего человека.

Черные глазища стрельнули в сторону, Катя оглянулась и увидела цыганинов.

Много лет спустя их образ иногда будет топать в дальних комнатах ее памяти. Одетые в лохмотья, обмотанные тряпьем, подпоясанные чем попало, в стоптанных сапогах или в неожиданно белых кроссовках (украденных?), разного роста и возраста, они стояли и смотрели на Катю.

От них пахло дымом, как в предбаннике, бальзамом «Звездочка» и мокрой собачьей шерстью. Катя подумала, что это странно и странно то, что от незнакомцев не воняет, например, мочой и перегаром, как от некоторых бездомных, что встречались ей возле вокзала и на рынке за старыми ларьками, где они жили в коробках и картонках, иногда устраивая между собой медленные разборки с тягучей и ни к чему не приводящей возней, после которой, кажется, все засыпали.

Это совсем другие бродяги.

Со стороны оврага затрещали кусты. Высокий цыганин с седыми усами вздернул нос, принюхиваясь.

Над линией неровной земли, за которой шел обрыв и спуск вниз, показались лохматые уши, волчьи морды. Цепляясь за кочки, перебирая худыми лапами, псы вылезли наверх, обошли бродяг с нескольких сторон и зарычали.

Цыганин с седыми усами кивнул своим. Те потеснились, пропустив вперед женщину в черном платке. Она вышла на пустырь, остановилась возле Кати, сняла с головы платок, плюнула на него и взмахнула трижды.

Собаки заскулили, присели на задние лапы.

Катя схватилась за голову: в затылке больно ковырнуло. Ноги подкосились. Померещилось, будто трава под ногами женщины ожила и заговорила.

Платок медленно кувыркнулся, как ленточка в руках гимнастки. Собаки рухнули набок и замолкли.

Опережая испуг человеческой девочки из небольшого городка, женщина посмотрела на Катю и сказала:

– Я их не убила. Я их усыпила.

Собаки и вправду спали.

– Тут болит? – Усыпительница показала на голову, обращаясь к Кате. – Боишься?

Катя нехотя согласилась.

– Скоро перестанет. Дома долго спать будешь.

Усыпительница сняла сумку с плеча, порылась в ней:

– Подойди. – Протянула Кате пирожок. – Скажи, чего хочешь, потом съешь. Будет твое, пока солнце не сядет.

Катя повертела пирожок в руках, присмотрелась, понюхала – чуть подгорелый, подсохший, с косичкой-швом посередине, шершавый на ощупь.

Цыганины повернулись и пошли своей дорогой. Впереди шел старый цыганин в черной одежде, за ним еще несколько, потом все остальные, за ними мальчик, а за мальчиком, то отставая, то приближаясь, прыгая с лапки на лапку и оглядываясь, шла маленькая птица с глазами цвета арбузных семечек. Спины сливались в темное пятно, становились всё меньше, меньше, еще меньше, пока не пропали совсем, далеко за деревьями, в начале Октябрьской.

Катя усмехнулась, чуть не бросила пирожок спящим собакам, но оставила себе. Пошла домой. Весенний воздух, прохладный и мягкий, гладил волосы. Солнце щекотало щеки. Голова перестала болеть. Хотелось спать.

За тремя перекрестками и одним проулком уже был дом.

Дома никого. На кухне – неуютный душок грязной посуды, залитой в раковине. Катя зевнула, вынула из сумки пирожок. Оставив его на тарелке, ушла в свою комнату и провалилась в долгий сон, где увидела отца: он бежал по темному лесу, оглядываясь по сторонам, словно кого-то искал и никак не мог найти, а потом была мама, она стояла посреди чащи, смотрела папе вслед и уходила в другую сторону, а он всё бежал и бежал, и мама уходила дальше, и лес не кончался, и папа бежал, и мама тихо шла, и между ними разрасталась чаща, «ча-ща», которая, запомните, дети, пишется через «а», через долгое протяжное «а-а-а», отчаянное «а-а-а», ревущее «а-а-а-а», непроизносимое «а-а-а-а», выплаканное в подушку, свернутое в животе мокрой тряпкой обиды, которую ничем не высушить, никак не вытащить, никем не прикрыть и долго не унять, и папа бежал и спотыкался, а мама уходила в другую сторону, и ничего с этим не сделать, и все вместе втроем они останутся только на старых фотографиях, где родители совсем еще молодые, а она – щекастый пузан-барабан, смеющийся в коляске, с размазанным по лицу фруктовым пюре, и вот еще такая, со школьными бантами, и еще несколько летних снимков, и снова темная чаща.

* * *

Накануне ночью отец Кати, Володя Саратов, остался у своего старого друга Серёги Заруцкого.

Несмотря на поздний час решили выпить: Саратов поругался с женой, предстоял сеанс дружеской «психотерапии», как раз у друга пива в холодильнике под завязку: собирался на выходных шашлыки делать, да не сложилось.

Из колонки, подключенной к старенькому ноутбуку на подоконнике – что-то вроде кухонного телевизора, – уютно бормотало радио «Монте-Карло». Коллекция золотых хитов. Или золотые хиты на все времена, что-то такое.

Заруцкий, услышав “I Want to Break Free”, метнулся в коридор и эффектно вернулся на кухню, управляя на ходу пылесосом:

– Похож?

– Усов не хватает. – Саратов наклонил бокал, наливая пиво из двухлитровой пластиковой бутылки. – Слушай, а ты вот…

– Ниже наклоняй, пена одна!

– Да наклоняю, наклоняю. Бармен, блять.

– А когда не бармен?

Приглушив радио, друзья поговорили о ссоре, случившейся у Саратова.

Заруцкий внимательно, не перебивая, выслушал рассказ, понимающе почесал бороду и сказал:

– Короче. Ты как хочешь, а я думаю, вам надо поговорить. Просто вот сесть и нормально поговорить.

– Я с табуреткой лучше поговорю, чем с ней.

– Да хоть с тумбочкой, Вов. – Заруцкий надломил вяленую рыбу, оторвал кусочек. – Вам правда стоит поговорить. Поверь, ничего лучше еще не было придумано.

– Угу.

Заруцкий продолжал говорить, а Саратов в это время, слушая друга одним ухом, представил, как в столицу, в какой-нибудь большой модный отель, съезжаются лучшие эксперты со всей страны. Вечером у них деловой ужин, а наутро – большая конференция на тему «Придумано ли для Саратовых что-нибудь лучше, чем поговорить». Выступают спикеры, гости задают вопросы, ученые читают доклады, показывают презентации, объясняют графики. Умные люди кивают, что-то записывают.

– Мужчина, – Заруцкий пощелкал пальцами, – мы вас теряем?

– Да чёт задумался.

Заруцкий покрутил бокал в руке, отхлебнул.

– А ты по детству звонил в скорую для прикола? – Голос Саратова прозвучал неожиданно и странно, примерно так люди говорят во сне. – Типа, знаешь, там: «А-а-а-а-а, умираю, помогите, кишки вылезли» – вот это вот всё.

– Не-е, у меня бабушка врачом была, я как-то стеснялся. Пацаны какие-то знакомые звонили однажды, угорали.

Саратов усмехнулся:

– Я прост чё думаю. Понятно, что мы щеглы были, не понимали. Делать нехуй было, развлекались как могли. И вот, прикинь, мы тогда звонили ведь просто поугорать, а теперь – оп?

Заруцкий вопросительно вскинул брови, глядя на захмелевшего друга.

– А теперь, – захмелевший друг провел в воздухе линию и остановился. – Теперь мы вот тут, в этой точке. Взрослые мы во взрослой нашей жизни. Теперь, если мы будем звонить в скорую, а кто-то уже, может, и звонил, то это будет по-настоящему.

Заруцкий допил пиво залпом, кивнул и пожал плечами: мол, ну да, как-то так.

Пшикнула новая бутылка, полилось в бокалы.

Саратов продолжал:

– А вот это время, которое между теми звонками в детстве, по приколу, и нынешними, серьезными, как это назвать? Вот эту линию, от точки А до точки Б?

– Вовений, ты что-то усложняешь. – Заруцкий пощелкал пальцами, потер нос. – Ну как это еще назвать. Жизнь, наверное. Просто жизнь.

Саратов вполголоса повторил: «Просто жизнь». Просто жизнь, просто жена. Просто показала письма своим просто подружкам. Просто зависала в тачке со своим просто шефом. Просто замечательно.

Приложился к пиву и, не опуская кружку, уставился в окно. Над забором горел фонарь, на улице давно стемнело. В небе мигали красным далекие огоньки самолета.

Саратов подумал: «Кто летит в этом самолете? Кто и куда? Сколько там людей? О чем они думают? Боятся ли они лететь? Они уже так высоко, когда ни дом Заруцкого, ни городок не видно? Или еще видно? И почему, когда видишь, как в темном небе светятся красные огоньки далекого-далекого самолета, становится немного грустно?»

Красные огоньки напомнили о мигалках скорой помощи.

Саратов поморщился.

Первый пилот доложил по радиосвязи: «Пролетаем над эпохой обиженных мужчин. Никому слова не скажи. Наблюдаем двух взрослых мужиков, рефлексирующих на кухне. Подготавливаемся к снижению. Повторяю: два взрослых рефлексирующих мужика. Предположительно, один рефлексирует по своей жене, другой за компанию».

– Может, по водке? – Саратов подмигнул приятелю. – Кисляк какой-то это пиво.

На розовощеком лице Заруцкого засуетились веснушки.

– А когда не по водке? Я вообще-то сразу предлагал!

Заруцкий похвалил себя за то, что вовремя кинул бутылку в морозилку. Саратов погрыз себя за то, что вспомнил про скорую. Внутренний жук-точильщик подбирался к пульсирующей мякоти обиды.

Всевидящий и всепонимающий друг не выдержал:

– Вов! Да хорош ты загоняться. Помиритесь еще сто раз, ебать-колотить. Столько лет вместе живете, а ты сидишь лирику разводишь. Лицо как на поминках.

– Да. Ты прав. Чёт я это… – Саратов встал, походил по кухне, разыскивая продолжение мысли. – Я просто понял, что надо было по-другому сделать.

Заруцкий встряхнул в руке сигаретную пачку:

– А я тебе что говорил? Конечно, блять, по-другому. Ты тоже странный такой, торпеду включил, хоть бы разобрался сначала. Зачем ты его вообще ударил? Этот терпила интеллигентный завтра накатает на тебя заяву – и привет. Или Ольгу уволит. Тьфу-тьфу, конечно.

Саратов наполнил рюмки, хрустнул бутербродиком со шпротой и соленым огурцом, прожевал и сказал, предлагая выпить:

– Так вот. Я думаю, не надо было его по ебальнику бить. Надо было с ноги втащить. Вот так было бы правильно.

– Старик. Завязывай. – Заруцкий пододвинул к себе пепельницу. – Согласись, ты горячку напорол. И вообще ты какой-то смурной стал.

Даже если не считать ваши с Олей, это самое, отношения. Что не так?

– Да не знаю… – Саратов скрестил руки, пожал плечами. – Такое чувство, как будто я шел, шел и никуда не пришел. Работа одна и та же, всё каждый день одно и то же. Я с этими надгробиями сам уже иногда как надгробие. Всё какое-то неживое. Не знаю. И что я сделал за тридцать пять лет? Чего полезного?

– Ну, тут ты не прав. Во-первых, из этих тридцати пяти ты как минимум одиннадцать лет штаны в школе протирал. А это уже не тридцать пять, а двадцать четыре. Оттуда еще убери время, когда мелкий был. Совсем другая цифра получается, нестрашная. Тридцать пять – вообще хуйня. Мне батя рассказывал, что он в это время только что-то понимать начал и жить начал.

Саратов поморщился.

– Ты вон почти сам дом построил. Или что там. В смысле пристройку сделал. Дочка у тебя вон какая. Скоро выше тебя будет.

– Это она в мать, – буркнул Саратов и на секунду просиял, подумав о дочери. – Катька классная. Когда в первый класс пошла, я решил, что никогда ее не буду за оценки кошмарить, как меня родители кошмарили. Двойки, тройки, да и хер бы с ними. А она в итоге вообще отличницей оказалась. Вот так.

– Видишь! – Заруцкий наполнил рюмки до краев. – Давай, за отличницу!

Разговор вышел из берегов и растекся во все стороны, затопив кухню пьяной болтовней. Саратов говорил Заруцкому, что тот классный чувак и хороший дизайнер, только мечется много и боится расти дальше. Заруцкий соглашался, с благодарностью глядел на приятеля влажными глазами и в свой черед говорил, что Саратов – вот такой мужик! Что Саратов, если бы не забросил свои творческие дела, мог бы стать артистом. Какие песни сочинял! «В ключицах раковины скапливалось мыло» – ну это еще надо придумать такое! «В ключицах раковины»! А всё равно красавчик, нашел себя в надежном деле, стабильная работа сегодня важнее всего. И вообще, у него, на минуточку, уникальная профессия. Памятники, надгробия, портреты на граните – что, много у кого такая работа?

– Работа-работа, – добавил опьяневший Саратов и потянулся к гитаре, – перейди на Федота.

Пальцы пощипали струны. Хотелось поорать во всю глотку, но это надо еще подпить. Когда в животе уже тепло, хочется курить одну за одной, разговаривать о жизни и чувствовать, как чешется сердце. Вот тогда – да. А сейчас – нет, сейчас не то.

А еще Саратов смущался, если надо было спеть-сыграть при жене. Робел, терялся, сдержанно краснел. Зато подкидывать ей письма – обожал. И Оля это тоже обожала. Саратов писал бы их дальше, подсовывая жене конверты и записки. Если бы кое-что не произошло.

Внутри окреп и распустился цветок сентиментальности.

Саратов отложил гитару и исповедническим тоном сообщил другу, что очень, очень любит Олю. Что она ему, между прочим, и жена, и любовница, и друг, и собеседник. «Нивея» – «Три в одном». Спокойно с ней. Всегда кажется, что встретил ее как будто вчера. Понимаешь, да? Как будто вчера, честное слово.

Стоило Заруцкому порадоваться, что друг успокоился, размяк и пробоина в нем залаталась разговорами, как из тумана выпитой водки показался фрегат под названием «Знаешь, что она сделала?».

– Знаешь, что она сделала? Не сейчас, не вчера. Просто однажды.

Заруцкий придвинул пепельницу и скрестил руки, обозначая готовность выслушать долгий рассказ. И этот рассказ начался со сравнения любви с зоопарком.

Любовь к жене Саратов назвал внутренним заповедником. Будто диковинный зоопарк без клеток. В зверинце кого только нет: и животные, и птицы, и рыбы – всех цветов и размеров, и даже те, что занесены в Красную книгу, и даже те, что давно вымерли, и, может быть, даже те, что еще не открыты или не придуманы природой.

Рыжие лисицы ходят на задних лапах друг к другу в гости, ездят верхом на жирафах, а временами приплывают на спине рыбы-тунца – море тоже входит в состав саратовского заповедника. Лисицы читают газеты, обсуждают гороскопы, пекут печенье, поют тихие песни на выдуманном языке.

Потешные индюки живут на перекрестках тропинок и изображают регулировщиков движения – одни громко свистят, другие тут же улюлюкают, размахивая во все стороны красными кожаными соплями, и в многоголосом хаосе есть свой птичий порядок, даже некоторое умиротворение, несмотря на общую сумятицу.

Упитанные пантеры расхаживают тут и там в кокетливых солнцезащитных очках и говорят по-французски, а может, только делают вид, что говорят по-французски, и всячески держат фасон.

Необъятная, бесчисленная живность занимается всем чем угодно и черт знает чем, кроме занятий, привычных ей в обычном мире. Заповедник безумствует и в то же время будто бы ведет обычную жизнь. Должно быть, так происходит с теми и внутри тех, кто влюблен.

Но однажды в зверинце появилась мертвая мышь.

– Ишь ты поди ж ты, – присвистнул Заруцкий, наполняя рюмки, – а когда не появилась? И чего она, прям мертвая?

Да, Серёга, прям мертвая. И не занимается эта мышь ничем, кроме того, что отравляет всё вокруг. Маленькая, мелкая, серая, невзрачная на вид – а столько от нее пакости. Гадкая мертвая мышь. Вонючая, проклятая.

И Саратов рассказал, как мертвая мышь попала в заповедник.

В тот день жена собрала дома подружек. Вечерняя пати с вином и фоновым пересмотром какой-то части «Гарри Поттера». Несколько подруг с работы, на которой жена стала пропадать всё чаще, бывшая одноклассница и подруги, о которых Саратов мало чего знал.

К спонтанным домашним девичникам Володя относился спокойно. Ему нравилось, когда девчата собирались вместе, хихикали, шушукались, готовили что-то вкусное, наполняли дом приятно щекотным, теплым. Нравилось, что он почти никогда не попадал на эти вечера, специально задерживаясь на работе, и что это сразу стало понятно и было принято как негласное условие, хотя на самом деле условий никаких не было и он мог бы в любой момент присоединиться к веселью.

Саратов вернулся к полуночи. Было лето. Пахло жасмином, летел дымок из банной трубы. В окнах горел свет, с крыльца негромко играла музыка в блютус-колонке. Из дома вылетали голоса и смех. Мелькали тени. Звенела посуда.

Значит, еще не разошлись.

Саратову захотелось присесть возле окошек, не вслушиваясь в разговоры, просто посидеть в траве, подложить под низ что-нибудь, устроиться поудобнее и побыть в тени, пока в доме продолжается праздник жизни, который устроила его supergirl, которая, как пела в тот момент блютус-колонка, don’t cry.

Так он просидел, может, полчаса. Любимые треки Оли, любимый двор, темно-синие сумерки и – опять же, любимая – тяжесть в ладонях после хорошей работы. Весь день он готовил надгробие с необычной деталью: заказчик попросил выбить по углам аммониты – спиралевидные узоры.

Получилось красиво.

Звуки, запахи, ласковый воздух снаружи – всё это закручивалось в Саратове в спираль, но не кончалось точкой в середине, а бесконечно кружилось, набирая новые витки. Редкое и счастливое ощущение благодарности жизни за то, что она, эта жизнь, сейчас – именно такая. «Жизнь такова и никакова больше», – любила шутить жена.

И вдруг – как пробегающая кошка в свете фар – возникло желание: заглянуть в окно. Баловство? Да нет. Напугать ради прикола? Тоже нет. Крикнуть что-то смешное и приятное, чтобы все засмеялись, успокоились, опять засмеялись и позвали залезть внутрь с улицы? Может быть. Но тоже нет. Захотелось просто чуть-чуть, самую малость, осторожно посмотреть в окно, увидеть жену, ее подруг, увидеть дом внутри. Великая радость мгновения.

Саратов осторожно приподнялся, вытянулся и заглянул в окно.

Оля сидела за столом, держала что-то в руках, перебирала, перекладывала и показывала это «что-то» девчонкам. Подруги шумно отзывались, приглядывались поближе, тыкали пальцами, сосредоточенно и быстро изучали и так же сосредоточенно и быстро галдели, обсуждая увиденное. Слов было не разобрать, как и того, что показывает Оля.

В руках мелькнуло желтое, прямоугольное.

Движения пальцев. Быстрая смена кадров. Стоп. Подруги придвинулись поближе. Жена оживилась, демонстрируя нечто, вынутое из желтого прямоугольного. Подруги стали выхватывать, рассматривать поближе. Каждый раз при этом неистово хохоча, громче, чем музыка на крыльце.

Саратову поплохело. Показалось, что жена держит в руке стопку его писем, и письмо в желтом конверте, особенное письмо, полное доверительной откровенности, тоже там, и подруги читают, смотрят и смеются.

Голова закружилась от накатившего стыда, злости, обжигающего непонимания, как так могло произойти. Больно и странно, как пощечина от матери.

О том, что он увидел в окне, Саратов ничего не сказал жене. Ничего не спросил. Даже не намекнул. Он просто прекратил писать ей письма.

В тот вечер в его зоопарке поселилась мертвая мышь.

Еще больше разочарования добавило то, что Оля не спрашивала, почему больше нет писем. Как будто они не особо-то и были нужны.

Со временем Саратов стал подмечать, что жена часто задерживается, пропадает на каких-то курсах, очень уж тщательно одевается на работу, часто красится, игриво спешит, и видел в этом дурной знак. Будто кто-то третий или уже натоптал в их домике, или вот-вот натопчет, подленько и гадостно, воспользовавшись Олиной доверчивостью, вскружив ей голову какими-нибудь небылицами.

– Неб… былицами, – подтвердил Заруцкий, – и лисицами. Короче. Теперь то же самое, только не мне. А ей. А не мне. А я… Чё-то я кривой, как турецкая сабля.

Ночь закончилась одновременно со второй пачкой сигарет. Заруцкий, с трудом произнося слова, резюмировал, что открывать третью не стоит, а то потом зубы выпадут. Да и светает уже, надо расходиться.

Саратов отказался от утреннего ночлега у друга и пошел домой.

На холоде он быстро протрезвел. Неуютность и сиротливость вели его под обе руки, а следом (как следователь) шла совесть и спрашивала, не стыдно ли идти домой в таком виде.

Так а вот уже и дом, какие вопросы?

Саратов с трудом разулся и, затаив дыхание, словно могут сработать невидимые алкотестеры, добрался до спальни. Разделся, нырнул под теплое одеяло, их с женой любимое. С жирафами!

И тут же остро ощутил всем животом – что ужасно голоден.

На кухне угораздило споткнуться о свои же мебельные заготовки. Недоделанные стулья и полка пылились в углу.

Саратов зевнул, шаря глазами в поисках чего-нибудь съедобного. Увидев одинокий пирожок, он бросился к нему, жадно съел в три укуса, запил двумя стаканами холодной воды и на цыпочках, как фавн, вернулся в спальню.

Шторы пришлось задернуть – утро подглядывало в окна.

Саратов снова забрался под одеяло и лег поудобнее набок.

Засыпая, он разглядывал фотографию в стеклянной рамке, стоявшую на тумбочке возле кровати. На снимке – он с женой. Оба совсем еще молодые. Оля в то время ходила с длинными, как поэма Гомера, волосами, плотными, волнистыми, черными, с мягкой проседью, неизвестно откуда появившейся у нее еще в школе. Запрокинув голову, она хохотала, и солнце гладило ее лицо. Саратов и сейчас слышал этот смех. Он всегда казался ему заразительным, обволакивающим.

Сам он стоял рядом в распахнутом пальто, с сигаретой в зубах, обняв жену ниже плеча, и с серьезным видом смотрел в камеру, похожий со своей бородой, как Оля не раз говорила, на актера из фильма «Три плюс два», только он постоянно забывал, на какого именно, потому что втайне ревновал и не хотел быть на кого-то похожим.

«Парней так много холостых, а я люблю Саратова», – пошутила однажды Оля.

Это было давно.

Сонный взгляд выхватил на снимке чей-то темный силуэт слева от Оли. Хотя нет, просто куст сирени возле кинотеатра «Луч», куда они ходили на ретроспективу Тарковского.

Сирень встрепенулась, ожила и придвинулась ближе к молодой паре. Олино лицо стало еще красивее, а Саратов потускнел, проявились темные мешки под глазами, опустились плечи, пальто повисло, выглядело дурацким.

Рука уже не обнимала, а безвольно висела в кадре, едва придерживая Олю за локоток.

Взгляд снова вернулся к сирени, и на месте куста выросла фигура Калитеевского, всей своей напыщенностью и спокойной уверенностью говорившая: «Не Калитеевского, а Антона Константиновича Калитеевского, будущего заведующего станцией скорой помощи».

Калитеевский встал поближе, ущипнул Олю за бочок, игнорируя просьбу фотографа смотреть в объектив и улыбаться. А Оля – это было заметно – поглядывала в сторону новенького начальника, большого умницы и всеми любимого доктора, который отказался от карьеры в столице ради работы в родном городке.

Саратов сглотнул пересохшим горлом и снова посмотрел на фото.

Сирень темнела сбоку, никакого Калитеевского там не было, разве что где-то сзади виднелись прохожие, случайно попавшие в кадр.

В голове заново развернулась вечерняя сцена. Опять эта машина, включенные фары, в салоне веселая музыка, вот рука Калитеевского с массивными дорогими часами, эта рука небрежно лежит на руле, а другая тянется к Оле, сидящей рядом, и вот он, сука, наклоняется и тянет губячки, трогает Олю за плечо, а она долго держит Калитеевского за руку.

Опять стук в стекло, опять оборачивается удивленный Калитеевский, чтобы посмотреть, кто стучит, и опять за шкирку вылетает из машины.

Саратов еще разок посмотрел на фотографию. И подумал, что больше всего хотел бы стать невидимкой. Чтобы в любой момент оказаться рядом с Олей, а она не узнает. Провести так целый день, как тень быть рядом, окружать ее везде, где она будет. Всё видеть, всё слышать. Всё узнать. Вот хорошо бы так! Стать невидимкой.

Невидимкой. Невидимкой.

«Невидимкой», – сказал Саратов. Прежде чем отключиться и проспать черным непролазным сном без сновидений ровно четыре часа, пока не скрипнет дверь.

Глава 2

Оль! Странно звучит для начала письма, да? Не «Оля», а «Оль». Как будто я тебя зову из соседней комнаты или что-то хочу сказать. А я хочу тебе что-то сказать.

Сегодня подумал: как много вещей в нашем доме дружит с твоим именем! Сейчас ты всё поймешь. Может, так же ты ко мне придешь!

Короче, надо было найти бумагу-миллиметровку (если ты помнишь, что это такое), я полез на антресоль и, пока там шарился, понял, что слово «антресоль» заканчивается на «оль». Так смешно стало, чуть со стремянки не упал. Стал крутить-вертеть: антресоль, антресоль-га, антресолечка. Когда подумал «антресолечка», вселенской любовью проникся к этому темному закутку. Сразу весь хлам стал такой нужный, такой важный. Антресолечка хранит кое-какие штучки!

Потом пошел на кухню, нужны были ножницы побольше, выдвинул ящик – а там фольга. Рулон фольги. И я такой: фОЛЬГА. Ф-Ольга. Понимаешь? Целое имя сразу, лежит себе в ящике.

Кстати, про фольгу, давай буженину запечем. Знаю, ты любишь на Новый год, но когда он, этот Новый год. А буженины хочется. В субботу, например. Как нашпигуем ее чесночком, перцем натрем, веревочкой обтянем, сальцем сверху приложим, и в духовку, пока по всему дому аромат не пойдет.

А он пойдет, потому что вытяжку я до сих пор не починил.

Зато починил свет в прихожей, а когда чинил, понял, что в лампочке – внимание! – вОЛЬфрам. Вот тебе опять, Оль. Лампочку разглядывал, обратил внимание на обручальное кольцо. В нем тоже «Оль»: кОЛЬцо.

Ты только не подумай, что я теперь буду как эти, которые пишут вместо «благодарю» – «БЛАГО – ДАРю!».

Но вот смех смехом, а Катрин, когда со школы пришла, сказала, что проходили сегодня Гоголя. У меня в голове сразу: «ГогОЛЯ».

Читаешь, наверное, и думаешь: совсем поплыл твой боевой товарищ. А может, и поплыл! Тинто-брассом.

Я, может быть, хочу тебя обОЛЬстить. Мне, может быть, в удовОЛЬствие. Всё равно, вещей и всяких штук у нас с твоим именем – бОЛЬшинство!

Володя С.

* * *

Часы показывали половину второго, когда дверь в спальню скрипнула и в полутемную комнату, где отсыпался Саратов, забежала Оля. Поморщившись от запаха, она открыла форточку, глянула в телефон и прижала к экрану большой палец, записывая голосовое сообщение:

– Суушай, да я на такси, туда-обратно, – тараторила Оля, выбирая одежду в шкафу. – Переоденусь быстренько, одна нога тут, другая там. Давай. Скоро буду.

Саратов открыл глаза и, слушая жену, безуспешно пытался понять, где он находится. Он попробовал встать, но встать не получилось. Пошевелить ногой – тоже не получилось.

Силясь разобраться, как он лежит и почему не чувствует тела, Саратов проморгался слипшимися глазами и вскрикнул: перед ним выросла огромная, в три или четыре его роста, рамка с фотографией, где они с женой, молодые, стоят возле кинотеатра «Луч».

Рядом с фото возвышался монолит увлажнителя воздуха, тоже увеличенный в размерах. Широким черным кольцом неподалеку свернулся гигантский браслет смарт-часов – на черном экране лежал крупный пепел пыли.

Саратов глянул в другую сторону и обомлел. Перед ним простиралось белое поле кровати и то самое место, где он спал. Высокие холмы одеяла, тенистые ущелья складок на подушке.

А за полем кровати, будто великан, нашедший край земли и спустившийся за него, стояла высоченная жена и копалась в комоде.

– Оля? – Саратов удивился глухо звучащему, слабому голосу. – Оль, привет.

Жена не ответила.

– Странное ощущение, – Саратов попытался показать Оле, что не может шевельнуться. – Всё какое-то огромное. Я как будто со стороны всё вижу. Прикинь? Очень странно.

Великан за полем кровати молчал. Исполинская женщина, выше которой был только небосвод потолка.

Руки ее двигались плавно, как плывут зеркальные карпы в неглубоких прудах. В мире великанов она была скорее обычного среднего роста, как и Оля в жизни. Невысокая, ребяческой внешности, с выбивающимися прядками из собранных в хвост волос. Смешливая, резвая.

И вместе с тем беспокойная, склонная к перепадам настроения. В приступы немилости она впадала, как Волга впадает в Каспийское море, – с размахом, шириной и постоянством. В первые годы Саратовы крепко ругались из-за подобных сюрпризов. Оля могла запросто обидеть, кольнуть побольнее кого угодно и когда угодно.

На первых порах семейной жизни под разнос попадал муж, а потом и подросшая дочка стала частой гостьей аттракциона маминых заскоков.

– Окей, понял, – Саратов перевел тему, – ты на меня в обиде и теперь не разговариваешь. Излюбленный метод.

Жена выбрала одежду, бросила ее на кровать и стала раздеваться.

– Оу, а вот это затейливо. Узнаю тебя. Из проруби игнора – в теплый предбанник эротики. Неплохо, неплохо! Чур, я тоже…

Недоговорил, поперхнулся – слова залило молоком белой кожи в россыпи веснушек и родинок. Жена повернулась к зеркалу, бегло провела сбоку по полоске фиолетовых трусиков. В отражении гигантского стекла мелькнул, не задерживаясь, изгиб маленькой груди.

Саратов томился в похмельной возбужденности, полагая, что затейливая игра после скандала накануне – это отличная идея.

Увы, Оля мигом нырнула в любимый зеленый свитер, проворно натянула джинсы и – к удивлению мужа – вдруг посмотрела в его сторону, подошла к тумбочке, на полушаге остановилась и прилегла на кровать.

– Оль, – Саратов и слышал, и не слышал сам себя. – Что-то мне как-то странно. Всё большое, и ты большая. И кровать огромная, и комната как целый ангар. Тумбочка как футбольное поле.

– Сам ты как футбольное поле. – Слова в тумбочке гудели, как в груди допотопного животного. – Я вообще-то компактная, удобная. Функциональная.

– Говорящая тумбочка? – Саратов еще надеялся, что ослышался. – Оль, мы что, купили говорящую тумбочку? Или это прикол такой?

– Кто это мы, – спросила тумбочка, – кого ты имеешь в виду?

– Я, – урезонил Саратов, – имею в виду себя и свою жену.

Тумбочка воскликнула, обращаясь ко всей комнате:

– Господа. Заколка сошла с ума. Она думает, что она – хозяин дома.

Комната задышала, заворчала, ожила удивленным шепотом.

Первым возмутился шкаф. По его словам, заколке стоит отдохнуть, отлежаться в темном ящике, а имитировать голос хозяев тут и так могут все вещи, благо сами хозяева всё равно этого не услышат.

– Не дом, а Бермудский треугольник, – сказал шкаф голосом Оли. – Да где эта рубашка, я опаздываю! Катя! Градусник под мышку и бегом в постель, я классной в Ватсап напишу.

В разговор комнаты вступили подушки.

– Как думаешь, – спросила подушка слева голосом Саратова, – она в школе тоже тихоня? Отличница же всё-таки. У нас все отличницы были тихони. Пионерки. Или октябрятки? Слово такое странное, «октябрята». Ты бы хотела быть октябренком?

– Июненком, – ответила подушка справа голосом Оли, – или июленком. Июленком Розмари!

– А ну-ка всем ша! – крикнул Саратов. – Заткнулись. Слушаем меня.

Вещи притихли. И услышали, что если сейчас же не объяснят, что тут творится, и что случилось, и в каком месте выход из этой сказочной ебатории, то он, Саратов Владимир Евгеньич, сам во всём разберется, а когда разберется, первым делом вернется сюда и выкинет к чертям собачьим всё, абсолютно всё, на помойку, самолично отвезет и выгрузит в карьер, и в лучшем случае их подберут живущие там мусорные бомжи и утащат в свои мусорные лачуги, хотя скорее продадут, потому что вещи-то как новенькие.

Окно, за которым блистал сияющий день, тихонечко прошептало голосом Оли:

– Что ты вошкаешься с ними три часа, а ну дай сюда. Ни к чему не приспособлена. Неужели так сложно просто помыть окно – попшикала, протерла, попшикала, протерла. Руки из жопы растут. Иди отсюда.

– Тебя, значит, в первую очередь выкину, – зарычал Саратов, зверея от невозможности сдвинуться с места. – Топором, блять, вырублю, как Пётр Первый. Знаешь, кто такой Пётр Первый?

Угрозы летели бы и дальше, но тут высоченная жена встала с кровати, нависла над тумбочкой, протянула великанью ладонь и подцепила Саратова большущими длинными пальцами. Подойдя к зеркалу, она поправила прическу, зачесала прядку за ухо и продела Саратова в волосы, где он ловким образом сразу же зацепился и лег как родной.

Через приятно пахучие лианы, опутавшие его со всех сторон, Саратов успел разглядеть себя в отражении – чуть выше виска, прищепив непослушные волосы жены, виднелась невидимка. Заколка-невидимка.

Очутиться на виске жены оказалось приятно, будто лежишь в гамаке.

И еще это было тепло.

Под волосами толщиной в веревку, что внушало уверенность в надежном креплении, пульсировала горячая кожа. Саратов вдохнул знакомый запах, всегда действовавший на него умиротворяюще. Это неподалеку от виска, там, где заканчивались изгибы темных веревок, оплетавших Саратова, желтел песок пудры и тонального крема – в реальных пропорциях, скорее всего, не особо заметное пятнышко.

Саратову нравилось, как эта незатейливая косметика выглядела в таких едва уловимых деталях.

Иногда по утрам, если они бывали дома и собирались на работу в одно время, Саратов мог мимоходом показать жене пальцем в какую-нибудь, скажем, точку на подбородке, и тогда жена улыбалась, вытягивала подбородок вперед, вертела им у зеркала и парой точных мазков допудривала то, что упустила.

Примерно так же пахло и в сумке жены. Раньше, когда хлеб еще продавали без обертки, было легко понять, когда его покупала Оля, – от корочки местами пахло пудрой, кремом и слегка-слегка – древесно-чайным парфюмом. Всё это будто бы однажды высыпалось в сумку да так потом и не вытряхнулось обратно.

Веревки, в которые угодил Саратов, уходили ровными волнистыми рядами за чуть оттопыренное ухо, лакомо-красивое даже в столь причудливых размерах, как сейчас.

Саратов начинал что-то понимать, но слабые ростки догадок тут же чахли. Появлялись опять и исчезали, напоминая дрожащие вдалеке огоньки ночного города.

Мимо пронеслись стены гостиной, затем коридор. Промелькнула кухня.

Жена остановилась возле комнаты дочери. Великанская рука постучала в дверь.

– Дрыхнет, пятерошница.

Гул слов прошел через Саратова насквозь, как проходят через кожу и кости киловатты усиленного звука, если стоять близко к колонкам во время концерта. Подумалось, как выглядит в таких масштабах рот жены, когда она разговаривает. Вот движутся губы, розово-алые, полные, налитые мягким и упругим, они то слипаются, то разлипаются, вытягиваются вперед и возвращаются обратно, сжимаются, образуя ровные складки, и снова выпукло приоткрываются, пропуская потоки воздуха.

Там, за таинством, обтянутым тонкой кожей, за мокрыми ледниками зубов, скрывающими ворсистую спину розового языка, где-то там, в темноте, сжимаясь и воплощаясь, рождается звук.

– Ёбушки, – присвистнула Оля, заглянув в холодильник. – Шаром покати. Я не приготовлю, никто не приготовит.

Саратов вспомнил про съеденный пирожок, и ему стало неловко – вдруг дочка купила его для себя, а он, троглодит бездушный, обделил малютку. Тьфу на такого отца!

Выдвинулся ящик стола, руки жены вытащили из него блокнот, вырвали страницу. Ручка в правой ладони, наклонившись, как фигуристка на льду, вывела мелким почерком записку для дочери: «Катрин! В морозилке тефтели, приготовь себе с соусом (том. паста + слив. масло)». Ручка остановилась, прежде чем дописать последнее слово, повисела в воздухе и вернулась к бумаге, добавив: «Мама».

Подпись «Целую, мама» тоже встречалась в записках для дочки, но реже.

Увлеченный наблюдениями, Саратов не сразу заметил оживленное звучание кухни. В отличие от спальни с ее болтливыми, но всё же немногословными обитателями, по всей кухне гудел назойливый рой, в котором перемешались выпуски теленовостей, случайные разговоры, музыка, озвучка из фильмов, обрывки голосов – Саратова, его жены и их дочки.

Всё еще не находя объяснения происходящему, Саратов прикинул одну версию.

Допустим, с ним случилось во сне что-то плохое, потом его обнаружила Оля или Катя, и вот он лежит на операционном столе с развороченной грудью, хирурги в белых масках суют туда инструменты, над ними светит яркая лампа, а за дверью операционной, как показывают в кино, сидит Оля, хотя, скорее всего, не сидит, она же там работает, но, так или иначе, Оля где-то ждет, ругает себя за случай в машине главврача, за измотанные нервы мужа, но главное сейчас не это, а другое – главное, чтобы Володя выкарабкался, и он обязательно сможет, он всё на свете сможет, он вон с гранитом, как с пластилином, работает, как с глиной, как с деревом, какие портреты рисует на камне, какую для этого нужно иметь силу, какой талант, чтобы вот так легко выколачивать на плитах лица, точь-в-точь как на фотографии, как живых, и, значит, сам он тоже будет обязательно живой. Ну а пока лампы светят, Оля переживает, а врачи ковыряются в развороченной груди, как вороны в гнилом арбузе, и Саратов видит долгий сон.

«Но почему всё так правдоподобно?» – подумал он, глядя, как жена прикрепляет записку магнитом.

И тогда закричал – громко, истошно, как можно сильнее.

Кухня ничего не ответила, продолжая гудеть.

Жена не шевельнулась, как будто ничего и не было.

В глазах потемнело. Показалось, что и в доме тоже. И на улице, видной из окна. Сумерки страха принесли понимание, что это не сон. Саратов был уверен, поскольку еще в детстве изобрел надежный способ вырваться из кошмара, даже из самого тягучего и многоэтажного, когда просыпаешься во сне и не можешь проснуться по-настоящему. Способ заключался в том, чтобы пытаться закричать. Стоило открыть рот и напрячь живот, ожидая, что из тебя вот-вот вырвется вопль, сон тут же разрушался, а крик на самом деле оказывался коротким мычащим стоном, в темноте, но уже наяву.

«Значит, Оля, это не сон», – сказал Саратов, пока жена обувалась в прихожей.

– Сеем-веем-посеваем, – крикнул электросчетчик, как попугай повторяя услышанную однажды фразу, – с Новым годом поздравляем! Йу-хууу!

– Да что происходит? И ты тоже разговариваешь?

– Стой, стой, стой, я веником отряхну, – пробухтел коврик, подражая Оле, наверное, зимней Оле. – Вот так. Вот умничка. Теперь давай, поворачивайся. И вот тут тоже отряхнем. Налипло-то! Ну ты и снеговик, Катерина Владимировна!

Жена прыгнула в пальто и выскочила во двор.

Мир, открывшийся за дверью, оказался битком набит весенним теплом. Копья света победоносно пронзали улицу, раненые змеи холода расползались по углам и исчезали, обещая еще вернуться.

Канаты вокруг Саратова качнулись и улеглись – это жена повернула голову, садясь в машину и закрывая дверь.

Водитель тронул с места, и Саратов тут же узнал по голосу Дядь Витю – старого таксиста, работавшего на пятачке возле станции скорой помощи. Сухощавый, гладко выбритый и знающий всё на свете, Дядь Витя на самом деле был не совсем Витя. Звали его Валиханом, но в народе, с его же подачи, давно прижилась другая форма имени, как будто более подходящая к шоферскому занятию, как старые четки подходит для того, чтобы висеть на зеркале заднего вида.

– Туда же?

– Ага. Спасибо, что подождали.

– А пожалуйста. Надо – подождем. Не надо – не подождем.

Поскольку Дядь Витя всё знал, то знал он и про вчерашний казус между Саратовым и главврачом. Оля тоже знала, что он знает. Дядь Витю выдала сочувствующая интонация, когда он поздоровался.

Поначалу ехали молча.

Однако не разговаривать всю дорогу было для Дядь Вити мучительно. Поэтому он завел беседу – таким тоном, который не требует ответа.

– Бродяги, говорят, опять шарохаются, – сказал Дядь Витя и посигналил машине из встречного потока. – Вчера их на оврагах видали.

Оля хмыкнула.

– Нехорошо, – задумался Дядь Витя. – На моей памяти, Ольга Владимировна, цыганины не к добру.

– Может, и так. – Голос Оли уже не казался Саратову слишком громким. – Нам вон бабушка рассказывала раньше, что в ее годы бродяг этих вообще прям почитали. Типа как святых или каких-то, не знаю, чародеев.

Дядь Витя рассмеялся, загибая крючковатые пальцы свободной ладони:

– Лены с Пролетарской сын пропал, помнишь? Так ведь и не нашли. А несколько человек видели, что он с бродягами разговаривал. Это раз. Сашиного кума с автобазы дочка, рыжая такая, тоже с какого года ищут? Это два.

– Это еще пойди докажи, – перебила Оля. – Что угодно можно за уши притянуть и всё на цыганинов навешать. И дороги у нас из-за них не чинят, и свет подорожал в два раза. И семьи рушатся, потому что бродяги виноваты! Угу. Конечно, кто еще.

Дядь Витя сдался:

– Ну, так-то, может, и так. Я вон слыхал, Ерохина жена бывшая, Люда, в позапрошлом году, что ли… А, нет, в прошлом. В прошлом году, да, с цыганинами встретилась.

– И что?

– Что, что, – удивился Дядь Витя. – А ты думала, почему она в Германию уехала и замуж там вышла?

В подтверждение своей мудрости таксист цыкнул зубом:

– А ты говоришь!

Оля достала телефон и уткнулась в экран. Открыла чаты, стала медленно листать переписку.

Саратов пытался разглядеть фото в кружочке и имя, чтобы понять, с кем именно открылась переписка. Сообщения то маленькие, то большие, но букв и слов не разобрать из-за волос.

Саратову мерещилась переписка с Калитеевским, завуалированные предложения, скрытые подтексты, тайные смыслы.

Машина остановилась, замедлилась в пробке.

Дядь Витя высунулся в окно, крикнул в неопределенном направлении, залез обратно, нахмурился и включил радио.

Саратов, стараясь вытянуться вперед из волосяных силков, спросил:

– Меня здесь кто-нибудь слышит?

– Они – нет, а мы – да, – раздался отчетливый голос откуда-то слева, с другой стороны, невидной Саратову.

– А вы – это кто?

– Мы – четки. А ты кто?

– Дядь-Витины четки, что ли? На зеркале которые?

– Да. Представляешь, это мы. Дядь-Витины четки. Ну а ты кто?

– А я Вова Саратов. Сижу вот в голове своей жены. Можно сказать, сел ей на голову. Утром проснулся, в заколку превратился. Что происходит, не знаю. С вещами теперь разговариваю. Наверное, с ума сошел.

– А с какими вещами ты разговаривал?

– С тумбочкой, со шкафом. С ковриком. Со счетчиком даже, пиздец какой.

– Вот оно что.

– Может, вы мне что-то объясните?

– А что тебе нужно объяснить?

– Почему вы со мной разговариваете.

– Потому что некоторые вещи тоже могут разговаривать, просто люди этого не слышат. А если и услышат, вряд ли расскажут кому-нибудь. Обычно люди тогда или с ума сходят, или книжки пишут, стихи сочиняют. Ты знаешь стихи?

– Погодите, погодите, – недоумевал Саратов, – не так быстро.

– А как ты превратился в заколку? Вот мы не умеем превращаться в людей.

– Да я, честно говоря, и сам не в курсе. А вы не знаете, как мне обратно выбраться? Может, заклинание какое-то?

– Что-то мы знаем, но знаем не всё. Хочешь, чтобы мы тебе помогли?

– Нет, блять, я хочу, чтобы лето не кончалось. Само собой, я хочу, чтобы вы мне помогли. А я, может, помогу вам. А? Что скажете?

– Да ладно. Мы не можем тебе помочь, – отчеканили в ответ старые четки. – Но, если ты выберешься, помоги Дядь Вите понять, что мы не защищаем его от ДТП и не приносим ему удачу в пути. Он просто водитель с большим стажем и хорошо водит машину. Но если он всегда будет полагаться на четки, думая, что с нами он в безопасности, то ни к чему хорошему это однажды не приведет. И ему действительно нужно это понять. Мы не хотим оказаться в искореженной железяке, из которой потом вытащат переломанного Дядь Витю и повезут в реанимацию или сразу в морг, а мы будем долго висеть в пустой развалюхе, которую никто не станет ремонтировать, и окажется она в конце концов на свалке и будет ржаветь и ржаветь много лет.

Саратов внимательно слушал.

– Ну хорошо. Так и быть.

– Мы рады это слышать.

– А я, – вежливо добавил Саратов, – рад слышать вас, чего уж. С вами хотя бы нормально поговорить можно. Дома совсем другая история была.

Машина проехала по кочке, четки колыхнулись. Дядь Витя довольно посмотрел на наливные черные бусины с красной кисточкой посередине.

– Дома вещи живут иначе, – сказали четки, – потому что самые несвободные из нас, они созданы человеком для собственного удобства и всю жизнь проводят в заточении. Всё, на что их хватает, это запоминать, что сказали люди, и пытаться повторить услышанное.

– А вы… – Саратов обдумывал вопрос. – Чем вещи в доме отличаются от вас, например? Четки ведь тоже можно хранить дома.

– А мы другие. Мы для молитвы, а не для угоды в быту.

– Ну а другие предметы? Почему я не слышу, допустим, в салоне сейчас коробку передач? Или вон газету? Или обувь? Или какое-нибудь барахло в бардачке? Оно же всё тоже создано человеком. И вроде как не дома находится.

– Если вещи молчат, – ответило какое-нибудь барахло в бардачке, – это не значит, что они не могут говорить.

Саратову стало досадно от таких размышлений. И всё же он подытожил, что найдет, как расколдоваться обратно из заколки-невидимки, и когда найдет, не пойдет ни к какому Дядь Вите разговаривать про четки.

– Давайте я здесь выйду. – Оля уложила сумку на колени и дождалась подходящего момента, пропустив пару машин. – Спасиб, Дядь Вить! Удачного дня!

Саратов узнал местность.

До работы жены оставалось всего ничего. Пройти через аллейку, потом мимо магазина, дальше за светофорами начинался длинный зеленый забор. Он и вел к шлагбауму, за которым была станция скорой помощи.

Мир резко повернулся – это жена оглянулась и помахала рукой Дядь Вите, оставшемуся в пробке.

Подул теплый ветер.

Оля тряхнула головой, глядя под ноги.

В это мгновение силки, державшие Саратова, ослабли. Веревки волос скользнули, теряя натяжение. Не в силах зацепиться хотя бы за одну из них, Саратов сорвался и, вертясь в воздухе, полетел вниз.

Падать оказалось не больно.

Гораздо больнее было видеть сквозь траву уходящую жену, не заметившую, что у нее из волос только что выпала невидимка.

Глава 3

Оля! Помнишь, как мы играли в подглядывания, когда были одни?

Ты делаешь вид, что ты одна, что меня нет, что никто не видит, долго раздеваешься. А я стою снаружи за окном, смотрю. Снимаешь футболку, стягиваешь шорты, расстегиваешь лифчик, укладываешься, долго ничего не делаешь, даже почти укрываешься, как будто ничего-ничего не случится, как будто я ничего не увижу, ты передумала, пропало настроение. Если бы ты знала, как я волновался, как я боялся, что ты передумала мне показывать.

А ты перевернулась со спины на живот, приподнялась и показала.

Я не знаю, как это объяснить, я почувствовал тогда все ягоды в кустах, как они висят и наливаются, такие маленькие и такие тяжелые, спелые, и у меня было такое же чувство. Хорошо, что я не ягода в кустах, а то бы ничего не увидел и потом уже тоже не увидел, не узнал бы, как ты себя трогала, как ты говорила плохие слова, которые становятся хорошими, и их хочется повторять.

Если бы ты знала, как это было красиво. Честно говоря, я сфотографировал. Потом несколько раз смотрел. Там плохо видно, окно бликует, но всё равно очень красиво.

Помнишь, ты говорила мне ночью, уже потом, что я как будто на холостом ходу? И еще удивлялась, где я так устал? А я не устал, это просто из-за той фотографии. Я смотрел ее накануне как угорелый и… ну ты понимаешь. А сказать было неудобно. Неловко. А сейчас удобно и ловко.

Пока писал письмо, опять подумал про ягоды и еще подумал: что я, Игорь Николаев, что ли, малиновое вино тут у нас, что ли.

Малиновое не малиновое, а был тот вечер, было ужасно хорошо.

Хочу тебя во всех местах.

В.

* * *

На одном из недавних вызовов – скорая тогда приехала к бабушке-сердечнице – Оля увидела старую собаку. Животное не лаяло на врачей, зашедших во двор, только махнуло хвостом и вернулось в будку, откуда в прошлые разы и вовсе не высовывалось.

По двору и вдоль фундамента валялась комковатая шерсть. Эта же шерсть висела клочьями на линяющей собаке. Подкисшие глаза источали грусть и собачью мудрость, которой не с кем поделиться.

Вызов оказался «ложняком». Значит – ложным, безрезультатным. У бабушки ничего не нашли. Под конец она и сама согласилась, что чувствует себя хорошо, а вот позавчера совсем было худо.

Оля сказала, что в позавчерашний день они приехать не могут, но, если что, обязательно звоните, и никакого самолечения.

А когда уезжали, она остановилась ненадолго во дворе и снова посмотрела на собаку.

Лохматые космы, висящие по бокам, напомнили отношения с мужем, в последнее время как будто бы тоже линяющие – но линька чересчур затянулась. Что-то недосказанное, нерешенное свисало с обоих и никак не могло выпасть, отмереть. Приставучая шерсть, прямо как на старой собаке. Иногда казалось, что эта гадость повсюду – на одежде, в постели, в тарелке.

И Оля, и Саратов делали вид, что ничего не замечают. Никто не брал расческу, чтобы наконец-то вычесать себя и друг друга. Говорить как-то тоже не хотелось. Поэтому, оказавшись наедине, всё чаще молчали. Спасались в телефонах, в просмотре сериалов. Что угодно, только не разговаривать мучительные разговоры.

Заваливающаяся башня общения держалась на деревянных подпорках дежурных тем – о работе, о делах. О том, как день прошел.

Почему цветное кино поблекло, Оля не понимала. В какой-то момент Саратов отдалился и уже долгое время удерживал дистанцию. Прекратил писать записки и письма.

От назойливых мыслей о поведении мужа стала спасать работа: она старалась брать дополнительные смены, записываться на курсы типа повышения квалификации, пропадать на семинарах, не вылезать из белого халата, как из защитной брони.

Глядя на собаку, Оля пошарила по карманам. Захотелось бросить псу что-нибудь съедобное, и, как на счастье, в куртке нашелся крекер.

– Держи!

Собака понюхала упавшую возле нее печенюшку. Есть не стала.

– Ну, как хочешь.

Выйдя на улицу, Оля протянула руку за забор и закрыла калитку с другой стороны. Она хорошо знала, как это делать. К бабушке-сердечнице приезжали чаще, чем к своей родной.

Оля вспомнила эту историю, разглядывая черное платье в зеркальной стене возле женского туалета. Чуть выше талии на ткань прилип едва заметный белый волосок. Может быть, с той самой смены прицепился, с одежды на одежду перелетел.

С первого этажа гремела музыка.

Оля и ее коллеги-врачи отмечали юбилей бывшего начальника и по совместительству провожали его на пенсию. Собралось больше сорока человек. Половина – докторский состав, и далеко не все со скорой. Вторая половина – родня и друзья. Между теми и другими не было существенной разницы. Во-первых, потому что все друг друга знали, городок был небольшой. Во-вторых, бывший шеф умел создавать то, что называлось располагающей атмосферой. Рядом с ним друзья чувствовали себя врачами, а врачи – друзьями.

Оля долго отказывалась выпить. Не было настроения. А больше всего не хотелось срываться в котлован безумства, который может разверзнуться, если она решит намочить семейные болячки алкоголем. Хотя с выпивкой не особо дружила, как, в общем-то, и муж.

Зная себя, Оля как могла отшучивалась, вежливо перекрещивала ладони в жесте «мне не наливать», чокалась бокалом с водой.

Потом пришел юбиляр.

И как же он был хорош – Оля даже немного расстроилась, что приходится прощаться. Распаренный после танцев, присел рядом, по-хозяйски облокотился на край стола. На загорелой толстой кисти ниже закатанного рукава уверенно держался золотой браслет.

От бывшего шефа приятно тянуло одеколоном, табаком, крепкой силищей. Всё вместе это сливалось в один, ни с чем не сравнимый привкус – он успокаивал Олю и всегда нравился ей, еще со времен студенческой практики. Было в нем что-то отцовское.

Мысль, что запах напоминает ей мужа, Оля отгоняла прочь. Как подруг, то и дело налетавших с разных сторон с предложением всё-таки выпить.

Подруги убегали танцевать, а мысль всё равно возвращалась.

Оля мимолетно подумала, что, по сути, ей всегда было хорошо с Саратовым. Даже сейчас, когда всё так непонятно, когда они раздражают друг друга и почти не разговаривают. А если и разговаривают, то совсем не о том, о чем надо.

И мысль возвращалась. И запах напоминал о муже. О его упертости, о его странностях, о завидном умении со всеми договориться.

– Олечка! Звезда моя! – Бывший шеф бережно поставил рядом наполненную рюмку. – Не за меня, но за тебя! Я тебе знаешь что хочу сказать? Что ты некоторый молодец и замечательная умница. А значит, где ты, там и благолепие, и воздухов благорастворение. Поэтому щас я с тобой выпью – и немедленно благорастворюсь. А ты отдыхай!

И Оля выпила.

Холодная водка скатилась вниз, как с горки, захохотала внутри и крикнула: «Ещ-щооо!»

Между первой и третьей Оля один раз с аппетитом поела, два раза сходила покурить.

Третья холодная водка скатилась с горки еще круче, а докатившись, легла красиво и сказала томным голосом: «Лоунли, лоунли, ай гесс айм лоунли, ты Венера, я Земля, Ева, я любила тебя!»

Оля уверенно вышла из-за стола и двинулась навстречу танцующей толпе, желая показать им, как надо.

Музыка обвивалась вокруг черного платья, терлась кошкой об ноги. Танцевать Оля не умела, но любила, потому и двигалась притягательно странно. Не как все. Это были медленные движения под быструю музыку, плавные, осторожные.

Коллега, танцующая рядом, подплыла ближе, сделала «вау» и крикнула Оле на ухо:

– Это что за техно-кобра?

Оля расхохоталась:

– Женщина-змея, из Румынии!

И показала в ответ сердечко, сложенное большими и указательными пальцами.

В лучах светомузыки, моргающей в полутемном банкетном зале, взгляд выхватил знакомую широкоплечую фигуру в белой рубашке. Это Антон Константинович Калитеевский, новый начальник, пробирается сквозь танцы, идет к столу с музыкальной аппаратурой.

Мелькнула рука, убирая бумажник в задний карман.

Диджей включил тихий музыкальный фон, объявил паузу и взял микрофон. Немолодые коллеги Оли мечтательно перешептывались – думали, что будет живое исполнение, а им очень нравилось, как музыкант, дядечка с клювообразным носом и жидким хвостиком на лысеющей голове, поет «А белый лебедь на пруду» и «Любимая моя». И наверняка смотрит на милых дам через свои затемненные очки-хамелеоны.

К счастью коллег помоложе, музыкант не стал петь, а произнес поздравление.

Голосом, похожим на вокзальное радиообъявление, он сообщил:

– Временно исполняющий обязанности начальника станции скорой медицинской помощи Калитеевский Антон Константинович от всей души поздравляет своего руководителя Солодовникова Петра Андреевича с юбилеем, а также с выходом на заслуженный отдых и желает ему: здоровья крепкого на долгие года, пускай улыбка не погаснет никогда, от всей души благодарим мы вас, и пусть весело смеются морщинки у ваших добрых и умных глаз. В продолжение вечера, в этот прекрасный торжественный юбилей, под ваши громкие аплодисменты – прозвучит этот музыкальный подарок!

Все захлопали и подняли бокалы за бывшего шефа, кто-то благодарно подмигнул Калитеевскому – дескать, молодец, правильно, уважил шефа.

Выбор песни разочаровал всех.

Антон Константинович гневно махал диджею, но тот его не замечал. Пожилая диспетчерша Акулина, полноватая, похожая на гусеницу, встала и, не отходя от стола, начала сутуло пританцовывать, тыкая вилкой в салат цезарь.

Песня пролетела незаметно, дальше пошло веселее.

А потом еще веселее.

В полупьяных разговорах несколько раз послышалось предложение поехать в баню. Оля скривилась. Ей не хотелось никаких продолжений, и уж тем более в банном комплексе «Кристалл», за которым водилась нехорошая слава.

– Ты что такое говоришь, а?! Там баня, сауна, караоке, ресторанчик круглосуточный, неплохой, между прочим, а у Машки там еще племянник работает, можно прям щас забронировать. Поехали!

Вписаться в авантюру в первую очередь согласились те, кто активнее всех выплясывал и не менее активно выпивал, игнорируя добрую часть закусок и вообще закуски как таковые.

Оля засобиралась домой.

Антон Константинович, заметив спешку, понимающе кивнул с другой стороны стола и состроил на лице мальчишеское «увы». Мол, да, понимает, ему уже тоже пора.

Заметила Олины движения в сторону дома и Валя-репликант. Валя была практикант, почти уже принятая в семью скорой помощи, но за свою внешность и манеры девушка быстро получила прозвище «репликант». Понятно оно было только Оле, ведь она его и дала, а другие просто подхватили, потому что прикольно. Практикант, репликант. Какая разница? Главное, в рифму и не обидно.

Валя странно разговаривала. Будто настоящую Валю давно украли, а в ее тело поселился кто-то другой. Одевалась в черное, красила ногти в черный цвет, для контраста подбеливала и без того не особо светящееся жизнью лицо, а в свободные минуты включала что-то громко-страшное в маленьких проводных наушниках. Слушала она с каменным лицом и мрачным видом, будто в плеере стоял на повторе заупокойный молебен. На шее у Вали, рядом со стетоскопом, иногда можно было увидеть крест анх на кожаном шнурке – но только иногда. После жалобы испугавшегося пожилого пациента Валя сняла египетскую силу и носила на шее только стетоскоп.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.