# Карточная игра в России. Конец XVI – начало XX века. История игры и история общества

В. Шевцов

Эта книга рассказывает о том, как игральные карты стали частью русской жизни и культуры, когда и как они начали распространяться среди различных слоев русского общества, что было общего и особенного в организации игрового пространства у дворян, купцов и крестьян, каким был образ игры и игрока в русской литературе и фольклоре, как государство контролировало производство карт и их продажу и каким образом, со временем, менялось отношение к азартным играм в законах страны.
Автор предпринял попытку рассмотреть карточную игру в широком контексте истории и культуры дореволюционного российского общества.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

# Вячеслав Вениаминович Шевцов. Карточная игра в России (конец XVI – начало XX в.). История игры и история общества

© В.В. Шевцов, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Предисловие

С полной уверенностью можно утверждать, что едва ли отыщется человек, не державший в руках колоды игральных карт, не игравший с их помощью в какую-либо игру или хотя бы не выступавший ее сторонним наблюдателем. Игральные карты – примечательное человеческое изобретение. Многообразие правил и игровых ситуаций, самоценность игрового процесса придают этим небольшим листкам с изображениями мастей и фигур устойчивую популярность, не имеющую возрастных, социальных и этнокультурных ограничений. На время своего развертывания игровой процесс создает особую реальность, типизирующую действия играющих посредством специфических правил и психологических универсалий игрового поведения. В то же время реализация игры в различных социокультурных средах и конкретной исторической обстановке придает игре и игровому инвентарю определенные особенности и значения в жизненном укладе, задает способы организации игровой ситуации, определяет поле культурных смыслов, символов, бытовых сюжетов, связанных с игрой.

Например, игральные карты в руках казначея приказа общественного призрения А.М. Грибовского в 1785 году – это и результат деятельности карточных мануфактур; это и доход Воспитательного дома в размере 10 копеек после наложения клейма на червонном тузе; это и должностное преступление, связанное с проигрышем этих скапливаемых государством на благотворительные нужды гривенников; это и повторяющаяся изо дня в день форма общения чиновников, которая привела крестьян к мысли, что «начальство падуче в карты играть»; это и образ игрока-генерала в фольклорных текстах, вытеснивший образ игрока-черта; это и сюжет из биографии Г.Р. Державина, внесшего за Грибовского растраченную сумму, поскольку сам поэт в молодости был пристрастен к «игрецкому ремеслу», что, кстати говоря, послужило темой для его литературного творчества.

Таким образом, игра существует не только сама по себе, но и развертывается во вполне определенную и нуждающуюся в описании историческую реальность, связанную с культурной, экономической, правовой жизнью. Подход к карточной игре не с точки зрения игрока-профессионала, интересующегося коллизиями и результатами каждой единичной игры, но с точки зрения историка, для которого важны личные и социальные обстоятельства, дает возможность внести вклад в реконструкцию и детализацию картин русской бытовой действительности, в формирование частного измерения истории, в изучение мировоззрения и типов поведения, характерных для различных социальных групп русского общества.

Рассматривая карточную игру в широком социокультурном контексте, исследователь получает возможность осветить ряд более масштабных измерений исторического процесса, чем кажется на первый взгляд: трансформацию традиционного уклада под влиянием индустриально-урбанистического; мифологическое восприятие мира и становление десакрализованного сознания; трансляцию и восприятие культурных новшеств (вещей, моделей поведения); соотношение таких категорий, как труд, праздник, досуг.

Рассмотрение карточной игры в связи с восприятием русским обществом различных сторон западноевропейского культурного опыта вскрывает сходные процессы в современной российской действительности, когда после длительной культурной изоляции вновь «прорублено окно в Европу». Происходящие в результате изменения, связанные с переориентацией мировоззренческой системы, высвобождением игрового инстинкта, возрастанием роли досуга, созданием индустрии развлечений, повышением роли престижного потребления, обнаруживают много общего с результатами модернизации России XVIII–XIX веков.

Сфера досуговой и потребительской деятельности, начав масштабно расширять пространство своего существования с формирования индустриального общества, к настоящему времени стала важнейшей чертой современной массовой культуры.

## Глава первая. Основные особенности карточной игры. Происхождение игральных карт и появление их в России

Карточная игра – это игра, организуемая посредством игральных карт, то есть, с одной стороны, она содержит в себе общие признаки игрового поведения, с другой – как ее разновидность обладает рядом специфических качеств.

По определению Й. Хейзинги, игра – это свободное добровольное действие с целью, заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и радости, выходящее за рамки «обыденной» жизни, не преследующее прямого материального интереса и протека-ющее по определенным правилам внутри ограниченного пространства и времени[1]. Такова игра (в том числе и карточная), что называется, в чистом виде для самих играющих в момент ее осуществления.

Важной составляющей игры для самих играющих можно считать азарт – состояние, вызванное страстной увлеченностью и поглощенностью игровым процессом, сопровождающееся повышенным эмоциональным напряжением и возбуждением (граничащим с исступлением). Собственно, азарт может присутствовать не только в игре или отдельных ее моментах, но и в любой другой человеческой деятельности при определенных обстоятельствах.

Как не существует абсолютно закрытых систем, так и непосредственный процесс игры не может не испытывать влияния различных форм и условий человеческой жизнедеятельности. Внешний по отношению к «чистой» игре фактор окружающей социокультурной среды накладывает свой отпечаток на особенности игрового процесса. В момент проживания игрового действа, безоглядной отдачи ему играющий ощущает присутствие каких-то смыслов, представляющих иные сферы и в самой игре не наблюдаемых. Моменты до и после игры, моменты ее возникновения и завершения также связаны с рядом действий, переживаний и значений, непосредственно к игре не относящихся. Таким образом, можно говорить как об игровых (игра сама в себе), так и о внеигровых (игра в соотношении с другими видами деятельности) значениях феномена игры.

Кроме того, что карточная игра наследует значения собственно феномена игры, она обладает рядом отличительных качеств в ряду настольных игр. Несмотря на то что классификация игр окончательно не разработана, очевидно, что сравнивать карточную игру следует с исторически и стратегически сопоставимыми играми – игрой в кости, шашками, шахматами, нардами, домино и игрой го, а не, скажем, с лаптой, волейболом и тетрисом.

Первое, что бросается в глаза при сравнении игр карточного ряда, – это материал. Бумага, из которой главным образом изготавливались карты, – материал в большей степени искусственный и вторичный, чем камень, кость и драгоценные металлы. Конечно же, это отличие лишь внешнее, к тому же известны карты, сделанные из кожи, ткани и дерева.

Более существенным представляется то обстоятельство, что игра посредством карт образует такое количество вариантов, которое не поддается точному подсчету. Комбинативность костей ограничена их количеством и числом граней, игровые ситуации в нардах могут разниться в зависимости от выпавших на костях цифр. Домино и го имеют четко установленные правила. Ходы в шахматах и шашках в древности также определялись метанием костей, современное же состояние этих игр таково, что они имеют строго фиксированные правила, а их модернизации плохо приживаются и лишают игру главной сути. Количество шахматных ходов обозначает число с 28 нулями, не меньше их в игре го и шашках, но это многообразие позиций и вариантов в рамках одних правил, одной игры. Колода же игральных карт образует множество вариантов по ходу одной игры, а также множество других систем правил, причем не исключена возможность создания все новых и новых игр.

Среди прочих настольных игр игральные карты имеют повышенный знаковый статус: если игральная кость, шашка или шахматная фигура в лингвистическом и предметном отношении обладают значением лишь в пределах игровой системы и их роль неизменна, то одна или несколько карт, отделенные от остальной колоды, могут выступать как самостоятельные знаки и исполнять разные роли в вариантах карточных игр. Отдельно существуют и используются в языке разнообразные игровые ситуации и термины, связанные с игрой.

Игральные карты – это вещь-знак, как колода, так и отдельные фигурные карты (особенно ярко это иллюстрируют карты Таро). Карты изначально были наделены символическим смыслом в плане общения с потусторонним миром. Прагматическая же игра ради выигрыша представляется более поздним явлением.

Перечислим еще несколько примечательных особенностей карточной игры.

В отличие от других игр, карточная игра стала особой темой литературного творчества, своеобразным способом осмысления действительности и семантически насыщенным пластом художественной композиции.

Многовековой можно назвать связь игральных карт с мошенничеством, со стремлением «исправлять ошибки фортуны» при помощи шулерских приемов. Более богатую биографию имеет только древнейшая игра в кости, в которой и люди, и боги (см., например, «Махабхарату») выигрывали при помощи особого «искусства». Желание скрыть от окружающих секреты своего мастерства и в то же время необходимость передачи информации привели к возникновению карточного арго – условного языка карточных шулеров, выполняющего функции секретной коммуникации. Такие выражения, как «вольт», «галантина», «этажерка», «мебель» и тому подобные, ничего не говорят не искушенному в игре человеку, но для профессионала служат свое-образной визитной карточкой.

В немалой степени связи карточных игр с шулерством способствовало явственное присутствие в них материального интереса. Хотя, конечно, шахматы, шашки, нарды, го, да и любая другая игра могут приобрести «интерес», если появляются денежные ставки на ее результат.

Наконец, рассмотрим роль фактора случайности в карточной игре. Зависимость хода от случайного выпадения костей присутствует в нардах, ранних шашечных играх и шахматах. В домино случай представлен первоначальным набором игровых костей. Игру го, как и современные шахматы и шашки, можно отнести к сфере чистого интеллектуального искусства. Карты же образуют целый класс азартных игр, результат в которых определяется случайной прометкой, раздачей или разбором колоды. Произвольна и та комбинация карт, которую игроки получают в начале коммерческой карточной игры.

Определив отличительные признаки игры в карты среди прочих настольных игр, обратимся к вопросу о ее классификации. В самом общем виде карточные игры можно разделить нагадательные, азартные, коммерческие и пасьянсы. Такой порядок обусловлен вероятностной последовательностью возникновения этих форм.

Первые известные карты, так называемые карты Таро, выполняли прогностическую функцию; предшествовавшие им кости использовались для определения воли богов в разнообразных жизненных ситуациях. Связь судьбы, божественного провидения с неизвестным исходом деятельности и обогащением позволяет предположить, что самые ранние карточные игры – это игры азартные, то есть связанные с материальным выигрышем и случайностью результата. Последующее усложнение правил привело к появлению игр коммерческих, в которых результат определялся не исключительно случайными факторами, а интеллектуальными способностями играющих. Пасьянс есть частный случай коммерческой игры для одного игрока и без материального выигрыша.

Разумеется, данный «генезис» носит более чем гипотетический характер и не исключает иных вариантов классификации карточных игр. Еще раз подчеркнем, что все эти четыре вида могут быть представлены одной колодой, в которой сосредоточена целая вселенная карточных игр.

Поскольку последующие части повествования посвящены азартным и коммерческим карточным играм, имеет смысл остановиться на этих культурных феноменах подробнее.

Азартная игра – это игра, результат которой определяется случаем и связан с материальным выигрышем. Следует различать азарт в игре как состояние страстного увлечения, о чем уже говорилось, и азарт в более узком значении – случай, риск (от французского hasard через арабское «аз-захар» – игральная кость и через испанское azar – игра в кости). Азартная игра – это рандомизированная игра (англ. random – случайный, беспорядочный), то есть игра, в которой выигрыш или проигрыш зависит от случая, а не от личных качеств участников.

В азартных карточных играх игроки делятся на банкомета, держащего банк, и понтеров, играющих против банкомета, поэтому такие игры еще называют «банковыми». Правила этих игр просты для понимания, и за короткое время удачный или неудачный исход игры становится ясен. Так, например, в банке, фараоне и штоссе понтеры из своих колод выбирают карту, на которую делают ставку, и банкомет начинает прометывать свою колоду направо и налево. Если карта понтера легла налево от банкомета, то выиграл понтер, если направо – то банкомет. В макао и баккара банкомет выдает карты себе и понтерам до тех пор, пока у кого-либо не наберется выигрышное количество очков, при этом банкомет имеет определенные преимущества перед понтерами. В игре экарт выигрывает тот, кому выпадает старший козырь. Такие правила, не требующие особых умственных усилий, делают процесс игры быстрым и динамичным.

Можно сказать, что азартная игра – это игра случая, игра со случаем, предоставляющая равные возможности выигрыша новичкам и постоянным игрокам, бедным и богатым, элите и низам общества. Рандомизация определяет свободу азартной игры как отсутствие каких-либо стеснений и ограничений для ее участников.

Азартные игры, как карточные, так и некарточные, были объектом увлечения очень многих представителей русской культуры и запечатлены в их творчестве. Богатый материал для размышлений по этому поводу предоставляет роман Ф.М. Достоевского «Игрок» – во многом автобиографичное произведение, в котором нарисован психологический портрет азартного игрока, показаны его внутренний мир и эволюция: от посещения игорной залы «в первый раз в жизни» до «погибшего человека». Обращение к этому произведению может служить одним из способов верификации представленных здесь и далее характеристик феномена азартной игры.

Отношение играющих к случайности результата может быть различным.


Иллюстрация Н. Алексеева к роману Ф. Достоевского «Игрок»


Объективное (не зависящее от собственной воли). Элемент случайности делает процесс игры независимым, то есть неконтролируемым со стороны играющего, который, подходя к карточному столу или рулетке, целиком полагается на волю случая и надеется на его благосклонность.

Провиденциальное. Играющий считает, что для него результат игры предрешен, и, делая свою ставку, лишь приводит в действие некий механизм, иллюстриру-ющий уже заранее предопределенный исход.

Рациональное. Играющий пытается обнаружить некоторый порядок, логику, систему в случайном выпаде вариантов, чтобы получить верный ключ к выигрышной комбинации.

Активное. Играющий полагает, что он тоже принимает определенное участие в формировании результата и течение игры в некоторой степени зависит от его личного вклада. И дело здесь не только в страстном желании выиграть, а в убеждении, что удача или неудача не случайна, а заслужена личными качествами.

Контролирующее.Играющий сохраняет невозмутимость, не увлекается игрой, он наблюдает и ждет благоприятного момента, чтобы сделать оптимальную ставку. Этой «теории» придерживался Ф.М. Достоевский. В одном из своих писем он писал: «Секрет, как не проиграть, а выиграть… ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться».

Азартная игра всегда связана с денежным выигрышем или проигрышем. Если играющий ничем не рискует, то снижается азарт игры, теряется ее содержание. Вероятность легкого и быстрого обогащения придает игре особую остроту, особый интерес.

Азартные игры предоставляют рискованную, но эффективную (и даже эффектную) возможность поправить свое финансовое положение без особых усилий и бесперспективного труда. Но всякий выигрыш уже чреват будущим проигрышем – азартная игра как способ зарабатывания денег без особых усилий очень притягательна и заманчива, но случайное счастье непостоянно. Выигрыш или проигрыш может быть результатом не только конкретной игры, но иметь вид некой долговременно преобладающей тенденции.

Чем больше человек выигрывает, тем более непреодолимым становится для него желание продолжать игру и увеличивать ставки. Напав, что называется, на золотую жилу, редко кто устоит перед соблазном извлечь максимальную выгоду, вплоть до сверхвыигрыша. «Сорвать банк» – мечта каждого азартного игрока. Человек, начавший проигрывать, продолжает играть, надеясь отыграться. Проигрывая раз за разом, он все сильнее втягивается в игру, «вязнет» в ней, теряет контроль над своими действиями, попадает в порочный круг.

По признанию игрока, проигравшего за свою жизнь три миллиона долларов в казино, игра – это «неуклонно сползающая вниз кривая с короткими взлетами».

Не увлекаться игрой, избегать крайностей, излишнего риска, то есть найти в прямом смысле золотую середину в этом поединке со случаем, может далеко не каждый. Возможность рисковать своим материальным положением, то есть действовать, осознавая существующую опасность, но все же надеяться на счастливый исход, образует неотъемлемую составляющую азартной игры и является важным побудительным мотивом к ней.

Азартные игры отличаются еще одним очень существенным качеством – эмоциональной интенсивностью игрового процесса. Несмотря на неизменно присутствующий в азартной игре корыстный интерес, целью играющего является не только денежный выигрыш, но и острые эмоциональные переживания во время игры. Соприкосновение с некой мистической тайной случая, жажда выигрыша и страх перед полным проигрышем, вера в собственную удачу, гнетущая близость возможного краха, отчаянная решимость и последняя надежда, неожиданные и резкие повороты игры и нестабильность собственного положения, сладостное ощущение победы и горькое чувство поражения – вот лишь некоторые ноты из той богатой гаммы ощущений и настроений, вызывающих у играющего состояние азарта – состояние повышенного увлечения игрой, наслаждения ее процессом, состояние возбуждения и восторга.

Азартность игрока в процессе азартной игры наиболее обострена и выражена. Здесь мы можем наблюдать, что называется, азарт в чистом виде, совершенно не обремененный другими игровыми формами. Азартная игра привлекает человека свободой, вероятностью быстро и впечатляюще проверить свое везение и удачу, решимость и выдержку, возможностью изменить свое положение, преодолев установленные судьбой пределы возможного.

Процесс азартной игры характеризуется особым типом поведения играющего. Азартный игрок – экспрессивный, импульсивный, экзальтированный игрок, это игрок-авантюрист, действующий иррационально, нелогично, по некоему наитию и предчувствию. Стремление к денежному выигрышу (первоначальный стимул), риску и азарту – вот основные движущие силы, определяющие поведение такого игрока.

Существует и другое отношение к азартной игре – «аристократическое» и профессиональное. В этих случаях поведение игрока нельзя назвать азартным, оно обусловлено уже другими целями и имеет серьезный, прагматический характер.

«Аристократический» игрок, состоятельный и обладающий изысканными и утонченными манерами, воспринимает игру отстраненно и свысока, рассматривая ее как не более чем развлечение, возможность слегка пощекотать нервы и выдержать характер. Профессиональный же игрок относится к игре исключительно как к способу зарабатывания денег и воспринимает ее расчетливо и хладнокровно, не гнушаясь и шулерства – нечестной, жульнической игры.

В целом же игра может захватить и увлечь каждого, поскольку азарт не знает возрастных и социальных границ. В «Игроке» Достоевского игра в рулетку увлекает как молодого и бедного Алексея Ивановича, человека «беспорядочного и неустановившегося», так и помещицу и московскую барыню Антониду Васильевну.

Игровой процесс, становясь для игрока целью, может стать необходимостью, жизненно важной потребностью, а иногда даже вызвать патологическое (болезненно ненормальное) пристрастие, неудержимое влечение к игре.


Иллюстрация Н. Алексеева к роману Ф. Достоевского «Игрок»


В 1996 году Всемирная организация здравоохранения при ООН включила в число психических заболеваний патологическое пристрастие к азартным играм – людоманию. Ради острых ощущений человек забывает обо всем, что находится за пределами азартной игры, перестает следить за здоровьем, внешним видом, не реагирует на окружающих. Желание выиграть сменяется желанием все чаще и чаще переживать состояние азарта, волнующее состояние взлетов и падений. Человек за зеленым сукном впадает в состояние подвижного оцепенения, снова и снова раздражая собственные центры удовольствия. Вся жизнь игромана ориентирована только на игру, катастрофически снижается уровень его притязаний. Игровой процесс выключает такого человека из окружающей действительности, поле его сознания, творческой и умственной активности сужается игровым пространством. Игра становится приоритетным способом и стилем существования, своеобразным микромиром со своим языком, легендами, нормами поведения и, как правило, драматическим финалом.

Конечно, влияние азартных игр на личность не всегда принимает столь крайнюю форму, как людомания. Для человека, время от времени испытыва-ющего потребность в острых ощущениях и имеющего «слабость» к легким, шальным деньгам (easy moneу), азартная игра может обернуться лишь источником психической напряженности и болезненными ощущениями, связанными с заметным «похуданием» собственного кошелька. Значительный выигрыш может изменить отношение человека к труду и деньгам как результату труда. Однако что легко приходит, легко и уходит (easy come, easy go).

Мотивы, которыми руководствуются люди, игра-ющие в азартные игры, могут быть самыми различными. Это и корыстный интерес, и стремление к острым экстремальным ощущениям, включая патологическое влечение к игре.

Пессимист и брюзга А. Шопенгауэр писал, что карточная игра является одним из мелких, случайных мотивов, которые скучающий, без духовных потребностей человек «подсовывает» своей воле с целью прогнать скуку. «Вот почему во всем свете карточная игра сделалась главным занятием любого общества; она – мерило его ценности, явное обнаружение умственного банкротства. Не будучи в состоянии обмениваться мыслями, люди перебрасываются картами, стараясь отнять у партнера несколько золотых. Поистине жалкий род!» По мнению философа, это «щекотание воли» вульгарно, поскольку «здесь действуют лишь органы чувств, да та ничтожная доза разума, какая необходима для восприятия ощущений»[2]. Делая поправку на сверхкритический подход «франкфуртского затворника» к человеческой природе, можно считать азартные игры способом структурирования досуга, «быстроприготовляемым» развлечением.

Экономист Т. Веблен считал, что азартные игры позволяют продемонстрировать денежную платежеспособность и несвязанность с обременительным «недостойным» трудом.

Конечно же, не могла обойти вниманием это явление и психология. Современные психоаналитики в своих исследованиях развивают теорию З. Фрейда, согласно которой азартные игры по степени эмоциональной насыщенности замещают непосредственное удовлетворение сексуальных потребностей. По словам американского психиатра Р. Гринсона, «проигрывая деньги, игрок испытывает чувство извращенного удовольствия сродни мазохизму. Он старается максимально продлить это приятное для него состояние… Обыденная жизнь с ее проблемами, тревогами и трудностями вызывает у подобного типа людей иррациональный животный ужас, по сравнению с которым страх проигрыша кажется несущественным и воспринимается как положительный эмоциональный фактор. Мнимая схватка за карточным столом служит сублимацией коллизий реальной жизни»[3].

В заключение характеристики азартной игры уместно привести высказывание Й. Хейзинги, с которым можно как согласиться, так и не согласиться: «Азартные игры сами по себе суть примечательные культурные объекты, однако с точки зрения культуросозидания их надо признать непродуктивными. В них нет прока для духа или для жизни»[4].

Кроме азартных игр, существует большое количество коммерческих карточных игр, в которых результат в большей степени определяется умениями, способностями и опытом играющего, чем случайными факторами. К таким играм относятся короли, ломбер, пикет, памфил, вист, винт, бридж, преферанс, скат, бостон и другие. Эти игры основываются на розыгрыше (играющие кладут карты и берут взятки), составлении комбинаций (различные сочетания карт по мастям и достоинствам), переговорах (торг между играющими за прикуп), объявлении козыря или «стоимости» игры, записи (счет, ведущийся в процессе игры) и многовариантности раскладов и игровых ситуаций. В отличие от азартных, коммерческие игры характеризуются более длительным игровым процессом.

Элемент случайного представлен в виде раздачи карт, однако хорошие карты, выпавшие неопытному игроку, не могут гарантировать ему стопроцентного успеха, как в играх азартных. Сложность правил в некоторых перечисленных играх практически не оставляет шансов слабому игроку победить профессионала. При высоких денежных выигрышах за набранные очки грань между коммерческими и азартными играми становится очень непрочной. Известен случай, когда в пикет в Английском клубе в Петербурге было проиграно несколько сотен тысяч рублей, а при игре «в дурачки» выигрыш мог достигать нескольких десятков тысяч рублей[5].

В коммерческие карточные игры нельзя играть с безоглядным увлечением и горячностью, азартность игроков уравновешивается определенной умственной нагрузкой (выбор оптимальной стратегии игры, расчет возможных ходов противников или партнеров, умение ориентироваться в большом количестве правил, внимание при ведении записи). Так, бридж требует от играющих таких же интеллектуальных способностей, как и шахматы. С 1932 года проводятся европейские и мировые чемпионаты по спортивной игре в бридж, в который в настоящее время играют около 200 миллионов человек.

Некоторые карточные игры сочетают в себе качества азартных и коммерческих. Например, в покере выигрывает произвольно получивший наилучшую комбинацию карт, но увеличение ставок требует от игроков знания психологии. В пикете игрок получает очки за розданные карты и может обменивать их на карты из прикупа для составления наилучшей комбинации, после этого происходит розыгрыш, и очки начисляются за взятки.

Сделанные наблюдения позволяют некоторым образом расширить определение карточной игры, приведенное в начале главы, в ущерб его лаконичности и естественности. Карточная игра – это самоценное азартное действие, организуемое посредством игральных карт, в определенных пространственно-временных рамках в соответствии с различными правилами. В ряду аналогичных настольных игр карточная игра обладает рядом отличительных признаков: бумажный носитель и печатный способ изготовления; высокая степень комбинативности; повышенный знаковый статус; материальный интерес, обусловливающий использование не предусмотренных правилами «технологий» и арготической лексики.

Ограничивая внеигровые значения феномена игры рамками карточной игры, обозначим их как относящиеся к сфере мировоззрения (образ мировосприятия и модель поведения, символические речевые формы, текстовая тема, формы архетипического мышления), психологии (эмоции, патологическое пристрастие, компенсация), досуга (структурирование времени) и экономики (форма обогащения или расточительства). По-дробное раскрытие этих внеигровых значений будет осуществлено в последующем, более конкретизированном изложении.

История игральных карт, как и всякого давно ставшего привычным явления, уходит в далекое прошлое человеческой культуры, и чем далее от современности, тем более размыты и загадочны авторство, время и место возникновения этого простого и в то же время совершенного изобретения.

Уже в XVII веке европейские ученые заинтересовались историей возникновения игральных карт, однако свои предположения им приходилось основывать на полулегендарных источниках. В настоящее время с определенностью можно говорить лишь о том, что карты – это поликультурное изобретение, известное на протяжении многих столетий в восточных странах и 600 лет в Европе как принадлежность гадания, магии и азартной игры.

В Китае, в связи с изобретением печатания, игральные карты упоминались в 969 году нашей эры. В энциклопедии Чинг-Цзе-Тунга, попавшей в Европу в 1678 году, утверждалось, что карты были изобретены в Китае в 1120 году для наложницы императора Сен-Го. Китайские карты по сво-ему рисунку были очень схожи с бумажными деньгами и в кризисные периоды имели хождение в качестве средства платежа. Индийские карты по стратегии игры напоминали скорее шахматы. Они состояли из восьми армий, или мастей, каждая из которых имела короля и визиря. Игра заключалась в защите короля всеми остальными фигурами и простыми солдатами (пешками, или нумерованными картами) его масти.

Возникновение карт в Древнем Египте связывают с именем Гермеса Трисмегиста («трижды величайшего») – полумифической личности, отождествляемой с египетским богом мудрости и письма Тотом. Согласно одному из преданий, Гермес Трисмегист доверил своим ученикам священную книгу Тота, посредством которой могло быть осуществлено возрождение человечества. Постичь содержание книги был в состоянии только посвященный в значение отдельных символов и иероглифов, которыми были написаны ее 78 листов. Эти листы и представляли собой так называемые карты Таро (Тарот), или Арканы Таро. Причастные к тайне сокровенной символики, опасаясь, что она может исчезнуть вместе с их существованием, отдали карты Таро на сохранение обыкновенным людям. Так листы священной книги превратились в колоду игральных карт, а некое древнее знание действительно сохранилось и до наших дней.


Китайская игральная карта времен династии Мин (около 1400 года)


Слово «таро», или «тарот», в переводе с древнеегипетского означает «королевская дорога», а «аркан», вероятнее всего, происходит от латинского arcanum (тайна). Карты Таро обычно разделяют на три части: главные арканы (21 карта), малые арканы (56 карт) и нyлевой аркан (карта со знаком 0). Главные арканы состоят из пронумерованных карт с особыми названиями: царица, отшельник, умеренность, солнце и так далее. Малые арканы делятся на четыре масти: стержни (трефы), мечи (пики), чаши (черви) и монеты (бубны). Каждая масть включает в себя короля, королеву, рыцаря, пажа и простые «некостюмные» карты от туза до десятки. Нулевой аркан, или дурак (шут), обозначает человека.


Гермес Трисмегист


Согласно религиозно-мистическим представлениям, арканы Таро выражают некую универсальную таблицу отношений между Богом, человеком и Вселенной. Умение обращаться с ними открывает практически неограниченные возможности совершенствования своих знаний в различных областях, будь то философия, математика, химия или анатомия. Собственно, современные игральные карты представляют собой малую колоду Таро (малые и нулевой арканы), из которой убрана фигура рыцаря, или пажа, и добавлен еще один шут (джокер).


Изображение европейской карты 1460 года


Вопрос о времени и месте появления игральных карт в Европе вызывает не меньше споров и догадок, чем вопрос об их происхождении. Предположительно это культурное новшество было привезено с Ближнего Востока возвращавшимися домой крестоносцами или введено в употребление сарацинами в Испании или Италии.

Первое документальное свидетельство о появлении игральных карт в Европе относится к 1379 году, когда в хронику города Витербо (к северо-западу от Рима) итальянским живописцем Николо Кавелуццо была внесена запись: «Введена в Витербо игра в карты, происходящая из страны сарацин и называемая ими наиб». «Наиб» в переводе с арабского означает «заместитель». Возможно также, что название игры происходит от древнееврейского «наиби» – «колдовство».

В основе итальянских карт лежала 78-карточная колода Таро, но уже несколько видоизмененная позднейшими наслоениями. Игра в карты была одна и называлась, как и колода, «тарокко» («тарочи» – в Италии, «тарок» – в Германии и «тарот» – во Франции). С середины XV века в Германии и во Франции появились национальные карточные колоды.

Немецкая колода состояла из 32 карт, каждая масть имела три фигурные карты (один король и два валета) и пять числовых карт. Масти назывались hersen, или roth («сердца») – черви, schellen («бубенчики») – бубны, eichein, или eckern («желуди») – трефы и grün («виноградные листья») – пики.

Французская колода состояла из 52 карт, каждая масть имела три фигурные карты (король, дама, валет) и десять числовых карт. Масти назывались coeur («сердце») – черви, carreau («плитка, квадрат») – бубны, trefle («трилистник») – трефы и pique («копье») – пики. Эта колода прижилась в Англии, а через нее и в Америке.

Самые ранние европейские карты изготавливались по заказу дворянской знати и придворных кругов. Они тщательно и с большим искусством рисовались от руки и представляли собой значительную художественную ценность. Особенно знаменитыми были немецкие художники, уже около 1400 года составлявшие общества и гильдии. Изобретение в начале XV века резьбы по дереву и гравирования на меди положило начало изготовлению печатных игральных карт. Это сделалось очень выгодным делом. В Германии и во Франции карточное производство составило целую отрасль промышленности.


Двойка колоклов художника-картографа Ганса Форстера, 1573 год


Первое документальное свидетельство о появлении карт в России относится к 1586 году. В «Словаре московитов», составленном участниками первой французской экспедиции в устье Северной Двины, наряду с такими играми, как зернь (кости) и тавлеи (шашки), упоминаются и карты[6]. Территория, на которой зафиксировано употребление этого слова, позволяет предположить, что игральные карты, как и другие предметы западного обихода, были привезены в Московское государство англичанами, достигшими устья Северной Двины в 1553 году, или голландцами, появившимися там в 1577 году. В XVII веке западноевропейский импорт этого товара осуществлялся именно таким образом.


Валет монет из старейшей известной европейской колоды (около 1390–1410 годов)


Правила «Московской компании» запрещали участникам экспедиций играть в карты, однако еженедельное чтение этих правил вслух может свидетельствовать об их слабом исполнении[7]. Тем не менее предположение о проникновении игральных карт в Россию с открытием Северного морского пути остается лишь предположением, поскольку на этот счет нет других определенных указаний; «Словарь московитов»[8] остается единственным документом, в котором упоминаются карты в XVI веке.

В этой связи интересен перечень мирских «неисправлений», составленный рязанским епископом Касьяном для обсуждения на Стоглавом соборе (1551 год). В шестом пункте этого списка в совершении греха обвинялись те, кто «шахматы, тавлееми и ликами играют». А.К. Леонтьев в «Очерках русской культуры» пишет о том, что «ликами» в Московской Руси называли карты[9]. В древнерусском языке «ликами» чаще всего именовались иконы; фигурные карты, как и иконы, изображали людей. Но если основным правилом иконографии было воспроизведение прежде всего лица (лика) святого, то карточный рисунок передавал изображение человека полностью, со всеми деталями и подробностями фигуры и одежды. Скорее всего, речь здесь идет не о картах, а о древнем названии игры в кости[10]. Филолог-славист И.И. Срезневский также упоминал о ликах в значении игры в кости: «И еще дроузии лики играють, а всего того святые апостолы и святые отцы възбраняют нашому саноу»[11]. Этимология слова «лики», возможно, восходит к польскому lik – число, количество, поскольку игра в кости связана со счетом[12]. Конечно, не исключено, что появившиеся в Московском государстве карты назывались как-нибудь по-другому, однако достоверных сведений на этот счет не найдено.

Возможно, игральные карты были известны русским еще до появления англичан и голландцев на севере России.


Происхождение русской карточной терминологии


Совесткий языковед В.И. Чернышев выдвинул гипотезу о чешском происхождении русских карточных мастей и фигур. Сравнивая русскую карточную терминологию с болгарской, сербскохорватской, черногорской, польской и чешской, именно с последней он обнаружил наибольшее сходство[13]. В своей работе автор использовал русскую карточную терминологию конца XVIII века. В словаре английского путешественника Ричарда Джемса, побывавшего в 1618–1619 годах в Холмогорах и Архангельске, приводятся названия русских карточных мастей и фигур начала XVII века[14]. Эти сведения несколько корректируют выводы и предположения В.И. Чернышева, хотя в целом лишь подтверждают его лингвистические изыскания.

Чехи раньше других славянских народов познакомились с игральными картами в их первоначальных типах – итальянском, французском и немецком. В середине XVI века изготовление карт в Чехии уже являлось отраслью промышленности. Русские названия карт и мастей покрываются почти всеми терминами частью «немецких», частью «французских» карт Чехии.

В названиях мастей преобладают немецко-чешские термины: cervene – «червона», bubny – «бубна», zaludy – «жлуди», возможно также zelene – «вина» (оба слова обозначают виноград); есть и французско-чешские: krize – «крести», lopaty – «лопаты».

В названиях фигур, наоборот, преобладают французско-чешские термины: chlapek – «холоп», kralka – «королька», вторая фигура одинакова в обоих типах, и только термин tous – «туз» заимствован из «немецких» карт.

Вероятно, потому, что карты в самой Чехии не были строго разграничены на французский и немецкий типы, в русском языке не осталось таких французских и немецких наименований, как srdce (черви), kostky (бубны), eso (туз), svrsek (рыцарь), spodek (валет).

Польская карточная терминология, при всей своей близости к русской, не может объяснить такие русские названия, как «бубна», «крести», «лопаты» и «холоп». Только один польский термин wino одинаково повторяется во всех трех языках: «вiно» (белорус.), «вино» (укр.) и «вина» (рус.). Однако возможно, что название этой масти произошло от чешского zelene, которое, как и wino, изображало зеленые листья или плоды винограда. Польское влияние существенно лишь в карточных терминах Малой и Белой Руси: dzwonky – «дзвинка» и «звонки», wyznik и niznik – «вышник» и «нижник».

В целом же русский, белорусский и украинский языки имеют общую чешскую основу карточной терминологии, при этом специфические белорусские и украинские термины не отразились в русском языке. Таким образом, возможно, что Великая, Белая и Малая Русь получили игральные карты из одного источника – Чехии – предположительно в конце XVI века. При этом на Московской Руси карты появились без участия белорусов и украинцев, на которых отразилось польское культурное влияние[15].

По мнению В.И. Чернышева, игральные карты привезли в Россию через ее южные и юго-западные границы греческие и молдавские купцы. Сначала они ввозили этот товар легально, а когда его стали запрещать, то контрабандным путем. Для подкрепления своей гипотезы автор указывал на дружественные связи молдавских правителей с Москвой и движение чешского языка и культуры на восток в ХV – ХVI веках[16].

Эти исторические аргументы имеют слишком общий и произвольный характер, к тому же ввоз карт в Московское государство практически на протяжении всего XVII века был легальной отраслью торговли. До настоящего времени нет прямых и точных исторических фактов, указывающих на проникновение игральных карт в Россию из Чехии, следовательно, несмотря на лингвистическое сходство русской карточной терминологии с чешской, нельзя с полной уверенностью говорить о чешском происхождении русских игральных карт. Исследование в этой области затруднено еще и тем, что до нашего времени не дошли изображения игральных карт, принципы и названия карточных игр конца XVI – начала XVII века, которые можно было бы сравнить с европейскими.

Таким образом, вопрос о путях и времени проникновения игральных карт в Россию остается открытым. На основании имеющихся данных можно лишь утверждать, что игральные карты были заимствованы Россией из Европы и в последней четверти XVI века уже были известны в Московском государстве.

## Глава вторая. Карточная торговля и производство игральных карт в России

В XVII веке игральные карты были предметом импорта из Западной Европы и попадали в Россию главным образом по Северному морскому пути. Карты, как и другие ранее не упоминавшиеся в источниках вещи, были известны прежде всего в городах, вовлеченных в транзитную торговлю товарами иностранного производства. Из Архангельска небольшие оптовые партии этого товара переправлялись в города бассейна Северной Двины, центральных районов страны, Урала и Сибири. Одним из главных мест распродажи иностранных товаров, идущих из «города», был Устюг Великий. В 1633–1636, 1650–1656 и 1675–1680 годах из Архангельска в Устюг в общей сложности было доставлено около 2225 дюжин (26 700 колод) игральных карт, которые затем отправлялись в Москву, Вятку, Благовещенск, Соль Вычегодскую и Камскую, Пермь, Казань. Наиболее крупные партии закупались для отправки в сибирские города[17]. Наряду с серьезными «отъезжими» торговцами, карты приобретались мелкими скупщиками. В 1626–1627 годах среди городового товара, доставленного в Устюжну Железопольскую, были и карты, оцененные в 50 копеек[18]. В 1642 году торговый человек Лальского посада привез из Устюга разнообразного товара на 38 рублей («аглинское» сукно, фимиам, очки, шелк и так далее), в том числе и игральные карты[19]. Этот товар присутствовал и среди предметов русско-шведской торговли (прежде всего с городами шведской Прибалтики). В 1610–1611 годах 25 дюжин игральных карт были привезены в Новгород[20]. В 1660-х годах они зафиксированы на рынке Тихвинского посада[21].

В таможенной книге города Томска 1624–1627 годов имеются две записи о привозе в город торговыми людьми игральных карт в количестве 7,5 дюжины, а также других принадлежностей для игр («двои тавлеи говяжих» и «10 кости игровые»)[22]; 7,5 дюжины карт оценивалась в 3 рубля 25 алтын, в то время как тавлеи – в 6 алтын 4 денги, кости – в 10 алтын. Приведем для сравнения цены на другие товары в тех же партиях: аршин сермяжного сукна – 4 алтына, полпуда свеч и воска – 4 рубля, 117 ложек «корельчатых красных» – 3 рубля 17 алтын, «однорядка аглинская ношена» – 3 рубля. По данным именных книг 1626 года, жалованье томским служилым людям составляло от 12 до 14 рублей у детей боярских, 7–8 рублей – у подьячих и 4 рубля с четью – у рядовых пеших казаков[23]. Как видим, таможенная оценка игральных карт в Сибири была довольно высока (дюжина – 50 копеек), чтобы сделать их предметом индивидуального обихода.

Наличие в ассортименте европейского импорта игральных карт указывает на знакомство русского городского населения с этим элементом западной светской культуры. Несмотря на обширную географию распространения игральных карт в Московском государстве, очевиден факт привоза их в небольшом количестве в масштабах страны и незначительный характер торговых операций с данным товаром на внутреннем рынке. Небольшой спрос на игральные карты объясняет и отсутствие в XVII веке каких-либо свидетельств о существовании ремесленной специальности, связанной с их производством. Отсутствие карточного производства можно объяснить и дефицитом бумаги (отечественная бумага была низкого качества, и допетровская Русь пользовалась почти исключительно привозной бумагой).


А. Колпашников. Изготовление бумаги. 1784


В начале XVIII века спрос на игральные карты заметно повысился. Только с 1716 по 1723 год через Архангельск и Петербург было ввезено в Россию 2873 дюжины (34 476 колод)[24]. В условиях европеизации быта, коснувшейся в основном привилегированных сословий, карты находили все больше потребителей. Возникла необходимость в заведении отечественного карточного производства.

Одним из первых производителей русских игральных карт мог стать известный экономист и публицист петровского времени И.Т. Посошков. В 1704 году он хлопотал о получении откупа на их производство и продажу за плату 2000 рублей в год. От Оружейной палаты Посошков и два купца-компанейщика получили 200 рублей «подъемных», однако по неизвестным причинам открытие этой мануфактуры не состоялось[25].

Первая карточная мануфактура в России начала действовать с 1722 года. В 1718 году это убыточное казенное предприятие по производству бумаги было передано «безденежно» и в вечное владение купцу Василию Матвеевичу Короткому, специально обучавшемуся писчебумажному делу за границей. На его восстановление им была получена ссуда в 3000 рублей, общие же затраты составили 12 000 рублей. Годовая продукция мануфактуры, по расчетам владельца, составляла 4000 стоп бумаги, 1200 аршин шпалер и 340 дюжин карт. Эта бумажно-карточная мануфактура оказалась жизнеспособной и развивалась и в послепетровское время – если на момент открытия в производстве было задействовано 18 человек (два мастера и 16 учеников), то по переписи рабочих в 1738–1740 годах их числилось уже 95. Это довольно значительное количество, в два-три раза превышавшее число рабочих на бумажных, парусных, пуговично-булавочных мануфактурах того времени. При этом среди рабочих были и иностранные специалисты – девять поляков и два шведа. В 1730-х годах мануфактура несколько раз страдала от разрыва плотины. После смерти Короткого в 1744 году его сыновья просили о пособии от казны для восстановления полуразрушенной мануфактуры, однако Мануфактур-коллегия исключила ее из числа подведомственных ей предприятий за неудовлетворительным состоянием. Находилась эта мануфактура на р. Яузе, под селом Богородским в вотчине Чудова монастыря[26].

В 1724 году голландец Николай Фандерстам также получил разрешение на заведение карточной мануфактуры с условием «довольствовать картами всю Россию и без вывозу из других государств». Этот небогатый купец-предприниматель начинал свою карьеру в России поручиком, но после 1709 года вышел в отставку и занялся мелкооптовой импортной торговлей. Карточная мануфактура Фандерстама находилась в Москве, в Белом городе, в приходе церкви архидьякона Евпла. В год ее открытия было выработано 200 дюжин карт, в 1725 году вдвое больше – 433 дюжины, в 1726 году было поставлено 519 дюжин, причем уже двух сортов – «первого и второго нумеров». Процесс изготовления игральных карт начинался с подклейки бумаги, которая производилась на деревянных досках. Подклеенные листы поступали под пресс, а затем сушились на особом стане. Готовая бумага разрезалась от руки, затем нарезанные куски механически обрезались на стане ножницами.

Следующим этапом было печатание. Фигуры печатались на резных медных или деревянных досках, «пестрые карты (вероятно, фоски – карты от 2 до 10) – на других досках, и, наконец, на третьих – сорочки (обратные стороны карт). Отпечатанные карты «малевались», то есть раскрашивались особыми щетками. Заключительный этап состоял в разглаживании карт «гладилом». В 1747 году карточная мануфактура Фандерстама была продана его вдовой иноземке Анне Линде за 200 рублей. В такую же небольшую сумму продавались и непромышленные площади – двор в Земляном городе (1000 квадратных метров), погреба, лавка в Китай-городе. Со сменой владельца мануфактура изготовляла 1210 дюжин карт в год, в 1753 году – 1900 дюжин, всего на 1950 рублей[27].

В конце 1730-х – начале 50-х годов, кроме мануфактур Короткого и Фандерстама – Линде, в Москве, в ведомстве Мануфактур-коллегии, находилось еще четыре: бумажно-карточная Василия Евреинова, карточные Федора Ширмова, Петра Цивилина и Василия Кареинова. По двум последним сохранились более подробные сведения. Мануфактура П. Цивилина, с капиталом «в обращении» 1200 рублей, в 1742 году изготовляла 800 дюжин, в 1753 году – 1320 дюжин игральных карт. Мануфактура В. Кареинова, с капиталом до 1000 рублей, в 1745 году производила 650 дюжин, в 1753 году – 1400 дюжин. Эти мануфактуристы нанимали рабочую силу и не имели купленных и приписных крестьян, что свидетельствовало о недостаточности средств и незначительных размерах производства[28]. В конце 1760-х годов в Москве в ведении Мануфактур-коллегии значилось всего пять карточных мануфактур[29].


Производство игральных карт в 1760 году из «Энциклопедии искусств и ремесел» Дюамеля де Монсо


Необходимо отметить, что эти мануфактуры на деле являлись расширенными ремесленными мастерскими, не исключаемыми Мануфактур-коллегией по фискальным соображениям. В докладной записке 1765 года вице-президент этой коллегии писал, что мануфактурами следует называть только те производства, для которых необходимы «соединенные многих людей руки и сложные машины». Многие же из существовавших мануфактур, в том числе и карточные, он относил к сфере цехового ремесла, поскольку «могут произвожены быть без больших капиталов и немногими людьми» и советовал оказывать им покровительство «за недостатком таких рукоделиев»[30].

В дошедших до нашего времени таможенных книгах таких центров торговли, как Москва, Новгород, Макарьевская ярмарка, Важская Благовещенская ярмарка, Курск, Брянск и Волхов, за 1714–1737 годы[31] встречается только одно упоминание об игральных картах – в 1720 году (то есть до открытия первой мануфактуры), 35 дюжин имелось среди товаров московского привоза на Макарьевскую ярмарку[32]. В 1740 году, по данным московской таможенной книги, иногородние купцы уже закупали в Москве игральные карты для продажи на местных рынках. Отмечен даже экспорт игральных карт «московской работы», правда, с определением «плохие», в составе партии товаров, предназначавшейся для населения польской Белоруссии[33].

Любопытный документ датируется 1744 годом – план предполагаемого годового производства бумаги в Российской империи. Из 144 067 стоп на образование отпускалось 62 500; на изготовление обоев – 19 366; «женскому полу» на различные уборы – 20 833; для Сената и других центральных органов управления – 15 183; на Синод, военные ведомства, полицию, управление дворцов, приказные избы предполагалось отпустить 9683 стопы (7 %) и такое же количество – на выпуск игральных карт и оберточную бумагу[34]. Нетрудно представить качество тех игральных карт, если они стояли в одном ряду с оберточной бумагой.

Во второй половине XVIII века правительственные учреждения сделали серьезный шаг к поощрению отечественного производителя.

В 1765 году Комиссия о коммерции[35] представила Екатерине II доклад об увеличении ввозных таможенных пошлин на игральные карты и о клеймении всех ввозимых и производимых в России карт. По таможенным ведомостям, ежегодный ввоз в Россию игральных карт доходил до 13 000 дюжин на сумму от 15 до 18 тысяч рублей, и хотя с них собиралась «не малая в казну пошлина», в докладе относительно «столь много употребляемого единственно для забавы и препровождения времени товара» отмечалось, что можно «свободно употреблять оный домашних фабрик». Для этой цели комиссия предлагала повысить таможенные пошлины на игральные карты с 78 рублей 5 копеек до 2 рублей с дюжины, чтобы «привоз оных сам собою вовсе пресекся» и развивалось отечественное карточное производство («сие подаст повод к умножению в государстве своих карточных фабрик и к исправлению доброты их противу иностранных»). Уменьшение таможенных сборов компенсировалось сбором за клеймение игральных карт, то есть введением налога на карты в размере 1 руб-ля 20 копеек с дюжины.

По расчетам Комиссии о коммерции, этот налог должен был принести государству 27 тысяч рублей в год («…карт привозится в Россию до 13 000 дюжин, и в России домашних делается до 10 000 дюжин»). Екатерина II утвердила доклад, уменьшив налог на российские карты до 60 копеек[36]. Получаемые от клеймения карт средства, по ходатайству И.И. Бецкого, определялись в пользу Воспитательного дома (сеть воспитательных домов начала создаваться в России в 1763 году, когда Екатерина II утвердила «Генеральный план императорского Воспитательного дома в Москве», разработанный И.И. Бецким. Эти закрытые учебно-воспитательные учреждения были предназначены для «приема и призрения подкидышей и беспризорных детей». Воспитательные дома были открыты в Новгороде (1776), Петербурге (1770), Киеве (1773), Казани (1775) и других городах.).

В августе 1766 года вышел сенатский указ «О клеймении игорных карт и об учрежденном с оных сборе». Через три месяца после издания указа все непроданные иностранные и российские карты подлежали переклеймению; карты, распроданные до указа, позволялось употреблять еще в течение шести месяцев на прежнем основании. Штраф за игру и торговлю неклеймеными картами устанавливался в 50 копеек в пользу Воспитательного дома, причем донесший о незаконной торговле получал половину денег от штрафа. Штемпели для клеймения изготовлялись Коммерц-коллегией по образцам, утвержденным Сенатом, – сирена для российских карт и «удный крючок под радугой» для привозных. Клеймо накладывать на червонном тузе «красною краскою такою же, какая бывает на картах». Ввоз карт в Россию разрешался только через три порта – С.-Петербургский, Ригу и Архангельск (в 1767 году к ним был добавлен Ревель, а через Ригу разрешен транзитный ввоз игральных карт на территорию Речи Посполитой без клеймения[37]).

После уплаты таможенных пошлин карты не отдавались купцам, а клеймились со взиманием налога в С.-Петербурге в Мануфактур-конторе, в Архангельске, Риге и Ревеле – в губернских канцеляриях. Карты отечественного производства клеймились в московской Мануфактур-коллегии и петербургской Мануфактур-конторе. Деньги за клеймение и штрафы должны были отсылаться в Воспитательный дом[38].

Однако полностью прекратить ввоз игральных карт в Россию было невозможно, поскольку собственное производство не могло полностью удовлетворить спрос на этот товар. Значительный доход приносили и ввозные пошлины. Более качественная иностранная продукция провозилась контрабандным путем и продавалась с поддельными клеймами. Дюжина карт западноевропейского производства стоила от 50 до 70 копеек, и их продажа в России в два-три раза дороже приносила большие прибыли. В случае поимки контрабандисты отказывались от привезенных карт, объясняя это тем, что, «заплатя 3 рубли 20 копеек пошлин [1 рубль 20 копеек налог и 2 рубля пошлина с дюжины], никоим образом продать их будет без великого убытка не можно»[39]. В 1769 году форпостными объездчиками близ Чернигова в ночное время у едущих из-за границы «незнаемых людей» были конфискованы 176,5 дюжины иностранных карт. Троекратные публикации об аукционе по их продаже с уплатой налога не дали никакого результата. Поэтому вместо положенных по таможенному уставу денег поимщики были поощрены половиною конфискованного без уплаты каких-либо сборов.

С введением налога и повышением пошлин карты перестали регистрироваться в таможне. В 1764 году к С.-Петербургскому порту было привезено 9996 дюжин карт, в 1765 – 23 118, в 1766 году – 20 136 дюжин; за эти три года с них было взято пошлин 41 163 руб-ля 6 копеек. В 1767 году в С.-Петербургскую таможенную явку вступило 210, в 1768-м – 274, в 1769 году – 104,5 дюжины; пошлин с этого легального количества было взято всего 1177 рублей 66 копеек[40].


Московский Воспитательный дом


Отечественные производители, о которых так заботилось государство, также уклонялись от уплаты карточного налога, тем более что о существовавших карточных мануфактурах и их производительности Мануфактур-коллегия не имела точных сведений. В 1774–1775 годах по запросу Опекунского совета учреждениям, производившим клеймение, было точно установлено, что в С.-Петербурге действовали мануфактуры иностранцев Швера, Рамбоа и Депант, в Ревеле – тайного советника Фитингофа, в Риге – купца Штегемана. В Москве существовало 12 карточных мануфактур: Гольца, Лылова, Давыдова, Макарова, Козаковой, Гут, Мальвет, Сухова, Матье и других[41].

В результате запланированная Комиссией о коммерции сумма годового дохода Воспитательного дома в 27 тысяч рублей не была собрана даже за восемь лет, в 1766–1774 годах с клеймения карт было получено лишь 24 984 рубля, то есть 3123 рубля в год[42].

Ввиду такого неудовлетворительного положения Воспитательный дом начал развивать самостоятельную коммерческую деятельность. В 1772 году это учреждение перепродало петербургскому купцу Чаркину 197 дюжин задержанных на таможне игральных карт[43]. В 1775 году были заключены контракты с карточными мануфактуристами Матье и Депант, продукция которых могла продаваться как с уплатою сбора за клеймение, так и комиссионерами Воспитательного дома. Средняя рыночная цена колоды игральных карт, с уплатой налога, составляла в 1770-е годы 1 рубль 60 копеек за дюжину первого сорта и 1 рубль 25 копеек – второго. Самые лучшие, атласные игральные карты, изготовляемые на мануфактуре Денант, продавались по 2 рубля 50 копеек[44].

Тем не менее собранных за клеймение игральных карт денег перестало хватать даже на выплату жалованья собирающим их чиновникам. Часто полученные суммы не перечислялись в срок Мануфактур-конторой и губернскими канцеляриями[45]. В 1779 году Мануфактур-коллегия и ее контора в С.-Петербурге были упразднены, клеймение игральных карт передавалось в полное распоряжение Воспитательного дома[46], однако и эта мера не поправила положения – в 1780–1782 годах было получено 2270 рублей[47]. По таможенному тарифу 1782 года пошлина на игральные карты была снижена до 40 копеек, а по тарифу 1796 года устанавливалась в 80 копеек[48].

С целью получения хотя бы частичной и фиксированной прибыли Воспитательный дом переложил ответственность за собираемость налога на частных лиц. В 1783 году клеймение игральных карт было передано на откуп армянскому купцу Петру Бабасинову сроком на два года. Откупная сумма составляла 1200 рублей. На откупщика возлагалась обязанность следить, чтобы «никто неклейменых карт продавать и таковыми играть не дерзал», и в этом случае взыскивать штраф по 50 копеек с колоды. Откупщик мог рассчитывать на помощь Управы благочиния. Штемпели для клеймения предоставлялись Опекунским советом. Клеймо налагалось на червонном тузе в виде пеликана с надписью: «Себя не жалея питает птенцов»[49].

В 1797 году установленный в пользу Воспитательного дома сбор за клеймение отечественных карт увеличивался с 60 копеек до 1 рубля 20 копеек, а ввоз иностранных игральных карт полностью запрещался[50].

В 1801 году Александр I подтвердил запрещение ввозить в Россию иностранные игральные карты, чтобы «не пресечь способов к содержанию богоугодных Воспитательного дома заведений»[51]. Отмечалось, что установленный в пользу Воспитательного дома карточный откуп приносил ему «важный доход».

В 1798 году по ходатайству главноуправляющей над воспитательными домами императрицы Марии Федоровны право клеймить и продавать карты во всей Российской империи навсегда присваивалось Воспитательному дому. Однако поскольку средств на покупку в казну всех карт и открытие казенных мануфактур не было, эта монополия осуществлялась в форме отдачи клеймения и продажи карт на откуп[52].

В период с 1799 по 1820 год было заключено пять откупных контрактов каждый сроком на четыре года. Существующие карточные мануфактуры обязывались заключить с содержателями откупа контракты на производство и поставку им игральных карт. Откупщики имели право самостоятельно нанимать мануфактуристов и торговцев, а также организовывать собственное производство. Полностью или частично откуп мог быть передан другим лицам под надежный залог.


Изображение пеликана с надписью


Неповрежденные карты, оставшиеся у предшествующих откупщиков, новым содержателям предписывалось скупить, заплатив за дюжину первого разбора 2 рубля 50 копеек, второго – 1 рубль 50 копеек, третьего – 1 рубль, но не более третьей части годовой продажи за второй год откупа.

Запрещалась торговля картами иностранными, игранными, неклеймеными или с поддельными клеймами, ранее произведенными или произведенными без контрактов с откупщиками. Карты, материалы и инструменты для их производства в случае таких нелегальных продаж подлежали конфискации в пользу откупщиков. С виновных взыскивался штраф в размере 24 рублей за каждую изготовленную дюжину. Эта сумма делилась между Воспитательным домом и доносителем.

Образцы карт утверждались Опекунским советом. Готовая продукция делилась на три «разбора» (сорта): два первых, из которых первый – «лучший», второй – «из лучших брак и особо ниже первого разбора деланные» и третий, состоявший из поигранных карт и «вновь из одной русской бумаги низшего сорта деланных». Для составления третьего «разбора» откупщикам разрешалось скупать оставшиеся после игры малоповрежденные карты по произвольной цене.

Продукция имела несколько степеней защиты: клеймо Воспитательного дома, которое в зависимости от сорта проставлялось на разных картах, и бандероль с государственным гербом, запечатанная сургучными гербовыми печатями. Цвет и тиснение бандерольной бумаги должны были отличаться от употреблявшихся прежними откупщиками. Штемпели для клеймения и сургучные печати откупщики получали от петербургского Опекунского совета.

Продажа карт дозволялась по всей Российской империи. Торговля могла быть как временная, так и постоянная и осуществлялась через доверенных лиц (комиссионеров) с патентом на продажу или через местных торговцев, не имевших патента, но обязанных производить закупки только у откупщиков.

В городах, где продажа карт была небольшая или убыточная, они доставлялись в приказы общественного призрения за счет откупщиков. С каждого рубля вырученных таким образом денег приказы получали 5 %.

Цены на карты устанавливались по региональному принципу. Продажа ниже установленных цен не воспрещалась, исключая последние шесть месяцев откупа, чтобы не причинять убытка следующим откупщикам. В этом случае с каждой проданной дюжины платился штраф в 5 рублей в пользу Воспитательного дома.

Для контроля за соблюдением откупной продажи откупщики могли рассылать смотрителей, которым, как и доверенным лицам, местная судебная власть и полиция должны были оказывать скорейшее содействие и покровительство.

Выплата откупной суммы прекращалась, если продажа карт или «употребление оных вообще, а не одна какая-нибудь игра запретится», а также если «учинена будет на карты или употребление оных, под каким бы то ни было наименованием, в казенный доход накладка».


Карточные откупа в России в 1799–1819 годах[53]


С 1799 по 1815 год откупная сумма увеличилась на 285 %, несмотря на такие обстоятельства, как войны 1807 и 1812 годов. Однако карточный откуп обогащал прежде всего его содержателей, заинтересованных, под прикрытием государства, в быстрой компенсации уплаченной суммы и получении как можно большей прибыли. Откупщики исполняли роль посредников, фактически осуществляя торговлю картами только в столицах; в 46 губерниях этим занимались приказы общественного призрения, получая только 5 % с продаж. По денежным оборотам не было никакой отчетности, кроме эпизодических извещений Воспитательного дома о ходе торговли.


Игральные карты в России. Ассортимент и цены (1803–1839 годы)[54]


Бесхлопотный источник обогащения в виде карточного откупа быстро привлек к себе внимание дворянского сословия. Если поступления первых двух откупных сумм, по договору с Опекунским советом, гарантировали купцы, то третий откуп был перекуплен на публичных торгах дворянами. При этом с каждым новым контрактом социальный статус первого откупщика постоянно повышался.

С 1803 по 1839 год цены на игральные карты также неуклонно увеличивались. В Европейской России первый разбор – на 100, второй – на 110, третий – на 108 %. В сибирских губерниях первый разбор – на 57, второй – на 30, третий – на 56 %.

По имеющимся данным, в 1799–1800 годах было продано 54 228 дюжин игральных карт, а в 1808–1809 годах в два раза больше – 108 266 дюжин[55]. Тем не менее иностранные карты продолжали ввозить в Россию и в начале XIX века. В 1801 году содержатели пятого карточного откупа обращали внимание правительства на то, что они терпят значительные убытки от «увеличившегося чрезвычайно ввоза и продажи иностранных игральных карт».

Откупная система по сути своей связана с различными злоупотреблениями. Так, содержатели карточного откупа 1807 года вместо того, чтобы выкупать игральные карты у прежних откупщиков, начали «отбирать их без заплаты денег в казенный присмотр». Между тем продукция «на немаловажную сумму» подвергалась истреблению пожарами (как это случилось в Томском приказе общественного призрения) и «от переменного и сырого воздуха ущербу их доброты и главного достоинства лоску». Потребовалось правительственное вмешательство, чтобы не доводить прежних содержателей до дальнейших убытков[56].

В 1819 году карточные откупа, как и порождавшие массу злоупотреблений водочные, были отменены. Правительство Александра I ввело государственную монополию на производство и реализацию игральных карт[57]. В утвержденной императором записке Марии Федоровны подчеркивались выгодность введения монополии для Воспитательного дома и необходимость повышения качества продукции («…по принятии Воспитательным домом карточного дела в свое управление прилично будет показать также изделье в совершеннейшем виде, нежели теперь продаются»).

Все существовавшие частные карточные мануфактуры закрывались, производить игральные карты разрешалось только Воспитательному дому (самостоятельное карточное производство оставалось в Финляндии). Для «повсеместного, непрерывного и беззатруднительного удовлетворения публики» торговля игральными картами, как розничная, так и оптовая, осуществлялась через комиссионеров Воспитательного дома и через приказы общественного призрения. При этом устанавливался строгий контроль торговых оборотов. Штраф за торговлю запрещенными картами увеличивался до 48 рублей с дюжины в пользу доносителя.

Значительно расширялся ассортимент продукции: к существующим трем разборам добавлялись «польские кампии», «тарок», «гадательные» и «детские», также допускалась возможность производить игральные карты с «золотым обрезом и другими украшениями»[58].

Обеспечивала потребности в игральных картах всей Российской империи Александровская мануфактура – первая фабрика в России, основанная в 1798 году как бумагопрядильная с целью «распространить в России употребление прядильных и ткацких машин»[59] (выписанных из Англии)[60].

В смете, составленной ее управляющим генерал-майором Вильсоном, чистая выручка от продажи карт (исключая расходы на содержание производства) определялась в 400 800 рублей ежегодно[61]. Так, по меткому замечанию современника, «значительное потребление карт имеет у нас и свою хорошую, нравственную сторону: на деньги, вырученные от продажи карт, основаны у нас многие благотворительные и воспитательные заведения»[62].

В 1833 году, согласно отчету, Александровская мануфактура ежегодно производила 145 000 дюжин (1 740 000 колод) игральных карт трех сортов[63]. Такое количество дало повод русскому журналисту и писателю О.И. Сенковскому погрузиться в «арифметическую поэзию» по поводу досуга русского дворянского общества: «…в дюжине колод 624 карты. Всякая карта имеет 3 дюйма длины [7,62 см], 2 дюйма ширины [5,08 см] и 6 квадратных дюймов [38,7 см2] поверхности.


Александр Яковлевич Вильсон


Разостланные на земле сплошь, все заключающиеся в 145 000 дюжинах колод карты покрыли бы собою 18 958119/2831 квадратных верст [=21 575 км2], то есть пространство, равное поверхности пяти губерний: Петербургской, Московской, Нижегородской и двух Белорусских. Положив все эти карты вдоль, одну за другою, получим мы линию длиною в 159 732 11/300 верст [=170 402 км]».

Протяженность этой линии такова, что ее было достаточно, чтобы четыре раза обернуть весь земной шар по экватору. Свои подсчеты Сенковский заканчивал извержением «картодышащей горы», в результате которого Петербург ожидала судьба Помпеи: «…он исчез с лица земли, погребен под орудиями любимой своей забавы – превратился в город подземный, или, лучше сказать, подкарточный!»[64]

Необходимо отметить, что особенно большое количество игральных карт требовалось для азартных игр, в которых использовались две колоды (одна у банкомета, другая у понтера для выбора ставки), и для каждой новой прометки распечатывались новые карты.

С 1840 года цены на игральные карты были увеличены и устанавливались в пределах всей страны.


Игральные карты в России. Ассортимент и цены (1840–1859 годы)[65]


В 1859 году стоимость игральных карт вновь возвысилась: на карты глазетные, атласные и первого разбора – по 10 копеек, а на остальные сорта – по 5 копеек за колоду. С целью повышения качества самых ходовых сортов производство карт третьего разбора прекращалось, второй разбор становился третьим, первый – вторым, а отборные – первым.


Игральные карты в России. Ассортимент и цены (1859–1872 годы)[66]


В 1868 году государственная монополия на торговлю игральными картами, просуществовав около 50 лет, была отменена[67]. Этот товар разрешалось продавать всем имевшим право заниматься торговой деятельностью. Из предложенных Опекунским советом проектов продажи игральных карт по строго фиксированной или вольной цене (Воспитательный дом устанавливал только отпускную цену) императором Александром II был одобрен более либеральный проект.

Производство игральных карт по-прежнему оставалось в ведении государственной фабрики Ведомства учреждений императрицы Марии (с 1854 года). Ведомство могло также производить самостоятельную продажу игральных карт (в количестве не менее двух колод) из собственных магазинов в С.-Петербурге и Москве и посредством государственных учреждений на местах (приказов общественного призрения, губернских, уездных, городских и земских управ, уездных казначейств и так далее). Комиссионные за посредничество этих учреждений между Ведомством и покупателем устанавливались в размере 6 % от вырученной суммы в губернских и 8 % в уездных городах. По-прежнему подтверждалось запрещение продажи игральных карт иностранных, играных, без штемпелей или с поддельными штемпелями, с поврежденными обертками или бандеролями. Запрещалось производить карты вне стен Александровской мануфактуры. В первом случае штраф устанавливался в 14 рулей 40 копеек с дюжины в пользу доносителя, во втором – 15 рублей.

В 1872 году отпускные цены на игральные карты вновь были пересмотрены в сторону увеличения, изменения произошли и в ассортименте.


Игральные карты в России. Ассортимент и цены (1872–1881 году)[68]


Среди перечисленных сортов особое внимание обращают на себя нововведенный низший разбор, изготовлявшийся «на серой бумаге соковыми красками». Очевидно, что эти дешевые и по качеству, и по цене карты находили покупателя в недворянской среде, что свидетельствовало о появлении соответствующей потребности. Необходимо отметить, что и в 1859 году выпуск наиболее доступного третьего разбора не был прекращен, как планировалось.

В 1876 году в силу вступило Положение о выделке и продаже игральных карт в Российской империи[69], подготовленное Министерством юстиции в 1875 году[70]. Это Положение обобщало все предыдущие узаконения и содержало подробные правила по отпуску игральных карт.

Все делопроизводство, касавшееся «карточной операции», сосредоточивалось в Управлении по выделке и продаже игральных карт, состоявшем при IV Отделении собственной его величества канцелярии.

Фактически государство вновь восстанавливало фиксированную цену на карты при помощи системы скидок. Игральные карты отпускались в частную торговую сеть или посредникам в лице государственных учреждений со скидкой 10 %, если торговля ими производилась по установленной Управлением цене. Скидка не распространялась на обе столицы, в которых действовали казенные карточные магазины.

Регламентировалось предоставление игральных карт клубам и общественным собраниям; 10 % скидка на их приобретение действовала при безвозмездном возврате всех поигранных карт в Управление для уничтожения. Вторичная подача играных карт могла осуществляться только с наложением на каждую колоду особой марки ценой 30 копеек. Игральные карты после второй подачи подлежали отсылке в Управление (отсылались либо полные колоды, либо только фигурные карты).

Контроль соблюдения оговоренной с Управлением цены (в случае получения скидки) и за торговлю только разрешенным товаром возлагался на местные полицейские власти. Штраф за продажу запрещенных карт приравнивался к штрафу за их незаконное производство – 15 рублей с дюжины. Все найденные при таком производстве машины, инструменты и выделанные карты конфисковывались, а сверх штрафа налагалось взыскание от 100 до 500 рублей[71].

Положение 1876 года о выделке и продаже игральных карт, в части регламентирования отпуска этого товара, вошло в Устав о промышленности 1893 года[72], а в части наказания – в Устав таможенный[73] и Уложение о наказаниях (по Продолжениям 1906 года).

7 марта 1881 года, спустя шесть дней после гибели Александра II, его наследник «для извлечения большего дохода от карточной операции» сократил число сортов карт и весьма существенно увеличил цены на самые популярные сорта. Устанавливалась продажа карт в игре по две колоды и с различным количеством листов.


Игральные карты в России. Ассортимент и цены (с 1881 года)[74]


В 1888 году в Положение о выделке и продаже игральных карт были внесены изменения, направленные на отмену ограничений свободы торговли. Отменялись фиксированные Управлением цены на игральные карты, с сохранением скидки, которая распространялась на казенные карточные магазины в Петербурге и Москве, а также на розничных покупателей, приобретавших со складов Ведомства не менее одной дюжины.

При этом все же предусматривалось, что в тех местностях, где учреждены будут казенные магазины для торговли картами, «никакой уступки при продаже таковых не допускать». При «невозможности или затруднительности для Ведомства принять на себя доставку карт» вводилась дополнительная, сверх 10 %, скидка от 1 до 4 %. Комиссионные за посреднические услуги губернским и уездным государственным учреждениям увеличивались до 10 %. Марки для поигранных карт, подаваемых для вторичной игры, заменялись бандеролями.

Наконец, Управление по выделке и продаже игральных карт переименовывалось в Управление по продаже карт, а Опекунскому совету предоставлялось право, «не утруждая каждый раз Его Величество, делать в правилах о торговле картами те изменения и дополнения, какие признаны будут полезными, для более успешного хода карточной операции, не касаясь главных оснований ныне установленной системы»[75].

В 1898 и 1904 годах в Положение о выделке и продаже игральных карт были внесены дополнения. С 1894 года игральные карты после вторичной подачи в клубах и собраниях могли уничтожаться на месте, без отправки в Управление по продаже карт, с составлением соответствующего акта[76], а с 1904 года подача бывших в употреблении карт была вовсе запрещена[77].

В 1892 году было опубликовано Положение о карточной фабрике, содержание которого позволяет заключить, что это было вполне благополучное предприятие, обеспечивавшее своим рабочим приемлемый для того времени уровень социальной защиты.

В штат фабрики входили семь человек – директор, смотритель (казначей), помощник смотрителя, бухгалтер (письмоводитель), помощник бухгалтера, комиссар и врач. Директор фабрики руководил всей технической и хозяйственной частью, интересы Ведомства учреждений императрицы Марии представлял почетный опекун. Кроме рабочих, при фабрике по вольному найму состояли учитель, фельдшер, акушерка и два мастера, один из которых ведал печатным отделением, а другой – всеми механическими приспособлениями.

При карточной фабрике были учреждены школы для детей рабочих и лазарет с родовспомогательным отделением. Прибыль по итогам года распределялась следующим образом: 5 % – на составление рабочего капитала, 25 % – на ремонтно-машинный капитал, 35 % образовывали доход Ведомства учреждений императрицы Марии и 35 % разделялись между служащими и рабочими по усмотрению почетного опекуна.

На составление пенсий, единовременных пособий престарелым и неспособным к труду, кроме 5 % от прибыли, отчислялось 2 % от заработка, 10 % с премий, разница между первым и повышенным окладом (в течение первого месяца по назначении прибавки), штрафы (кроме вычетов за порчу казенных вещей), добровольные пожертвования[78].

Наконец, остановимся на цифре выпуска игральных карт. В 1893 году их было выделано 980 000 дюжин (11 760 000 колод)[79], то есть по сравнению с 1833 годом их производство выросло в 6,8 раза.

Подведем итоги. В XVII веке спрос на игральные карты был небольшим и целиком удовлетворялся импортной продукцией. В первой четверти XVIII века под влиянием изменения потребностей и вкусов верхов общества ввоз карт существенно увеличился, возникло отечественное производство этого товара. Это были мелкие, не всегда специализированные предприятия мануфактурного типа с небольшими капиталами и государственным субсидированием. Объемы производимой ими продукции неуклонно росли, но потребитель голосовал рублем за более качественные и престижные европейские игральные карты.

С последней трети XVIII века в связи с увеличением спроса на карты государство приняло ряд мер (повышение таможенных пошлин, введение налога на карты), направленных на вытеснение импорта и перераспределение дохода в пользу отечественного производителя и нового государственного учреждения – Воспитательного дома. Однако это не смогло в должной мере оградить рынок от импортной продукции. Попытка взимания налога с богатевших карточных мануфактуристов (среди которых появилось много иностранцев, инвестирующих в производство свои капиталы и технологии) также не дала ожидаемого результата.


Панорама Александровской мануфактуры


Государство, не имея возможности конкурировать с иностранным производителем и осуществлять фискальный контроль над отечественным, но заинтересованное в получении прибыли, встало на путь постепенного вытеснения частного предпринимательства и монополизации торговли игральными картами. В 1798 году была введена государственная монополия на торговлю игральными картами в форме откупной системы; ее неэффективность привела к введению в 1819 году полной государственной монополии на производство и реализацию игральных карт.

Ликвидация частного предпринимательства в области производства игральных карт была также призвана оградить играющих от шулерски изготовленных колод. Эту же цель преследовало введение форм защиты игральных карт и их одноразовое использование (но крайней мере, для состоятельных игроков).

Как правило, государство выступает в роли предпринимателя-монополиста в случае приобретения тем или иным товаром стратегического значения и малых рисков.

Задача «повсеместного, непрерывного и беззатруднительного удовлетворения публики» игральными картами была возложена на Александровскую мануфактуру, первую русскую фабрику. Даже в такие сложные исторические моменты, как нашествие Наполеона и выбор политического курса после роковых взрывов на набережной Екатерининского канала, не ослаблялось внимание правительственных учреждений к «карточной операции». В 1868 году была разрешена свободная торговля игральными картами, однако Положение о выделке и продаже игральных карт 1876 года фактически восстанавливало государственное влияние на ценовую политику. Попытки посягнуть на часть прибыли путем контрабандного провоза или самостоятельной выделки подлежали пресечению.

В 1888 году частным и государственным учреждениям, принявшим на себя продажу игральных карт на коммерческой основе, было предоставлено право самостоятельно устанавливать цены на этот товар, однако в Петербурге и Москве сохранялась продажа по «казенной цене».

На протяжении XVIII–XIX веков цены на игральные карты возрастали, что было связано как с инфляционными процессами, так и со стремлением государства извлечь максимальную выгоду из пристрастия своих подданных. Наличие постоянных потребителей в дворянской среде и расширение рынка сбыта за счет основной массы населения, для которой производилась более доступная продукция, гарантировали увеличение прибыли даже при повышении цены.

## Глава третья. Азартные игроки и государство

В нормативных актах XVII века игра в карты, наравне с зернью (игрой в кости), фигурировала как сопутствующий элемент различных общественных пороков. Как писал Н.И. Костомаров, зернь и карты считались «самым предосудительным препровождением времени» и были «любимым занятием лентяев, гуляк, негодяев и развратных людей»[80]. Показательно в этом отношении первое же свидетельство об игральных картах в XVII веке (1613 год) – следствие над послами в германские земли Степаном Ушаковым и Семеном Заборовским. В показаниях переводчика Тимофея Фанелина описан такой конфликт с «цесарскими дворянами», произошедший на пути в Берлин: «…на осподе играли меж себя дворяня карты, и пришед к ним к столу Степанов поваренный детина пьян, и учал у них карты переворашивати… тем дворянам стало то за великую досаду, того детину от стола отпихнули прочь; и детина хотел с ними подраться, и он Тимофей того детину слегка деревцем ударил»[81]. Как здесь не вспомнить слова бравого солдата Швейка: «Не лезь, советчик, к игрокам, не то получишь по зубам».

Приведем еще одно из судных дел (1685 год) о похождениях московских мещан Якима Степанова и Никона Иванова. В одном из кабаков они «играли в карты в деньги» вместе с двумя иностранцами на русской службе. Одного из них, некоего Крестьянова Ивана, «пьяного, привезли с собой в Мещерскою слободу к Якимку Степанову на двор, играв в карты ж, его, Ивашка Крестьянова, били и ограбили и грабежом сняли с него шубу и сапоги». Вероятнее всего, будучи в подпитии, он проиграл все деньги, а затем и свои вещи и, не захотев с ними расставаться, был подвергнут побоям и ограблению. Далее сей незадачливый иностранец «ушод от них», в «съезжей избе свое челобитье на грабителей записал». Князь В.В. Голицын, возглавлявший Посольский приказ, в ответ на жалобу вынес такое решение: обоих мещан «бить на козле кнутом и в проводку по слободе… и дать их на поруки, в том чтобы впредь им не воровать и за пьянством не ходить и зернью и карты не играть, а кормитця ремеслом и торговым промыслом»[82].


А. Броувер. Драка крестьян из-за карт


Как свидетельствуют документы приказного делопроизводства, азартные (закладные) игры были распространены среди служилых людей, особенно в Сибири (именно в Сибирь направлялись наиболее крупные партии игральных карт). Игра часто перерастала в драки, провоцировала грабеж, воровство и убийства, ей сопутствовали безудержное пьянство и низкий моральный уровень поведения. Служилые люди нередко проигрывали свое имущество, казенное оружие и государево жалованье.

В 1653 году в Иноземский приказ поступила жалоба от головы и целовальников кружечного двора о беспорядках, чинимых в Коломне «служилыми иноземцами» во главе с майором Цеем: «Да солдаты же по все дни собираются на государеве коломенском кружечном дворе, в избах, и играют зернью и карты… и маер де их не унимает; а как де они учнут их с государева кружечного двора сбивать, чтоб зернью и карты не играли, и они де их Микифора с товарищи бранят и хотят бить и с кружечного двора не идут, чинятся сильны»[83].

В 1668 году астраханским боярам и воеводам «ведомо учинилось», что «на кружечном дворе и в Солдатской и в Стрелецких слободах астраханцы конные и пешие стрельцы, и солдаты и всяких чинов жилецкие и верховых городов приезжие всяких чинов люди зернью и карты играют, и от тое зерни астраханским всяких чинов жилецким и приезжим людям чинятся татьба и смертное убойство большое»[84]. Распространяя азартные игры среди народов Сибири, русские обманным путем завладевали ценной пушниной и разоряли инородцев, тем самым увеличивая для них тяжелые последствия ясачного сбора. В 1636 году воевода из Верхотурья писал, что «многие ясачные люди играют зернью и что добудут в наш ясак соболей и лисиц или иного какого зверя, то проигрывают, и промеж собою живет у них на зерни убойство»[85].

Естественно, власти не могли смириться с тем, что азартные игры влекли за собой всевозможные преступления, чинили препятствия сбору пушного налога, а главное – отрицательно сказывались на материальном благосостоянии и боеспособности служилых людей.

Во многих царских и воеводских наказах присутствует стандартная фраза, обязывающая воевод и должностных лиц «унимать» служилых от всякого «дурна», чтобы они «не пили и не бражничали и куренного питья, и табаку, и б<…>, и зерни не держали»[86]. В наказах якутским воеводам и в их собственных наказах не раз повторяются распоряжения «смотреть и беречь накрепко», чтобы «зернью и карты и всякою проигрышною игрою служилые и торговые и промышленные люди не играли, и служилые бы люди государева денежного и хлебного жалования и пищалей и с себя платья не про-игрывали»[87]. Также особо оговаривалось требование «для ясачного сбора» подбирать служилых людей «самых добрых постоянных и верных, и приказывать тем служилым людям накрепко, чтоб они в ясачныя волости вина, табака и карт и никаких своих товаров не имали… и никакими вымыслами ясачных людей никакой обиды и тягости и разоренья не чинили и их своими приметами не задолжали»[88].


Ч.Д. Гибсон. Игра в карты, засидевшиеся до поздна


Городской администрации и должностным лицам под угрозой наказания также запрещалось «зернью и карты играть» или извлекать из них какую-либо выгоду. В наказной памяти якутского воеводы таможенному целовальнику говорилось о том, что если «кто учнет… карты и зерновые кости на продажу держать, а ты, целовальник, про то учнешь молчать… а от того у них посулы и поминки себе имать, или сам учнешь карты и зерновые кости держать, или зернью учнешь играть… то тебе за то по государеву указу быть в жестоком наказанье без пощады»[89]. Часто повторяемые запрещения свидетельствовали об их слабом исполнении, и, надо полагать, все эти документы отражали не действительные, а желаемые составителями порядки.

Против азартных игр были приняты и общегосударственные законодательные меры. Указом 1648 года запрещалось «всякое бесовское действо, глумление и скоморошество со всякими бесовскими играми», в том числе запрещались и «закладные» игры (зернь, карты, шахматы и лодыги, или шашки)[90]. После издания этого указа резко сократился импорт карт в Россию, во всяком случае, их таможенная «явка». Если в 1633–1636 годах в Устюг Великий из Архангельска было доставлено около 548 дюжин карт, то в 1650–1651 годах этот показатель сократился более чем в два раза – до 249 дюжин. В 1652–1656 годах ввоз карт в Устюг вообще прекратился. После смерти Алексея Михайловича в 1676 году, вероятно, из-за возникшего в годы его правления «отложенного спроса», ввоз карт возобновился и увеличился по сравнению с 1650–1651 годах примерно в шесть раз – с 1676 по 1680 год их было привезено в Устюг около 1428 дюжин[91].

Церковь также являлась одним из преследователей азартных игр, именно она выступила инициатором издания указа 1648 года. Стоглав (1551), ссылаясь на правила VI Вселенского собора, запрещал не только языческие «плясания» и «игрища», но и такие «гражданские» игры, как шахматы, шашки и кости, о которых в правилах Собора ничего не говорилось[92]. Запрещая игру в шахматы, сам царь не придерживался установленного запрета. Известно, что Иван Грозный умер как раз за шахматной доской. Церковное благочестие рассматривало игру как порочную страсть: «…возрадуются бесы и налетят, увидев свой час, и тогда творится все, что им хочется: бесчинствуют игрою в кости и в шахматы и всякими играми бесовскими тешатся…»[93]

К началу третьей четверти XVII века относится появление литературно-педагогического памятника «Гражданство обычаев детских» – русский перевод сочинения Эразма Роттердамского De civilitate morum puerilium (1530). В адресованных детям наставлениях встречается и такое: «…кия игры заповеданы суть: всякое костырство, кости, карты, купание в воде»[94]. При составлении договорных записей о найме или поступлении в ученики к ремесленнику обязательно оговаривалось, что работник или ученик должен не только «всякую работу работать без всякого ослушания», но и «не пить и не бражничать, зернью и карты не играть и по квасным не ходить»[95].


Страница из Соборного уложения 1649 года


Чрезвычайно интересен вопрос о наказании, предусмотренном для картежников. Соборное уложение 1649 года гласит: «А которые воры на Москве и в городех воруют, карты и зернью играют, и проигрався воруют, ходя по улицам, людей режут, и грабят, и шапки срывают, и о таких ворах на Москве и в городех и в уездех учинити заказ крепкой и биричем кликати по многия дни, будет где такие воры объявятся, и их всяких чинов людем имая приводити в приказ»[96]. Эта статья непосредственно не предусматривала наказания, а отсылала к предыдущим статьям: «…тем вором чинити указ тот же, как писано выше сего о татех». В этой связи распространено мнение, что, согласно Соборному уложению, игрока в карты приравнивали к татям и применяли по отношению к нему членовредительные наказания – отсекали уши, руки, пальцы и ноги[97].

Однако эта точка зрения ошибочна. Как следует из самого текста, азартные игры рассматривались как занятие уголовно наказуемое лишь в тесной связи с вызываемыми ими преступлениями. Соблазн игры был настолько велик, что проигравшиеся, чтобы вернуть долг или отыграться, «людей режут и грабят, и шапки срывают» (в которых обычно прятались деньги). Уже через двадцать лет в аналогичной статье нового законодательства о суде упоминание об игре в карты и зернь опускается[98]. Кроме того, азартные игры были распространены среди лиц, находившихся на «государевой службе», и, поступая с ними столь сурово, можно было лишиться полноценных служилых людей. В некоторых городах «закладные» игры были фактически легализованы и приносили доход в местную казну, поэтому было бы нелогичным со стороны государства одновременно покровительствовать азартным играм и столь жестким способом пресекать поступления в собственный бюджет. И, наконец, ни в одном из документов нет указания на то, что только за игру в карты или в зернь подвергали членовредительным наказаниям.

Картежнику, если за ним не числилось какой-либо татьбы и воровства, в худшем случае грозило битье кнутом на торгу (торговая казнь) или «в проводку» по улицам и площадям, а в лучшем – денежный штраф. В воеводских и царских наказах предписывалось различных «воров от воровства унимать» и «чинити им наказание, смотря по винам, кто какого наказанья достоин, чтоб на то смотря, иным неповадно было впредь воровать». Для зернщиков и картежников, а также для тех, кто такую игру «держит» и распространяет, встречаются такие виды наказаний, как «бить кнутом нещадно», «бить батоги», «бить кнутом по торгам нещадно, да на них же править заповеди» и тому подобные.

В указе 1648 года тех людей, «которые от того всего богомерзкого дела не отстанут», предписывалось также «бить батоги». Быструю и скорую расправу ожидали и сами карты, которые, в отличие от вина и «потаенных товаров», не «имали» в казну, а сжигали на торговой площади (см.: ПСЗ. Т. 3, № 1542). Таким образом, азартная игра в Соборном уложении не являлась составом преступления, а рассматривалась лишь как одна из причин, их вызывающая. Не знало русское уголовное законодательство и таких жестоких наказаний для «чистых» картежников, как членовредительство, хотя, конечно, «нещадное» битье (50 ударов) тоже крайне болезненная процедура.

Итак, казалось бы, мы видим целенаправленную борьбу государства с азартными играми, однако, запрещаемые юридически, они не были запрещены фактически. И дело здесь не только в том, что зернь и карты, «как бывает всегда со всем запрещенным, по мере больших преследований более привлекали к себе охотников»[99]. Как показал в своей работе С.Б. Веселовский, они являлись одним из источников государственных доходов.

Так, в расходной книге Туринского острога (1622–1623) в разряд «неокладных расходов» включена и покупка на казенные деньги карт «для государевых дел», а в приходной книге существовала даже особая статья доходов «с зернового суда» и «от костей и от карт»[100]. Тарские воеводы в 1624 году писали в Сибирский приказ прошение о запрещении закладных игр, из-за которых «чинится татьба и воровство великое», на что в этом же году получили из приказа ответ: «…и вы бы на Таре зерновыя и всякие игры из окладу не выкладывали, для того что та игра отдана и откупныя деньги емлют с нея в нашу казну давно… А которые люди на Таре зернью и всякою игрою учнут играти, и вы б над теми людьми велели дозирать, чтобы они играли смирно; и от всякого воровства и от душегубства служилых людей унимали»[101]. При постоянных нехватках денег на выплаты служилым людям от мелкой монополии было нелегко избавиться. До начала 1630-х годов на Таре трое казаков держали «зерневой и картный откуп», оказавшийся для них крайне убыточным. В своей челобитной (1631–1632 годы) они жаловались на воеводу, который не освобождал их от откупа и вычитал «откупные деньги» из жалованья. Лишь в Москве разрешили снять с челобитчиков этот откуп и велели отдать его «охочим людям»[102].

Игорный майдан, как правило, находился в государевом кабаке, в котором проводили немалое время служилые, промышленные и прочих чинов люди. «Держать» здесь карты и зернь было чрезвычайно выгодным делом: благодаря играющим значительно повышалось потребление спиртных напитков, игра привлекала торговых людей, а следовательно, росли кабацкие и таможенные сборы. Поэтому государственные должностные лица – верные (то есть приведенные к присяге) кабацкие и таможенные головы и целовальники – заводили «на кабаках зерни великие», доход с которых шел не только в местную государеву казну, но и им самим.

Вообще, для Московского государства были характерны подобные противоречия между законодательными мерами и их реальным воплощением. В начале XVII века московский патриарх осудил «богомерзкое» курение табака, царские указы и Соборное уложение также запрещали курить табак и торговать им под угрозой штрафа и ссылки в Сибирь. Однако само же правительство закупало табак большими партиями у иностранных купцов и перепродавало его в отдельные районы страны.

В 1639, 1648 и 1667 годах государство попыталось запретить откупа азартных игр. Так, в 1668 году березовскому воеводе предписывалось проделать следующую операцию: «…как к тебе ся наша великого государя грамота придет, а на Березове будет, по тобольским отпискам… зернь и карты отданы на откуп: и ты бы зернь и карты на Березове велел отставить, и откуп с зерни и с карт из окладу выложить… а впредь заказ учинить крепкой, как у тебя о том в наказе написано»[103]. Однако это приводило к уменьшению кабацких и таможенных сборов, о чем сообщали местная администрация и откупщики.

В 1649 году двинский голова отписывал в Новгородскую четь, что в прежние годы «на твоих государевых двинских кабаках зернью и карты играли и питухов было много, и потому твоя государева таможенная пошлина и кабацкая прибыль собиралась немалая». В 1668 году тюменцы говорили в распросе тобольскому воеводе: «…а в кое де время бывала на Тюмени с зернью и картами выимка, и в то де время бьют челом кружечного двора и с квасной целовальники – как де зерни и карт не будет, и государева де питья никто без того пить не станет, и после де целовальничья челобитья живет зернь и карты повольно, и в то же время и питья живет больше»[104]. Поэтому во многих городах, и особенно в Сибири, откупа продолжали существовать и в XVIII веке, поскольку государство опасалось, что «с отменой откупа азартные игры не прекратятся, казна лишится дохода, а воеводы сами станут пользоваться дурными страстями населения в своих выгодах»[105].

В 1717 году Петр I запретил в своем государстве «всякую игру в деньги»[106]. Этот указ не был собственно специализированным указом – запрещалось носить «пряденное и волоченное золото и серебро, покупать оное и играть в деньги», то есть третий пункт был тесно взаимосвязан с первыми двумя, направленными на концентрацию в руках казны материальных средств в условиях войны. Указ не содержал самого упоминания карточной игры и представлял собой очень общее узаконение – «объявить для настоящей войны, чтобы никто в деньги не играл, под тройным штрафом обретающихся денег в игре».

Для военнослужащих наказание за азартные игры было более суровым, поскольку они расшатывали армейскую дисциплину. Согласно Артикулу воинскому 1715 года, проигравший свой мундир или ружье «имеет в первые и вдругоредь жестоко шпицрутенами, и заплатою утра ченнаго наказан, а в третие розстрелян быть»[107]. Морской устав 1720 года запрещал «играть в карты, в кости и в прочия игры на деньги под штрафом; ежели офицер, под платежом денежным, а рядовым за первое и второе преступление, биением у машты, а за третие спускать с райны»[108]. Эти скупые строки резко контрастируют с последующими специализированными указами, делающими акцент на запрещение именно карточной игры среди других азартных игр (до середины XVIII века)[109] и только карточной игры (со второй половины XVIII века)[110]. Общим местом стало упоминание о разорительном влиянии карточных игр (с перечислением их названий) на дворянские фамилии.

Анна Иоанновна в 1733 году подтвердила указ Петра I о запрещении карточной игры, поскольку «по тому указу такая богомерзкая игра не пресеклась», а напротив, «многие компаниями и в партикулярных домах, как в карты, так и в кости и в другие игры про-игрывают деньги и пожитки, людей и деревни свои, от чего не только в крайнее убожество и разорение приходят, но и в самый тяжкий грех впадают и души свои в конечную погибель приводят». Система наказаний за такие «богомерзкие и вредительные игры» основывалась на рецидивах. Уличенного впервые, как и по указу 1717 года, ожидал тройной штраф «обретающихся денег в игре», за второе преступление, «сверх онаго взятья, офицеров и прочих знатных людей сажать в тюрьму на месяц, а подлых бить батоги нещадно», попавшимся в третий раз это наказание удваивалось. А если кто «уже за тем пойман будет, с таковыми поступать жесточае, смотря по важности дела». Чтобы указ работал более эффективно, доносчику полагалась треть штрафа[111].

Запрещение играть в карты повторялось в 1743, 1747 и 1757 годах[112]. В 1761 году Елизавета Петровна законодательным путем легализовала карточные игры, разделив их на дозволенные коммерческие и недозволенные азартные. Дозволенными считались такие, в которых результат зависел не только от случая, но и от умственных способностей и мастерства играющего (ломбер, пикет, памфил и тако далее), играть в них разрешалось «в знатных дворянских домах», но «на самыя малыя суммы денег, не для выигрышу, но единственно для препровождения времени». К азартным играм причислялись те, результат которых определялся только случаем и удачей играющего (фаро, квинтич и так далее), и играть в них категорически запрещалось, «исключая во дворцах Ея Императорского Величества апартаменты», где, собственно, и проистекала та большая и разорительная игра не только для самих дворян, но и для всего Российского государства. Такое частичное снятие запрета не вносило ясности в определение отношения верховной власти к «богомерзким» играм «на деньги» и создавало прецедент для остального дворянства.

Вне императорского дворца военных, уличенных в карточной игре, по указу 1761 года предписывалось в «производстве и награждении в чины с воздержными не равнять», а из бывших в игре денег доносителю предназначалась уже половина. Дворян лишали кредита – все дворянские заемные крепости, векселя и заклады конфисковывались государственной казной, так же поступали и с купцами, которые «такие в играх употребляемые вексели на имена свои брать и переводить будут». Но тем не менее наказание за азартные игры для привилегированного сословия было значительно смягчено – тюремное заключение заменялось штрафом в размере двойного годичного жалованья, что было существенно лишь для игроков среднего достатка. Вообще же государственным должностным лицам «в производстве оных дел» настоятельно рекомендовалось «осторожно поступать, дабы напрасных приклепов, обид и беспокойства кому приключиться не могло»[113].

Екатерина II продолжила борьбу своих царственных предшественников с опустошительными для опоры трона последствиями карточной игры. По восшествии на престол одним из ее первых указов был указ о запрещении «разорительной карточной игры», которая «ни к чему более не служит, как только к единственному разорению старых дворянских фамилий». При этом императрица повелевала «накрепко смотреть, чтоб ни в какие большие азартные игры не играли», в противном случае к игрокам будут «непременно» применены положения указа 1761 года[114]. В 1764 и 1766 годах «все прежние Предков Ея Величества» указы о «неигрании в запретительные игры» вновь подтверждались «наикрепчайшим образом»[115], а указами 1766 и 1771 годов карточные долги уничтожались[116].

В 1795 году историк и архивист Н.Н. Бантыш-Каменский писал из Москвы князю А.Б. Куракину: «У нас сильной идет о картежных академиках перебор. Ежедневно привозят их к Измайлову [М.М., московский главнокомандующий]. Действие сие в моих глазах; ибо наместник возле меня живет. Есть и дамы. Спустя несколько дней он сообщал: «Академики картежные, видя крепкой за собой присмотр, многие по деревням скрылись»[117].

Действительно, Екатерина II могла довольно круто поступить с особенно ярыми игроками и откровенными шулерами. В том же 1795 году императрица письмом к Измайлову повелевала находившихся в Москве коллежских асессоров Павла Ивлева и Дмитрия Малимонова, секунд-майора Роштейна, подпоручика Афанасия Волжина и секретаря Луку Попова, которые не только игнорировали запреты, но и «употребляли все средства хитрости и обмана для вовлечения других в пагубныя свои сети», сослать в уездные города Вологодской и Вятской губерний «как людей, провождающих праздную и развратную жизнь и совершенно вредных обществу». Городничие должны были наблюдать за их поведением, «внеся притом имена их в публичный ведомости, дабы всяк от обмана их остерегался». Отобранные у Волжина векселя, ломбардные билеты и закладные на 159 тысяч рублей, а также золотые и бриллиантовые вещи предписывалось как «стяжание неправедным образом снисканное и ему не принадлежащее» передать в московский приказ общественного призрения «на употребления полезныя и богоугодныя»[118]

# Примечания

1

См.: Хейзинга Й. Homo ludens: В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 41.

2

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. СПб., 1998. С. 27–28, 34.

3

Вайкс А. Энциклопедия азартных игр. М., 1994. С. 11–12.

4

Хейзинга Й. Указ. соч. С. 63.

5

См.: Михневич В.О. Язвы Петербурга: Опыт историко-статистического исследования нравственности столичного населения // Исторические этюды русской жизни. СПб., 1886. С. 498.

6

Парижский словарь московитов. 1586 г. Рига, 1948. С. 107–108.

7

См.: История торговых сношений России с Англией. Юрьев, 1912. Вып. 1. С. 21, 71.

8

Тихонравов Н.С. Летописи русской литературы. М., 1863. Т. 5, отд. 3. С. 137–140.

9

Леонтьев А.К. Нравы и обычаи // Очерки русской культуры XVI века. М., 1977. Ч. 2. С. 65.

10

См.: Этимологический словарь славянских языков. М., 1974. Вып. 15. С. 106.

11

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1902. Т. 2.

12

Корзухина Г.Ф. Из истории игр на Руси // Советская археология. 1963. № 4. С. 100.

13

Чернышев В.И. Терминология русских картежников и ее происхождение // Русская речь. Л., 1928. Вып. 2. С. 45–68.

14

Русско-английский словарь – дневник Ричарда Джемса (1618–1619). Л., 1959. С. 146.

15

См.: Чернышев В.И. Указ. соч. с. 54–64.

16

Там же. С. 59–60.

17

Рассчитано по: Таможенные книги Московского государства в XVII в. Северный речной путь: Устюг Великий, Сольвычегодск, Тотьма в 1633–36, 1650–56, 1675–80 гг. М.; Л., 1950–1951. Т. 1–3.

18

См.: Сперанский А.Н. Торговля Устюжны Железопольской в первой половине XVII века // Русское государство в XVII веке: Новые явления в социально-экономической, политической и культурной жизни. М., 1961. С. 178.

19

См.: Макаров И.С. Волостные торжки в Сольвычегодском уезде в первой половине XIX в. // Исторические записки. М., 1937. Т. 1. С. 206; Меерзон А.Ц., Тихонов Ю.А. Рынок Устюга Великого в период складывания всероссийского рынка (XVII век). М., 1950. С. 290–293.

20

См.: Варенцов В.А. Торговля и купечество Новгорода по данным таможенных книг 1610/11 и 1613/14 гг. / / Торговля и предпринимательство в феодальной России. М., 1994. С. 107.

21

См.: Сербина К.Н. Очерки из социально-экономической истории русского города: Тихвинский посад в ХVI – ХVII вв. М.; Л., 1951. С. 271.

22

Таможенная книга Томска 1624–27 гг. // Таможенные книги сибирских городов XVII в.: Туринск, Кузнецк и Томск. Новосибирск, 1999. Вып. 2. С. 92–94.

23

См.: Бояршинова З.Я. Население Томского уезда в первой половине XVIII века // Тр. Том. ун-та. Томск, 1950. Т. 112. С. 179.

24

См.: Заозерская Е.И. Развитие легкой промышленности в Москве в первой половине XVIII в. М., 1953. С. 334–336.

25

См.: Кафенгауз Б.Б. И.Т. Посошков: Жизнь и деятельность. М., 1951. С. 48–49; Павлов-Сильванский Н.П. Очерки по русской истории. XVIII – ХIХ вв. СПб., 1910. С. 43–44.

26

См.: История Москвы. М., 1953. Т. 2. С. 25; Крепостная мануфактура в России: Социальный состав рабочих первой половины XVIII века // Труды Историко-археографического института. Л., 1934. Т. 11, ч. 4. С. 104–105, 111, 195; Бабурин Д. Очерки по истории Мануфактур-коллегии. М., 1939. С. 306; Заозерская Е.И. Развитие легкой промышленности в Москве… С. 208–210.

27

См.: Заозерская Е.И. Развитие легкой промышленности в Москве в первой половине XVIII в. С. 334–336; Ковригина А.В. Иноземные купцы-предприниматели Москвы петровского времени // Торговля и предпринимательство в феодальной России. М., 1994. С. 193, 204; Москва: Актовые книги XVIII столетия. М., 1897. Т. 7. С. 152, 164, 160, 169; Бабурин Д. Указ. соч. С. 248.

28

См.: Бабурин Д. Указ. соч. С. 187, 242, 248.

29

История Москвы… С. 245.

30

Полянский Ф.Я. Городское ремесло и мануфактура в России XVIII в. М., 1960. С. 159–161.

31

Этот материал был изучен и введен в научный оборот Б.Б. Кафенгаузом в монографии «Очерки внутреннего рынка России первой половины XVIII века» (М., 1958).

32

Кафенгауз Б.Б. Указ. соч. С. 126.

33

Кушева Е.Н. Торговля Москвы в 30–40-х гг. XVIII в. // Исторические записки. М., 1947. Т. 23. С. 87, 90, 100.

34

Бабурин Д. Указ. соч. С. 308–309.

35

Комиссия о коммерции была учреждена в 1727 г. при Коммерц-коллегии для улучшения положения во внутренней и внешней торговле.

36

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Собр. 1. СПб., 1830. Т. 17, № 12. С. 530.

37

ПСЗ. Т. 18, № 12 916; ПСЗ. Т. 18. № 12 887.

38

ПСЗ. Т. 17, № 12 717.

39

ПСЗ. Т. 19, № 13 669.

40

Там же.

41

Карточная монополия Воспитательного дома как один из источников материального его обеспечения // Монографии учреждений ведомства императрицы Марии: Приложение к изданию «Пятидесятилетие IV Отделения собственной его императорского величества канцелярии. 1828–1878 гг.». СПб., 1880. С. 403.

42

Карточная монополия Воспитательного дома… С. 404.

43

См.: ПСЗ. Т. 19, № 13 669; Карточная монополия Воспитательного дома… С. 405.

44

Карточная монополия Воспитательного дома… С. 406.

45

Там же. С. 408.

46

ПСЗ. Т. 20, № 14 947.

47

Карточная монополия Воспитательного дома… С. 409.

48

Тарифы по европейской торговле. Отделение второе с 1782 по 1822 год // ПСЗ. Т. 44: Книга тарифов с 1724 по 1822 г. С. 96.

49

Карточная монополия Воспитательного дома… С. 409–410.

50

ПСЗ. Т. 24, № 18 271.

51

ПСЗ. Т. 26, № 19 849.

52

ПСЗ. Т. 25, № 18 415.

53

Карточная монополия Воспитательного дома… С. 411, 417; ПСЗ. Т. 27, № 20 427; ПСЗ. Т. 29, № 22 193; ПСЗ. Т. 31, № 24 289; ПСЗ. Т. 32, № 25 719.

54

ПСЗ. Т. 27, № 20 427; Т. 29, № 22 193; Т. 31, № 24 289; ПСЗ. Т. 32, № 25 163. (Отметим, что цены на игральные карты в 1812 г. были повышены через 12 дней после вторжения армий Наполеона); Т. 32, № 25 163; Т. 32, № 25 719; ПСЗ. Т. 36, № 27 815.

55

Карточная монополия Воспитательного дома… С. 420.

56

ПСЗ. Т. 30, № 22 744.

57

ПСЗ. Т. 34, № 27 090.

58

ПСЗ. Т. 36, № 27 815.

59

Туган-Барановский М.И. Русская фабрика в прошлом и настоящем. СПб., 1907. С. 57.

60

Это старейшее в России фабричное предприятие пережило и революцию, и гражданскую и Великую Отечественную войны, исправно довольствуя картами «шестую часть земли с названьем кратким Русь», но в 2003 году Комбинат цветной печати в Санкт-Петербурге был признан банкротом и окончательно ликвидирован в 2006 году.

61

См.: Карточная монополия Воспитательного дома… С. 421. Напомним, что такую же сумму последние откупщики выплатили Воспитательному дому за четыре года.

62

Вяземский П.А. Старая записная книжка // Полн. собр. соч.: В 11 т. СПб., 1883. Т. 8. С. 96.

63

См.: Сенковский О.И. Арифметика // Собр. соч.: В 9 т. СПб., 1858. Т. 1. С. 485.

64

Сенковский О.И. Указ. соч. С. 485–492.

65

ПСЗ. 1840. Собр. 2. Т. 14, № 12 961; Приложение к № 12 961. Ведомость по продажным ценам игральных карт // ПСЗ. Т. 14, отд. 2. С. 259.

66

ПСЗ. 1861.Собр. 2. Т. 34, отд. 1, № 34 703.

67

ПСЗ. 1871.Собр.2. Т. 42, отд. 2, № 45 349.

68

ПСЗ. 1875. Собр. 2. Т. 47, отд. 2., № 51 054.

69

ПСЗ. 1878.Собр. 2. Т. 51, отд. 1, № 55 757.

70

ПСЗ. 1877. Собр. 2. Т. 50, отд. 1, № 54 868.

71

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. Ст. 1351 // Свод законов Российской Империи. М., 1910. Кн. 4, т. 15.

72

Устав о промышленности // Там же. Кн. 3, т. 11. Ст. 66.

73

Устав таможенный // Там же. Кн. 2, т. 6. Ст. 714, 1079.

74

ПСЗ. 1881. Собр. 3. Т. 1, № 11.

75

ПСЗ. 1890. Собр. 3. Т. 7, № 5 221.

76

ПСЗ. 1901. Собр. 3. Т.17, отд. 1, № 15 661.

77

ПСЗ. 1907. Собр. 3. Т. 24, отд. 1, № 24 588.

78

ПСЗ. 1895. Собр. 3. Т. 12, № 8 589.

79

Карты игральные // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. СПб., 1895. Т. 14. С. 644.

80

Костомаров Н И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI–XVII столетиях. СПб., 1860. С. 144.

81

Памятники дипломатических сношений Древней России с державами иностранными. СПб., 1852. Т. 2. С. 1076–1079.

82

Богоявленский С.К. Научное наследие о Москве XVII века. М., 1980. С. 154–155.

83

Память из приказа Новой Чети в Иноземский приказ, о беспорядках солдат в Коломне. 1653 г. //Акты исторические (АИ). СПб., 1842. Т. 4, № 74.

84

Памяти наказные. 1668 г. // Акты, относящиеся до юридического быта древней России (АЮБ). СПб., 1864. Т. 2, № 230.

85

Царская грамота Верхотурскому воеводе Ивану Еропкину, о запрещении ясачным людям играть зернью. 1636 г. // АИ. Т. 3, № 193.

86

Наказ Князю Волконскому, назначенному в г. Чернигов воеводою. 1696 г. // Полное собрание законов Российской империи, с 1649 г. (ПСЗ). Собр. 1. СПб., 1830. Т. 3, № 1540.

87

Наказная память Якутского воеводы Ивана Акинфова сыну боярскому Андрею Булыгину, о наблюдении за корчемною продажею и варением пива, браги и хмельных квасов, и о проч. 1652 г. // Дополнения к Актам историческим (ДАИ). СПб., 1848. Т. 3, № 104; Наказ Якутскому воеводе Ивану Большому Голенищеву Кутузову, об отправлении им воеводской должности. 1658 г. // ДАИ. 1848. Т. 4, № 46; Наказ Якутскому воеводе кн. Якову Волконскому и дьяку Елгукову 1670 г. // ДЛИ. 1842. Т. 4, № 209.

88

Наказные статьи Нерчинским воеводам. 1696 г. // ПСЗ. 1830. Т. 3, № 1542.

89

Наказная память Якутского воеводы Петра Головина таможенному целовальнику Ивану Селетницыну. 1645 г. //ДАИ. 1848. Т. 3, № 7.

90

См.: Память Верхотурского воеводы Рафа Всеволжского прикащику Ирбитской слободы Григорью Барыбину, о строгом наблюдении, чтоб служилые люди и крестьяне в воскресные и праздничные дни ходили в церковь, удалялись чародейства и пьянства и не заводили непристойных игрищ. 1649 г. // АИ. Т. 4, № 35.

91

Рассчитано по: Таможенные книги Московского государства в XVII веке. М.; Л., 1950–1951. Т. 1–3.

92

Стоглав. Гл. 92 // Российское законодательство Х – ХХ веков. М., 1985. Т. 2. С. 368.

93

Домострой. М., 1985. С. 80–81.

94

Гражданство обычаев детских // Буш В.В. Памятники старинного русского воспитания. Пг., 1918. С. 54. Этот перевод был выполнен русским и украинским писателем Епифанием Славинецким, вероятно, по правительственному заказу в связи с необходимостью утверждения в России общеевропейских норм поведения.

95

Люцидарская А.А. Старожилы Сибири: Историко-этнографические очерки: XVII – нач. XVIII в. Новосибирск, 1992. С. 170.

96

Соборное уложение 1649 г. Гл. 21. Ст. 15 // Российское законодательство… Т. 3. С. 232.

97

См. напр.: Парчевский Г.Ф. Карты и картежники: панорама столичной жизни. СПб., 1998. С. 9; Розалиев Н. Ю., Карточные игры России. М., 1991. С. 7.

98

Новоуказные статьи 1669 г. о татебных, разбойных и убийственных делах. СТ. 14 // Памятники русского права. М., 1963. Вып. 7. С. 400–401.

99

Костомаров Н.П. Указ. соч. С. 144.

100

Книга расходная (1622–1623) Туринского острога // АЮБ. Т. 2, № 143.

101

Цит. по: Веселовский С.Б. Азартные игры как источник дохода Московского государства в XVII веке // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому. М., 1909. С. 309.

102

Никитин Н.И. Торги и промыслы служилых людей Западной Сибири в XVII в. // Промышленность и торговля в России. ХVII – ХVIII вв. М., 1983. С. 11.

103

Грамота Березовскому воеводе кн. Петру Гагарину, об уничтожении откупа на зернь и карты. 1669 г. // ПСЗ. 1830. Т. 1, № 96.

104

Цит. по: Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 305–306.

105

Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 311.

106

ПСЗ. 1830. Т. 5, № 3127.

107

Артикул воинский. 1715 г. Гл. 6, арт. 59 // Российское законодательство X–XX веков. М., 1986. Т. 4. С. 339.

108

Устав морской. Кн. 4, гл. 1. Пр. 19. 13.01.1720 г. // ПСЗ. Т. 6, № 3485.

109

1733 г. (ПСЗ. Т. 9, № 6313). 1747 г. (ПСЗ. Т. 12, № 9380).

110

1757 г. (ПСЗ. Т. 14. № 10 714), 1761 г. (ПСЗ. Т. 15, № 11 275), 1762 г. (ПСЗ. Т. 16, № 11 877), 1764 г. (ПСЗ. Т. 16, № 12 263), 1766 г. (ПСЗ. Т. 17, № 12 560), 1782 г. (Устав благочиния. Ст. 67. 215, 257//ПСЗ. Т. 21, № 15 379).

111

ПСЗ. Т. 9, № 6313.

112

ПСЗ. Т. 12, № 9380; Т. 14, № 10 714.

113

ПСЗ. Т. 15, № 11 275.

114

ПСЗ. Т. 16, № 11 877.

115

ПСЗ. Т. 16, № 12 263; Т. 17, № 12 560.

116

ПСЗ. Т. 17, № 12 593; Т. 19, № 13 677.

117

Письма Н.Н. Бантыша-Каменского к канцлеру кн. А.Б. Куракину из Москвы в село Надежин, Сердобского уезда // Русский архив. 1876. № 12. С. 409–410.

118

Письмо Екатерины II московскому главнокомандующему М.М. Измайлову. 7.08.1795 // Русский архив. 1872. № 5. С. 872–873.