юрий елисеев
Оглянитесь сотник Черкашин

«Молим Тя, Преблагий Господи,

Помяни во Царствии Твоем

Российских воинов, на брани убиенных.

Упокой Господи души наших солдат

И сотвори им вечную память».

(Молитва о погибших воинах)

Пролог

К концу жизни Филиппу Черкашину всё чаще, с навязчивым постоянством, снился один и тот же сон о событиях тридцатилетней давности, когда с горсткой своего отряда он был окружён конным корпусом красного командира Сергея Лазо. В тот день сотня, прикрывавшая отступление генерала Семёнова, приняла свой последний бой возле станции Мациевской, и потеряв три четверти бойцов, откатилась вплотную к границе с Манжурией. Остатки отряда, измотанные в неравной схватке таяли на глазах. Падали один за другим казаки-станичники. В пылу схватки сотник углядел на пригорке у большого камня подхорунжия Галуненкова, который, собрав вокруг себя свору красных конников, словно в горячке, рубился из последних сил. Он был смертельно бледен и едва держался в седле. Чуть дальше, братья Казаченковы, непревзойдённые в джигитовке, уложив вокруг себя гору трупов, упали под залпом винтовок. Следом за ними, пали трое казаков Каргалинской станицы: Рябов, Зеленский и Макаров. Увидев это, Галуненков, собрав остатки сил, закричал дурным, полным смертной тоски, голосом: – «Уходи Филлипп Иваныч, уходи сотник!». После этого, обессилевший, он сполз с лошади и исчез под копытами окруживших его конников.

Тогда Филипп буквально прорубился сквозь наседавших на него «остроголовых», продрался в образовавшуюся брешь и бешеным намётом, прижавшись к шее коня, рванул по дну оврага в сторону спасительной реки и уже на сопредельной территории, выбравшись на берег, придержал бесившегося Бурана, развернулся, и грозя плёткой застывшим вдалеке фигурам в будёновках, крикнул: – «Я вернусь! Ох, как я вернусь!».

Савелий

Глава 1

В детстве, высохший как кора тутового дерева, девяностолетний Савелий Черкашин рассказывал маленькому Филе историю о том, как и откуда пошла порода Черкашиных. Как случилась, что русские людишки, исторгнутые из чрева России, добрались до этих мест и осели на левом берегу Терека. Они стали называть себя Гребенцами. Людишки эти были весьма лихие и вполне подходящие для опасной жизни на южных границах Московии. Здесь они нашли свою новую родину. Жившие на правом берегу чеченцы достаточно быстро распознали в них родственные разбойничьи души и между двумя терскими берегами образовался шаткий мир, время от времени переходящий в жестокие стычки. Повествуя об этом, Савелий, видимо, страдающий несварением, тяжёлыми ветрами, исторгаемыми из измученного чрева, вонял препротивно, и Филиппок, зажимая нос, прятал лицо между колен. Прадед, подпускал ещё и смеялся от души, глядя на страдающего потомка. От этого глаза его слезились, он кутался в облезлый полушубок, кряхтел и сморкался. Наконец, вдоволь покуражившись, довольный старик продолжал рассказ. О далёких предках, Гребенских казаках, которые издревле заселяли эту землю, Савелий знал мало. Следы их терялись в глубине веков, и лишь о прадеде своём, Черкасе Одноглазом, Савелий слышал более-менее достоверную историю. Рассказывали, что в станице, где жил Черкас, среди казаков-станичников, тот слыл молчаливым, замкнутым, скорым на расправу казаком. Он держался особняком, и без боязни, часто пропадал на правом берегу, где водил дружбу с Азаматом, чеченцем, переселившимся с гор в долину. Обитатели чеченского поселения, время от времени нападавшие на гребенские станицы, поначалу удивлялись визитам казака, но постепенно привыкли и только мальчишки кидали вслед ему камни, кричали: «урус кирдык!» и делали характерные жесты у горла.

Азамат принадлежал к древнему тейпу Беной. Среди других тейпов беноевцы имели репутацию людей упрямых, имеющих на всё своё мнение. Ходила такая шутка: – «Только беноевец мог поставить мельницу на сухом ручье». Представители тейпа понимали это как признание твердости свои убеждений. С Азаматом Черкас познакомился в Кизляре, на осенней ярмарке, где они собирались купить хороших коней и амуницию. Оба долго бродили по рынку, приглядываясь к товарам и наконец нашли то, что было нужно. Коней, седла, уздечки и прочую мелочь необходимую всаднику. Армянин, который продавал всё это скопом, явно лукавил насчёт крепости сбруи и возраста коней. Когда вскрылась ветхость амуниции, а кони оказались далеко не трёхлетками, Черкас с чеченцем так «наехали» на продавца, что тот, здорово избитый и напуганный, в итоге отдал товар почти бесплатно. Домой они вернулись вместе. Так началось знакомство чеченца и гребенца, представителей двух непримиримых национальностей, предки которых всегда враждовали друг с другом. Но, не смотря на разницу в вере и обычаях, они были очень похожи в своей варварской жажде разрушения. Натура их требовала больших потрясений, стычек, войн с врагами, которых всегда было предостаточно, и даже в отсутствие большой ярко выраженной идеи, они сами являлись запалом и бомбой, способные взорвать все общественные устои. В мире, где убийство являлось обычным делом, где вырезались целые селения и людей, как скот, продавали на рынках, жить по другому было нельзя. Так жили все. И не мыслили иного. История рассказанная древним старцем много лет назад врезалась в память маленькому Филиппу Черкашину так глубоко, что по прошествии этой уймы лет, когда он даже не мог вспомнить сколько ему было в то время, он помнил рассказ прадеда слово в слово…

Когда дружба переросла в нечто большее, Черкас взял в жены сестру Азамата Хаву. Беноевцы и станичники отнеслись к этому союзу с настороженным нейтралитетом, правда, с тех пор, стали сторониться обоих. Так они и жили: непризнанные своими – по сути изгои, но и не изгнанные из своих общин. Время от времени кунаки уходили в набеги в ногайские степи, где воровали лошадей и продавали их в Дербенте и Кизляре. Иногда они наведывались в поселения калмыков, откуда как-то раз пригнали двух верблюдов. Над животными смеялись мальчишки в обоих сёлах и называли животных горбатыми конями. Кунаки хотели уже пустить верблюдов на мясо, но тут грузинский князь по фамилии Багратиони, бывший в этих местах проездом из Кизляра в Тифлис, приметил чудных животных на переправе через Терек и предложил купить их за десять рублей. Кунаки согласились не торгуясь. В дальнейшем, уходя в набег они уже не хватали всё без разбора, а выбирали только то, что можно было быстро продать на рынках Дербента, Моздока и Кизляра. Однажды в стычке с воинственными ногайцами, загнанные в солончаки, потеряв коней, товарищи стали спина к спине и около получаса отбивались от целой оравы кочевников, пока обессиленные и израненные не упали на землю. Их скрутили, и привязав к хвостам лошадей, погнали в степь, в Малый Ногайский Каганат, где, за убийства и грабежи каждому полагалась смерть.

Но пленённых не убили. Видимо в этот раз звёзды, вопреки здравому смыслу, сошлись для них в благоприятной позиции. Местный бай, допросив обоих, не нашёл ничего лучше, как сделать их заложниками, чтобы при случае продать иранцам или обменять на пленных ногайцев, захваченных казаками. Просидев неделю в выгребной яме, кунаки в одну из ночей выбрались наружу, вытащив камни из стены и использовав углубления, как ступени.

«Во как! Энто ж, как приспичило – чтобы голыми руками выгрызать каменюки?!» – хриплым замогильным голосом вопрошал старый казак, тыча клюкой в пыльную землю у ног правнука, словно именно он должен был ему это обьяснить. На это Филя ничего не имел ответить. Он понимал, что выбраться было не просто, но догадывался, что сидеть в дерьме было ещё сложнее.

Как бы там ни было, друзья вернулись домой, живые и здоровые. Какое-то время, после плена они жили смирно. Зимой Черкас занялся хозяйством: закончил крышу на хлев, новые ворота с калиткой и резными навершиями, крыльцо для дома, и на радость жене, соорудил лавки в хате. Хотел уже заняться загоном для скота, но пришло указание от войскового старшины явиться на сборы и Черкас по весне, оставив на хозяйстве Хаву, которая была к тому времени на сносях, вместе с пятью казаками отправился в Кизляр, где располагались основные силы Гребенского войска. Следом увязался и Азамат. У него были свои резоны: отправляясь в путь, чеченец всерьёз надеялся стать казаком – его неуёмная агрессивная натура жаждала постоянного вызова, требовала войны и драки. Так как в Гребенские казаки принимали только православных, Азамат наделялся вступить в Терское войско. К вечеру, преодолев около восьмидесяти вёрст, уже на подъезде к крепости, путники встретили совсем не дружественный отряд ногайцев, которые преследуя их, что-то вызывающе кричали вслед, пока, наконец, не показались стены Кизлярской цитадели с бастионами и башнями окружённые земляным рвом. Кочевники пожелав на прощанье казакам «крестить свой зад», исчезли за холмами. Перебравшись по мосту через ров у южных ворот путники выехали на широкую площадь уставленную повозками, расположившимися возле каменной соборной церкви и помещения гарнизонной команды. Среди повозок и навесов, палаток и шатров сновали казаки, астраханцы, крещённые кабардинцы и осетины, чеченцы, кумыки и ногайцы – всё это теперь составляло костяк терско-кизлярского войска, собранного здесь после подписания Гянджинского договора. По этому договору войска и жители, ранее находившиеся в крепости Святого креста на реке Сулак, были переведены на левый берег Терека в поселение Кизляр. Десять лет назад твердыня Святого креста была уничтожена. Так захотел Надир-шах и в ответ на это, вновь построенная крепость Кизляр стала одним из первых форпостов России на Кавказе Строгая архитектура цитадели, построенная в виде звезды с пятью бастионами и тремя равелинами, с комендантскими постройками, церковью и лазаретом, была нарушена приехавшими на сборы служивыми людьми с их палатками, кострами и повозками. Пробравшись между ними, стараясь не наступать на сидящих на земле людей, Черкас и Азамат с прибывшими казаками направились к дому коменданта в канцелярию к войсковому писарю. В большом помещении, состоящим из двух комнат, у конторки сидел грузный писарь в светлой черкеске и белой папахе. Оприходовав очередных казаков, он кивком подозвал Черкаса, и после обычных вопросов, протянув бумагу, в которой надо было поставить крест напротив имени, пояснил: – «Теперь ты будешь зваться Черкашин. Это будет твоя фамилия. Имя можешь выбрать сам». «Это как?» – спросил удивлённый казак. – «А как тебя нарекли при крещении?» «Иоан» – ответил Черкас. «Значит будешь Иван Черкашин».

В девяносто пять Савелий совсем согнулся до земли и ходил опираясь на палку, отчего издалека он походил на большую лысую обезьяну, которую Филипп видел во Владикавказе у татар, приехавших торговать из Крыма. Движения его были тяжелы и тягучи, словно старик пробирался в густой, заросшей ряской заводи. Обычно выйдя из хаты за ворота, и с трудом добравшись до скамьи стоявшей под тенью акации, Савелий стелил дерюжку, кряхтя и постанывая, садился на скамью, и опершись на клюку, в прострации, смотрел через вал, увитый колючей изгородью, в сторону Яхтинского урочища.

«Как я бил перса, я тябе разве не рассказывал?» – вопрошал самого себя Савелий. – «Ну так слухай дальше.…».

Так было каждый раз, когда он выходил посидеть за двором. Старик не то чтобы выжил из ума, скорее подводил итог жизни. Докладывал самому себе… как военный своему начальству. Он уже плохо видел: оба глаза, поражённые катарактой, смотрели неподвижно, различая только большие формы. Наверно поэтому старик беспрерывно говорил, компенсируя этим невозможность видеть окружающее в деталях. Он рассказывал себе свою прошлую жизнь.

Филипп знал эти истории. Он садился рядом с ослепшим прадедом и в очередной раз слушал монотонный голос, который, рассказывая о далёких событиях, уводил его к дорогам и полям войны…

Когда Савелию Черкашину пришло время отправляться на службу, в Европе шла война, всё ближе подкатываясь к западным границам России. С юга Иран и турки, не скрывая своих притязаний на Закавказье, провоцировали всё новые конфликты, которые перерастали в локальные войны. За всем этим проглядывались ушки Англии, которая создавая напряжение, как всегда решала свои задачи чужими руками. Эта престарелая, чванливая дама, не утруждая себя этическими нормами, не привыкла церемониться с населением своих колоний и если её методы расценивались другими как подлость, для неё – они были обычным делом.

Савелия вместе с прибывшим станичниками записали в Гребенское войско численностью в пятьсот служилых казаков, и после формирования в Кизляре отправили вместе пехотными и кавалерийскими драгунскими полками на линию боевых действий воевать с шейхом Али-ханом. Молодого казака определили под начало унтеру, которого звали Дормидонтом по фамилии Карпин. Был он родом из Старогладовской, станицы находящейся недалеко от Щедринской, заложенной одной из первых на Тереке.

Преодолев расстояние от Кизляра до Дербентского ханства, Каспийский корпус приняв по пути под свои знамёна войска местных царьков, на исходе четвёртого дня, влился в передовой отряд генерала Савельева стоявший под Дербентской крепостью. Казаки-гребенцы расположились в позади драгунского полка, расседлали коней и стали готовиться к ночи. Костров не зажигали. Сказано было – не показывать осажденным численность и расположение вновь прибывший войск. Савелий, раскатав бурку, улёгся рядом с Дормидонтом, и чувствуя потребность говорить, начал расспрашивать урядника о военных премудростях предстоящего штурма. Урядник уже отличился при обороне Кизляра от ногайского хана и даже был ранен. На вопрос, как там в бою? Ответил, хмуря брови: «Ты не думай о том, что может случиться – делай, что приказывают и будь, что будет. Твой жребий уже вытянут, судьба написана и только бог знает, что будет завтра». Он охотно рассказал Савелию, как правильно и быстро передвигаться и заряжать ружьё, чтобы во время штурма не попасть под обстрел.

Ночью Савелий не спал. В голове возникали одна за другой картины боя. Со стен крепости, изрыгая убийственный огонь, садили пушки и чёрный дым застилал солнце, и чёрной сажей опускался на лица и мундиры солдат, на покорёженные лафеты, разорванные знамёна. В беззвучном чередовании кадров сражения падали на землю драгуны, солдаты, казаки и кони. Их обезображенные, окровавленные трупы валялись повсюду, являя собой чудовищную декорацию апофеоза смерти. Картины сменяли друг друга снова и снова, будто по кругу… Похоже Савелий всё таки заснул, потому что почувствовал, как кто-то теребит его за плечо. Он открыл глаза и увидел в предрассветной мгле лицо Дормидонта, а за ним размытые фигуры казаков. «Вставай вояка, пошли на построение». – иронично произнёс унтер. – «Похоже ты всю ночь провоевал». «Да уж, кричал что надо». – подтвердил белобрысый молодой казак, ночевавший рядом с ним, так же как и он, находившийся под присмотром старшего. Он протянул руку и сказал: – «Тёма из Каргалинской». «Савелий», – представился Савелий, – «из Червлёной». Большего они не успели сказать друг другу – раздались звуки труб и казаки побежали строиться.

Первый бой, первый приступ, первый штурм прошёл как во сне. Савелий делал всё автоматически: не чувствовал ни омертвевших, по самые бубенцы ног, ни ватных рук, не слышал самого себя, орущего во всю глотку истошное: – «Ура!!», не слышал грохота пушек, ударов сабель, стрельбы и стонов. Он бежал и бежал, с шашкой наголо, имея перед собой единственный ориентир – башню.. Только вдруг, на полушаге понял, что всё прекратилось. Наступила тишина, в которой явственно прозвучали звуки труб и войска волнами откатились от крепости. На позиции Савелию рассказали, что произошло. После обстрела города, войска пошли на штурм, который был остановлен огнём из передовой башни. Получив серьёзные потери, генерал-аншеф Зубов, отвёл войска на прежнюю позицию, чтобы произвести закладку осадных батарей. В наступившей передышке похоронная команда собрала погибших и раненых. Более ста человек были убиты. На следующий день их внесли в списки, и после отпевания, закопали в одной могиле для всех. Увы, среди них был и Артём из станицы Каргалинской.

Через пять дней в десять часов утра началась бомбардировка и одновременно штурм передовой башни, который происходил на виду у всего города. Генерал Булгаков, обращаясь к войску, отметил, что взять башню надо непременно, так как неудача только добавит оптимизма защитникам Дербента.

Перед штурмом, глядя на парящего над городом беркута, Савелий загадал, что осаждавших ждёт успех и башня будет взята, если птица, несмотря на разрывы гранат, не улетит в горы. Под звуки выстрелов, войска вновь пошли на приступ и молодому казаку было уже не до беркута: он опять бежал вниз к главной башне перепрыгивая через валуны, и выставив шашку, орал вместе со всеми: «Ура!». Когда отряд ворвался в башню, в начавшейся рубке, сквозь дым и огонь ружей, Савелий увидел, как передние казаки, вклинившись в ряды защитников башни, начали теснить врага на верхние этажи. Дробно и звонко застучали клинки, окровавленные тела скатывались по ступеням вниз. Он устремился за урядником, стараясь не отстать: справедливо полагая, что рядом с ним не так опасно. Ноги то и дело попадали во что-то мягкое, но Савелий не смотрел вниз. Поднимаясь вверх по лестнице, он глядел вверх, туда, где за маячившими спинами казаков, теснивших врага, метались штандарты и знамёна Али-Паши. Последние ступени он проделал в плотной толпе, орущей что-то невообразимое на нескольких языках. Забежав на второй этаж, он отмахнулся от прыгнувшего на урядника канонира в синих шельварах и удивился, когда увидел фонтан крови из под платка «басурманина». Он не сразу понял, что убил его, а когда увидел благодарное лицо Дормидонта, почувствовал некую гордость и удовлетворение. Захотелось убить ещё. Он рванулся в гущу боя, собираясь сокрушить каждого, кто попадётся под руку, но в это время, старший офицер персов зычно закричал что-то по своему и воины Али-Хана, побросав оружие, сдались. Башня была взята. Сдавшихся связали, вывели наружу и отправили в лагерь. Из ста оборонявшихся в живых осталось меньше половины и часть из них была ранена. Возвращаясь вместе с пленными в лагерь, Савелий взглянул на небо и улыбнулся – птица продолжала кружить над городом. В тот же день напротив замка Нарын-Кале, прямо у городских стен были вырыты траншеи, подведены пушки и началась бомбардировка. К полудню следующего дня русские «единороги», выпустив четыре сотни ядер, разрушили часть стены и угол башни. В образовавшийся проём генерал Булгаков, с удовлетворением наблюдавший панику царившую в городе, произнёс: «Давно бы так надо было». К полудню осажденные выкинули белый флаг, а вслед за тем в русский лагерь явился и Шейх Али-Хан. Победа была полной. После пленения правителя Кубинского ханства, русская армия достаточно быстро захватила Баку, Кубу и Шемаху. Можно было надолго утвердиться в Закавказье, но при вступлении на престол Павла 1, русские войска к зиме 1796 года оставили все завоёванные территории и были вынуждены отступать к Терской линии. Завоёванные ханства были возвращены Ирану. Так закончилась Русско-Персидская война 1796 года.

Глава 2

После окончания войны и подписания позорного мира казаки вернулись домой. Пройдя лесом Яхтинское урочище, они приблизились к караульному посту на южной границе станицы. Она встретила казаков неприветливым холодом крещенского января, без снега, без солнца, с замёрзшим лужами и лысыми буграми разбросанными по округе. У околицы возле рощицы одичавшей шапталы навстречу станичникам выехал старый Нил. Он направлялся в Калиновскую навестить брата, и увидев земляков, привстал на козлах.

– Никак Макей! – воскликнул старик, признав своего соседа – И ты здесь, Фёдор! А это хто? Черкашин что ли? На побывку, али как?.. Али война закончилась!?

Казаки придержали коней и окружили повозку.

– Насовсем. Какие новости, старик? – глухо подал голос Макей. Он был простужен и кутался в башлык. Казаки подъехали поближе к старику.

– А какие наши новости. Гаврила Быхов помер на Николу, давеча Лукерья Пономарь приставилась, упокой господь их души. Я вот к брату еду: совсем говорят плох.

Старый Нил вздохнул и завершил обзор новостей.

– А так всё ничего.. жить можно..

Распрощавшись с Нилом станичники поспешили по домам. У Савелия сердце, ёкнувши, забилось сильнее, когда переступив порог, он вошёл в дом. После яркого дня Савелий не сразу углядел в полутемной хате, сидевшего за столом отца в домашней рубахе, который что-то строго выговаривал младшему брату Саньке. Увидев Савелия, Иван Филиппович осёкся на полуслове и умолк. Санька, воспользовавшись замешательством отца, сорвался со скамьи с криком: «Сава!», подбежал к брату и уткнулся лбом в холодную черкеску. Отец, наконец вышел из ступора. Он вложил изувеченную руку в повязку, и подойдя к сыну, поприветствовал.

– Отвоевались…

Савелий хмуро кивнул.

Иван Филиппович здоровой рукой притянул сына к себе и обнял.

– Ничего, не впервой.. Это не наш позор..

Савелий скинул бурку, снял башлык и папаху, всё это сложил на лавку, и перекрестившись, сел у стола. Спросил о матери.

– Она пошла к бабке Ульяне, тётке своей. Скоро обещала быть. – сказал отец и обратился к Саньку.

– Сбегай, поторопи её. Скажи Сава приехал!

Сашка, не сводивший восхищённых глаз с брата, подхватив шапку и зипун скрылся в сенях. В хате наступила неловкая тишина, только на стене, тихо тикали ходики привезённые Иваном десять лет назад из Германского похода, да шуршали мыши под кровлей, пришедшие с полей зимовать в тепле и достатке. Отец не скрывал переполнявшей его радости, несколько раз открывал рот, чтобы начать разговор, но не находя нужных слов, только поправлял висящую плетью руку.

– Похудел однако… – сказал Иван Филиппович, вспомнив, что в таких случаях начинают с погоды и вопросов здоровья.

– Поджарый конь больнее бьёт. – ответил на это Савелий.

– Энто да. – согласился отец.

Разговор вроде бы завязался и Савелий спросил.

– А что соседи, все живы? Мы встрели тут Нила.. Так он говорит: – «многие поумирали»…

Иван Филиппович лукаво оглядел сына.

– С какой целью интересуемся? – оживившись от неожиданной темы, спросил он – Уж не о дочке ли Григория Игнатьевича.. – и увидев, как смутившись, покраснел Савелий, добавил – Жива твоя Настя. Куды ж ей деться. Расцвела, что твоя роза в саду. Вечером в гости позову отца её.

Хлопнула дверь, в хату влетела Евдокия Черкашина и с порога запричитала.

– Вернулся сыночек! Я как сердцем чуяла – приедет. Ой! А похудел то, похудел!

Она заплакала, обнимая сына и обернувшись к мужу вопросила.

– Ведь правда Иван? Кожа да кости! Ну ничего, я тебя быстро поправлю.

Она сняла полушубок, и излучая решимость, схватилась за ухват и полезла в печь.

– Сейчас я тебя накормлю. – сообщила она вытаскивая из горнила увесистый «чавун».

Быстро и споро Евдокия соорудила на столе угощение: в центр поставила котелок, а вокруг плошки с солениями и квашенной капустой. Достав из полотенца хлеб, она, по- мужски нарезала его большими ломтями и подала сначала хозяину, потом Савелию и Саньке, а уже затем – себе. Помолившись, молча поели, после чего Евдокия убрала посуду, уселась напротив сына и приготовилась слушать о походе на «басурман».

После обеда Сашка, по указке матери, зарубил двух кур и вместе с отрубленными головами отнёс их в дом. Евдокия, приняв от него тёплые тушки, приступила к созданию ужина. Под её руками задвигались, словно ожившие, котлы и котелки, вспыхнула жарким огнём печь и от этой праздничной суеты дом наполнился ощущением радости. Отец сходил в сарай, нацедил четвертную бутыль чихиря, потом, вспомнив про Савелия, подумал и добавил ещё одну. Молодое вино блестело, переливалось перламутровыми блёстками и пахло божественно. Иван Филиппович приложился, сделал большой глоток, и крякнув от хмельного вкуса, понёс одну из бутылей в хату и поставил её на лавку. Затем отправился за следующей. Вытащил вторую бутыль на свет божий, закрыл сарай на замок и вернулся в дом, где застал Сашку подозрительно вертевшегося возле лавки. Получив подзатыльник Сашка отошёл к печке. Там он извлёк из висевших на стене ножен кривой нож, сел на приступку и начал стругать деревянную заготовку. По задумке из неё должна была получиться красивая ручка для кнута с головой собаки. Но спокойно заняться творчеством ему не дали – мать, увидев сына сидящим без дела, послала его за водой. Так уж завелось, что в казацких станицах, сидеть праздно могли лишь древние, выжившие из ума старцы и младенцы, ещё не вошедшие в ум. По тому же негласному закону, Савелия никто не трогал: гость мог три дня ничего не делать в доме.

Вечером пришёл Григорий Игнатьевич Ефремов. Он встал на пороге перекрестился и трижды поприветствовал хозяев, дом и святого Николая. Ему ответили, уважительно называя по имени отчеству и приветствуя в его лице род Ефремовых. Следом в хате появились трое сыновей: старший, Григорий Григорьевич из строевого разряда и двойняшки Афанасий и Егор, которые только что вошли в допризывной возраст и уже чувствовали себя наравне со взрослыми казаками. Савелий поднялся с лавки и немного краснея ответил на приветствия. Он поглядывал на дверь в надежде увидеть Настю, но там никого не было, а по по тому, как пришедшие устремились к столу, понял, что соседка не придёт.

– Хозяйка моя осталась с Настей дома с младшими. Приветы передают…– вроде бы не к месту сказал Григорий Игнатьевич взглянув на Савелия.

Рассевшись чинно за столом, не спешно налили по чепурику, выпили. По красноречивым взглядам, Савелий понял, что ждут от него рассказа. Видимо последствия позорного мира не давали казакам покоя. Григорий Ефремов начал первым:

– Вот скажи мне, Савелий Иванович, что там говорят в войсках о мире с басурманами, что генерал Булгаков говорит, что Алексей Михайлович, войсковой старшина наш вещает? Как это возможно, вот так вот всё отдать?!

Савелий вспомнил, как плакал войсковой старшина читая приказ о сдаче позиций и возвращении в Кизляр. Ещё ему припомнился обратный путь по опустевшим аулам, мимо брошенных караульных постов и секретов. Чем-то безысходным веяло от окружающих ущелья гор, молчаливо и грозно наблюдавших путь отступления. Конные и пешие торопили коней и свой шаг стараясь поскорей уйти с теперь уже чужой территории. Следом, чуть не наступая на пятки, шли отряды персов.

– Что говорить, обидно было.. и генералам и солдатам, – с дрожью в голосе ответил Савелий. – Мы ради России жизни клали и отцы-командиры наравне с нами…

– Обиды и раны – наши награды. – невесело проговорил Иван Филиппович.

Казаки опять выпили и Григорий Ефремов спросил.

– А как теперь воюют. Наскоком, али измором? Говорят теперь пушек стало куда больше и бьют они дальше.

– Хитростью в основном воюют. – с видом знатока произнёс Савелий – Дербент, скажем, взяли только тогда, когда поняли, где его слабое место. Сначала сунулись всей толпой и получили по щам. Начали бомбардировать. Потом ещё и ещё. А потом пошли на главную башню. Когда взяли её, всё было закончено. Осаждённый гарнизон выбросил белый флаг. Вот тебе и самое слабое место! Главное правильно найти его.

Казаки «малолетки» с нескрываемой завистью смотрели на Савелия, который был всего на пять лет старше, а уже побывал на войне и участвовал в прямых стычках с врагом. Им так хотелось спросить у него: «скольких и как ты убил?», хотелось подробностей и рассказов, но встревать в разговор взрослых казаков в станице не поощрялось: можно было заработать подзатыльник и братья, слушая разговоры старших, терпеливо ждали своего часа.

Евдокия принесла на стол дымящиеся чашки с кусками курицы и исчезла за холщовой перегородкой. Сашка с печки проводил её взглядом, вздохнул, и поняв, что придётся довольствоваться кашей и репой, повернулся к гостям. Ему тоже хотелось оказаться за столом вместе с братьями Ефремовыми, которые уже могли сидеть со взрослыми казаками и думал, что ждать ему ещё целых три года. Слушая рассказы Савелия, он представил себя в бою с шашкой наголо – вот он взмахнул ею и головы басурман, как давеча куриные, упали в пыль и кровь чужой земли… От фантазий его отвлекла наглая шустрая мышь, которая пробежала мимо его головы шурша под овчиной. «Похоже старая знакомая». – подумал Санька о «бессмертном» грызуне, за которым охотился уже вторую неделю. Мышь притаилась, почувствовав опасность. Это была очень умная и бесстрашная мышь. Сюда она проходила за облетевшими с веников семенами, которые сушились на печи осенью. Санька постучал по овчине и прислушался – тихо. «Наверно ушла». – решил Санька. Он свесился с печки и прислушался. За столом Савелий рассказывал об отступлении из Баку.

– Когда войска уходили, русские и армяне, жившие в Баку, провожали нас со страхом в глазах, упрекали и говорили: – «А как же мы? Что теперь будет с нами?». Позже мы узнали жестокую бесчеловечную правду, о судьбе этих людей. – Савелий посмотрел на сидевших за столом и лицо его исказила гримаса боли – Там их вырезали целыми семьями – всех: православных, армян, иудеев. Детей, женщин… стариков..

Лица казаков затвердели от услышанного, у Григория Игнатьевича заиграли желваки на худых скулах. Он крутанул головой и промолвил.

– Когда наконец закончатся все эти игры с англичанами и всякими французами. Надо бить их, а не договариваться! Нельзя было отдавать завоёванное… А мы православных под ножи бросили!.. Предали их! Была бы жива матушка Екатерина – такого них жизнь не случилось. При ней земли не сдавали и честь свою берегли.

Иван Филиппович вздохнул.

– Да, Григорий Игнатьевич, твоя правда – на нас грех.

Выпили за украденную победу не чокаясь. Вспомнились былые походы. Раньше, по утверждению Григория Ефремова всё было ясно: приказано усмирить крымского хана – и Крым наш, приказали идти на германца – пошли и загнали «пруссака» под лавку. Сашка наблюдавший за казаками опять предался своим фантазиям и незаметно для себя заснул. Ему приснился сон, в котором он в черкеске и папахе при всём вооружении ехал на белом коне по горному ущелью. Он не мог понять в каком месте находился, под копытами жеребца бежал Терек, играя на камнях блестящими струями. Воздух, сдобренный запахами трав и цветущей акации, дурманил голову, и в нём назойливо кружили оводы. Проезжая под скалой, Сашка пригнулся к гриве скакуна, раздвинул плёткой свисавшие корни и за огромным камнем увидел сидящего у воды чеченца. Рядом с ним стоял конь чёрной масти. Чеченец повернул голову, и увидев Санька, прыгнул в седло. Он растворился в воздухе, только тень его метнулась прочь. Сашка гикнул и пришпорил своего скакуна. Он летел вслед за тенью по ущелью, стараясь достать неприятеля, и вдруг, словно споткнувшись о невидимую преграду, упал на камни. Он закричал от разочарования и боли и затих.

– Чтой-то приснилось мальцу… – кивнул в сторону печи Иван Черкашин, и продолжив прерванный диалог, продолжил – А всё же, тогда казаку было проще.. Вот скажем войсковой Круг..

Дискуссия о военных действиях входила в самый подъём, каждый из служилых имел на этот счёт свою точку зрения. Говорили страстно, перебивая друг друга. Молодой Григорий, которому скоро надлежало отправляться в войска, поначалу не встревавший в разговор старших, с жаром доказывал, как надо воевать в современных условиях. Вино развязало язык и обычно скупые на слова казаки, сыпали за столом довольно связными оборотами русской словесности.

Засиделись допоздна, Иван Филиппович ещё два раза наведывался в сарай за чихирем и в конце, за спорами и разговорами перешли к главному, договорились о посольстве сватовства. Помолвку назначили на первое воскресенье февраля. Под конец застолья, уже за полночь выпили по стременной и расползлись по домам.

С утра у Савелия сильно болела голова. Он встал ещё затемно, в сенях разбил ковшом тонкий лёд в кадке, зачерпнул и выпил обжигающую воду большими глотками. Затем глянул в маленькое оконце на луну висевшую в темном небе, широко зевнул и вернулся в хату. Пробираясь в темноте к лежанке, он задел лавку, которая с грохотом опрокинулась. В ответ, занавеска на родительскую половину колыхнулась, открыв на мгновение лицо матери и снова вернулась на место. Савелий, изобразив на лице виноватую гримасу, полез на лежанку, где Сашка уже разлёгся на его месте. Он подвинул размякшее тело, и зарывшись в овчины, забылся в похмельном мороке.

Глава 3

Свадьбу сыграли в конце апреля на «Красную горку». В станице праздновали пасхальную неделю. Молодые казачки в нарядных бешметах и платках вместе со сверстниками в черкесках стайками, прежде чем идти на озеро Шекатикли, собрались на площади у дома войскового старшины, и ожидая окончания богослужения, задирали друг дружку весёлыми выкриками. В молельном доме венчались сразу две пары: Савелий с Анастасией и Андрей с Дарьей с хутора «Семь колодцев». Служки одели на головы невест белые убрусы, поверх которых повязали платки и молодые пары подвели к аналою. Закончив Божественную литургию, священник благословил молодых, роздал венчальные свечи, и вручив каждой паре кольца, прочёл над ними молитвы. Затем приступил к венчанию. Савелий заметил, что полотенце возле аналоя задралось и всё же, когда повели молодых к аналою, встал, где было указано и, пока поп спрашивал о его желании вступить в брак, все думал: есть ли под ногами тряпица, или её нет, словно от этого зависела нерушимость обряда. Под пение служек на головы молодым одели венцы. В конце таинства появилась чаша с вином, из которой, после благословления, выпили женихи и невесты. Священник скрестив руки молодых, трижды провел их вокруг аналоя, снял венцы и разрешил супругам поцеловаться. Когда служба закончилась, новобрачные с образами Спасителя и Божьей матери вышли на площадь. Толпа приветствовала их шумными возгласами: частью восторженными и ликующими, частью шутливыми и скабрёзными, а частью недоуменными. Не всем союз Савелия и Насти был по нутру. Нашлись отвергнутые претенденты. Больше всех мутил воду Фрол, станичный шорник. Это его сыну Павлуше Настя надела на голову хомут, который тот принёс ей в подарок. Отказав ему она несомненно выиграла, поскольку ни ума, ни фантазии в сём отроке не наблюдалось, а принимая во внимание огромное потное тело Павлуши, так и вовсе избежала опасности быть раздавленной в первую брачную ночь. Выйдя на площадь молодые поклонились на четыре стороны, и в сопровождении гостей отправились к дому. Настя в розовой распашке и сиреневом бешмете подпоясанном галунным поясом с серебряными застёжками, украшенная бусами и тремя рядами «припоек» – ожерелий из серебряных монет – шла рядом с мужем, прикрывая лицо верхним платком. Временами из под него выглядывали чёрные татарские глаза и тонко очерченный нос с трепетными ноздрями восточной красавицы. Настя с полуулыбкой, спрятанной в пухлых губках, с нескрываемым торжеством поглядывала на сверстниц, со сдержанным достоинством принимала взгляды казачек в годах и исподволь любовалась мужем. Савелий светился радостью. На нём, помимо синего бешмета, была одета светло-серая черкеска с серебряными газырями, на тонком поясе висел отделанный серебром и чернью кинжал. Они шли пешком, окружённые гостями, которые громко веселились, чудили, время от времени пускаясь в «Наурскую лезгинку», угощали всех встречных чихирем и пампушками с абрикосовым джемом. У ворот черкашинского подворья стояли родители молодых, хранившие на лицах серьезное и торжественное выражение. Молодые поклонились родителям в пояс, надломили хлеб, и поцеловав иконы, направились во двор. Здесь их усадили за стол возле украшенной цветами амбарной стены, и словно ожидая этого момента, музыканты заиграли разудалую танцевальную мелодию: что-то среднее между российским трепаком и местной лезгинкой. Гости, согласно этикету, расселись по лавкам, налили и выпили, как принято, сначала за здоровье молодых, потом за родителей.. Постепенно атмосфера праздника вошла в приятное, свадебное русло,

гости пускались в пляс, пели, веселились… Появившийся войсковой старшина, поднял чарку за молодых. Своим зычным голосом он пожелал им долгой совместной жизни, многочисленного потомства и полных закромов в амбарах. Потом неожиданно похвалил Савелия за смелость и отвагу. Оказывается унтер, на попечение которому был отдан Савелий, весьма хвалебно отозвался начальству о его действиях и в штабе молодого казака взяли на заметку. Всё это войсковой старшина поощрительным тоном изложил Савелию и прощаясь, напомнил молодожёну, что подошла его очередь заступить на службу. Он посоветовал не мешкать и отправляться в урочище Каир-Чаклы, в тамошний секрет. «Ты уже назначен в дозор. Так что, через три дня будь на месте» – сказал на прощание атаман – «И гляди, не подведи меня».

Эти слова, пожалуй, более всего врезались в память Савелия, поскольку, находясь словно в дурмане от необычности своего положения, он не отдавал себе отчёта и выполнял определённые действия словно под гипнозом. В конце дня, когда солнце опустилось за далекие горы, а гости основательно подустали, новобрачных проводили в комнату для молодых. Для этого было открыта парадная дверь используемая в особых случаях, к которым как раз и относились свадьбы, наряду с другими значимыми событиями в жизни казаков, таких как, крестины, пасхи и похороны. Оставшись наедине с молодой женой, Савелий совсем растерялся. Он много раз представлял себе близость с Настей, но не имея никакого опыта в интимных отношениях с женщинами, заробел. Так они и сидели рядышком, пока Настя не сказала: – «Помоги мне снять припойки». Тогда Савелий отыскал застёжки и помог снять ожерелья. Настя встала, отошла за кровать и сказала: – «Отвернись». Он отвёл голову, глядя в угол на образа. Он слышал шорох снимаемой одежды и сердце его учащённо забилось, когда она скользнула в постель под одеяло и услышал тихое: – «Теперь ты..».

На четвёртый день, как было сказано, Савелий отправился на кордон. Вместе с ним в дозор отправились Алексей Букин, нагловатый мужик с рыжими волосатыми руками и конопатым лицом и Егор Иванович Сёмин, уже отслуживший срок пятидесятилетний унтер, ещё очень крепкий и коренастый. В полдень прибыли на место. Сменив дозорных, выслушали доклад весельчака в бурнусе об обстановке на сопредельной территории, где были замечены мелкие отряды ногайцев. «Пару раз пальнули в них для острастки». – радостно сообщил весельчак и заржал. – «Они обосрались и с тех пор их больше здесь не видели. Наверно побежали портки менять». Рыжий Букин гоготнул вслед ему, видимо представив себе картинку и тут же осекся, наткнувшись на тяжёлый взгляд унтера. Пожелав спокойной службы, казаки отправилась по домам, а сменщики не торопясь стали осваивать караульное помещение. Савелий выслушал наставления Сёмина, что надлежит делать в дозоре, кинул бурку на дощатый помост возле одной из стен мазанки и прилёг. В очередь его назначили последним, так что можно было и отдохнуть. Над входом он заметил висящий на шнурке череп коня и спросил: – «Для чего он здесь?». Рыжий усмехнувшись, ответил: – «Чтобы такие олухи интересовались». Савелий скривился, но вдаваться в полемику не стал. Он уставился на потемневший камыш крыши и отдался своим мыслям. Он представил себе молодую жену и улыбнулся. Настя была чудо как хороша. За три дня они осмелели и уже не стесняясь открывали друг в друге новые возможности и сокровенные тайны. Ему нравилось быть мужем. Он чувствовал себя сильным и способным на многое. Представляя себе будущую жизнь, он видел большой дом, богатый двор с конями и скотом, Настю с детьми и себя на резвом скакуне в черкеске и папахе. Вот он, пригнувшись под навесом, выезжает из ворот на улицу, а жена идёт рядом держась за стремя – провожает его на службу. Вокруг народ. Старики, дети.. все что-то кричат.. Савелий открыл глаза и увидел над собой рыжую шевелюру.

– Вставай, старшой кличет.

Савелий поднял голову.

– Что случилось?

– А я знаю! – вскипел Букин. – Он появился и сказал, чтобы мы шли на пост. Хватай ружьё и двигай за мной.

Они спустились к берегу озера, где в камышах был оборудован наблюдательный пункт. Пройдя по шатким скрипящим мосткам, за частоколом стеблей увидели Сёмина. Тот поднял руку, и поняв этот жест, они пригнулись.

– Тихо, – шикнул на них Егор Савельевич. – осторожно идить сюды.

В просвете сделанном в зарослях камыша, Савелий увидел гладь озера и дальше, на берегу четырёх конных ногайцев.

– Видели, – прошептал унтер. – хотят затаится до ночи, а там пойдут до Ямы табунов, куды на ночь сгоняют коней. Помнишь в прошлом месяце увели пять трёхлеток?

Вопрос был к Букину.

Тот кивнул и спросил неуверенно.

– Они чтоли?

– Чуб отдам! – уверенно сказал Егор Иванович. – Они тогда только распалились. Теперь хотят поболее..

Савелий напряг зрение стараясь разглядеть непрошенных гостей. Трое из них были одеты в обычную одежду кочевников: стёганные фуфайки, штаны и папахи. Четвёртым был молодой ногаец в светлой черкеске, и дорогой каракулевой шапке. По надменному виду было видно, что он здесь является главным. Словно в подтверждение этого, Савелий увидел как молодой что-то сказал одному из кочевников. Что было сказано Савелий не услышал, но кочевник поклонившись, вместе с конём исчез в кустах. В это время стоящий сзади Букин прицелился и выстрелил. Молодой ногаец дернулся в седле, завалился набок и сполз с коня на траву. Обернувшись, Савелий, увидел сияющую рожу Букина.

– Кажись попал! – радостно сообщил рыжий. – С единого выстрела!

На другом берегу раздались крики. Ногайцы спешились и окружили раненного. Они были очень напуганы – вожак похоже, не подавал признаков жизни и это было пострашнее наших ружей. Подняв молодого ногайца, оставшиеся очень быстро перекинули его через седло, сели на коней и поспешили прочь от озера. Проводив их взглядом, Сёмин вздохнул.

– Кабы нам этот выстрел боком не вышел. Ты Савелий, поезжай к старшине. Расскажи ему обо всём. Боюсь, что надо ждать гостей.

Чрез полчаса Савелий, придерживая папаху, вбежал на крыльцо атамана.

– Дела.. – протянул Алексей Михайлович выслушав вестника. – Чёрт дёрнул этого Лешего стрелять! Не мог промазать для острастки. Давно такого не было.. чтобы убить. Тем более кого-то из знатных. Ох ты ж боже ты мой!

Лицо старшины исказилось как от зубной боли, он вскочил из-за стола и заметался по хате. Деревянные полы застонали под его широким телом. Побегав, он опустился на место, и глядя на Савелия, сказал так, как отдают приказы в военное время.

– Метнись быстро к хорунжию Кулебякину, пусть срочно летит ко мне. Сам отправляйся обратно, и чтобы там без геройства. Ждать нас!

Кулебякина Савелий нашёл быстро. Бравый хорунжий сидел в садку за столом, разложив перед собой кинжалы и сабли, любовно полировал клинки сухой ветошью. Выслушав Савелия, он загадочно улыбнулся и сказал: – «Пусть только сунуться». Затем, собрал оружие, встал и направился в хату. У двери он обернулся.

– А ты что думаешь: сунутся, аль нет?

– Я не знаю. – пожал плечами Савелий.

– Ну, ну. – буркнул хорунжий и скрылся в доме.

Савелий отправился обратно к месту дозора. На обратном пути к Каир-Чаклы он задумался о серьёзности создавшегося положения. Случайный выстрел мог спровоцировать большой конфликт с каганатом. А если убитый действительно из важных ногайцев? Эта мысль всю дорогу не давала ему покоя. Прибыв на место он заглянул в мазанку, и не найдя там никого, слез с коня и дальше отправился пешим. Дозорных нашёл в камышах. Они явно нервничали и с тревогой поглядывали за озеро, где за холмами и солончаками в расстоянии половины дня пути начинались территории ногайского каганата. Полдня – если ехать не спешно. Увидев его казаки облегчённо вздохнули.

– Ну что сказал Алексей Михайлович? – спросил Сёмин.

– Сказал ждать.– ответил Савелий.

Тем временем в станице усилиями хорунжия Кулебякина были предприняты необходимые действия и через два часа был срочно сформирован отряд из двадцати добровольцев, которые, побросав свои домашние дела, в полной боевой готовности собрались у дома войскового старшины. Казаки были заинтригованы и нетерпеливо топтались вместе с конями у дома атамана, желая услышать для чего они так скоро ему понадобились. Алексей Михайлович вышел на крыльцо, поприветствовал служивых и подробно обрисовал сложившуюся ситуацию. После этого он призвал казаков достойно встретить незваных гостей, и буде на то необходимость, уничтожить их. Казаки привычные к военным делам, почуяв драку, развеселились и с шуточками повскакали в сёдла. Ожидая командира, затеяли круговую джигитовку, своей лихостью и ловкостью бравируя перед атаманом. Алексей Михайлович, давая последние указания хорунжию, искоса наблюдал за казаками и довольно ухмылялся в усы. Наконец, Кулебякин получил задачу, спустился с крыльца и подошёл к своему жеребцу. Похлопав коня по шее, он почти не касаясь стремени, вскочил в седло и с криком «айда!» пришпорил коня. Тот хищно оскалился и рванул в улочку ведущую к северному валу. Казаки, прекратив джигитовать, выстроились в линию, и словно на верёвочке двинулись вслед за командиром. Хорунжий Кулебякин Матвей Иванович имел почёт и уважение среди подчинённых. Почти все его предки не доживали до сорока, и не потому что плохо воевали, а потому, что всегда лезли в самое пекло. Сам он не был исключеним из этого порядка, и к своему возможному концу относился с философским спокойствием. В свои тридцать пять он побывал в трёх баталиях, был ранен трижды и трижды награждён. К своему сегодняшнему заданию относился как к лёгкой прогулке, не более. Мало ли что там почудилось Сёмину. Он конечно, бывалый вояка, но кто не ошибается? В конце концов дальше будет видно – что да как. Поглядим..

Сорвавшись с места в цепочке, его догнал урядник Ерёмин Игнат Егорович.

– Матвей Иванович, я вот что.. – начал урядник. – Если будет заварушка, нам бы разделиться: я бы с десятком пошёл к урочищу Карасу, а вы к дозорным на Каир-Чаклы.

– Брось Игнат, ты что всерьёз думаешь, что ногайцы осмелятся напасть? – куражась спросил Хорунжий. – Я слышал у них сейчас не до этого – у них сын хана женится. Так что расслабь пожалуйста булки и постарайся сидеть ровно.

Сзади раздалось дружное ржание. Матвей оглянулся на казаков.

– Ну вот видишь, даже жеребцы смеются!

Пока ехали тени от деревьев стали длинней и дорога в лесу погрузилась прохладную негу. Дорога пошла вверх. На пригорке среди акаций показалась мазанка дозора. Кулебякин увидел как из дверей домика выглянул Букин. Заметив приближавшийся отряд он скрылся внутри и вынырнул обратно уже в папахе. Казаки спешились. Рыжий подошёл к хорунжию и доложил по форме, что пока всё спокойно: Сёмин и Черкашин сидят в дозоре, а он ожидает распоряжений от старшого и ведёт наблюдение за дорогой на урочище Карасу.

– Из-за тебя здесь. – раздраженно бросил ему Кулебякин. – Гордись! Пуля, как говорится – дура…, но и ты не подкачал..

Рыжий стал пунцовым и обиженно проговорил.

– Я был в дозоре и стрелял по праву. Кто мне попеняет?!

– А я что, пеняю тебе? – ответил хорунжий. – Стрелял ты правильно – спору нет. И вопросов нет. Только вот другой бы подумал как это сделать. Голова на то и дадена, чтобы думать, а не только папаху носить. Веди к старшому.

Прошли к камышам. Кулебякин поздоровался с Сёминым, посмотрел на берег куда показывал унтер. Постукивая плетью о сапог испачканный гамулякой, сказал.

– Надо бы осмотреть место, где были ногайцы.

Сёмин покачал головой и с сомнением ответил.

– Туды же крюк какой. Да и рискованно…

– Ничего, мы аккуратно. – успокоил его хорунжий. – Глядишь чего найдём.

Взяли с собой двоих казаков. Намётом двинулись вокруг озера, мимо заросших осокой болот к холмам на той стороне. Сёмин скакал впереди и время от времени поглядывал на север, где до горизонта расстилалась степь в перемешку с солончаками. Солнце склонилось к закату и степь на той стороне местами блестела словно стеклянная, а воздух вился и колыхался призрачным маревом. Проехав кучки деревьев и кустарников, по еле видным тропинкам оказались на месте. Сёмин и Кулебякин спешились, прошли к берегу, где, на вытоптанной, испачканной кровью траве, нашли серебряный наконечник газыря.

– Дорогая штука. – заметил Сёмин, который с самого начала был уверен, что молодой ногаец не из простых.

– Согласен. – произнёс Хорунжий рассматривая филигранную насечку. Он обернулся к казакам и приказал. – Двигайте пока светло к границе. Может что разузнать удастся. Только осторожно, без геройства.

К вечеру вместе с темнотой на землю опустилась ночная прохлада. Разведчики не вернулись. Кулебякин решил ждать до утра. Рассредоточив казаков по двум направлениям, выставил дозоры. При лунном свете окрестности Каир-Чаклы были видны далеко до самой рощи урочища Карасу. Всю ночь дозорные, сменяя друг друга пялились на далёкие ночные холмы, поросшие скудной растительностью, на курган, где с неизвестных времён стоял памятник в виде истукана, на берег озера, где был застрелен молодой ногаец..

На утро, лишь только начал спадать утренний туман, на дороге ведущей в Калыр-Орзу, появились два всадника с копьями. На копьях были насажены головы разведчиков. Миновав мостки ручья они остановились напротив плетённого укрытия, подняли копья и закричали.

– Война Урус! Каар! Смерть всем за смерть Абана! Каар! Ваш башка будет вот так! Урус – йитлар!

Дозорные вызвали Кулебякина. Он вышел на встречу всадникам. Стараясь не поддаваться захлестнувшей его ярости, при виде отрезанных голов станичников, спросил.

– Что шумим? В чем дело?

Ногаец в кожаных доспехах, поняв, что перед ним русский начальник, схватился рукой за саблю, но когда увидел нацеленные на него ружья, с нескрываемой ненавистью произнёс.

– Война всем вам! Йилары поганые! Вы убили сына наместника хана Гирея. За это вам каар наша! Готовьтесь, сюда идут воины кипчаков. Смерть вам!

Кулебякин оглянувшись на казаков, спросил:

– Всё ясно, станишники? Тогда отомстите этим собакам за наших братьёв!

Он не успел махнуть рукой, как раздался залп и ногайские «послы» попадали с коней.

– Это они йилары, собаки кипчакские. Только теперь дохлые. – сказав это, хорунжий развернулся, и подойдя к Сёмину, тихо попросил:

– Скажи чтоб убрали головы братков.

Глава 4

– Да уж, тогда много погибло хороших казаков, – вспоминая об этом дне, говорил старик. – Я тоже был ранен..

Савелий ощупал себя, припоминая куда был ранен.

– Да вот сюда кажись, в бок, под лопатку пуля мне угодила..

Глядя перед собой в смутную пелену прошлого, прадед продолжил рассказ.

– Пришло войско в тысячу, али поболее, кто знает.. Спасибо атаману – объявил военное положение. Так на всякий случай. А когда в полдень у околицы появился враг – казаки уже, как один были на валу.. и казачки тоже..

Про оборону станицы написано было мало, за скупыми цифрами потерь, скрывались самопожертвование, отвага и ярость защитников станицы. Благодаря устройству в виде крепости, с высокими валами, с пушками и частоколом по периметру, станица выдержала первый удар и врага удалось остановить. Ногайцы, поняв, что быстрая атака не имела успеха, обложили станицу с четырёх сторон. В ход пошли зажигалки и зажженные стрелы. Им удалось поджечь многие дома, сараи, дворовые постройки. Вспыхнула конюшня заводчика Ермилова, Калейкина. Пока по периметру станицы шёл бой, внутри жители боролись с огнём. Только благодаря им – в основном старикам, женщинам и детям, удалось отстоять две трети строений охваченных огнём. В бою многие казачки не уступали мужчинам. Сестра хорунжего Алёна, метко стреляла по вражеским позициям, заставляя кипчаков прятаться за деревьями и камнями. Жена казака Карпова подносила ядра, а Лукерья Анисимова помогала раненным. Дважды прорвав оборону, ногайцы заходили на северную улицу, но были успешно отброшены обратно за вал, откуда продолжали обстрел до захода солнца. С наступлением вечера, быстро стемнело и обстрелы прекратились. Закончился первый день осады. Ночью были пресечены несколько мелких вылазок: смельчаков уничтожили и головы их побросали за вал. Под утро атаман собрал совет обороны, на котором командиры стали думать, что делать дальше. Предстоящий день обещал быть нелёгким – порох и пули были на исходе, двадцать казаков убиты, многие ранены, гонец, ещё днём посланный в Шелковскую, пропал без вести.. В общем все понимали – надо готовиться к самому худшему.

К обеду положение защитников станицы стало критичным. После нескольких попыток, предпринятых в течении первой половины дня, ногайцам удалось проломить оборону в двух местах. Они вышли ко второму полувалу и давили казаков численностью. К этому времени порох и пули у станичников закончились, в ход пошли пики, сабли и кинжалы. Казаки рубились неистово. Савелий вместе с Сёминым и четырьмя казаками, услышав весть о прорыве обороны у северо-восточных ворот, похватав пики, поспешили на выручку и на полном ходу вломились вместе с конями в толпу нападавших. Савелий изловчился и нанизал на пику ближнего кипчака, словно таракана. Проткнутый ногаец, махал саблей, рыча брызгая слюной с кровью. Свободной рукой он крепко держал древко пики и Савелию никак не удавалось вытащить её обратно. В бок что-то ударило и стало горячо. Отставив пику ногайцу, Савелий выхватил саблю, обернулся и тут, за толпой нападающих, увидел знакомые папахи. Это были казаки из Шелковской, которые наконец пришли на подмогу. Они с ходу ударили кипчакам в тыл и началась рубка. Позже выяснилось, что гонец, посланный за подмогой, смог добраться до места только ночью. Пока собирали отряд, пока тащили пушки, прошло много времени – к Червлёной подошли ко второй половине дня и, как говорится, поспели во время. Кипчаки оказались зажаты с двух сторон. Неожиданная атака Шелковских была словно кара божья! Побросав пушки, кибитки, телеги и коней, ногайцы бежали в степь. Их преследовали до границ каганата, забрав ещё много вражеских жизней. Разорив несколько становищ, поделив добытый скот, пленников и добро, казаки отправились по домам – шелковские направились в одну сторону, червлёнцы – в другую. Вернувшись домой, подсчитали потери и убытки. Было сожжено десять домов, убито тридцать пять человек, двадцать ранено, среди них Савелий – пуля прошла под лопаткой по касательной и уже через неделю он был на ногах. Похоронив убитых, всем миром начали возводить дома. Вся станица превратилась в большую стройку. Савелий понял, что пора ставить свой дом. Для этого были заготовлены сошники, полусошники, лоза и глина. В назначенный день пришли соседи. По прочерченному на земле плану, где главное место отводилось печи, были вбиты сошники и для крепежа лозы, полусошники. Между ними в несколько слоёв вплели лозу по принципу плетня. Посреди двора насыпали толстым слоем глину, поверху раскидали прошлогоднюю рубленную солому, залили всё это водой и оставили киснуть. Затем, закатав штаны, подоткнув юбки, мужики и бабы месили глину, топчась по кругу по голень в вязкой жиже. Перемешанную глину мужчины грузили в корзины и относили женщинам, которые забивали её между каркасами из плетённой лозы. Работа шла споро и к концу дня основа стен была готова. Вечером хозяева здесь же во дворе выставили угощения и всем обществом уселись за столом. Ели пили и поглядывали на дело своих рук. Выглядела конструкция неказисто – корявые стены с торчащими стеблями соломы, пустые глазницы окон, проёмы дверей – всё криво, косо.. Но создатели были довольны. После подсыхание первого слоя, предстояло наложить ещё два, каждый из которых приближал качество стен к идеалу. Для этого в смесь добавляли мелкую соломку и навоз. На следующий день, пока стены будущей хаты сохли, на двор снова завезли глину и песок, тщательно перемешивали и набивали в деревянные формы. Получались кирпичи, их выкладывали рядами, сушили и складывали в бурты.

Прадед припомнил, что ночи были тёплые и кирпичи сохли быстро.

Когда через месяц строительство дома подошло к концу, вызвали печного мастера с подручными и началось сотворение источника домашней благодати. Мастер был щуплым жилистым мужичком с хутора «Семь колодцев» и вроде был отцом невесты, что венчалась вместе с Анастасией. На площади пяти с половиной метров подручные сделали подпечье из массивного сруба, на котором соорудили основу печи – «опечье» и началось удивительное. В центр опечья сел печник и принялся вокруг себя создавать свод. Он слой за слоем укладывал кирпичи, формируя горнило и постепенно скрылся из виду, лишь слышно было, как стучат его молоточки и кирки. Подмастерья в это время клали внешнюю часть печи: засыпку, шесток, печурки, хайло, вьюшку – вплоть до основания дымохода. Двое суток, как заведённые, работники создавали печь. Закончив горнило, мастер вылез через устье печи вперёд ногами и получил из рук Анастасии рюмку водки: – «чтобы печь давала достаточно тепла». На следующий день, печник с подручным перешёл на чердак, и через горизонтальный рукав /боров/, соединил дымоход с трубой. Закончив работу мастер спустился вниз, где его со стопкой водки, на этот раз, поджидал, в качестве хозяина, Савелий: – «чтобы была хорошая тяга». Да, печь получилась что надо: и тепло, и еду приготовить, и помыться, и от болезни-хвори первое средство. Прадед довольно оскалился беззубым ртом, вспоминая дом и самую лучшую печь в нём.

– Вот какие были мастера, – назидательно сообщил он,– сейчас таких нет.

К «Покрова» дом был построен, а весной следующего года в семье Черкашиных родилась дочь. Савелий редко появлялся дома. Как у всех станичников служба на кордоне занимала большую часть его жизни. Анастасия, воспитанная в строгих правилах, стойко переносила все тяготы казацкой жизни. Как у всех замужних казачек хозяйство и домашние хлопоты целиком лежали на её плечах.

Заканчивался последний год восемнадцатого века. В это время в Европе снова забряцали оружием: Суворов, совершив свой головокружительный переход, неожиданно для врага, сошёл на землю Швейцарии, вследствие чего окружённый корпус генерала Римского-Корсакова вместе с войсками принца Е. Кобургского и фельдмаршала Фридриха фон Готце были спасены от полного истребления. Через месяц в Вене был заключён союз с Англией и Австрией и Россия ступила во 2-ю антифранцузскую коалицию. Это время на Кавказе заканчивалось создание южных форпостов, системы кордонных укреплений на Кубани и Малке, которые когда-то начались с Гребенской линии на Тереке. На первом году 19 века начальником Кавказского края был назначен генерал-лейтенант Кнорринг и в следующем 1802 году он начал формировать на Линии семисотенный Сборный Линейный казачий полк. От Кизляра до Владикавказа, от станицы к станице набирали казаков в личную гвардию наместника. Дошёл черёд и до Червлёной. Здесь, к уже набранным в Кизляре, Каргалинской и Шелковской, должны были присоединиться пятьдесят местных казаков и среди которых был и Савелий. Прощаясь с родными, Савелий обнял мать, отца, Саньку, поцеловал дочь Дуняшу, обнял напоследок жену и вскочил в седло. Черныш заволновался, и мелко перебирая ногами, потянул к воротам, стремясь поскорее вырваться на волю. Савелий тоже почувствовал прилив возбуждения и нетерпеливая дрожь, идущая от коня, заполнила его. Проезжая под навесом, он пригнулся, бросил взгляд на Анастасию, шедшую возле стремени, вспомнил давнишний сон и подмигнул ей. На улице Савелий пришпорил Черныша и тот, издав издал утробное ржание, задрал высоко голову и рванул вперёд. Сашка было побежал следом, но отец осадил его.

На майдане, у дома атамана собралось около двух сотен казаков строевого разряда, прибывших из Кизляра, Каргалинской и Шелковской. Отметившись у писаря, Савелий направился к группе станичников и на полпути наткнулся на Лавра Арбузова, с кем однажды познакомился в Кизляре, возле крепостной стены, где гулял вдоль терского берега. День тогда был жаркий. Савелий сел на большой камень, оглянулся на равелин, возвышавшийся над рекой: над ним в раскалённом мареве полуденного солнца парили две птицы. «Вот бы щас дальнобойное ружьё.» – мечтательно подумал молодой казак прикладываясь к воображаемому цевью. Он видел такое у одного чеченца на переправе у червлёнского моста. В длину оно было почти в рост владельца и стреляло на сто ярдов.

– Брось мечтать, достать их отсюда можно только из ружья Жирардони. – Услышал Савелий незнакомый голос.

Он вздрогнул и оглянулся. Сзади, на высоком берегу стоял белобрысый молодой паренёк, одетый в дорогую черкеску, примерно одних лет с Савелием и ехидно усмехался, глядя на врасплох застигнутого казака. Потешившись, он спрыгнул вниз и сказал:

– Лавр, зовут так, а ты кто такой?

Савелий от неожиданности опешил, но встал и представился:

– Савелий, я из Червлёной.

– Понятно, гребенской, а я из крепости.– в голосе белобрысого сквозило превосходство, но в целом настроен он был доброжелательно. На правах местного он рассказал о здешних особенностях и предупредил, что находиться далеко от крепости не безопасно.

– Абреки и ногайцы совсем обнаглели. Чуть зазеваешься – сразу секир башка. Так что ты почаще оглядывайся. Опасно здесь: хоть и город кругом.

– А ты что? Видать не боишься.

– У меня сабля особенная. Из Дамаска. Я ею рисовать фигуры умею. – усмехнулся Лавр. Он лихо выхватил из серебряных ножен сверкающий клинок, с инкрустированной перламутром рукоятью и замахал в им в воздухе, сотворив несколько замысловатых фигур.

– Видал! – воскликнул парень, стараясь унять сбившееся дыхание.

Сложность манипуляций не впечатлила Савелия: по его разумению – рубить надо сразу, сильно, быстро и точно и следить за дыханием, что в бою не последнее дело, но, понимая, что эти его замечания не вызовут одобрения, отметил лишь лихость движений парня. Они вернулись в крепость. Лавр оказался сыном коменданта, служил при штабе и был приписан к Кизлярскому полку. Недолгое знакомство прервалось также неожиданно, как и началось и вот теперь, так же неожиданно, они встретились вновь. Лавр заметно возмужал, держался степенно с достоинством, на плечах черкески сверкали новенькие погоны подхорунжия, на голове белая папаха. Сначала он не узнал в Савелии бывшего знакомца, а узнав, холодно произнёс:

– Ты вот что, держи стратифакцию.

– Чево? – не понял Савелий.

– Дистанцию говорю держи, я теперь адъютант Наместника. Слежу за набором в Сборный Линейный казачий полк. Пойдём в Грузию, там теперь наша земля.

На этом разговор закончился.

Глава 5

– Пришли мы значить, во Владикавказ.

Старый Савелий поднял голову к солнцу, сощурился и промолвил:

– А проведи меня внучок в тенёк: темечко чтой-то жжёт, и дерюжку захвати..

Усевшись в тени тутовника, старик продолжил свой рассказ из которого правнук узнал, как начался знаменитый поход Сборного Линейного казачьего полка в Грузию. Пройдя вверх по Тереку и посетив по пути остальные Гребенские станицы, полк впитал в себя новые казачьи силы и приблизился к цели своего маршрута, селу Дзауджикау. Здесь у входа в Дарьяльское ущелье вначале 1784 года генерал-лейтенант Павел Сергеевич Потёмкин основал крепость, которая стала признанным центром терских народов и одним из оплотов России в Закавказье. Через два года, в 1786 году, в связи со сложившейся довольно сложной военно-политической обстановкой, Россия была вынуждена пойти на уступки Турции и снести фортификационны укрепления, а войска отвести на Кавказскую линию. Только после подписания Яссинского договора Россия смогла вновь восстановить линию своих укреплений от Моздока до Дарьяла. В крепость опять вернулись войска. Когда к вечеру 5 апреля 1802 года Сборный Линейный казачий полк прибыл во Владикавказ, здесь уже закончили возводить ранее разрушенные укрепления, казармы и арсенал. Церковь, построенную ещё по указу Екатерины, отремонтировали и повесили колокол, отлитый рязанскими мастерами. Когда казаки входили через главные ворота на звоннице служка ударил в набат. В центре крепости прибывших встречали распорядители и разводили по секторам, где станичники могли расседлать коней, поставить навесы и приготовиться к отдыху. Тридцатилетний унтер Григорьев, под началом которого был Савелий Черкашин, дал приказ обустроиться, а сам отправился к начальству узнать дальнейшие распоряжения. Станичники отвели коней к валу крепости, где, по приказу коменданта были оборудованы дополнительные стойла с яслями наполненными фуражом. Разобравшись с конями, казаки стали готовиться к ночлегу, натянули полог, из камней соорудили очаг, достали провизию. Вскоре появился унтер с неутешительными вестями.

– Ничего путного я не узнал, – раздосадовано признался он, – приказано ждать. Наверно наместника. Так что отдыхайте, утро вечера мудреней. – Увидев котёл лежащий на дерюжке между луковицами, салом и мешочком пшёнки, унтер оживился. – А что у нас на ужин? Похлёбка или кулеш?

– Это как замесить. Если нежно – будет похлёбка. – отозвался Фрол Кашин, огромный казак с Яхтинского острова на юге Червлёной.

Григорьев ухмыльнулся, покосившись на руки Фрола:

– Ну да, твоими ручищами только похлёбку сотворять.

Он оглянулся на Андрея Григорьева, который приходился ему троюродным братом, сказал:

– Андрейка, сходь за моей сумкой, я кое-что до кучи добавлю.

Родственник сходил к коновязи и вернулся с седельной сумкой на плече. Унтер с заговорщическим видом расстегнул ремни, и засунув руку внутрь одного из них, достал краюху хлеба, связку сушеной тараньки, а с другой кусок прессованного чая.

– Это на закуску. – пояснил он.

Темнело быстро, похлёбка, которая больше походила на кулеш, закипела, и в нос собравшимся у костра казакам ударил густой запах. Лица станичников, в свете костра преобразились и выглядели нереальными проекциями другого мира. Может этому способствовало необычность момента или места, может это горный воздух сотворил с ними чудную шутку, но Савелию окружающие его станичники показались древними воинами, сошедшие сюда из небытия времён.

– Ешь, чево застыл. В большом обществе клюв не разевай. – услышав голос Фрола, Савелий опомнился и полез ложкой в дымящийся котёл.

После ужина Савелию, как самому молодому, выпало идти мыть котёл и возвращаясь от колодца, он опять увидел Лавра. Тот сидел возле церкви в глубокой задумчивости, неподвижно уставившись в одну точку. Помня холодный приём устроенный ему в Червлёной, Савелий хотел молча пройти мимо, но Лавр окликнул его:

– Савелий, подь сюда.

Савелий остановился, исподлобья взглянул на Лавра, и всё ещё помня про обиду, буркнул:

– Зачем?

– Что ты как девица. – казалось Лавр потерял терпение. – Затем, что я тебе говорю. Дело есть.

Поставив котёл на камень, Савелий сделал несколько шагов к Арбузову.

– Присядь. – сказал Лавр, указывая лавку подле себя. Голос его по-прежнему звучал начальственно, но Савелий почувствовал дружеские нотки.

Савелий сел. После холодного приёма в станице, внимание со стороны генеральского адьютанта озадачило. «Чего он хочет от меня?» – подумал Савелий, ощутив на себе изучающий взгляд Лавра. Тот молчал какое-то время, затем сказал:

– Завтра вместе с гренадерским полком прибывает генерал-лейтенант Кнорринг. Нам предстоит нелёгкий и опасный переход через ущелье в Грузию.

Лавр достал кисет и трубку, неспешна набил её табаком. Взглянул на Савелия.

– Ты из староверов, поэтому не предлагаю.. Так вот, Карл Фёдорович назначил командующим генерал-майора Тучкова. Он поведёт полк через Дарьяльское ущелье в Тифлис. Дела в Грузии идут совсем плохо, из-за внутренних смут, обнаглевшие лезгины, всё чаще стали совершать набеги и разорять пограничные селения. Два полка, которые есть в тех местах просто не успевают навести порядок и защитить местное население. Гребенцы и Кавказский гренадерский полк пойдут на усиление Грузинского корпуса. Мне нужно, чтобы ты с завтрашнего дня поступил в личную охрану генерал-лейтенанта Кнорринга. Это нужно для усиления охраны на время перехода в Тифлис. Там решим, что с тобой делать дальше. Завтра с утра прийдёшь в штаб войск, и приступишь к новым обязанностям, распоряжения на твой счёт будут даны по всем инстанциям. Понял?

– Понял, – отозвался Савелий, – но почему я?

На его вопрос адъютант наместника, безуспешно пытавшийся раскурить трубку, чертыхнулся и ответил:

– Почему, почему.. потому, что тебя, в отличии от остальных, вижу второй раз. Но если серьезно – я наводил о тебе справки.. Наслышан о твоих подвигах в Дербенте. – и когда Савелий направился прочь, крикнул рассмеявшись во вслед ему, – будут расспрашивать, говори, что берут высоких и пригожих.

Савелий вернулся к расположение и на упрёки Григорьева в нерасторопности отшутился, сказав, что заблудился преследуя молодую осетинку. Попив чаю, казаки постлали бурки и, приладив сёдла под голову, залегли до утра. Савелий долго не мог уснуть. Он лежал и смотрел за край полога на звёздное небо и думал о завтрашнем дне.

Утром пришёл хорунжий Васильев и, подозвав Григорьева передал приказ откомандировать Савелия в распоряжение охранной роты штаба в личный конвой наместника. Если сказать, что новость эта заинтриговала начальство, то значит не сказать ничего. Подозвав Савелия, подхорунжий долго изучал лицо казака, наконец спросил:

– Имеешь что-нибудь сказать по этому поводу?

На лице унтера появившиеся за спиной Васильева было написано насторожённое любопытство, во всяком случае так показалось Савелию. Он повторил вслед за начальством:

– Что скажешь?

Савелий пожал плечами и ответил, как учили:

– Красивый наверно.. стройный.. Говорят, наместник любит, чтоб форма…

Сзади раздался взрыв хохота.

Конвой Наместника состоял из двадцати казаков в походном строю и десять охраняли его в резиденции. В 6 часов утра 10 апреля две колонны войска, состоящего из гренадерского полка и полсотни гребенцов направились в сторону Дарьяльского ущелья, которое в древних источниках упоминается как «ворота аланов». Российские подразделения шли по-батальонно, под командованием своих командиров и составляли более восьмисот солдат. Отряд сопровождал артиллерийский парк из четырёх орудий с полным боевым комплектом. Через два часа, миновав Столовую гору, поселения Балта, Чми, колонны вошли в крупное поселение Ларс, где остановились возле огромного гранитного камня, возвышавшегося в пойме Терека. Здесь лежал глубокий снег и уставшие солдаты и кони, тащившие орудия, вконец измотались. Была сделана передышка. После того, как войска пополнили запасы воды, колонны продолжили путь наверх и вступили в Дарьяльское ущелье – грандиозный разлом Бокового хребта Большого Кавказа. Поначалу дорога, шедшая по левому склону, петляя по скалистым выступам, спустилась вниз к самому берегу реки. Сзади осталась широкая пойма Терека с многочисленными наносами мелкой гальки, отчего русло разветвлялось на многочисленные отдельные протоки. Дальше, с каждым новым поворотом, горы становились отвеснее, а ущелье всё уже. Дорога, заваленная глубоким снегом, спустилась к берегу и обе колонны перестроились в одну. Движение войск замедлилось. В Дарьяльской теснине было сумрачно и тревожно – под ногами ревущий Терек с большой скоростью и грохотом нёс в своих водах гальку, ворочал камни, над головой, сквозь дымку облаков поглядывала узкая лента неба, – в этой адской расселине, вынырнувшей словно из преисподней было что-то жуткое и нереальное, воистину что-то дьявольское. Савелий, следуя в отряде охраны впереди свиты Наместника, поглядывал по сторонам, готовый, как и другие, дать отпор возможной опасности. Разведчики докладывали о шайках лезгинов, периодически появлявшихся в горах. Опасаясь засады, колонны остановились. В целях предотвратить возможные нападения, генерал Тучков послал казаков разорить разбойничьи укрепления по пути следования русских войск. Пока стояли в ожидании дальнейших событий, Савелий услышал, как хорунжий Васильчиков, возвысив голос, доказывал подъесаулу Калмыкову:

– А я говорю: вот там она жила, на горе, вона и развалины остались..

– Да нет же,– упорствовал подъесаул, – возле Мцхеты замок был, я слышал.. и любовников она в Арагви бросала…

– Здесь жила, верно, – вступил в разговор гренадерский поручик, – заманивала путников на ночь, а утром трупы в Терек.

– Ну не знаю – я за что купил, за то и продал. – Открестился подъесаул. – Можа здесь жила эта царица, а можа не здесь. Одним словом – легенда.

Савелий пригляделся к огромной скале, где на шестидесяти метровой высоте были видны останки башен и укреплений построенные в пятом веке Вахтангом Горгасали на месте древней крепости первого века нашей эры. С севера и востока, откуда ожидалась самая большая опасность, крепость была неприступна и могла оборонять дорогу месяцами. Легенда об имеретинской царице Тамаре, отличавшейся красотой и скверным нравом родилась в здешних местах благодаря другой Тамаре: великой правительнице Грузии, дочери Георгия lll, из династии Багратионов, царице Тамар. С ней был связан расцвет государства, названный «золотым веком Грузии». Савелий не мог знать этих подробностей, но был живо заинтригован и частично поверил в легенду. Он попытался представить образ царицы, но в голову лезли лица станичных женщин и тех, кого повидал в Закавказских ханствах. Были среди них и красивые лица, но уж никак не царские. Так что с образом Тамары ничего не выходило.

Чрез два часа прибыли посыльные с известиями об успешном проведении операции – путь дальше был свободен, но следом пришли плохие вести – в горах произошёл обвал. Тучков послал 600 солдат на расчистку дороги, которые, перебравшись на правый берег Терека, к вечеру прошли четыре километра. Так, с огромным трудом, преодолев дюжину километров по ущелью, войска достигли Казбеги. Здесь, в высокогорном селении у подножия Казбека снега было заметно меньше, в дневные часы солнце по-весеннему пригревало и сквозь проталины пробивалась зелёная трава. Форс-мажорные обстоятельства, связанные с обвалами, глубоким снегом и местными бандами, замедлили продвижение войск и командующий распорядился делать суточный привал. В горах темнело быстро, поэтому готовиться к ночлегу начали незамедлительно. Генерал-лейтенант вылез из кареты и, пока ставили шатёр и сервировали походный столик, прошелся по хрустящей траве к обрыву. Здесь он остановился и оглядел окрестности. Справа, возвышаясь над нагромождением скал, сквозь дымку облаков, проглядывала белоснежная шапка старого Казбека. Кнорринг, уже не раз бывавший здесь, прекрасно знал здешние достопримечательности. Пройдя по склону Казбека, в разломе одного из отрогов можно было выйти к водопаду, состоящему из двух каскадов. В этом месте струи воды, падая с 25 метровой высоты, выбили в породе купель очень удобную для купания. На дугой стороне ущелья, если перейти Терек можно подняться в Гергети и осмотреть крестово-купольный храм Цмина Самеба, состоящий из колокольни и церкви, куда, при нашествии персов, прятали христианские святыни и реликвии. Обернувшись генерал оглядел деревню: по обеим сторонам дороги расположились войска, гренадёры с одной стороны, казаки с другой. Дым от костров, сливаясь с облаками, накрывал приземистые лачуги сизой пеленой. Чуть в стороне совсем рядом с башней хозяина села виднелись незаконченная постройка почтовой станции и местный духан. Отсюда были хорошо видны дорога уходящая в темноту Дарьяла, огни костров, дым, кони в овечьих загонах, орудия и телеги гружённые боекомплектом, фуражом и продуктами, сидящие у костров воины, часовые по скалам вокруг селения. Генерал удовлетворительно похлопал себя по внушительному животу, и поскрипывая новыми ботфортами, вернулся к шатру, где среди факелов и жаровней ординарцы накрыли походный столик. В это время, словно выгадав момент, пришёл местный князь Казбек, огромного роста и уже не трезвый. От него разило чихирем и вид у него был помятый. Тем не менее Кнорринг пригласил князя за стол.

– Ну, как вам тут живётся, как семья, как твои люди? – задал вопрос генерал.

Князь выпил дорогого вина, причмокнул и сказал:

– Говорят нам дадут право брать деньги за проезд. Хорошо бы, а то совсем бесплатно едут и купцы, и деловые люди, и по казённой надобности. Если это правда, то совсем хорошо будет.

Кнорринг усмехнувшись, сказал.

– Это правда, да только это половина правды. За это вы должны будете следить за дорогой, чинить мосты, убирать снег. – Генерал поднял палец и проникновенно закончил. – Но самое главное – это лояльность и верность Российской короне.

Далее в беседе генерал ненавязчиво выяснил настроения местного населения и в каком состоянии находится дорога: он услышал о частых сходах лавин, о стычках с лезгинами, турками, а также об откровенной наглости князя Дударова, учинявшего беспредел на дороге от Балта до Казбеги. Кнорринг подивился этой новости, поскольку, проезжая через вотчину Дударова в Чми, как раз вспомнил о дурной славе хозяина этих мест, но ничего предосудительного не заметил. Пообщавшись с Казбеком, и узнав, что хотел узнать, Наместник отпустил местного князька и, глядя на его огромную спину, тихо промолвил: – «Увы, не будет никогда России покоя. Но и позора не будет.»

Достигнув селения Коби в ущелье реки Байдарка, генерал Тучков дал команду остановиться. Люди и тягловые животные крайне нуждались в отдыхе. В это время пришло известие, что пройти дальше нет никакой возможности из-за снежных завалов. На расчистку были направлены около 800 местных осетин, которым понадобилось три дня, чтобы сделать дорогу пригодной для движения. После этого гренадёры осторожно двинулись вверх к Крестовому перевалу с опаской поглядывая на нависшие над головами снежные шапки. Идущие впереди солдаты первого эшелона благополучно миновали опасный участок на отметке 2345 м. Впереди был спуск к селению Кайщаур. При прохождении второго эшелона произошёл сход ещё одной лавины, завалившей трёхкилометровый участок дороги. К счастью обвал произошёл уже после того, как гренадёры миновали опасность, и снег перекрыл путь лишь обозу. Пришлось опять привлекать местных. Только через два дня Кавказский гренадерский полк полностью преодолел заснеженный перевал и приступил к спуску по южному склону гор. «Кахетинцы встречали нас, как ангелов сошедших с неба.» – пошамкал древний старик обращаясь к правнуку.– «Кто-то даже на коленях. Мы пришли вовремя. Тяжёлый переход закончился торжеством в Тифлисе.»

Глава 6

Лавр сдержал своё слово – после вступлению в столицу усиленная охрана Наместника была распущена и Савелий вернулся в свой взвод. Станичники вдоволь позубоскалили над ним, но приняли обратно. Унтер Григорьев, поглядев на сконфуженного Савелия, безжалостно констатировал, припомнив его же слова о внешности и форме:

– Видишь ли, ребята подумали, что ты кому-то там приглянулся. Тебя там, случаем не того?..

– Да! – подхватил мысль унтера Карпов, небольшого роста, но очень резкий и всполошенный казак из Сулейманова урочища на северо-востоке Червлёной. – Как это было, сознайся. Нам дюжа интересно.

– И как теперь тебя называть? – поддакнули братья Чернышовы.

Взвод дружно заржал, а великан Фрол крикнул, перекрыв своим басом, веселье казаков:

– Ну хватит! Будя братцы. Совсем парня затравили, поимейте милость.

Хор горлопанов потихоньку стих. Урядник, подошёл к Савелию и похлопал его по спине.

– Ты не бери в голову, мы с ребятами намаялись в переходе – хочется поржать, позубоскалить. Ну дураки – что с нас возьмёшь.

– Да я не обижаюсь. – согласившись, сказал Савелий. – Только и мне там досталось – как цепной пёс на привязи.. ни днём, ни ночью никакого покоя.

Прибывших гребенцов разместили в расположении отряда, пришедшего сюда два года назад в составе Кабардинского полка. Здесь Савелий, среди других земляков, встретил свояка Григория Ефремова. Брат Насти был немногим старше Савелия, но уже отведал тягот военной службы полной ложкой: был ранен, попал в плен и был отбит братками. Два года назад, Григорий ушёл на линейную службу в Моздок и как раз угодил в конвой Наместника. Тогда как раз грузины запросили помощи от России. Две сотни гребенских казаков под командованием майора Будкова были приданы Кабардинскому полку, который вместе с пехотным полком под командованием генерала И.П. Лазарева, вместе с полной артиллерийской батареей, отправились в Восточную Грузию. К тому времени войска дагестанских феодалов, во главе с Омар-ханом Аварским, пользуясь ссорой между цесаревичами, вплотную приблизились к владениям Картли-Кахетинского государства и, не встречая сопротивления, форсировали речку Алазань. Следом за Омар-ханом, отряды другого лидера Умма-хана аварского разоряли местные селения, стремясь создать панику и хаос, продвигались в центр Кахетии к реке Иори. Григорий рассказал, как отряд российских войск состоящий из двух батальонов под командованием генерал-майоров И. Лазарева и В. Гулякова вместе с гребенцами вышел в середине ноября навстречу врагам к реке Иори. Здесь они соединились с грузинским ополчением царевичей Иоанна и Баграта. Измотанные многокилометровым переходом, союзники сходу атаковали войска Умма-хана, и нанесли сокрушительное поражение десятикратно превосходящему по численности неприятелю. Григорий, описывал трёхчасовой бой так: «Столько крови я не видел больше никогда. Пленных не брали, рубили всех. Раненные лезгины закрывали головы руками, но это не защищало – летели и руки и головы».

Короткое и жестокое сражение закончилось быстро и те, кто смогли выжить бежали в горные районы Кахетии. Их особо не преследовали. Победители, измотанные неистовой рубкой заночевали неподалёку и лишь наутро смогли по достоинству оценить плоды сражения. На поле брани, по обоим сторонам реки осталось 1500 убитых воинов, ещё 500 нашли по пути отступления врагов.

– В плен взяли только четырёх человек. – невесело усмехнувшись подвёл черту Григорий. Он был до сих пор потрясён жестокостью победителей, хотя и допускал, что лезгины вполне заслужили это постоянными и безжалостными набегами на селения грузин. Под конец своего повествования, он сообщил ещё одну подробность присущую особенностям кавказских сражений. К ногам победивших военноначальников, помимо десяти знамён, найденных на поле боя, грузинские аристократы бросили три отрубленных головы предводителей дагестанских партий. Среди них была голова огромного силача Искандера, старейшины селения Дженгутай, а так же голова известного предводителя налетчиков Гушу Хунзахского. Что касается опального царевича Александра, то он был ранен и успел бежать с дагестанскими феодалами, которые предпочли отступить в надежде новых экспансий. После битвы на Иори, опасность вторжения спала: Омар-хан Аварский так и не решился двинуть свои войска дальше. Героев битвы наградили и среди них был Григорий, получивший погоны младшего урядника. Короткое время казацкого отпуска, официально объявленное начальством на три дня, превратилось в бесшабашное пьянство по духанам Тифлиса, совместившееся с посещением исторических мест вновь возрождённой столицы. Если быть объективным, то столица Грузии совсем не соответствовала своему статусу. В этом большом населённом пункте не было водопровода и канализации, не было мощённых дорог и многого другого, что определяло бы статус города. Городом это было сложно назвать, здесь в непонятном нагромождении хибарок с плоскими крышами, без правильного городского проектирования, процветала анархия летучих застроек, способных запутать любую дорожную коммуникацию. Вдоволь погуляв по городу, попробовав кахетинских вин, которые сильно отличались от гребенского чихиря, родственники залипли в одной из местных забегаловок, расположенной недалеко от местного базара. В отличие от Тифлиса, выглядевшего уныло и однообразно, единственно, где отдыхал взгляд и душа, были духаны, обычно с огромным камином в главном зале и многочисленными печками и тандырами в подсобных помещениях. Под потолком, с огромных балок свисали связки лука, чеснока, початков кукурузы, сушеных приправ, среди которых находили себе приют многочисленные пичуги беззастенчиво отправлявших свою нужду в зал, где меж столов прогуливались служки с кувшинами на деревянных подносах. Это нисколько не смущало разносчиков – смахнув помёт с подноса, они разносили еду из кухни и вино, которое хранилось в подвале в огромных бочках, доставленное сюда из Алазанской долины. Савелий и Григорий, разомлев, сидели за прочным дубовым столом недалеко от полыхающего очага и пили кахетинское заедая вино зеленью, лепёшками и сулугуни. Оба уже были в хорошем подпитии, но способности внятно излагать свои мысли не утратили. Григорий, войдя в раж, жаловался Савелию на вахмистра Изотова, который, будучи исполнительным интендантом, подворовывал конскую амуницию и продавал на сторону.

– Я ему говорю: – «Глянь уздечка треснула, седло старое, потёрлось совсем, – не сегодня-завтра лопнет..», а он мне: – «Ты поменьше елозь и оно ещё долго прослужит. Я ему: – «Имею право на замену. Выдай». Он гад, отбрехался, что сёдла закончились и надо ждать когда прибудут новые. А я точно знаю, что продал он сёдла.

– Они, интендантские все воры. – согласился Савелий. – Должность такая.

– Да чёрт с ним, есть проблемы посерьёзнее. – Григорий быстро осмотрелся и понизив голос, сказал. – У нас тут попахивает сговором. В прошлом году картлинские князья, недовольные решением умершего Георгия Хll, отдать царство России, подняли мятеж в Картли. Заместитель Лазарева генерал Котляревский поехал к мятежникам и смог убедить их поменять свои планы. Уж я не знаю, что он им говорил, но те объявили о своей лояльности и согласились переехать в Россию. Все бы ничего, вот только поддержавшие мятеж сторонники из кабардинцев и частью картлинской знати, остались недовольны этой сделкой и встали на сторону вдовствующей царицы Мириам, которая ни в какую не хочет покидать трон мужа. И это заметь при дважды подписанном манифесте о вхождении Грузии в состав России. Я тебе говорю идёт какая-то буза.. Ну да ладно, выпьем, погуляем сегодня, а завтра я отправляюсь на линию к туркам, будем охранять камни. Если хочешь с нами, я могу посодействовать?

– Что за камни? – спросил Савелий.

– А чёрт его знает, башню вернее то что от неё осталось на посту в Чикаани. Да ещё вот что: Павел Евлампиев тоже здесь, в моём взводе. Злой. Тебя увидел.

Савелий сделал удивлённое лицо, услышав о неудачном сопернике, но быстро взял себя в руки и заметил:

– Что так и не успокоился? Я что виноват? Настя меня сама выбрала.

– Видать не успокоился. Ну так как, насчёт Чикаани?

– Я не против. – пожал плечами Савелий, вспомнив недавние шуточки взводных зубоскалов.

Так Савели оказался в действующей армии. Небольшой отряд прибыл на Чикаанский пост к вечеру. Позади остались каменистая пойма реки Иори у селения Сартичала и бесконечные виноградники, Гурджани, Велисцихе, Гавази, переправа через многочисленные притоки Алазании и 150 вёрст пройденных от Тифлиса до Чикаани по пыльным дорогам Восточной Кахетии. Спешившись и привязав коней, осмотрелись: от башни осталось два с половиной этажа, провалившийся подвал с вмурованными в стену бочками и пристройка с плоской дырявой крышей. Подпоручик Котов подозвал к себе Григория, понимающе взглянул на уставших казаков и сказал:

– Ты уж извини урядник, понимаю, что хлопцы устали, но надо разведать дорогу до Кварели. Узнаете обстановку на месте и возвращайтесь. Всё ясно?

– Так точно! – стараясь показаться бодрым, отчеканил Григорий, повернулся к стоящим у входа в башню казакам, и махнув рукой, крикнул. – Отставить привал, все по коням. Идём в дозор.

Гребенцы ворча и покряхтывая, взобрались на уставших коней и, выстроившись в колонну направилась по дороге к предгорьям Большого Кавказского хребта. Савелий подстегнул Черныша и, догнав Григория, поехал рядом. Григорий хитро поглядел на свояка, и с трудом подавляя смех, сказал:

– Ну чё неуютно рядом с Павлушей?

– Да ну его, нарывается. Всё норовит конём наехать..– признался Савелий. – проходу не даёт.

– Да поганый характер.. ты сторонись его или дай в морду. – посоветовал Григорий совершенно серьёзно. – Пока конкретно не обозначишь себя, он не отстанет. Ведь как говорится…

Григорий умолк, заметив на повороте дороги пятерых всадников. Обернувшись, он дал знак казакам остановиться и отдал тихий приказ:

– Стоять здесь, я один доеду, чтобы не спугнуть.. Если что – дам знак.

Григорий пустил коня в галоп и, приблизившись к незнакомцам, перешёл на шаг. Те, видя, что он один, спокойно ждали его приближения. Савелий, поначалу с тревогой следивший за всадниками, успокоился, когда Григорий, поговорив с незнакомцами, отправился обратно.

– Всё в порядке, – сообщил он, подъехав к ожидавшим его казакам, – это здешний князь из Зинобиани с женой и охранниками. Их там пятеро. Едут в Гавази.

– Как у них там? Воюют, али спокойно. – подал голос Егор Кармазин из Каргалинской, вглядываясь в группу приближавшихся всадников.

– Князь говорит, всё спокойно. – Ответил Григорий. – Примите к обочине, пусть проедут.

Савелий осадил коня, давая дорогу княжеской чёте. Князь был напряжён, хоть выглядел спокойным. Он ехал вплотную к жене, стараясь прикрывать её от нескромных взглядов, но Савелий увидел нежный профиль и быстрый взгляд юной грузинки брошенный на него из-под шелковой накидки. Взгляд её показался Савелию испуганным, даже молящим, словно хотела она что-то сказать ему. Видение промелькнуло и растворилось за спинами охранников. Очнувшись Савелий встретился глазами с Григорием.

– Вот так, и такие женщины бывают. – сказал свояк и, возвысив голос, изрёк. – Хватит пялиться! Нам ещё надо до темна вернуться. Айда вперёд!

Разведав дорогу до границ Кварели, как было приказано, взвод уже затемно вернулся к башне. К удивлению Григория, на вопрос проезжал ли князь, Котов ответил, что никакие путники ни конные ни пешие через пост не проходили. Осознав это оба насторожились.

– Завтра с самого утра, придётся серьёзно осмотреть дорогу. – Вернувшись от Котова, сказал Григорий. – Надо обязательно выяснить куда могли пропасть князь с женой и охраной. Здесь они не проходили. Куда же они делись?

– Можа на небо. – Предположил кто-то слишком умный.

– Тропа где-то. – сказал другой.

Казаки принялись судачить и предполагать разные варианты. Савелий подошёл к Чернышу, и похлопав его по крупу, задумался. Сзади услышал шаги.

– Что поговорим?

Савелий обернулся. Передним криво улыбалась стоял Павлуша, похлопывая плетью по голенищу сапога. На лоснящемся лице его блуждала улыбка уверенного в себе наглеца. Отсутствие реакции на наезды и вызовы, которые безропотно сносил Савелий, придали уверенности отвергнутому сопернику, и ему жуть как хотелось унизить избранника Насти.

Вспомнив слова Григория, Савелий понял, что пора обозначить себя. Он схватил Павлушу за башлык, немного придушил его и, пригнув к земле, произнёс как можно доходчивее:

– Послушай, я не хочу бить тебя, но если ты не отстанешь, клянусь – я так и сделаю.

– Отпусти, гад, – прохрипел Павлуша, – я тебя зарежу.

Савелий ослабил хватку, и оттолкнув тяжёлую тушу задохнувшегося соперника, сказал:

– Смотри, я тебя предупредил. – и уходя бросил через плечо. – Уймись, а то худо будет.

Вернувшись к Григорию, Савелий, увидев пытливый взгляд свояка, коротко бросил:

– Поговорил. Обозначил.

На утро, наскоро перекусив, казаки оседлали коней и направились по дороге к Зинобиани. Павлуша был угрюм, погружён в себя. Лишь один раз он оглянулся, и Савелий увидел его полный злобы и ненависти взгляд. «Э, как его раззадорило.» – усмехнулся про себя Савелий, но придержал Черныша и, на всякий случай, перебрался к замыкающим колону казакам. Вскоре показался поворот, где давеча встретили князя с женой и охраной. Григорий обернулся, оглядел взвод, поправил папаху и огласил приказ:

– Ставлю задачу: сейчас поедем обратно, смотреть в оба. Будут какие-либо непонятки, или что-то похожее на дорожку, козлиную тропку, любая ложбинка, русло ручья, пригодное для передвижения, любой подозрительный камень, следы – обо всём докладывать мне.

Казаки выстроились в несколько шеренг и медленным шагом направились по пути следования княжеской четы. Склонившись до сёдел, они внимательно изучали поверхность дороги, стараясь в пыли и камнях найти следы вчерашних всадников и вскоре эта тактика принесла первые результаты. В одном из пересохших водостоков, прорезавших обочины дороги, была найдена иранская монета, видимо оторвавшаяся от женского украшения, которое здесь называлось «намысто». Монета перешла из рук в руки, Егор Кармазин попробовал её на зуб, плюнул и вернул Григорию со словами – «дрянь, а не серебро».

– Олова много. – заметил он, и оглянувшись вокруг, добавил. – Надо, наверное, здесь искать.

– Надо. Больше негде..– промолвил Григорий, оглядывая окрестности.

Вокруг – чёрт ногу сломит – буераки и глубокие овраги, сплошь заросшие высоким кустарником, а дальше, куда хватало взгляда – холмы Алазани. Некоторе время Григорий рассматривал кустарник, подступивший вплотную к дороге, наконец сказал:

– Смотрим следы схода с дороги. Надо разделиться: половина направо, половина налево.

Казаки рассыпались вдоль дороги и приступили к поискам. Сердце Савелия дёрнулось и гулко забилось в груди, когда Антип Залужный поднял руку вверх и закричал:

– Есть!

Все устремились к нему. Антип слез с коня, наклонился, рассматривая кучку лошадиного дерьма, затем выпрямился и сообщил, указывая на отпечаток копыта на камне:

– Если бы не дерьмо, никогда бы не увидел.

– Да, повезло тебе, – согласился Григорий, глядя на отпечаток, – здесь они спускались, похоже вон в ту расщелину.

Григорий прошёл несколько шагов разглядывая камни, затем вернулся.

– Ладно, поедем посмотрим куда они подевались.

Григорий вскочил в седло и направил коня через камнепад к разлому в скальной породе. Спустившись в расщелину, где было сумрачно и прохладно, отряд осторожно продвигался вперёд. Казаки вертели головами поглядывая на отвесные стены, поросшие чахлой растительностью, удивляясь извилистому каньону, созданному водой, солнцем и ветром. Пройдя несколько поворотов по высохшему руслу, взвод снова остановился. На этот раз впереди образовалась препятствие: это был огромный камень разделивший каньон на два русла. Григорий несколько секунд колебался: какой выбрать путь, затем изрёк:

– Пойдёшь направо – коня потеряешь, налево – голову… – он почесал свою небольшую аккуратную бородку и выдал приказ. – Пойдём, всё же, налево, однова куда-нибудь выведет.

Обогнув камень, отряд направился по левому руслу с гладки песчаным дном, стены которого, по мере продвижения, сузились до минимума и местами приходилось в буквальном смысле продираться сквозь торчащие выступы сланца. Через сотню метров два русла сошлись снова в одно и каньон заметно пошёл под уклон. Вместе с этим стены его становились всё ниже, пока не исчезли совсем. Отряд выехал на простор. Савелий даже вздрогнул, когда увидел долину, залитую ослепляющим солнечным светом. Казаки сдерживали коней, поглядывая на холмы поросшие лесами, на долину с виноградниками до горизонта, не зная что предпринять дальше. Осмотрев окрестности, Григорий сплюнул и произнёс:

– Стоило заморачиваться. Они просто урезали путь и теперь уже там, куда ехали.

– Они кажись, ехали в Гавази, а это в другой стороне. К тому же здесь нет никаких дорог.

Григорий глубоко задумался, видимо не найдя вразумительного объяснения, махнул рукой и сообщил:

– Леший с ними, я им не нянька. Поехали обратно, это чёрт знает что.

Он ещё раз осмотрел долину. Взгляд его сделался напряжённым, видно было его тревожит какая-то нехорошая мысль, но он собрался и скомандовал:

– Всё, возвращаемся в Чикаани!

Обратно ехали молча, все в дурном настроении. Савелий, покачиваясь в седле, размышлял о странном поведении князя. «Чертовщина какая-то.» – думал он. – «И князь какой-то странный.. А может он и не князь вовсе…» – Савелий обернулся к ехавшему сзади Григорию и спросил:

– Ты, когда разговаривал с князем, ничего странного не заметил?

– Заметил, но подумал, что он из местных удин, а они совсем не похожи на грузин. Они больше азербайджанцы. Вот что меня сбило с толку – признался Григорий. – Похоже дал я маху.

– Это что же получается – у нас под носом прошли враги?..

– Похоже так.. девица ещё эта..

– Она то, как раз грузинка. – заступился Савелий. – Я видел как она на меня посмотрела, словно сказать хотела…

Григорий промолчал, посмотрел на полоску неба, потом привстал на стременах, и обернувшись к ехавшим сзади казакам, крикнул:

– Что братцы приуныли, али по вам куры топтались!

Стегнув своего коня, он припустил к выходу из расщелины. Казаки оживились и, подняв головы, поскакали вслед за командиром, выкинув из голов досужие думы.

Глава 7

—Тогда мы до конца не знали, чем обернётся исчезновение мнимого князя. – поглощённый своими воспоминаниями, произнёс прадед, – но когда мы прибыли на пост уже уверились, что враги где-то близко.

Получив подробный рапорт, Котов распорядился усилить посты, а личному составу быть настороже. Это помогло вовремя обнаружить врага. Ближе к вечеру передовой пост стоящий на дороге в Гавази заметил около сотни лезгин двигавшихся со стороны села Балгоджини. Двигались они быстро и явно направлялись в сторону Чикаани. Поняв это, разведчики решили закончить наблюдение и поспешили к башне. Котов приказал занять оборону, и к тому времени, когда появился авангард дагестанцев, кабардинцы вместе с казаками были готовы к встрече и, взяв ружья на изготовку, ждали приближения врага. Но дагестанцы остановились в недосягаемости выстрелов и громкими выкриками угрожали засевшим в башне. Неожиданно они смолкли: из массы враждебных горцев выехал всадник на вороном коне и Савелий тут же признал в нём «фальшивого князя». Узнали его и другие.

– Вот гад! – воскликнул Антип, – он у них за главного. Ну давай подойди ближе, я тебе голову прострелю.

– Ну уж нет, – возразил Григорий, который новой силой почувствовал прилив вины, – я сам с ним разберусь.

Савелий, глядевший во все глаза на самозванца, видел, что тот издевательски улыбается, и обращаясь к стоящим за ним головорезам, выкрикивает оскорбительные слова, указывая в сторону башни. Савелий вдруг вспомнил встречу с Лавром у стен Кизляра и вздохнул: – «Сейчас бы ружьё Жирардони». Он вскинул укороченный кавалерийский карабин и прицелился в князя. Словно почувствовав это, самозванец вернулся в ряды своего войска и отдал приказ наступать. Лезгины взорвались боевым кличем и ринулись в атаку. Засевшие в башне спокойно следили за атакующими, ждали когда первые конники достигнут камней, отмеряющих расстояние для прицельной стрельбы.

– Ну братцы, с богом! Огонь! – скомандовал Котов, когда лезгины достигли зоны поражения.

Первый залп скосил передних всадников, и они на всём скаку рухнули на дорогу, завалив её раненными лошадьми и телами горцев. Следовавшие за ними, врезались в образовавшийся завал и начали беспорядочно отступать. Это дало время на перезарядку и второй залп кабардинцев догнал отступавших. Началась суматоха. Кони, потерявшие седоков и уцелевшие всадники, вернулись назад, к основным силам, оставив на узкой дороге трупы коней и менее удачливых соплеменников. Почти сразу несколько смельчаков сделали вылазку и попытались расчистить дорогу, но были остановлены меткими выстрелами кабардинцев. Потеряв троих, чистильщики отступили. Тогда в стане нападавших произошло движение: всадники расступились и вперёд вышли около десятка кахов, грузинских крестьян живущих в этой части Алазанской долины. Угрожая кинжалами, лезгины вынудили заложников отправиться к месту завала.

– Вот гады! – услышал Савелий возглас лежащего рядом Егора Кармазина. – Они местных захватили.

Остальные защитники Чикаанского поста, с осознанием своего бессилия, наблюдали за тем, как подневольные крестьяне растаскивали трупы по сторонам дороги. Стоявший в проёме окна Котов выругался, плюнул и приказал, обращаясь к кабардинцам:

– Примкнуть штыки.

Все понимали, что следующая атака будет решающей. С высоты разрушенного этажа, Савелий наблюдал за действиями противника. В рядах нападавших произошла перегруппировка: хитрый аварский предводитель поставил вперёд ударную группу из двадцати всадников, по три конника в ряд. Образовавшийся своеобразный таран, должен был принять на себя основную мощь залпа обороняющихся и свести к минимуму поражающий эффект. Следом должны были наступать основные силы. Когда началась атака, Котов, понявший замысел противника, приказал вести беглый огонь. Потеряв ударную группу, лезгины преодолели расстояние до поста и окружили башню. Но здесь они были, как на ладони, обороняющиеся легко поражали врагов засевших среди камней. Это не останавливало нападающих, лезгины лезли к башне, теряя своих воинов и, наконец, подожгли дверь. Чтобы прикрыть тыл, Котов отправил пятерых кабардинцев вниз к лестнице. Нападавшие соорудили из сухого терновника нечто похожее на снаряды, подожгли и стали забрасывать башню и скоро она вся она окуталась сизым дымом. Бой продолжался около часа. Наконец, прогорев насквозь, дверь в башню рухнула. В неё сразу устремились несколько лезгин и тут же пали, сражённые залпом пятерых кабардинцев. Появившиеся следом горцы, обнажив кинжалы, вступили с ними в рукопашную. Несколько умелых выпадов и заколотые штыками, они испустили дух на полу башни, но пришедшие на смену им новые злодеи оттеснили кабардинцев на второй этаж. Положение становилось критическим. В это время Савелий, укрывшись за разрушенной стеной, заметил вдалеке большой конный отряд. С высоты было видно, что всадники выстроились колонной, как это принято в регулярных войсках. Впереди, выдвинувшись далеко от основного отряда, нёсся на гнедом жеребце лихой офицер. Из своего укрытия Савелий не мог разобрать что это за отряд и он окликнул Григория. Тот оглянулся и, пригнувшись перебрался к свояку.

– Гляди, – сказал Савелий, указывая на приближающийся отряд, – не могу понять что за люди. Вроде наши..

Григорий напряг зрение и несколько секунд вглядывался во всадника скакавшего впереди эскадрона.

– Так это же Габуадзе! – воскликнул он. – Штабс-капитан. Это самый бравый офицер нашего контингента. Эка прёт! Ничего не боится!

– Что он делает, – с тревогой проговорил Савелий, – смотри, как он оторвался от остальных, Или он думает, что… Нет ты посмотри, что он творит! – закричал Савелий, когда офицер на всём скаку врезался в ряды лезгинов. Габуадзе удалось зарубить несколько головорезов, но увы, получив несколько ранений, был изрублен лезгинами до подхода гренадёрского батальона. Озверевшие кабардинцы, на глазах которых был убит их командир, в полчаса разметали сотню головорезов. Беспощадно преследуя и убивая всех подряд, они загнали горстку уцелевших в лощину и там прикончили всех до единого. Фальшивого князя нашли на дороге среди мертвых тел. Он был ранен, но когда его вытащили из под убитой лошади, смог идти самостоятельно. Пока кабардинцы собирали зеленые знамёна, трупы и оружие, князя отвели к башне, где собрались защитники поста и оставшиеся командиры Гренадерского батальона. Поручик Минеев, старший офицер после гибели штабс-капитана, приказал пленнику встать на колени перед брошенными знамёнами.

– Скажи мне собака, удалось тебе дойти до Кварели? Удалось соединиться с отрядом Кази-хана? Молись, собака, своему богу!

Поручик достал из ножен саблю, прошёл по знамёнам и встал над пленником. Тот склонил окровавленную голову и стал читать молитву. Когда он закончил, Минеев занёс над ним саблю с тем, чтобы отсечь ненавистную голову, но его остановил возглас Григория:

– Подожди малость, ваше благородие, можно задать этому самозванцу один вопрос?

Прапорщик оглянулся на унтера.

– Что за вопрос, и почему ты называешь его самозванцем? – заинтересованно спросил Минеев. – Ты встречал его?

– Да вчера на выезде из Зинобиани, он представился местным князем.

Прапорщик посмотрел на пленника:

– Это правда?

– Да, – ответил тот, – только я, на самом деле, князь.. только аварский.

– Что за женщина была с тобой. – спросил Григорий, который был уверен, каким будет ответ.

– Моя пленница, дочь убитого князя Чаури. – с кривой улыбкой ответил аварский князь. – я её отправил с охраной в свой аул, но видимо не придётся воспользоваться..

Григорий кивнул прапорщику, показывая, что вопросов больше нет и Минеев, взмахнув саблей, отсёк князю голову. Похоронив врагов, батальон двинулся в сторону Кварели, где Кабардинским полком, под начальством подполковника Солениуса, был блокирован отряд Кази-хана.

Когда батальон ушёл, Котов построил отряд и подвёл итоги. Из двадцати кабардинцев осталось пятнадцать, из них двое были ранены, взвод Григория потерял двух казаков – совсем молодого Алексея Ухова и, к огорчению Савелия, Егора Кармазина, который постоянно находился рядом. Павлуше Евлампиеву пулей раздробило кость предплечья, ему наложили шину и приготовили к эвакуации. Для него война была окончена. В Зинобиани реквизировали телегу с волами, куда погрузили тела погибших и вместе с Павлушей и отправили в Гурджаани, где находился лазарет. Для сопровождения отрядили Антипа Залужного, который должен был доложить о результатах обороны чикаанского поста. Савелий возвращался в отряд с личной победой, он был доволен суровым испытанием, выпавшим на его долю, только вот трагичная судьба грузинской княжны долго не выходила из головы Савелия. «Я был прав – она искала защиты.» – думал он, вспоминая взгляд девушки, в котором явно присутствовал страх и отчаяние. – «Что теперь ждёт пленницу? Где тоскует христианская душа её?»

Прадед сглотнул комок засевший в горле и с горестной гримасой сказал, прикрыв тяжелые веки:

– Мне долго не удавалось узнать о судьбе княжны. Сколько пленных аварцев, сколько торговцев, пришедших с той стороны, были мной допрошены – никто ничего не знал о ней. Только через полгода один лезгин признался, что это он, один из троих, сопровождал княжну в Гуниб. После известия о смерти Магомеда, так звали аварского князя, его брат Юнус, забрал её в свой дом.

Савелий умолк, засопел и Филе показалось, что он заснул. Чтобы не мешать ему правнук осторожно приподнялся с земли и хотел уйти, как прадед очнулся.

– Только через полгода…

Савелий снова пересказал рассказ пленного лезгина и продолжил своё повествование об удивительном крае, где виноградное вино пьют как воду, а виноградную лозу используют для поисков воды, где великие имена Багратидов, создававших государство, были забыты и процветало предательство грузинской элиты и грызня грузинских царевичей. В следующем 1803 году генерал-лейтенант Кнорринг был отозван вместе со своим заместителем Коваленским. Своим беспорядочным управлением Закавказского края они ожесточили грузин и народ, прежде мечтавший отделаться от членов царского дома, опять обратился в сторону братьев. Император Александр, узнав об этом, отстранил Наместника и вместо него главнокомандующим в Грузии был назначен генерал-лейтенант, князь Цицианов. По указу Императора генерал-лейтенант Кнорринг должен был сдать дела и отправляться вместе со сменным конвоем в Петербург. Среди этого конвоя был и Григорий Ефремов. С печалью воспринял Савелий эту новость, но служба – есть служба. Расставаясь, они в последний раз отправились в знакомый духан, где Савелий впервые познакомился с прелестями грузинской кухни. Григорий не скрывал своей радости:

– Представляешь: через две недели буду дома. Жаль ты не сможешь погулять на моей свадьбе.

– Ты женишься? – удивился Савелий. – Что, и невеста есть?

– Есть, но она пока не знает, что невеста. – рассмеялся Григорий – Это Катерина, дочь Петра Сёмина.

– Урядника что ли…

– Ну да..

Родственники выпили за невесту, которая ещё не знала какое счастье ожидает её в скором будущем и за благословенную землю русскую, отца и мать и будущих детей…

В начале лета двести казаков под командованием майора Буткова и батальон пехотинцев отправились в путь по военно-грузинской дороге в Россию. Дорога, и до этого имевшая весьма плохую репутацию, по мере приближения к перевалу, становилась просто опасной. Люди, живущие в этих местах, всё чаще становились жертвами нападений лезгинов, аварцев и местных одиночек-абреков. На всем протяжении, от Земо-Млеты до Балты людей грабили, убивали, угоняли скот и лошадей.. Наиболее опасным местом на этом пути считалось Ларское ущелье, находившееся во владении одного из осетинских старейшин Ахмеда Дударова. Он жил на высокой горе в каменном замке, откуда с толпой слуг совершал разбои, грабил проезжающих, собирал дань с торговых караванов. Кнорре, поверив доносам жителей, послал вперёд роту пехоты и двести казаков. Когда Дударов увидел колонну казаков он велел поднять красное знамя. Это был сигнал военной тревоги. Но Бутков был человеком действия: не давая врагу опомниться, он с ходу налетел на деревню Чим, принадлежащую Дударову и, все что было вне замка, подверг полному уничтожению, в том числе древнюю мечеть построенную ещё во времена Шейх-Мансура. В это время со стороны Владикавказа появился батальон полковника Симановича, идущий в Тифлис на смену кабардинцам. Дударов понял, что сопротивление бесполезно и предпочёл сдаться. Надо сказать, что Григорий Ефремов при налёте на деревню был серьезно ранен в грудь: житель деревни выстрелил в него из ружья, когда он, ворвавшись во двор, зарубил бросившегося на него лохматого волкодава. Об этом Савелий узнал от прибывшего на ротацию унтера, который на вопрос Савелия: – «Насколько серьёзно ранен Григорий», тот ответи, что «жить будет».

Савелий вернулся в свой взвод. Приняли его благосклонно – видимо дошли известия о героической обороне чикаанского поста. Через месяц сотня была переброшена на турецкую границу, где стоял батальон Гренардерского полка подполковника Симоновича. Бесчисленные вылазки лезгинов и турок случались ежедневно в разных местах и войска положительно теряли возможность поспевать везде, где появлялся неприятель. Больше всех докучал известный разбойник Кази-Махмад. Он появлялся внезапно, грабил быстро и исчезал, словно призрак. Подполковник поставил задачу заманить банду Кази-Махмада в ущелье между Гори и селением Каспи. Для этого конные казацкие разъезды должны были курсировать в районе средней Куры от Мцхета до Каспи. В случае обнаружения банды, казаки должны были спровоцировать Кази-Махмада на столкновение и заставить его броситься в погоню. Эта провокация, в конце-концов, должна была привести головорезов в нужно место, где их поджидали гренадёры подполковника Симоновича. Однажды, во исполнение этого приказа, взвод Григорьева второй день топтал берега Куры, изображая конный разъезд, заглядывая в каждую щель, в каждый закуток входящих в долину отрогов Шида-Картли, откуда вполне мог появиться Кази-Махмад. Спереди и сзади на расстоянии двух километрах шли ещё два отряда гребенцов. Переправившись на правый берег Куры, казаки решили заглянуть в небольшое ущелье между отрогами у местечка Квемо-Ничбиси. Узкая тропа поросшая с двух сторон непролазными зарослями огромных лопухов, круто поднималась к вершинам, где широко раскинулись буковые рощи. Казаки, растянувшись цепочкой, медленно двигались по дну ущелья. Они внимательно осматривали тропу, по которой, судя по сломанным растениям, совсем недавно проходили всадники. Савелий увидел, что ехавший рядом с ним здоровяк Фрол, поднял голову и словно собака нюхает воздух. Заметив взгляд Савелия, Фрол произнёс:

– Чуешь, вроде дымком тянет..

Савелий пошмыгал носом – и правда, тянет.

Взвод остановился. Запах дыма означал одно – где-то дальше в ущелье находятся люди и чтобы двигаться дальше, нужно произвести разведку. Григорьев, оглядев казаков, выбрал двоих: шустрого, невысокого Айдарова и Савелия. Пластунские навыки, приобретённые обоими в Приготовительном разряде, сейчас были кстати. Казаки спешились, сошли с тропы, и осторожно пробираясь между высокой растительностью, полезли вверх по склону. Достигнув гребня, они незаметно проползли до излома гряды и там затаились среди кустов. Разглядывая чашу ущелья, на краю леса, Савелий заметил всадника, а рядом с ним человека в тюрбане и черкеске, по видимому, стоящего здесь на страже. Они неторопливо переговаривались, при чём всадник, по видимому, наставляя стража, указывал то на ущелье, то в глубину леса. Продолжая наблюдение за ущельем, Айдаров вдруг толкнул Савелия в плечо, и протянув руку, показал на кромку деревьев на самом гребне горы.

– Смотри, там тропа.

Савелий пригляделся. Действительно между камней проглядывалась еле заметная дорожка, по которой медленно поднимались четверо всадников. Перевалив гребень четвёрка исчезла в горах.

– Жаль, я уж подумал, что здесь тупик. Пошли доложим унтеру, пусть принимает решение. – сказал Савелий.

Григорьев выслушал разведчиков и несколько мгновений искал выхода из создавшейся ситуации, затем он посмотрел на Айдарова и Савелия и приказал отправляться в Гори. Там найти подполковника Симоновича и доложить об увиденном. Вскочив на коней разведчики пустились в путь и через час, добравшись до штаба, доложили о людях Кази-Махмада. Симонович, вскинув брови, молча выслушал казаков. Весть о банде скрытно базировавшейся в ущелье, меняла разработанную ранее концепцию операции. Подполковник приказал казакам возвращаться обратно и ждать подхода батальона, затем подозвал штабс-капитана Александрова к карте и сказал:

– Роман Васильевич, исходя из новых данных я полагаю, необходимо произвести следующие действия: вам за два часа надо пройти по ущелью от Картисхеви вот сюда, в тыл логова Кази-Махмада и блокировать его с северо-запада. Я тем временем стану у местечка Квемо-Ничбиси и когда мы закупорим ущелье с обоих сторон, я начну операцию.

После новых вводных, Симонов пожелал штабс-капитану успеха и посоветовал отправляться в путь незамедлительно. Немногословный Александров взял под козырёк, и покинув штаб, отправился к своему батальону, стоявшему в засаде возле пещерного города Умплисцихле. Здесь, он объявил срочной сбор и уже через пять минут две роты гренадёров рысью отправились в Картисхеви.

Вернувшись в ущелье, разведчики обнаружили взвод на старом месте. Григорьев молча выслушал приказ Симоновича, кивнул, и со знанием дела, высказал свою версию дальнейших событий, из которой выходило, что банда Кази-Махмада будет блокирована с двух сторон и полностью уничтожена. Это так понравилось остальным казакам, что они стали наперебой высказывать свои версии о составе и количестве банды, о вооружении и о том, как бандиты будут реагировать на появление регулярных российских войск: побегут, или, собравшись в едины кулак, попытаются прорвать блокаду. Из дозора вернулся один из братьев Чернышовых, Семён. Он сообщил, что бандиты в роще жарят мясо. Запах стоит такой, что кишки сводит. Гады. Только теперь казаки вспомнили, что с утра ни кого не было и маковой росинки.

– Щас бы ударить.. – мечтательно произнёс Фрол почесывая свой огромный кулак.

– Да уж, жрать страсть, как хочется. – подтвердил маленький Айдаров. – Я бы наверно, быка съел.

– Подождём, – сказал рассудительный Григорьев, – нам задачу выполнить надо. Сделаем дело, живые поедят, остальным это будет без надобности.

Со стороны входа в ущелье послышались многочисленные конские шаги и вскоре на тропе появилась рота гренадёров в полной боевой выкладке, с карабинами наизготовку. Они двигались в строю по трое. В ехавшем впереди офицере, Григорьев узнал поручика Фатигарова, – весельчака, балагура и насмешника. Не смотря на свой весёлый нрав, поручик несколько раз дрался на дуэли, и саблей владел ничуть не хуже, чем своим острым языком. К тому же он был законченным фаталистом – его утверждение: «Победа в поединке, лишь отсроченная смерть в сражении с самим собой» – вполне определённо рисовало его жизненное кредо. Приблизившись к гребенцам, Фатигаров сделал невинно-удивлённое выражение лица и воскликнул:

– Боже, что за молодцы! Какие устрашающие папахи, газыри и кинжалы! Вас надобно пустить вперёд: голову даю – враг пустится драпать..

Казаки, плохо знавшие поручика, потянули руки к ножам и кинжалам, но увидев, что урядник улыбнулся,       успокоились. Поручик, сделав серьёзное лицо, сообщил:

– Батальон прибыл и вы можете быть свободны. Остальное – наше дело.

Сказанное серьезно оскорбило казаков, сильнее унизить было нельзя. В руках само собой оказалось оружие.

– Я сказал прочь с дороги! – крикнул Фатигаров. – Это приказ подполковника.

Григорьев беспомощно огляделся.

– Как же так? Мы обнаружили их…

– Я не знаю, – смягчился поручик, – идите, говорите с ним.

Делать нечего. Григорьев отправил Семёна за братом. Уходили с позором, физически ощущая унизительные взгляды на собственных спинах. У входа в ущелье в боевом порядке стоял батальон Симоновича. Сам он на белом коне находился перейди своего войска, и увидев гребенцов, подозвал к себе Григорьева.

– Спасибо за службу, казак. Твой взвод здорово помог. Отмечу всех.

– Радыстаратьсявашвысокоблагородие! – выпалил Григорьев, вытянувшись в струнку.

Подполковник сделал жест, означавший: свободен, и отвернулся, чтобы дать команду батальону, но услышал голос унтера: «Виноват, ваше высокоблагородие, не надо нам награды, разрешите умереть в бою.»

Симонович удивлённо воззрился на Григорьева.

– Что?!

– Хотим учавствовать в операции. – стушевавшись, еле слышно произнёс урядник.

– Это ты так хочешь учавствовать, – усмехнулся подполковник, – ты же еле лопочешь.

– Никак нет! – заорал что есть мочи урядник. – Желаю биться с врагами России!

– Теперь верю, ладно, становись со своими орлами в строй.

Не веря своему везению, казаки, торопясь и мешая друг другу, поскакали строиться. Заняв, под сердитыми взглядами гренадёров, первый ряд на правом фланге, они успокоили коней, и успокоившись сами, стали ждать приказа. Наконец, услышав выстрелы, в глубине ущелья, подполковник привстал на стременах, и вытащив из ножен саблю, крикнул:

– С Богом, ребятки! Не посрамим Россию-Матушку! Уничтожим Кази-Махмада!

Батальон, ожив, двинулся в ущелье. Подполковник пришпорил своего белого коня и первым ступил на тропу, следом за ним двинулись гренадёры. Гребенцы, не долго думая, втиснулись за первой ротой и, довольные своей наглостью, устремились вперёд, предвкушая смертельную схватку. Достигнув поворота ущелья, у кромки рощи Савелий увидел дымы от выстрелов – это гренадёры Фатигарова, рассыпавшись по широкой чаше ущелья, приближались к окраине рощи. Навстречу им, прикрывая отход Кази-Махмада, выдвинулись около сотни лезгинов с обнаженными саблями и кинжалами. Основная часть банды уходила по тропе через гряду в другое ущелье, ещё не зная, что там их ждут две роты штабс-капитана Александрова. Лезгины рубились насмерть. Савелий видел, как горцы с кинжалами и криками: «Аллах акбар!» бросались на штыки русских солдат. Двое из них, уложив своих противников, направились к Савелию, со зверскими лицами и жаждой крови. Савелий на мгновение заробел, но спасибо Айдарову заоравшему за спиной: – «А ну подходи, вражина Господня!», встал наизготовку, и, не целясь, пальнул в голову ближнего супостата, одетого в богатый халат. Лезгин завалился назад с удивленным выражением на лице и дыркой вместо носа. Савелий выхватил саблю, с тем чтобы прикончить второго бандита, но его опередил выскочивший из-за спины Айдаров, который лихо раскроил второму лысый череп вместе с зелёной шапочкой из китайского шёлка. «Не зевай!» – веселясь, крикнул шустрый казак, вытирая саблю. – «Они уже кончаются.»

Через полчаса в ущелье не осталось ни одного живого бандита. Гренадёры бродили среди тел, добивая раненых. Тех, что ушли за перевал постигла незавидная участь – сто пятьдесят бандитов и сам Кази-Махмад были убиты гренадёрами штабс-капитана Александрова. Пока собирали трофеи и убирали убитых, выяснили, что лезгин, которого подстрелил Савелий, был ни кто иной, как Дорчи-бек, эмиссар Омар-хана Аварского.

Глава 8

– За него я получил свою первую благодарность и пять рублей серебром, – упрямо вскинув голову, не без гордости, сообщил прадед. – Скажу прямо – по дурному получил, как в рулетке.. Ну да ничего, будем считать, что это был аванс. Зато вторую получил за дело. Меня тогда как раз откомандировали в Гребенской полк есаула Егорова.

Прадед приосанился, насколько это было возможно при запущенной подагре, выпятил впалую грудь и, перескочив события годика на два, рассказал, как во главе Линейцев, одержав победу над персами, князь Цицианов не решился преследовать противника, но есаулы Сурков и Егоров с тридцатью казаками Семейного и Гребенского войска, обскакав гору, успели отрезать часть бегущей персидской армии и отбили 4 знамени и 4 фальконета. Глядя на трофеи добытые казаками, впечатлительный главнокомандующий тут же наградил наиболее отличившихся новыми

французскими карабинами. Всем объявили отпуск и с очередным обозом все они были отправлены из Грузии в России. Таким образом, Савелий, впервые за полтора года, оказался в родных местах. По пути из Владикавказа ушли в свои станицы почти все двенадцать Линейцев, остались только Егор и Иван Сальковы из Калиновской и Камнев из Каргалинской. Сердце Савелия учащённо забилось, когда распрощавшись с побратимами, он свернул от Терека в знакомую рощу. На Южном посту стоял внушительного роста молодой казак из молодых, и приглядевшись, Савелий признал в нём соседского Ивана, жившего через три дома.

– Гурова Игната сын что ли? Ну и вымахал.. – удивился Савелий, проезжая мимо.

Казак приготовительного разряда Иван Гуров кивнул, и с уважением глядя на новенький красивый карабин Савелия, крикнул вслед:

– Вас дядька с возвращением. А где остальные..

На знакомой улице встречные станичники, узнав его, приветствовал и, провожая взглядом, недоумевали, почему герой вернулся один, и только Анисья, вышедшая из калитки в грубом, замызганном халате, прямо спросила:

– А где мужики наши, али поубивало всех?

– Нет, все на месте, живы-здоровы, шлют приветы. Вечером приходите к дому старшины, всё расскажу. – стараясь быть немногословным, ответил Савелий, и пришпорив Черныша, поскакал к дому.

Станичники, глядя вслед, судачили о причине его появления в станице. Версии были разные: толи сбежал, толи прибыл по ранению, а толи, вообще, – неизлечимо заболел и комиссован. Старый Гаврила Смирнов, оскалив в улыбке два последних зуба, выдал свою версию:

– Яво отпустили для отметки у жены: молодуха извелась совсем. Рожать ей давно пора – вот начальство об етом и прознало.

– Тебе бы дед, варианты создавать.. – прыснула со смеху Анисья, – да только нет в тебе никакой силы..

– Зря базланишь, меня ещё ой как пользовать можно. – ощетинившись, как ёж обиделся дед. Он подобрал упавший костыль и засеменил ко двору Черкашиных, в надежде приспособиться к чужому празднику.

Анастасия с утра встала с каким-то странным ощущением, будто сердце то замирало, то, как птица беспомощно трепыхалось в груди. Она умылась, помолилась господу, прося прощения за грехи свои, помолилась матери-заступнице и умоляла отвести все беды и болезни от мужа Савелия и дочери Дуняше, молила святого Николая о помощи в ратных делах и прохождения пути. Облегчения после молитвы не наступило, заботы по хозяйству тоже не уняли душевную маету, предчувствие чего-то очень важного не отпускало. Когда она увидела Савелия на пороге дома, первым движение было броситься к мужу, но ноги предательски отказали и она неловко грохнулась на лавку перед столом. Скребок, которым она чистила столешницу, выпал из рук и покатился по земляному полу к ногам мужа. Савелий поднял его и сказал с укоризной:

– Что же ты застыла, аль не признала?

Настя, пришла в себя, сдавлено вскрикнула и радостно бросилась к Савелию.

– Я знала, я самого утра чувствовала! – воскликнула она, покрывая поцелуями обветренное, небритое лицо мужа. – Вот и не верь предчувствиям! Какими судьбами Сава? Мы ждали вас следующей весной. Вы что, раньше вернулись?

– Нет, я один.

Савелий снял папаху, саблю, поставил в угол карабин. На удивлённый взгляд жены ответил:

– Я отпуск заслужил… Две недели.

– Ты поди голоден. Ты садись, я щас…

Раскрасневшаяся Настя засуетилась возле печи, схватив ухват, она ловко достала горшок и поставила его на леток и открыла крышку. В хате запахло щами. Савелий обвёл глазами хату, перекрестился и сел за стол.

– А где Дуня?

– Так она к деду с бабкой побежала. Малая, а шустрая, что козочка.

В этот момент с улицы хлопнула входная дверь, в сенях затопали тяжёлые сапоги и в комнату вошёл отец.

– А я смотрю Черныш стоит. – На лице Ивана Филипповича отразилось живое любопытство уже виденное Савелием у встреченных им станичников.– Я говорю Дуняше: – «Ты глянь, кажись отец твой приехал.»

Он поправил безвольно повисшую руку, оглянулся на спрятавшуюся внучку:

– Ты не прячься, а выходи с отцом знакомиться. Сама же бубнила: – «Когда, да когда?» – вот он приехал!

Из-под дедовской руки появилось милое личико четырёхлетней девчушки. Она с пытливым любопытством разглядывала высокого статного казака, в серой, с серебряными газырями, черкесске. Казак был подпоясан тонким кожаным поясом с пристёгнутым блестящим кинжалом, а на шелковой плетённой перевязи висела большая изогнутая сабля. Казак расставил руки, присел и сказал:

– Ну иди ко мне дочурка, я твой папка.

– Иди Дуня, иди к папе. – подтвердила Настя.

– Смелее..– подтолкнул девчушку к отцу Иван Филиппович.

Он подвёл внучку поближе, и когда Савелий взял её на руки, промолвил:

– Ну вот и добре, теперь хоть отстанет от меня.

Затем увидев, как отец и дочь поглощены друг другом, он отвернулся, и смахнув непрошеную слезу, перекрестился. Посмотрев на сноху сказал:

– Герой.. Надо бы гостей..

– Конечно, – оживилась Настя, – радость какая! Вы приглашайте..

Вечером у дома войскового старшины собрались станичники. В основном это были казачки: жены и матери ушедших ни Линию гребенцов. Они, как это присуще собравшимся в кучу казачкам, громко переговаривались расположившись полукругом возле крыльца, на котором рядом с атаманом стоял Савелий Черкашин, держа в руках связку писем. Атаман, призвав к тишине, зачитал письмо из канцелярии князя Цицианова, в коем говорилось о геройском рейде Гребенцов, в результате которого были добыты знамёна и лёгкие пушки персов. Среди собравшихся пролетел шелест одобрения. Все обратили взгляды на Савелия. Тот развязав тесьму, стал зачитывать фамилии и раздавать письма, частью написанные за алтын полковым писарем, а частью нацарапанные корявыми каракулями на залапанной бумаге – и те и другие вызывали сильные эмоции. Савелия засыпали вопросами, на которые он отвечал, стараясь быть правдивым, но так как он часто находился вне своего взвода, ответы получались не многословными. На вопрос жены Григорьева: – «как там Алексей Митрофанович?». Савелий, увидевший урядника только перед отъездом в Россию, сказал, что выглядит Григорьев молодцом и шлёт ей горячий привет. Следом за урядницей, перед Савелием, под стать Фролу Кашину, встала башней, его рыжая жена Наталья, и выставив руки в боки, потребовала сообщить: не нашёл ли муженёк кого в далёкой стороне. Станичники грохнули с такого ультиматума и давай чудить и подливать скабрёзные подробности на эту тему. Кончилось тем, что уязвлённая великанша плюнула и под общее веселье отправилась к себе, в Яхтинское урочище. Остальные с благодарностью принимали те крохи, что передавал Савелий из далёких мест, где служили их родные, по воле бога и царя принявшие на себя казацкую судьбу, защищать рубежи России.

Вернувшись от войскового старшины, Савелий застал Саньку, игравшего с Дуняшей в салочки. Брат здорово повзрослел, загрубел лицом и налился упругой силой: словом, как и положено казаку Приготовительного разряда, усердно вникавшему в тонкости военного дела. Они сдержанно обнялись, Сашка изо всех сил старался держаться по-взрослому: басил, играл мускулами… Савелий удивлялся – куда подевался шустрый отрок, готовый бежать за ним на край станицы, с завистью глядевший на ружьё и саблю, на бурку, папаху, газыри.. Теперь перед ним стоял казак, готовый хоть завтра на Линию, красивый и уверенный в себе воин. Появились первые гости. Пришёл Данила Капустин, вернувшийся из Кизляра и двоюродный брат Семён, здоровый, как буйвол. Он встал посреди комнаты почти касаясь потолка и Савелию показалось, что в доме стало тесновато. Горница совсем уменьшилась, когда пришли все Ефремовы: отец Григорий Игнатьевич, Григорий с женой и братья двойняшки: Аркадий и Егор. Григорий обнялся с Савелием, и кивнув в сторону жены, которая кинулась помогать Насте, сказал:

– Моя суженная, Катерина Сёмина, та самая..

– Ты как в воду глядел.. – согласился Савелий. – Что дети есть?

Свояк сконфуженно пожал плечами.

– Пока нет… – видимо вопрос заданный Савелием был для него неприятен, и сменив тему, он спросил. – Ты, я вижу геройских дел натворил. Расскажешь в подробностях?

– Да какие там геройства – повезло.. – пояснил Савелий, – мы оказались шустрее персов.

Последними пришли отец и мать. Евдокия перекрестилась у порога, поклонилась присутствующим, и подойдя к сыну, уткнулась в складки его черкесски, глухо и тихо произнесла:

– Соскучилась, давно тебя не было. – Она отстранилась, внимательно оглядев сына, сказала: – Ты там бережись. Всех врагов не переведёшь, а голова одна.

– Поберегусь, поберегусь.. – успокоил, обнимая мать, Савелий.

К ним подошла Настя, встала рядом с мужем и пригласила гостей за стол. Казаки, до сих пор стоявшие в центре горницы, искоса бросавшие делано равнодушные взгляды на бутыли с чихирем и самогонкой, на чаши с закусками и хлебом, дождавшись повторных приглашений, не спеша расселись по местам. Разлили вино. Слово взял старший Черкашин.

– Спасибо всем, что уважили, пришли к нам на праздник. У нас действительно большой праздник: вернулся мой старший сын Савелий. Генерал-лейтенант Цицианов за геройство наградил его отпуском и новым французским карабином. Давайте выпьем за нашего героя и за других наших станичников, которые честно несут службу на Линии. Пусть им будет хорошо и вольготно в дальних краях.

Гости гаркнули троекратное «ура» и выпили. Застолье вошло в своё обычное устойчивое русло: после предложенного тоста за здоровье императора Александра, последовали тосты за здоровье князя Цицианова, за есаулов Егорова и Суркова и ещё многих геройских командиров. Потом пели про жизнь казацкую, про то, как злой чечен ползёт на гору, точит свой кинжал. Разошлись поздно, пили стременную потом на ход ноги, на посошок, наконец, уже на крыльце, расцеловавшись, клялись друг другу в вечной дружбе.

Наутро Савелий проснулся в жутком похмелье, открыл глаза и увидел перед собой ангела. Белокурое создание внимательно рассматривало его опухшее лицо и растрёпанные свалявшиеся волосы. Никакого осуждения в глазах ангела, Савелий не увидел, наоборот Дуняша протянула свою маленькую ручку и погладила его по голове.

– Как ты устал вчера. – сказала она заботливым голосом. – Это мамка тебя сюда определила.

Савелий поднял голову и огляделся. Теперь он увидел что лежит в чулане. «Вот сучка!» – подумал он. – «Ефремовская порода.»

Он приподнялся, поглядел в пространство двери на коридор, где бродили бесхозные куры. «Щас я ей устрою.» – решился Савелий. Он рывком поднялся с овчины, взял за руку дочку и отправился на поиски жены. На дворе при ярком солнце решимость Савелия поутихла, а когда подошёл к открытой двери хлева и навстречу ему вышла Настя с вилами, желание разобраться с женой пропало совсем. Вместо претензий он встал у стены в неопределенную позу и сказал:

– Представляешь, проснулся сегодня в чулане..

Настя бросила на него уничтожающий взгляд, обманутой в своих ожиданиях женщины и мстительно сказала:

– Так тебе и надо. Ты что думал, я тебя в таком состоянии к себе в постель пущу?

Савелий понял: надо срочно мириться.

– Ну ладно, прости. Сам не понимаю, как это всё получилось. Чихирь с самогонкой опасно мешать. Никак нельзя. Ну прости, я больше не буду пить. Ни грамма.

– Ладно, прощу. Вон и заступница у тебя есть. – Настя вздохнула. – Там на столе в кувшине рассол, а в чашке вчерашние остатки. Молоко тебе, пожалуй, нельзя.. Идите уже. Мне хлев чистить надо.

Скинув с себя груз вины, Савелий поднял дочь на руки и с лёгким сердцем направился в хату – в семье вновь воцарились мир и согласие.

К обеду, когда внутренности перестали бунтовать и в душе наступило равновесие, Савелий запряг Черныша в телегу и отправился в урочище Шар кошкар на севере станицы, к одноимённому озеру, где собрался нарезать камыша. Три года назад он затеял обновить крышу сарая, но призыв на службу нарушил планы. Теперь кровля почернела и местами совсем сгнила. Не привыкший к упряжи Черныш, недовольно мотал головой, безуспешно пытаясь избавиться от хомута, брыкался и резко дёргал телегу в стороны. Савелий пару раз перетянул паршивца плёткой и на какое-то время это подействовало.

Черныш убрал свой гонор, и приняв реальность, пошёл спокойно. На повороте к озеру, у протоки, в кущах сидел старый казак Тимофей, с которым Савелий, ещё будучи пацаном ловил рыбу. Старый Тимофей привстал с коряги и прикрыв ладошкой глаза, воззрился на Савелия. Он какое-то время рассматривал Савелия, затем произнёс шершавым голосом:

– Не признаю тебя, ты из Самохиных, что ли?

– Нет, дедушка, я Черкашин, сын Ивана Филипповича. Савелий я.

– А рыбачёк, – узнал его старик, – Эка ты вымахал, настоящий казак!

– А вы дедушка, вроде уменьшились. – рассмеялся Савелий.

– Так ведь всё по закону: где-то прибудет, а где-то убудет, – философски заметил старик, и давая понять, что разговор окончен, отвернувшись, сел на корягу.

Савелий обогнул озеро и подъехал к дальнему берегу, где камыш стоял высокой сплошной стеной. Остановившись у кромки берега, он положил кинжал и карабин в телегу и пустил Черныша пастись, а сам, снял сапоги, закатал штаны, и подоткнув полы черкесски, полез в воду. Осторожно чтобы не напороться на торчащие обрезки камыша, Савелий прошёл вдоль берега, достал из-за пояса серп и стал срезать высокие стебли под самый корень. Скоро на берегу выросла большая куча очерета, которую разделив на части и связав с двух концов, Савелий погрузил на телегу. Получилось достаточно, чтобы с запасом починить кровлю. Савелий не спеша омыл мелкие ранки от порезов, обмотал ноги портянками и надел сапоги. Затем, отряхнув черкеску, взгромоздился на большой воз из вязанок камыша. Не доезжая к протоке, где встретил старика Тимофея, Савелий услышал выстрел. Он остановил Черныша, и скатившись вниз, сунул руку под связку камыша, где лежал карабин. Знаком показав Чернышу стоять на месте, Савелий осторожно и скрытно двинулся к кущам. Первое, что он увидел были всадники, которых, поначалу, он принял за ногайцев, но приглядевшись, он понял, что это чеченцы. Их было двое: один на коне, а второй, спешившись, колдовал над стариком, прилаживая к его шее камень. «Шакалы проклятые, что вам старик сделал?» – возмутился Савелий. – «Зачем его надо было убивать». Несколько мгновений спустя он увидел ответ на свой вопрос: из кустов верхом на кауром коне появился третий абрек ведя за собой четвёрку связанных между собой коров. «Вот сволочи!» Савелий прицелился и выстрелил в пешего чеченца. Тот, сделав кувырок, упал в воду у самого берега. Остальные бандиты, достали ружья и дали беспорядочный залп по кущам, откуда был произведён выстрел. Савелий, между тем успел перезарядиться, вышел на дорогу, и прицелившись, выстрелил во второго абрека. Чеченец зашатался и склонился к шее коня. «Двое». – со злорадством отметил Савелий. Он поглядел на оставшегося чеченца: – «Этот не пойдёт один на один». Действительно, третий, самый молодой, как и предположил Савелий, разразился потоком ругательств, и подхватив под уздцы коня раненого подельника, ускакал по дороге ведущей на северо-восток, в сторону Сулейманова кургана. Савелий подошёл к Тимофею. Старик был мёртв. Рядом в воде валялся зарезавший его чеченец, видимо за то, что старик стал невольным свидетелем кражи четырёх коров. Савелий раскидал часть связок камыша и сложил тела в телегу. Подумав, вернул связки обратно, и привязав коров сзади телеги, отправился в станицу. У дома атамана, на скамье, Савелий увидел двоих стариков. Они ещё издали приметили диковинный обоз и один из них, старший Герасимов, спросил подъехавшего казака:

– И где же ты, милок, столько коров наимал?

– На Шаре дедушка, а что, Алексей Михайлович дома?

– Дома, ты заходи.. Черкашин что ли?

– Он самый, – бросил на ходу Савелий взбегая по ступенькам на крыльцо.

Атаман, выслушав Савелия, поднял своё грузное тело из-за стола.

– Пойдём поглядим, – сказал он, вздохнув от навалившейся проблемы.

Когда Савелий снял вязанки камыша, Атаман посмотрел на тела и увидев труп чеченца, покачал головой:

– Этого нам только не хватало. Знаешь кого ты приземлил?

– Кого?

– Кого-кого, – передразнил атаман, – родственника своего,.. Беноева Юсуфа, чёрт тебя подери!

Теперь только Савелий припомнил, что прапрабабка Хава была из Беноевых, очень серьёзного и воинственного клана.

– На нём не было написано: чей он, – пытаясь оправдаться поднял голос Савелий, – было ясно, что он вор.

Атаман снова вздохнул и покачал головой.

– Дай бог, чтобы родственники не узнали кто виноват в смерти Юсуфа. Не то откроют на тебя охоту, а это, сам знаешь, не с врагом на поле боя… в общем пора тебе обратно на Линию. Тебе сколько осталось отпуска?

– Две недели.

Атаман поскрёб за ухом, подумал и сообщил:

– Даю тебе три дня. Со двора никуда. О случае этом никому ни слова. Чеченца ночью подкинем на тот берег, пусть голову ломают: что да как.. Потом дошлю к тебе человечка – он расскажет, как дела обстоят.

После этих слов атаман, видя, как сник Савелий, похлопал его по спине и попробовал утешить:

– Не унывай, всё как-нибудь устроится, может ещё обойдётся…

Глава 9

«Кровная месть среди горцев – закон.» – раздавив пальцами клопа найденного в складках рубахи, пояснил старый Савелий. – «Кровник брался за оружие, чтобы кровью убийцы смыть кровь убиенного родственника. С этого момента главным в его жизни становилась месть». Прадед прищурившись поглядел здоровым глазом на испачканные кровью пальцы, затем на Филю и сказал: – «Я расскажу тебе одну историю.. Она началась из-за такого же, как ты, мальца». – И Савелий поведал правнуку о том, что случилось с казаком, Михаилом Караваевым из Старогладовской лет тридцать назад. В тот день, когда началась эта история, Михаил с сынком Алёшей возвращался с рыбалки. Они шли от Терека по лесу к Южному посту и тут пацан, вспомнив, что забыл на берегу одну из своих удочек, рванул обратно, только пятки засверкали. Удочки были особенные, наборные. Михаил присел на бревно и стал ждать. Время шло, а сына всё не было. Наконец, терпение казака лопнуло и он вернулся на берег, где застал следующую картину: вцепившись в черкески, словно два щенка, его сын и непонятно откуда взявшийся здесь чеченский подросток, валтузили друг друга совсем не по-детски. Рядом стоял довольного вида вайнах и заинтересованно наблюдал за поединком. Увидев, что Михаил хочет разнять драчунов, он остановил его:

– Подожди, я хочу посмотреть, как мой Алимхан побьёт твоего щенка.

Наглость и снобизм чеченца задели Михаила.

– А ты что за нохчи? Похож на волка, а тявкаешь, как шакал. Может докажешь обратное?

Насмешка достигла цели. Чеченец оскалился и стал действительно похож на волка.

– Держись русский, я тебя резать буду. – прорычал он, и выхватив кинжал, бросился на Михаила.

Михаил увернулся от клинка, но по касательной, кинжал распорол широкий рукав черкески. «Жаль» – мелькнуло в голове. – «Жена заругает»

Достав свой кинжал, он с легкостью ушёл от следующего выпада и с удовлетворением увидел, как потемнел от крови бок соперника. Чеченец, почувствовав рану, словно взбесился. Он прыгал вокруг Михаила стараясь нанести ему рубленную рану, но пропускал лишь новые удары. Виновники поединка стояли открыв рты и глядели как сражаются отцы, ещё не понимая, что конец будет один. Отчаянно атаковав, чеченец, всё таки достал Михаила, и полоснув от ключицы до газырей, сделал глубокий надрез на груди казака. Черкесска мгновенно набухла кровью, но в горячке, Михаил не почувствовал боли. Он произвёл ответный выпад и нанёс чеченцу колющий удар в живот, отчего тот сломался пополам и упал на колени. Папаха слетела с его головы, обнажив бритый череп. Михаил подошёл, внимательно следя за поверженным врагом. Чеченец рычал, глядя на него налитыми кровью и ненавистью глазами, он пытался подняться на ноги. Тогда Михаил зашёл ему за спину, рывком запрокинув голову, полоснул клинком по горлу. Бросив тело на землю, он посмотрел на волчонка, готового броситься в бой, затем на сына и сказал:

– Он сам так хотел.

Уже в лесу, когда отец, нарвав листьев подорожника, засунул их под черкеску, Алёша отмер и перевёл дыхание.

– Он удочку мою забрал. – попытался оправдаться он перед отцом.

У Южного поста Михаил остановился, наклонился к сыну и серьёзно сказал:

– Что видел помалкивай, не было ничего, запомнил?

– А твоя рана? Мать увидит.

Они вернулись домой, как ни в чём не бывало. Жена Мария, посмотрев на улов, проворчала: – «Стоило бить ноги за парой замученных шамаек», и позвала завтракать. Михаил облегченно вздохнул, но за обедом срыть рану не удалось. Увидев кровь на черкеске, жена всплеснула руками.

– Это что такое? Ты где это лазил? А ну снимай одёжу.

Разглядывая рану, Мария качала головой и приговаривала:

– Это с кем же ты сцепился, с волком что ли? Ох ты господи, как полоснул.. Говори с кем дрался, с Егоркой? Он тебе тот случай, на меже простить не может. – Жена сморщилась. – Давай я тебе зашью. Сиди спокойно, я щас…

Она убежала и вскоре вернулась с иголкой и суровой ниткой. Обработав рану самогоном, она ловко и быстро сделала несколько стежков.

– Вот и ладно. В следующий раз думай прежде чем лезть в драку.

Михаил согласно кивнул, в душе благодаря недалекость Марии.

– Чтоб я ещё с Егоркой.. да ни в жизнь.

Михаил вздохнул свободно. Вечером он отправился прогуляться по станице и посетить самые компетентные сборища, где можно было услышать последние новости. Там он узнал следующее: сразу после обеда в станицу прискакали четверо чеченцев, крича что у Терека зарезан Ахмад Даурбеков, и что они, четверо его братьев объявляют себя, один за другим, «кровниками» убийцы. Услышав это Михаил почувствовал, как по телу пробежал холодок, и когда Иннокентий Замятин, спросил, не его ли видел с утра на дороге к Тереку, он поспешил отказаться, и отправившись домой, объявил Марии, что ему надо срочно съездить во Владикавказ на ярмарку. Всю ночь он не спал, ему казалось, что братья уже взяли след и сжимают кольцо поисков. К утру, так и не заснув, Михаил поднялся с постели, посмотрел на зарождавшийся день и начал собирать вещички. Настроение было поганым: осознание, что ему приходится бежать, как зайцу, угнетало его, он не знал как реагировать на создавшуюся угрозу. Пока седлал лошадь, встала жена. Остановившись возле конюшни Мария без предисловий продолжила вчерашнюю тему:

– Не пойму, что за блажь: ехать вот так, с бухты-барахты, не предупредив заранее, не собравшись по-человечески.. – выговорившись, Мария сделала паузу, ожидая ответных слов, но Михаил молчал, делая вид, что сильно занят сбруей.

– Что так и будешь молчать? – не выдержала жена. – Скажи хоть что-нибудь!

Михаил понял, что жена не отстанет.

– Седло мне новое надо, порох, пули на исходе.. черкеску видела? Новую надо. Тебе что-нибудь куплю, детям..

– Ладно. – Мария поняла, что переубедить мужа не удастся. – Пойду еды в дорогу соберу..

«И Михаил уехал», – завершил первую часть своего рассказа прадед. Он прикрыл глаза и, толи ушёл в свои воспоминания, толи снова заснул. Филя толкнул прадеда в коленку.

– Так что там было дальше?

Прадед вздрогнул.

– Что, что такое..

– Я говорю, что дальше… – повторил Филя.

– Ну да, во Владикавказе Михаил, купил всё что было нужно и через три дня вернулся домой. Только он заехал во двор, как, по лицу жены понял, что произошло самое плохое.

– К тебе были гости. – сдавленным от обиды голосом сообщила она. – Просили передать чтобы ты в пятницу один приехал к Тереку биться со старшим Дорчи Даурбековым. Он тоже будет один. Если не придёшь они вырежут всю семью.

– Что-то быстро они нашли меня. – сказал задумчиво Михаил. Он слез с коня и отвёл его в конюшню. Здесь его осенило: – «Это удочка! Все знают, что такая только у Алёшки: наборная, резная..» Он обернулся к Марии.

– После завтра я встречусь с ними. Поговорим.

Мария заплакала.

– Ты уже поговорил. Чёрт проклятый! Что же теперь? – запричитала она переходя на рёв. Он обнял жену.

– Прости, так получилось: там, или он, или я. По другому – никак.

Как сказал, таки сделал. В пятницу на рассвете спустился он к Тереку, где его уже поджидал закутанный в башлык Дорчи Даурбеков. Михаил остановил коня и оглядевшись, заметил на другом берегу троих всадников. Это явное нарушение договоренности не понравилось Михаилу и он крикнул стоящему напротив чеченцу:

– Это так ты держишь договор? – Он указал на берег и добавил. – Вас четверо против одного.

Дорчи усмехнулся:

– Мне не нужны братья, чтобы справиться с тобой, гяур. Я один стою десятка таких как ты. Я убью тебя быстро и брат будет отомщён.

Михаил улыбнулся, вспомнив бахвальство Ахмада. Он поправил саблю и сказал:

– Я уже слышал это. Давай уже к делу.

– Держись гяур! – крикнул Дорчи, и выхватив кривую саблю, поднял коня на дыбы. Михаил, приподнявшись на стременах, бросился ему навстречу. Сойдясь, они рубились неистово. Два раза Михаил был на волосок от смерти: сабля чеченца в одном случае, соскользнув с клинка Михаила, ударила его по голове и только папаха, разрубленная до подкладки, спасла ему жизнь. Второй раз, уже лишившись папахи, ему чудом удалось пригнуться и сабля, отхватив половину чуба, пролетела мимо. Как говорится, судьба даёт шансы всем одинаково, и свой шанс Михаил использовал верно. Когда, не достав Михаила, Дорчи провалился, оказавшись к нему спиной, тот, не веря своей удаче, одним махом, отрубил ему голову. Она свалилась вместе с папахой, покатилась по траве, и сделав несколько оборотов, остановилась у края берега. На той стороне раздались крики проклятий, братья, направив своих коней в воду, стали медленно пресекать Терек. Михаил понял, что пора отступить. Он повернул коня, и под вой дважды оскорблённых Даурбековых, поскакал в станицу.

– Деда, они его не догнали? – спросил Филя.

– Нет, внучок. Он был настоящий герой, а настоящего воина в бою не одолеть. Его можно только со спины взять. Даурбековым чести хватило не надолго. Однажды вечером, когда он возвращался после сенокоса, они подкараулили его в лесу к северу от станицы.

Зелимхан, старший из оставшихся братьев, спрятавшись за кустами, выстрелил в казака и пуля угодила Михаилу в спину. Он упал навзничь, и чувствуя онемение в груди, попытался дотянуться до карабина, но конь, испугавшись выстрела, дёрнулся и понёсся вперёд, отчего оружие отбросило к задней стенке телеги. Братья догнали взбесившуюся повозку на краю леса и тот же Зелимхан, схватив под уздцы, осадил коня. Михаил был ещё жив, он всё видел, но не чувствовал: Зелимхан склонился над ним, достал свой кинжал, схватил его за волосы, и глядя в глаза, сказал: – «Сдохни, гяур. Теперь мои братья отомщены». Вот такая история внучок. Кровная месть – закон Кавказа.

– Он убил его? – спросил потрясённый Филя.

– Да, отрезал голову.

Патриарх вдруг засуетился, схватил свою клюку, попытался приподняться, но, внезапно стих умиротворённый и сел обратно, на лице его отразилось благостное выражение, и Филя почувствовал запах мочи.

– Всё равно не добежал бы… – словно оправдываясь, пояснил, произошедший казус прадед. – Пойду сменю портки.

Глава 10

Как и было приказано, через три дня, Савелий уехал из Червлёной. Его прикомандировали к роте драгун, которые, после короткой остановки в станице, продолжили свой путь на Линию. Савелий пристроился в конце колонны, среди пушек и полевой кухни и всю дорогу размышлял о создавшейся ситуации. Он вспоминал напутственные слова атамана: – «Поезжай, служи спокойно, а здесь мы тебя прикроем». Атаман рассказал, что чеченцы прислали своих дознавателей и среди них был оставшийся в живых молодой чеченец. Савелий с сожалением подумал о жене: только-только всё наладилось и чувства между ними стали такие же, как в первые месяцы, так нет же… Чувство досады переполняло душу. Временами ему хотелось развернуться и поехать домой, но каждый раз, перед глазами всплывало строгое лицо атамана и это обстоятельство удерживало от необдуманного поступка. Не торопясь, походной рысцой, всадники двигались вперёд, поднимая пыльную завесу, которая медленно плыла за колонной и оседала на придорожный бурьян. К обеду за плечами остались левобережные Калиновская, Микенская, Наурская . У Ищёрской сделали небольшой привал и следующим переходом прибыли на место. В Моздоке, Савелий, первым делом, посетил казармы Терского полка, где передал вахмистру Жарову письма для станичников. Тот определил его на ночёвку в артиллерийскую роту, а на завтра посоветовал, не мешкая, примкнуть к хозяйственной команде, которая отправлялась во Владикавказ. В роте приняли его с интересом, освободили место возле костра, дали котелок каши и стопку чачи: здесь любили новые истории и видимо ждали от него откровений. Горячая каша и чача, развязали язык и Савелий, во всех подробностях, поведал обществу эпизод геройского наскока на отступавшие войска персов, за который был награждён карабином и отпуском в родные места. Артиллеристы одобрительно закивали, один из них, серьёзного вида ветеран, откашлялся, вытер усы и произнёс: – «А вот что я вам расскажу про геройские подвиги. Дело было в последнюю турецкую. В начале компании 1791 года русским войскам было приказано развернуть боевые действия за Дунаем. Наша рота под командованием капитана Левтова, в составе лейб гвардии Гренадёрского полка, с семью фальконетами и пятью «единорогами», двигалась по левому берегу Дуная. Как сейчас помню колеса нашего «единорога», окрашенные в зелёный цвет, они оставляли глубокий след в бессарабской грязи, вынуждая нас, идущих следом, то и дело спотыкаться и проваливаться в колею. После проливных дождей, земля, превратившись в месиво, серьёзно мешала продвижению войск, но не смотря на это, угроза обхода Турецких войск становилась всё очевиднее. Стремясь помешать этому турки выдвинули в район Манчина и Бабадага огромное 80-ти тысячное войско, которым командовал великий визирь Юсуф-паша. С нашей же стороны ему противостоял любимец солдат генерал Репнин. Видя намерение Юсуф-паши помешать продвижению войск, Репнин решил упредить турок и нанести удар по 30-тысячной манчинской группировке. Наши войска в составе трёх корпусов переправились через Дунай у Галаца. Задача правого фланга заключалась в демонстрации активности перед фронтом противника. Левый фланг Кутузова должен был нанести главный удар по правому флангу противника». – Глаза ветерана горели, когда он в свете костра чертил обугленной палкой расположение войск. – «Корпус в центре должен был прикрывать фланги российской армии. Наша батарея стала на холме между уланским полком подполковника Гурвича и нашим гренадерским. Лошадей и повозку с ядрами, как и положено, отвели чуть поодаль, а сами разобрались по номерам. Ждали. Ночью, совершив тридцати двух вёрстный марш-бросок с левого фланга, несколько корпусов Кутузова, на рассвете, развернулись, и объединившись с войсками Репнина, начали масштабное наступление на турок. Пытаясь удержать русских, Турецкие войска ударили по флангам. Нас атаковала турецкая конница Керим-бея и сразу попала в зону поражения наших «единорогов». Уланы ударили туркам во фланг, и те, получив небольшой урон, отступили. Стало ясно, что манёвр с конницей был разведкой. На смену ей появились янычары, которые с трёх сторон, как тараканы поползли на нашу батарею. Начался обстрел и на нас обрушился огонь турецких пушек. Надо признать, что турецкие артиллеристы-гумбарачи били весьма точно. За полчаса налёта наши батарейцы недосчитались трети своего состава. Досталось и уланам: подполковник Гурвич был смертельно ранен, а десятая часть полка полегла от шрапнели. Янычары, воспользовались замешательством, атаковали холм, где находилась батарея. Гренадёры некоторое время сражались, в надежде на помощь улан, но увы, тоже вынуждены были отступить. Следом за ними, бросив двенадцать пушек, отступили и мы. В это время смертельно раненый Гурвич, чувствуя, что умирает, призвал подчинённых идти вперёд и отбить батарею. Тогда штабс-капитан Арнаутов, принял командование над уланами, которые, горя священной местью, пробили неприятельские ряды и ворвались на батарею. Турки, не ожидавшие такого наскока, пытались ожесточенно сопротивляться, но были безжалостно уничтожены. Вернувшись в расположение батареи, мы нашли изрубленные тела, валяющиеся в лужах крови головы турок, разорванные в клочья трупы лошадей, разбитые повозки и разбросанные взрывом ящики с зарядами и ядрами. Я уже многое повидал к тому времени, но этот ужасный итог бомбардировок поразил меня весьма сильно. Запах крови, смешанный с запахом пороха на фоне картины похожей на сюжет страшного суда, вывернул всё моё естество наружу и, как я понял, не меня одного. Только хладнокровный капитан Левтов, как ни в чём не бывало, дождавшись пока мы прийдем в себя, приказал разобраться по номерам и ждать. Сам же встал на краю холма и, не обращая внимания на свистевшие осколки и пули, осмотрев поле боя, подозвал командиров орудий и указал на цели бомбардировок. Батарея заработала. Точными выстрелами нам удалось разметать орудия врага и помешать быстрому рейду сипахов, элитных конников охраны Осуф-паши. Конница сипахов замешкалась, элемент внезапности был утерян, что позволило егерям, которых атаковала конница, вовремя перегруппироваться. Несколько раз за время боя батарея подверглась атакам турок, что лишний раз доказывало значимость нашего холма в сценарии сражения. Мы выстояли. Бой продолжался 6 часов, после чего стало ясно, что 80-ти тысячная армия турок потерпела сокрушительное поражение. Эта победа, вместе с разгромом турецкой флотилии адмиралом Ушаковым, в августе 1791 года, ускорила завершение войны и подписания Ясского мирного договора». – ветеран закончил своё повествование и оглядел слушавших его солдат. Савелий встретился с глазами артиллериста и поразился: в глазах его, он увидел неизбывную гордость за русские пушки, за славу русского оружия и твёрдую решимость сокрушить любого врага.

Наутро Савелий, перебравшись через Терек, помахал на прощание казакам следившим за безопасностью моста и лёгкой рысцой отправился по военно-грузинской дороге. К обеду, проехав чуть более семидесяти вёрст, он прибыл в крепость Владикавказ. В канцелярии объединённых войск штабной писарь был удивлён столь ранним возвращением казака и даже попытался пошутить на этот счёт. Когда Савелий объяснил шутнику, куда засунуть свой язык, игривость канцелярского сразу поутихла. Отметившись таким образом, Савелий некоторое время болтался по крепости изнывая от скуки. Он решительно не знал чем заняться. Несколько раз он охотился в окрестностях лысой горы, но без особого успеха, пока в один из вечеров не наткнулся на компанию молодых военных, отдыхавших в обществе дам на природе. Увидев бравого казака с дорогим оружием, один из участников пикника пригласил Савелия присоединиться к веселью. Он представился Амраном и, как позже узнал Савелий, являлся отпрыском князя Хоты Хетагурова. Будучи наследником богатого батюшки, Амран сорил деньгами и устраивал шумные попойки на лоне природы. Начальство крепости смотрело на сие безобразие сквозь пальцы, так как получало щедрые подношения в виде вина и продуктов к своему столу. Савелий подозревал, что был принят в компанию «благородий» за геройский вид и желанием выудить из него несколько душещипательных историй. Совсем молоденький подпоручик Тригорский, только что прибывший в крепость из Твери, смотрел на него удивлёнными голубыми глазами и приставал с расспросами о ратных подвигах. Савелий поначалу отшучивался, но поощряемый Амраном и одной из дам, откровенно делавшей ему глазки, сдался и рассказал о защите чикаанского поста. Затем, по просьбе той же дамы, поведал за что получил наградной карабин. Даму звали Анфиса, она была старшей из четырёх дочерей коменданта крепости Александра Фадеевича Коровина, и являлась одной из причин его упорного нежелания замечать гулянки молодого Хетагурова. Обычно Амран нанимал местного духанщика, отправлял его с помощниками вперёд с провизией на место очередного выезда на природу. Затем гости собирались у дома Хетагурова и всей компанией на конях и колясках ехали на пикник, где их ожидали разложенные на скатертях угощения и одетая в праздничные одежды прислуга с грузинскими кувшинами и длинными бутылками шампанского. Галантные манеры «благородий», скопированные с образчиков высшего света, забавляли Савелия, которому до сих пор не приходилось бывать в столь высоком обществе. Он посмеивался, представляя себе застолье в станичной хате, где больше половины слов звучало на французском. Савелий, привыкший к ясным понятиям, однажды не выдержал, витиеватых рассуждений Анфисы о долге и патриотизме женщин, и посмеявшись над её фантазиями, просто и уверенно заключил, что женщинам не место на войне. Анфиса вспыхнула, отпарировала, что она имела в виду не селянок, с коими казак имеет дело, а женщин своего круга. Указав, таким образом, где его место, она обратила свои чары на молодого подпоручика. После неловкой паузы, которая сразу затронула всю компанию, казак почувствовал некую перемену перемену к своей особе: взгляды, до того заинтересованные, стали скучными, теперь никто уже не глядел в его сторону – все будто забыли о нём. Савелий понял, что пора ретироваться. Он встал, и откланявшись, произнёс совсем глупую фразу: – «Благодарю за компанию, мне пора – дела». На этом закончилось его знакомство с местным бомондом.

Через два дня прибыли из отпуска казаки: к обеду братья Сальковы и Камнев из Каргалинской, следом трое из Старогладовской, ещё трое из Наурской, Лыков и уже к вечеру появились Земсков из Ищёрской и Куркин из Калиновской. Казаков снабдили фуражём, продуктами, порохом, пулями и приказали сопроводить торговый обоз вместе с двумя фельдъегерями в Тифлис. Утром следующего дня большой обоз из двадцати подвод с двумя взводами обслуги, конными фельдъегерями и гребенцами в качестве охраны, выехали из ворот крепости и неспешна двинулся к Дарьяльскому ущелью. Многое изменилось в этих местах. С тех пор, как Савелий, в составе конвоя Генерал-лейтенанта Кнорринга, первый раз пересёк Большой Кавказский хребет прошло больше трёх лет. За это время успела смениться высшая власть в России, ушёл с должности Кнорринг, князь Цицианов твёрдой рукой навёл порядок в Картли-Кахетинском царстве, в результате чего, грузины и осетины стали спускаться с гор под защиту трехцветного флага. Порядок на военно-грузинской дороге постепенно обретал реальные черты: работали команды по уборке завалов, лавин и селей, повсеместно ремонтировались дороги, в селениях создавались почтовые пункты, где можно было сменить лошадей и переждать непогоду. Местные князьки, получив привилегию взимать плату за проезд, старались содержать дорогу в рабочем состоянии. Савелий удивлялся продуманной политике так основательно изменившей жизнь здешних людей. В деревне Чим уничтоженной терцами, вновь обосновались осетины, под крылом молодого Дударова. Его отца-разбойника, после сдачи замка, угнали под конвоем в Моздок, где, после справедливого суда, повесили. Савелий вспомнил, что ещё не так давно, возвращаясь из Грузии и мыслями находясь уже в родных местах, он не обратил внимания на происходящие здесь изменения: сейчас, проезжая лихие места, он, словно заново, знакомился с новыми порядками.

Преодолев без приключений Дарьяльское ущелье, первую остановку караван сделал в Казбеги. Казаки расседлали коней, дали им корм и отдых, обозники занялись колёсами, которые в дороге пришли в негодность. Начальник обоза интендант-вахмистр Абасов, бегал меж телег и орал на солдат, которые в ответ разводили руками, уверяя, что накануне всё было в порядке. Заменив поломанные колёса, они проверили мешки с мукой и солью, тюки с амуницией, ящики с боеприпасами, затянули потуже крепёж и только тогда смогли отдохнуть сами. Отдохнув два часа, участники похода двинулись дальше, наверх к Крестовому перевалу, названному в честь Крестовой горы, по склону которой шла дорога. Здесь издревле стоял крест, установленный, по преданию, Давидом строителем. Проезжая мимо сакрального символа, путники творили крестное знамение, благодаря господа за преодоление опасного отрезка пути. Дальше дорога лежала вниз к селению Пасанаури расположенному на южной стороне Большого Кавказского хребта, где караван мог заночевать в специальной почтовой станции. Под горку, почти бегом, преодолев 40 вёрст, поздно вечером караван достиг цели. Станция представляла из себя просторный двор расположенный на берегу Белой Арагви, огороженный с трёх сторон крытыми сараями из плоского сланца. Смотритель, пожилой грузин долго смотрел на расположившийся посреди двора обоз, на солдат и казаков деловито управлявшихся с конями, затем, увидев погоны вахмистра, с сильным акцентом горца спросил:

– Послушай русский, зачем сюда приехал? Есть другие станции. У меня нет столько места, нет еды, нет соломы.. нет воды..

Абасов хитро улыбнулся, и указав на реку, сказал:

– Согласен генацвале, твоя вода всё время утекает, но я вижу, в твоих садках, твоя рыба остаётся.

Грузин нахмурился, но промолчал. Он кинул руку приглашающим жестом: видимо вспомнил, что обязан предоставить кров и крикнул что-то по грузински. Тут же из дома выбежала женщина с кувшином воды и, быстро семеня ногами, приблизилась к гостю. Вахмистр с поклоном принял протянутый кувшин, и приложившись, сделал несколько больших глотков.

– Хороша водица!

Это прозвучало как команда. Казаки похватали под уздцы своих коней и отправились к реке. Пока Савелий набирал воду, в надвигающихся сумерках, заметил, что внимание казаков приковано к садкам, где утомлённо плескалась рыба. Это была речная форель частая гостья в этих краях.

– Вот бы сейчас на вертел её, да в уголья…– мечтательно и тихо произнёс младший Сальков.

– Не то, – возразил старший Егор, – вахмистр не позволит.

– А что нам вахмистр, пусть он своих увальней окорачивает.– Возразил Камнев. – А нам неча указывать.

– Как у меня слюна пошла… – взмолился младший Сальков. Он запустил руку в садок и вытащил рыбину размером по локоть . – Давайте быстро сумку их здесь уйма.

Воровство не удалось пресечь. Сумку погрузили на Кума, жеребца старшего Салькова и, стараясь быть незаметными, вернулись к месту казацкого бивака. Запалили костёр, подвесили котелок на таганок, насадили на шомпола рыбу и стали ждать углей, пряча хитрые рожи и блестящие глаза от проходящих мимо непосвящённых.

Тем временем в доме смотрителя, где остановился вахмистр, наметилась нездоровая активность. Вернувшийся с реки хозяин, с такой досадой хлопнул дверью, что она подпрыгнула, и перекосившись, повисла на одной петле. Внутри раздались возбужденные крики, после чего из дома вышел возбуждённый вахмистр и, в сопровождении расстроенного смотрителя сразу направился к костру обозников. Каменев быстро сориентировался, похватал шомпола с рыбой и перекинул их через булыжную стену. Казаки с неподдельным интересом наблюдали за действиями вахмистра, который осмотрев вещи и амуницию солдат, бросил взгляд на фельдъегерей, расположившихся особняком и направился к Линейцам.

– Отдыхаем.. – начал издалека интендант, обойдя собравшихся вокруг костра, продолжил,– а тут на вас жалоба образовалась, – он потянул носом, но не учуяв жаренного, продолжил почти ласково. – Сумки, мешки с продуктами к досмотру. Живо!

– Чаво вдруг!? – взвился старший Сальков. – Мы што, воры?

– Это мы поглядим.. Не надо перечить, тащите сюды сумки и мешки.

– Ладно, давай покажем. – сказал Каменев, – пусть убедится.

Казаки выложили перед вахмистром пожитки и отступили к стене сарая. Тот присел перед сумками и мешками, оглядел притихших казаков и приступил к делу. Сначала он взялся за поклажу младшего урядника Земскова. Открыв перемётные сумки, он стал неторопливо перебирать вещи, и сразу нарвался на злое замечание старшего Салькова:

– Ты что, из тайной канцелярии? Что ищешь? Спроси, мы ответим.

Абасов ощерился и сказал:

– Что ищу, сами знаете, а найду – будет на вас рапорт.. – затем вспомнив о том, что должен объяснить причину досмотра, заорал, потеряв терпение. – Где рыба!

Посмотрев на удивленные, ничего не понимающие лица казаков, интендант быстро просмотрел пожитки Линейцев, поднялся и оглядел сумрачное помещение. Сарай был пуст, всего лишь несколько больших булыжников, используемых здесь в качестве стульев и проем в стене, где стояли Линейцы. Вахмистр понимающе расплылся в улыбке и руками показал, что надо расступиться. Подойдя к проёму, он многозначительно оглядел присутствующих и заглянул за стену. Некоторое время он всматривался в сумеречный берег, потом издал фальшивый смешок и произнёс:

– Ничего нет, странно..

Больше не говоря ни слова, вахмистр проследовал мимо озадаченных казаков и удалился в дом смотрителя. Проводив его взглядом, Савелий, в числе остальных, бросился к проёму в стене и заглянул вниз.

– Действительно ничего… – присвистнув, заметил младший Сальков и многозначительно посмотрел на Каменева. Тот стушевался и произнёс, словно оправдываясь:

– Я же не знал, что здесь так круто…

– Зато вахмистр остался в дураках. – сказал Савелий. Он решил что пора вмешаться: ситуация переросшая в поучительную историю, как обманувший получил по заслугам, была явно не для этого случая.

Поужинали пустой похлёбкой из полбы. Об уплывших шомполах вместе с форелью старались не говорить, но каждый думал именно об этом. Видимо из-за этого разговоры на другие темы не клеились. Не было фантастических баек про нежить, не произносились трагическим шёпотом истории о молодой колдунье, из соседнего селения, утонувшей в чёрном омуте… Савелий доел свою похлёбку и отправился спать. Вскоре над почтовым двором невидимым покрывалом легла тишина.

С раннего утра покой станции был нарушен визгливыми криками вахмистра: униженный вечером, он со всей страстью младшего офицера имел подчинённых, как говорится и в хвост и в гриву. Бедные обозники метались, как обезьяны в клетке, не зная какую из команд выполнять в первую очередь. Линейцы кидали хмурые взгляды на разбушевавшегося Абасова и негромко переговаривались. Комментируя вчерашний вечер все сошлись на том, что было забавно наблюдать, как опростоволосился вахмистр и был наказан жадный смотритель станции. Савелий заметил, что никаких угрызений по поводу воровства форелей никто не почувствовал, жаль было только уплывших шомполов и испорченного ужина. В восемь часов двинулись в путь. До Тифлиса предстояла долгая дорога в семьдесят вёрст с короткой остановкой в Мцхете. По правому берегу пройдя до Павлеури, караван добрался к местечку Хамуша. Фельдъегеря уставшие от буйства вахмистра, который продолжал изгаляться над подчинёнными, пристроились к Линейцам. Один из них с аксельбантами и саблей, другой обер-офицер Фельегерского корпуса с аксельбантами и эполетом. Подъезжая к Ананури, где находилась крепость арагвийских эриставов, древних правителей этого края, обер-офицер оживился, и указывая на развалины, сказал:

– Обратите внимание, на эти руины – это остатки неприступной крепости, которая возникла в 16 веке и служила северным форпостом обороны Закавказья. Здесь на слиянии рек Ведзатхвети и Арагви, была сначала воздвигнута башня, а спустя некоторое время – крепость Ананури. Эриставы – местные феодалы постоянно враждовали друг с другом. – говоривший, видимо основательно знавший историю, говорил уверенно, словно профессор читающий свою лекцию. – В 1739 году крепость была штурмом взята ксанским эриставом Шанше, в отряде которого было много лезгин. Хозяин замка вместе с приближёнными, был обвинён в предательстве грузинского народа и сожжён вместе с приближёнными в башне, где они пытались спастись. В дальнейшем крепость несколько раз спасала Душетию от набегов лезгин и аварцев, а в 1795 году встала на пути вторгшихся в Грузию войск Ага-Магомед-хана, не пропустив его дальше по ущелью. Сейчас, извольте видеть, после ухода русских войск, крепость пришла в запустение. Сохранились лишь три древние башни: круглая, квадратная и с пирамидальной крышей, а так же храм-усыпальница эриставов Гвтаеба, храм Успения и, на территории нижнего укрепления, однонефная церковь Мкурнали с колокольней.

Пока перебирались через неглубокую и узкую Ведзатхвети, казаки смогли достаточно подробно рассмотреть замок и нижние укрепления. Проезжая мимо приземистой арки, отделанной местным камнем, Савелий боролся с искушением направить Черныша в приоткрытый створ ворот. Любопытство было вознаграждено: из-за приоткрытой двери вышел старик с мальчишкой лет десяти в папахе, который что-то говорил старику, указывая на обоз. Наконец, тот сдался и кивком головы отпустил внука. Малец рванул со всех ног, и подбежав к Вахмистру, закричал звонким голоском на корявом русском, протягивая руки и показывая жестом, что хочет хлеба. Вахмистр не обращая внимания на попрошайку, заорал на ближнего возничего: – «Не спать, глядеть в оба!», затем дал коню шенкелей и проскакал в хвост обоза. Солдат, ехавший в следующей телеге, воровато оглянулся на удалявшееся начальство, достал хлеб из сумки, и отломив краюху, бросил мальцу. Тот схватил добычу и убежал к старику, забыв поблагодарить руку дающего. И только старик, получив хлеб, поднял руку в христианском благословении.

К Мцхете подъехали после обеда. Некогда богатая и могущественная столица Иберийского государства, после того, как статус главного города перешёл к Тбилиси, постепенно сдавала свои политические позиции и со временем сжалась до размеров небольшой деревни. Не изменилось одно – Мцхета оставалась духовным христианским центром страны. Древний собор Светицховели – первый храм в Грузии, как и в древности, являлся главным святым местом коронации и захоронения грузинских монархов. Обогнув собор, караван остановился у Антиохии, расположенной в слиянии Арагви и Куры. Антиохия или церковь св. Стефана была построена царём Арчилом в благодарность Богу, после изгнания персов. Здесь, поблагодарив царя, в саду Антиохии на берегах рек путники устроили привал.

– Здесь, в Мцхете похоронена вся история Грузии. – заявил обер-офицер Фельдъегерского корпуса. Он соскочил с коня, и покрутив головой, изрёк:

– Sis transit gloria mundi – что по русски звучит следующим образом: – «Так проходит мирская слава». Судьбы городов похожи на судьбы людей. Скажем у одних городов жизнь протекает мирно и медленно и судьба их скупа и неказиста: место их вдалеке от исторических событий, а есть другие города, они стоят на изломах истории, принимая на себя великие решения и великие беды. – Увидев, что вокруг собрались заинтересованные лица, любитель истории продолжил. – Мцхета видел и Александра и Помпея, был разрушен не раз и не раз возрождался; он видел и старую и новую эру и первым принял христианство. Главный собор Светицховели возрождался трижды: царь Мириан, принявший в 326 году христианство, построил здесь деревянную христианскую церковь, которая век спустя была уничтожена при нашествии вражеских войск, на её месте Вахтангом Горгасалом была возведена каменная базилика, разрушенная Тамерланом в 1000 году. Через десять лет после нашествия Тамерлана, архитектор Арсукисдзе, на месте руин за девять лет построил большой собор в форме креста. Это был последний храм Светицховели.

– Так что, здесь кроме этого ничего больше нет? – прозвучал вопрос из обступивших его Линейцев. – Расскажите, извините как вас?

Обер-офицер зарделся от такого внимания слушателей.

– Александр Николаевич Карамзин. Всегда к вашим услугам. Страсть к истории у меня от батюшки. Древние источники 4-3 веков до н. э. Упоминают, что в Мцхете было несколько районов. Среди них Цицамури, Армазис-цехе, Джвари и цитадель, крепость Бебрисцихе, что в переводе с грузинского означает «крепость старца», – это древнее фортификационное сооружение, возведённое в девятом веке для защиты города с севера. Мы могли его видеть когда проезжались пути в Мцхету. Имея серьёзные оборонные сооружения, состоящие из трёх фортов: Армази, Багинети и Цицаиури, город постоянно подвергался набегам и войнам. В 738 году Мцхета понесла огромный ущерб во время разгрома хазар Омейядинским халифатом, а в 15 веке хромой Тимур закончил разрушение Мцхеты, превратив процветающее некогда регион, в глухую провинцию. С тех пор начался долгий период упадка. Сейчас среди пришедших в запустение храмов, остатков крепостных стен и полуразрушенных башен, остались лишь немногие образцы древней архитектуры. Среди них, наряду с кафедральным собором Светицховели, сохранились монастырь Самтавро и монастырь Джвари, которые заслужено являются наиболее значительными памятниками грузинской христианской архитектуры.

Фельдъегерь посетовал на нехватку времени, но посоветовал, при возможности, обязательно осмотреть храмы изнутри. Он предложил заглянуть в находящуюся рядом церковь Антиохии. Савелий, с несколькими энтузиастами, отправился за Карамзиным к невысокой базилике, и подойдя ко входу увидели на двери большой ржавый замок.

– Не судьба..– развёл руками фельдъегерь и добавил. – Как я уже говорил, они как люди: им не до общения сейчас.

Через полчаса караван тронулся, и пройдя по берегу Куры на западную часть Мцхеты, переправился по мосту построенному римскими легионерами Великого Помпея. Впереди, в двадцати верстах находился Тифлис.

Глава 11

В расположении Линейцев есаула Егорова Савелия ждала отличная новость. Его и Каменева повысили в чине и вместе с остальными предписали явиться в резиденцию генерал-лейтенанта Цицианова. Приказ был подписан собственноручно Наместником. Получив лычки младшего урядника, Савелий приладил их на погоны, поводил плечами, разглядывая белые полоски и решил, что если до визита в резиденцию ещё целые сутки, то есть реальная возможность наведаться в духан и обмыть погоны. После последней гулянки с Григорием Ефремовым в тифлисском духане прошло несколько лет, но как и раньше, в древней картлийской столице питейные заведения были единственным, что являлось достойным внимания. В компанию с ними откликнулись Каменев, Лыков и Куркин из Каргалинской. Они отправились в старый тбилисский район Клдисубани расположенный на склоне правого берега Куры, где, как утверждал Куркин, подавали совершенно огненную чачу. В Тифлисе, получившем статус губернского города, мало что соответствовало этому статусу: здесь по-прежнему не было ни водопровода, ни канализации, не было мощённых дорог, больниц – ничего, из того, что являлось признаками столичного города. Кривыми улочками казаки добрались до монастыря Петхаина и, возле стоящей чуть выше церкви Св. Богородицы, нашли то, что было нужно – широко известный в старой части города, духан местного еврея Ашкинази. Мафусаил встречал всех посетителей у входа, и взяв под руки, вел пришедших внутрь, как древний пророк, обещая умиротворения и достижения всех благ уже здесь, на земле. Увидев Линейцев старый еврей расплылся в широкой улыбке, обнажив четыре верхних зуба, и сказал грудным голосом с акцентом горского тата:

– А вам сюда, уважаемые русские братья.

– Не дай бог, конечно, но и тебе привет, – отозвался Савелий, – веди в закрома.

Они уселись за засиженный мухами стол, и обернулись к Ашкинази, Куркин, как уже побывавший здесь, сказал:

– Бутылёк чачи, хлеб, закуску.. курицу..

Пока Мафусаил трусил в направлении кухни, Куркин пояснил:

– У него пять помощников, но здесь он предпочитает работать один.

– С чего бы? В его годы надо сидеть в сторонке и наблюдать за процессом. – поглядев ему вслед, удивился Камнев.

Савелий тоже высказался по этому поводу:

– Не похоже, чтобы такой опытный пройдоха бил ноги почём зря.

– В самую точку, – подтвердил Куркин, – Мафусаил, как никто, умеет охмурить гостя и, под медовые речи, незаметно оставить без денег.

– А вот и я, мои серебрянные, – появившийся духанщик держал в руках две бутылки с чачей, – одну я дарю вам, а другую от заведения. Пейте ешьте и вспоминайте доброго еврея Ашкенази.

Из-за спины Мафусаила появились несколько помощников в коротких сюртуках с подносами полными закусок.

– Ешьте мои сапфировые, вот хлеб, зелень, мясо.. На здоровье.

Мафусаил беспрестанно кланялся, глаза его блуждали по лицам: со стороны это было похоже на заискивание и только внимательный взгляд мог заметить, что глаза духанщика, словно ощупывали мысли посетителей. Помощники расставив деревянные тарелки с закусками, удалились, вслед за ними, пожелав хорошего отдыха, отправился и хозяин заведения.

– Видал, – сказал Савелий Куркину, указывая на бутылки, – наживку он уже приготовил.

– Ну и что, мы много пить не будем, и он утрётся… Что мы глупее?

Вопрос повис в воздухе – были выпиты первые чарки…

Наутро Савелий проснулся в скверном состоянии. Голова сильно болела. Во рту, будто нагадили кошки и сильно хотелось пить. Савелий резко поднялся. В казарме рядом с ним храпели Каменев, Куркин и Лыков. Савелий вздохнул, и вспомнив вчерашний разговор, полез в кошелёк – там не хватало больше половины денег. «Чёрт!» – выругался Савелий, – «Охмурил нас Ашкенази».

Признав поражение, Савелий начал будить вчерашних собутыльников. Вместе они стали приходить в себя, используя холодные примочки и проверенный способ упражнений с холодным оружием. Уже к обеду хмурые и молчаливые они топтались в приемной начальника охраны и хозяйственного обслуживания подполковника Вильгельма Оттовича Опельбаума. Маленький круглый подполковник в сопровождении худощавого капитана выкатился из двери собственного кабинета, и увидев дюжину молодцов в папахах, сначала не понял, кто перед ним.

– Это что такое!? – вскричал подполковник неожиданно сочный густым баритоном, – по какому поводу смотр? А, подождите, – наконец вспомнил он, – вы же новая охрана! Его высокопревосходительство высокого мнения о ваших.. как это сказать, кондициях.

Подполковник оглянулся на сопровождавшего офицера.

– Алексей Иванович, займитесь молодцами.

Капитан, к которому обратился непосредственный начальник, козырнул, и обернувшись к стоящим Линейцам, сделал приглашающий жест следовать за ним.

– Здесь теперь будет ваше место, – указав на широкий двор перед резиденцией Наместника, сказал капитан, – как вы уже слышали, я буду вашим начальством. Моя фамилия Оленев, Алексей Иванович Оленев. Наша с вами задача следовать всюду за князем и обеспечивать его безопасность. – Капитан скептически оглядел казаков и с железом в голосе добавил, – надеюсь больше не увидеть вас в подобном состоянии: оставьте свои привычки для регулярных войск. Здесь вы должны быть подтянуты, хорошо пахнуть, строго сидеть в седле. Здесь прошу бриться, мыться, быть с иголочки. В конвое чутко следить за ближним пространством, при появлении опасности сделать всё для немедленного устранения оной. И вот ещё: прошу искоренить из лексикона бранные слова, а так же скабрёзные высказывания.

– Вот таким образом началась моя служба в конвое Наместника, – закончил свой рассказ прадед. Он нахохлился в приступе кашля переходящим в хриплый смех, с трудом выдавил: – искоренить бранные слова.. и выражения.. Прям пажеский корпус, ей богу, умора!

Павел Дмитриевич Цицианов был образованным политиком. Переводчик и прогрессивно мыслящий государственный деятель, князь Цицианов способствовал созданию в Тифлисе Благородного училища и старался, чтобы грузинская молодёжь могла получать высшее образование в России. Он восстановил типографию, наладил торговлю и всячески поощрял ремёсла. Была в этом человеке и жестокость, необъяснимая, безудержная, разлившаяся во всю ширь при взятии Гянджи. Раньше, крепость Джаведа-хана, расположившаяся на правом берегу Куры, принадлежала грузинским царям. Она имела важное стратегическое значение, поскольку, входила в состав Гянджского ханства, граничившего с Карабагским и Эриванскими ханствами. Джавад-хан, уже однажды присягавший российской короне во время Персидского похода, нарушил клятву после ухода войск и теперь открыто содействовал персидским отрядам во время нападения на грузинские земли. На требования генерал-лейтенанта Цицианова прекратить интриги, Джавад-хан в лучших традициях восточной дипломатии, тянул время и, в конце-концов, вовсе перестал отвечать на письма. Не получив ответа, Цицианов, скорый на руку, лично возглавил военную экспедицию по усмирению Гянджи. В конце ноября отряд, в составе: 17-го Егерского полка, батальонов кавказских гренадёров и Севастопольского мушкетёрского полка, трёх эскадронов Нарвского драгунского полка, при 11 орудиях, прибыл в Шамхор. Отсюда Цицианов отправил ультиматум с требованием сдать город, иначе обещал «огонь и меч». Джавад-хан молчал. Тогда, уставший от наглости хана, Цицианов приказал идти на приступ и, вместе с отрядом, под началом генерал-майора Портнягина, выдвинулся к Гяндже. Следом за командующим отправилась рота охраны капитана Оленева, в которой служил Савелий Черкашин. Конвой привычно следовал на небольшом отдалении от главнокомандующего. Держали периметр строго, и обозначали своё присутствие ровно на столько, чтобы быть незаметными и нужными при необходимости. Цицианов прекрасно держался в седле, крутил головой, почуяв предстоящую опасность боя, был собран, его взгляд, устремлённый поверх колышущегося войска не замечал ничего, кроме знамени на воротах Гянджи. Здесь под крепостными стенами отряд встретили ханские воины. Первым в бой вступил Егерский полк. Егеря проломили центр, но дойдя почти до ворот увязли, и под ударами с флангов были вынуждены отступить. Цицианов приказал генерал-майору Портнягину ввести в бой драгунов Нарвского полка, оставив, подле себя, в качестве резерва, любимых мушкетеров. Здесь же, у летучего штаба, была развёрнута батарея из 7 орудий, которая стала бомбардировать ворота и позиции ханского войска. Савелий, стоя в конвое на дорогое, ведущей к воротам крепости, почти оглох, наблюдая за работой бомбардиров. Ядра словно огненные лепёшки ложились в рядах врагов окутывая их сизым дымом. На ярком солнце подробности боя были смазаны, но Савелий увидел, как драгуны, ударив с правого фланга, опять склонили чашу весов в пользу русских сил и прижали отряд хана к стенам крепости. В результате численного превосходства и умелых действий командования, после двухчасового боя, противник отступил в крепость, окутанную дымами от городских пожаров. Захватив предместья русские войска приготовились к осаде. Расположенная на левом берегу Гянджи, крепость была одной из самых защищённых на Кавказе. Она имела форму шестиугольника с двойными стенами и шестью башнями. В центре крепости, следуя всем фортификационным законам, было воздвигнуто внутреннее укрепление – цитадель. Внушительные стены Гянджи, заставляли Цицианова откладывать штурм и искать дипломатических ходов. Он несколько раз возобновлял переговоры предлагая хану капитуляцию. Тот упрямо молчал. Наконец, на военном совете было принято решение штурмовать. На приступ пошли ранним утром двумя колоннами. С вечера крепость была окружена легкой мусульманской конницей, чтобы не пропустить Джаведа-хана, если тот вознамерится бежать. Цицианов справедливо полагал, что оказавшись на свободе, хан может доставить множество неприятностей. В 5 часов 30 минут утра колонна Портнягина, которая состояла из спешенных драгун и кавказских гренадёров, общей численностью 850 солдат, пошла на приступ Карабахских ворот. Шли скрытно, в полной тишине. Нарвский драгуны полковника Корягина численностью 585 человек и два батальона егерей должны были показательно атаковать Тифлисские ворота, так чтобы наделать побольше шума. В резерве каждой колонны, в неприметных местах, скрытно и тихо, находилось по батальону пехоты. Цицианов возглавлял главный резерв, который состоял из стрелкового батальона Белавина, казаков и артиллерии. Скрытность и внезапность сделали своё дело: к стенам колонны подошли незаметно. Увидев лестницы, защитники крепости проснулись – грянули пушки, раздались залпы ружей, на головы штурмующих обрушилась лавина камней. Но это не остановило нападавших. Драгуны Корягина удачно преодолели внешнюю стену и с небольшими потерями овладели второй. Первыми на каменную стену взобрались егеря майора Лисаневича и штыками расчистили путь к крайним башням. В одной из них, не веря своей удаче, они наткнулись на Джаведа-хана с телохранителями. Хан явно не ожидал такого поворота событий и наверно пожалел, что не сдался сразу. После короткой и яростной схватки, хан был убит, а оставшиеся в живых телохранители, видя его безжизненное тело, сложили оружие. Вторая колонна под началом Портнягина пробила кирками большую брешь в глинобитной стене и с третей попытки ворвалась на каменную стену. Начались бои за восточные башни. Тем временем герои-егеря Корягина, чья «ложная» атака оказалась такой удачной спустились со стен и открыли Тифлисские ворота. Деморализованные смертью хана воины начали сдаваться. В крепости началась паника: тысячи женщин и детей метались по улицам в поисках убежища. Они нашли его в ханской мечети. Здесь в жестоком бою погибли, ставшие на пути русских егерей, несколько сотен мусульманских воинов, попытавшихся защитить оплот мусульманской веры. Сломив последние очаги сопротивления, войска вошли в крепость, как полноправные победители и к полудню над цитаделью был поднят российский флаг. Приказавший ранее не трогать гражданское население, Цицианов отменил свой приказ и отдал город на разграбление, а укрывшихся в мечети жителей, вместе с мечетью приказал сжечь.

Кровавое взятие Гянджи в январе 1804 года обеспечило безопасность восточных границ Грузии. Генерал-лейтенант Цицианов продолжил политику создания зоны безопасности восточных границ: сожжение мечети вместе с жителями, потрясло весь Кавказ, сделало несговорчивых ханов более лояльными и в начале следующего

года к российским владениям в Закавказье был присоединён Шурагельский султанат, а чуть позже российское подданство приняли Карабахское, Шекинское и Ширванское ханства. Князь Цицианов смог, где дипломатическим путём, а где-то силой оружия склонить на сторону России владетелей Каспийского побережья, Дагестана и Закавказья. Война с Персией начавшаяся в 1804 году, со взятием Гянджской крепости, через два года постепенно докатилась до Апшерона.

В первых числах 1806 года русские войска стояли в Шемахе. Было промозгло, ветер гулял между палаток русского войска, сеял мелким дождём, по склонам Шемахи бежали тонкие ручьи. В это время зима в спорной земле обвалилась с неба холодом и слякотью. Савелий уже побывал здесь в мае 1796 года, когда русские войска, после осады Дербента и Баку, взяли столицу Шемаханского ханства. Тогда в Шемахе был большой праздник. Жители радовались избавлению от персидского владычества, дарили солдатам сладости, еду. Все были счастливы. Правда, радовались шемаханцы не долго – к концу года по приказу Павла l русские войска были вынуждены покинуть столицу и все завоёванные земли отошли Персии… Капитан Оленев узнав, что Савелий однажды побывал в этих местах, заставил его описать особенности местной топографии, и в процессе рассказа, сделал заметки на чертеже, скопированном чьей-то дружественной рукою с генеральных карт.

– Всегда надо знать, где могут быть подводные камни, – пояснил он имея виду непредвиденные возможности врага, – лучше, как говориться, казаться дурнем, чем быть им.

Что-что, а дело своё Оленев знал: проникшие однажды в русский лагерь трое горских фанатиков, переодетые в мундиры егерей были уничтожены ночью у входа в палатку Наместника. Цицианов, выйдя на шум, был поражён с каким хладнокровием были остановлены мнимые егеря и попросил показать лица своих убийц.

Вглядываясь в остекленевшие глаза, он промолвил: – «Каждый из них мог спокойно и счастливо жить у себя в селе, под защитой русского царя, так нет же..» – Генерал искренне верил, что русские войска пришли на эту землю принести мир и благоденствие.

Вскоре войска покинули Шемаху и в конце января подошли к Баку. С моря город блокировала подошедшая из Астрахани эскадра Завалишина. Осадив город, Цицианов вступил в переговоры с бакинским ханом Хусейном-Кули и вскоре добился от него обещания сдать крепость. Церемония мирной сдачи Баку должна была произойти утром 8 февраля 1806 года. Накануне генерал призвал к себе начальника штаба подполковника Элизбара Эристова и капитана Оленева. Придя в ставку, офицеры увидели главнокомандующего возле стола, заваленного бумагами и картами, завороженно разглядывающего план города. На звук шагов, Цицианов поднял голову, выпрямился и кивком головы поприветствовал офицеров. Затем он обратился к пришедшим:

– Господа, я вызвал вас, чтобы ещё раз оговорить частности завтрашней церемонией. Как вы знает, завтра хан Хусейн-Кули вместе со своими людьми выйдет из Шемахинских ворот с ключами от города. Я с подполковником и казаком из моей охраны отправлюсь навстречу. Вас капитан попрошу выбрать для меня казака пострашнее – пусть бояться. Встреча состоится в 9 часов утра. Делаем всё быстро и без церемоний. После передачи ключей, гарнизон Баку сложит оружие и, не раскрывая знамён, покинет город. Если всё пройдёт, как я рассчитал, то к обеду мы будем обедать в городе.

После короткого инструктажа, Цицианов, отличавшийся повышенным мнением о своих способностях, позволил себе роль оракула и стал перечислять возможные действия Персии, которые Тегеран предпримет с тем, чтобы вернуть себе утраченное влияние на Закавказье. Когда Оленев появился в расположении конвоя был поздний вечер. Возле палаток горели костры, казаки готовили ужин. Капитан подозвал к себе вахмистра Гуровского и отдал распоряжение генерала:

– Передай Фёдору Баженову, пусть завтра будет готов ехать в охране командующего. Из оружия, только сабля и кинжал, никаких пистолей и ружей. Так договорено.

Вахмистр козырнув, отправился искать казака Баженова, заметного среди остальных огромным ростом и свирепым выражением на лице, которое, не знавшие его близко, принимали за гримасу прирождённого убийцы. Капитан поглядел ему вслед, поискал глазами фигуру Баженова, и повернувшись чтобы идти в свою палатку, наткнулся на Савелия Черкашина.

– Тебе чего? – спросил Оленев Черкашина.

Савелий, несколько замявшись, произнёс:

– Так я слышал: нужен охранник. Я хотел вызваться. Этот Баженов, ей богу – такой увалень..

Капитан махнул на Савелия рукой и раздражённо повысил голос:

– Ты кто такой, чтобы решать, кто подходит, кто нет!? Ты что генерал? Может ты мой начальник?

– Так я же сомневаюсь, ваш бродь, – попытался оправдаться Савелий, – не доверяю я хану.. уж больно быстро сдался, ни разу не пальнул, не забоялся гнева шаха Фахт-Али. Уж не замышляет ли чего..

Капитан поскрёб подбородок и задумчиво произнёс:

– Может ты прав. Гянджу он никогда не простит. Завтра, я думаю, надо стать поближе чем оговорено и будем глядеть в оба. Но это всё. Наместник знает, на что идёт, он верит в успех.

Капитан ушёл, оставив Савелия наедине со своими сомнениями. Он долго глядел на очертания города уже побывавшего под короной Российской Империи, в котором на фоне темно-синего неба угадывались башни старой крепости Ичери Шехера, здание Дворца Ширваншахов и тёмная громада Девичьей башни. Савелий пытался увидеть признаки активности защитников, но в надвигавшейся темноте, глаза его быстро устали, начали сами собой закрываться и он отправился в палатку, где проспал без сновидений до утра. Лишь только забрезжил серый рассвет, в лагере сыграли подъём. Солдаты начали приводить себя в порядок, без спешки, основательно, и закончив с амуницией, строились возле палаток. Ждали приказа. Без двадцати девять генерал-лейтенант Цицианов в сопровождении подполковника Эристова и Баженова, сели на коней и направились к Северным Воротам Баку. Процессия проехала мимо войск до каменного колодца, где должна была произойти церемония мирной сдачи города, после чего конвой отступил на расстояние оговорённое регламентом. Парламентёры спешились и стали ждать Гусейн-Кули хана. Генерал-лейтенант Цицианов был спокоен, собран, поправив регалии тускло блестевшие в утреннем свете, он снял плащ, положил его на крышку колодца и оглянулся на начальника штаба. Подполковник, князь Эристов стоял молча, опершись на саблю, прищурив свои грузинские глаза, смотрел на большие ворота из которых должен был выйти бакинский хан со своими приближёнными, чуть сзади него находился огромный казак Баженов с огромным кинжалом и длинной саблей. Ровно в девять часов раздались звуки труб, ворота сдвинулись в сторону и в открывшемся проёме появился хан с многочисленными слугами. Некоторое время на той стороне изучали ряды российских войск, после чего хан в сопровождении двоих подданных направился к месту церемонии. Несмотря на большую дистанцию, Савелий разглядел каурого коня и богатый халат Гусейн-Кули хана и высокую чалму с орлиным пером. Справа от хана, по закону шариата, ехал его двоюродный брат Ибрагим-бек: средних лет, неподвижный, как статуя, всадник в кольчуге. Замыкал процессию ещё один воин, закутанный по глаза, как ассасин. Спустившись по дороге, они остановились в двадцати шагах от россиян, и спешившись, направились к месту церемонии. На лице хана блуждала еле заметная улыбка, держа в руках ларец с ключами от города, он, вопреки протоколу, шёл прямо на Цицианова. Савелий сначала напрягся, но увидев, что хан приветствует князя, успокоился. Давешние страхи рассеялись, он вздохнул и ослабил поводья Черныша. «Пронесло» – умиротворённо подумал Савелий, но в следующее мгновение, будто в дурном сне, увидел, как из-за спины хана выскочил Ибрагим-бек и в упор, двумя выстрелами, убил генерал-лейтенанта и князя Эристова. Бросив пистоль, убийца выхватил саблю и бросился на Баженова. Всё случилось так неожиданно и подло, что огромный Баженов, на мгновение превратившись в соляной столб, был тут же зарублен подоспевшим ассасином. Убийцы действовали быстро – подхватив тело Цицианова, отволокли его к воротам, и там, торжественно, отсекли голову. Ряды войск загудели, завыли в смятении, но не двинулись без команды. Прийдя в себя Оленев бросил казаков в отчаянную попытку отбить тело Наместника, но ворота перед ними закрылись, а из башен был дан залп по конникам. Пришлось отступить. В рядах русских войск царила растерянность: в одночасье войска лишились и командующего и начальника штаба.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.