Ирина Шайлина
Научи меня ненавидеть

Пролог

Эпизод первый, многолетней давности.

Ненавидеть легко.

Это даже приятно. Мама говорила мне, что нужно уметь прощать. Оставаться друзьями. Уметь любить. Боже, какие глупости.

Но мне двенадцать. Я стою в большой комнате, полной людей. Я здесь лишний, мне не хочется быть здесь. Что значит – оставаться друзьями? Как можно быть другом человеку, который вдруг решил, что ты ему больше не нужен? Вот раньше был нужен, а сейчас бац, и нет.

Но ненавидеть отца, который вдруг понял, что ему нужна другая семья, не получается. Мне только двенадцать,  я, как щенок, готов ластиться к хозяину за один лишь только взгляд. Но в мои двенадцать во мне столько обиды и уязвленной гордости, что все, на что мне хватает сил, это ненавидеть ее. Девочку, которая теперь будет ребёнком моего отца вместо меня. Смотрю на огромный голубой бант на её голове – надо же придумать такое. На распахнутые светлые глаза под светлой чёлкой. Несуразно красный, слишком большой для её лица рот. Он мешал обозвать её серой мышью. Смотрю, а внутри кипит злость и глухая обида.

– Сынок, не стоит убивать девочку взглядом, – говорит мама и отправляет в рот оливку. – Мне уже её жалко. В конце концов, вас же никто не заставляет дружить.

Маме всех жалко. Кроме себя и меня. Я возвращаюсь взглядом к девочке.

Между нами толпа празднично одетых человек. Папа смеётся. От того, что он счастлив, мне становится ещё обиднее, сейчас мне хочется, чтобы плохо было всем. Между нами стол, уставленный сотней разных закусок. Каждая из них встала бы камнем в моём горле.  Девочка встаёт со стула, чинно одергивает дурацкое пушистое платье. Улыбается папе, моему папе, большой рот растягивается в улыбке. Улыбка тоже идиотская. Проходит мимо меня, я поджимаю ноги, чтобы меня не коснулись воланы её платья. Пушистая голубая волна из хрустящей ткани все же касается моих колен с легким шелестом. Я невольно поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. Мимолетно, девочка сразу же прерывает контакт. Выходит в коридор.

Что-то гадкое, неподвластное мне, толкает меня изнутри, заставляет встать и идти за ней. Я ловлю настороженный взгляд матери, она предупреждает меня не лишковать. Пофиг. Мне уже все равно.

Девочка стоит на кухне. Видимо вызвалась помочь, она же ко всем подлизывается. В её руках ваза, она набирает в неё воду. Бабушке подарили цветы, у бабушки юбилей. Я прекрасно знаю, что это любимая бабушкина ваза, невысокая, кругленькая как горшок, глиняная, в узорах.  Я стою и смотрю на девочку сверху вниз. Я такой высокий по сравнению с ней. Интересно, сколько ей лет? Малявка. Она испугана. Хочет обойти меня, но боится протиснуться мимо в узких дверях.

– Пропусти меня, – просит она, а её голос дрожит. Знаете, мне нравится её пугать.

– Ты мерзкая, – говорю я ей. – Как мышь белая, лабораторная. Отвратительная.

Её глаза распахиваются. Я чётко вижу каждую темную крапинку радужки. Глаза у неё странные. До жути светлые, а вокруг тёмный ободок.

То, тёмное внутри меня, никуда не делось. Оно толкает меня совершить то, на что я ранее бы не осмелился. Я прислушиваюсь к шуму из комнаты. Многоголосый говор, музыка, смех. Они не услышат. Отбираю у неё вазу, она цепляется за неё тонкими пальчиками, но девочка такая слабая по сравнению со мной. Поднимаю выше и роняю. И отступаю назад, чтобы не промочить брюки. Ваза раскалывается на две некрасивые половинки, мерцающие мокрыми боками.  Они смотрят на меня словно два глаза, в этом взгляде читается укор.

– Иди, можешь рассказать всем. Но бабушка тебе не поверит. Она-то знает, что ты поддельная. Не настоящая, не наша.

В серых глазах блестят готовые вот-вот пролиться слёзы. Одна слезинка, самая непокорная, выскальзывает, скатывается вниз, оставляя за собой солёную дорожку. То, тёмное и непонятное, в самой глубине меня ликует. Я хочу, чтоб она плакала. Хочу, чтоб ей было больно. И самое невероятное, что мне будет хотеться этого и через долбаную кучу лет.

Эпизод второй, почти такой же стародавний.

Больше всего я сейчас ненавижу Маринку. Именно из-за неё я здесь. Еще я ненавижу себя, свою глупость и безрассудство. И самую капельку свою маму за то, что она считала меня такой умной и слишком много позволяла. Да, обычно это здорово. Но не сейчас.

Я буквально чувствую его взгляд. Спиной. Затылком. Лопатками. Да даже ягодицами. Я чувствую, как он сначала лениво проходится по моей голове, с которой свисает не меньше сотни косичек, перевитых разноцветными нитками. А потом по татуировке. Той, что начинается на спине и, сужаясь, тонкой струйкой ныряет как раз промеж моих ягодиц. Туда же ныряет и его презрительный взгляд.

Я лежу на животе и прячу лицо в пушистое полотенце. Солнце даже не светит, оно жарит, кажется, вот-вот зашипит, слезая, моя кожа. Да ещё и ОН смотрит. Но я терплю. Несмотря на то, что хочется замотаться в это полотенце, спрятаться, и крикнуть ему – эта татуировка не настоящая! Она сойдёт к сентябрю! И вообще,  мне уже шестнадцать, да и мама мне разрешила, и папа. Твой папа! Не нужно смотреть на меня, как на малолетнюю шлюху! Но я лежу и терплю. И усиленно делаю вид, что мне пофиг. Мне все равно. Пусть разглядывает презрительно, как вокзальную попрошайку, пусть поджимает брезгливо губы, пусть даже называет лабораторной мышью. Я выше этого. Я умнее. Я смогу. Выбора нет, если только с ума сойти.

– Пойдём купаться? – спрашивает Маринка.

– Здесь? – киваю я на речку, в которой в самом широком месте и пары десятков метров не наберётся. – С лягушками?

– С лягушками, – смеётся Марина, вскакивает с полотенца и босиком, по колкой гальке бежит к воде.

Я кривлю душой. На самом-то деле я и в лужу бы залезла, только бы избежать этого взгляда. Встаю, сбрасываю бейсболку, чтобы не утопить. Не выдерживаю и оборачиваюсь. И заливаюсь краской. От стыда. Потому что НИКТО на меня не смотрит. Он лежит, положив голову на колени девушке, которую я даже не знаю. Она перебирает его волосы, в другой её руке банка пива. Ему все равно. А я-то навоображала. Щеки горят, я вбегаю воду с разбега, ныряю, так глубоко, что вижу дно с россыпью мелких камней на нем. Вода мутная, чуть зеленоватая. И неожиданно холодная.  Я выныриваю и жадно вдыхаю воздух. Холодно, но на берег не хочется.

– Марин, может, домой?

– Вот ещё, нас с ночёвкой отпустили.

Как завидую ей. Её непосредственности. Спокойствию, с которым она встречает взгляды этих, взрослых уже парней. Завидую тому, что её-то никто не ненавидит.

– Руслан хорош, – замечает она.

– Не знаю, мне в его сторону смотреть страшно.

Маринка громко, заливисто смеётся. Выходит на берег, отжимает гриву густых тёмных волос.

– Пойдём. Хватит отсиживаться в воде.

Я иду, как по минному полю. И сама на себя сержусь. Прохожу мимо пледа, на котором лежит, вытянув длинные ноги, Руслан со своей девицей и старательно смотрю в землю. Слышу, как девица смеётся. Неужели надо мной?

На кухне старого высокого дома прохладно и свежо. Без Руслана я чувствую себя свободно и напоминаю себе, что имею такое же право находиться здесь, как и он. Сергей, парень, с которым я познакомилась буквально час назад, сидит на подоконнике с сигаретой и банкой пива.

– Будешь? – протягивает он мне вторую банку.

На моей голове сотня дурацких косичек. На моей спине огромная, пусть и ненастоящая татуировка. Но я никогда не пробовала алкоголь. Маринка смотрит насмешливо, Сергей ободряюще. Я беру банку и отхлебываю. Пиво холодное и чуть горькое. И уже от второго глотка внутри становится теплее.

– И как вы жаритесь на пляже?

Через ещё полчаса Сергей кажется мне самым замечательным парнем в мире. Пожалуй, я готова в него влюбиться. Просто от того, что с ним так легко говорить, не взвешивая каждое своё слово и каждый свой жест.

– Бухаешь с малолетками? – спрашивает Руслан, входя на кухню.

На нем одни лишь бермуды, его кожа невыносимо загорелая, кажется, она даже пахнет солнцем.

– Да брось, одно только пиво, – отвечает Сергей и подмигивает мне.

Я и правда целомудренно выпиваю одну лишь банку. Даже не допиваю, теперь, когда он рядом, в горло ничего не лезет. Протискиваюсь мимо него, вспоминая отчего-то тот вечер, ту вазу, он стоял так же, господи, как давно это было! Целую вечность назад. А на лестнице он меня догоняет. Дёргает грубо за руку, вынуждая остановиться. Я смотрю на его руку, которая стискивает мою. Мне кажется, что он коснулся меня в первый раз. Его рука жжется огнём.

– Что тебе? – спрашиваю и напоминаю себе, что я взрослая и умная. Что не боюсь его.

– Блять, не лезь в мою жизнь, пожалуйста. Вали в город.

– Это такой же мой дом, как и твой!

– Ну, если в твоих куриных мозгах не хватает сил додуматься самой, говорю – сиди тихо, как мышка. Маленькая, беленькая, лабораторная мышка. Не лезь, блять. И бога ради, тра*айся со своими одноклассниками, а не с моими друзьями.

Я выдергиваю свою руку. Мне обидно. Мне больно – я вижу на коже красные следы от его пальцев. И в которой раз думаю, откуда в нем столько ненависти? Где он её черпает? А ещё внутри разгорается желание пойти наперекор, разозлить его. Вот прямо сейчас, просто пойти и сделать назло, и плевать на последствия. Я хочу, чтобы ему хоть раз стало так же больно и обидно, как мне. Поднимаю голову, стараюсь смотреть прямо в его лицо. Мне же не страшно. Его глаза почти чёрные. Они непроницаемы. Но я-то знаю, что в их глубине прячется ненависть.

Наивная, я тогда не знала, что значит ненавидеть.

Но узнать мне все же пришлось.

Глава первая

Она.

Весна была отвратительной. Серые, поникшие уже сугробы обнажили всю гадость, что скопилась в них за зиму. Я стала думать, что ненавижу собак. Нет, они весьма милы, особенно, если на поводке у хозяина. Но бог мой, складывается впечатление, что за зиму они загадили весь мир.

А самое хреновое – такая же гадость творилась у меня в душе. Серость, гадость и дерьмо. И я сама бежала обратно к мамочке, поджав хвостик. Да, как собачка, которых я этой весной ненавижу. Мама, словно почувствовав, что я о ней вспомнила, тут же дала о себе знать. Завибрировал на соседнем сиденье телефон. Я вздохнула, но трубку взяла.

– Да, мам?

– Дочь, ты когда приедешь?

– Я же сказала, мамуль, дня через три. Решу последние дела и приеду.

– Ты просто знай, что я жду тебя.

– Я знаю мам, спасибо, – и, подумав, добавила: – Я люблю тебя.

Так я лгала своей маме. Нет, вовсе не в том, что я люблю её. Просто родной город, вот он, уже начинался. А у меня нет сил ехать к родным, видеть жалость в их глазах. Я же, блин, гордая. А ещё самодостаточная, сильная и почти независимая. Но эти три дня будут мои. Буду зализывать раны и лелеять уязвленное самолюбие в гордом одиночестве.

У дороги показался длинный и унылый супермаркет, я заехала на стоянку. Душевные раны аппетита не отменяли. По крайней мере, у меня. Вскоре я уже бродила по торговому залу, закидывая в тележку все, на что падал взгляд. У витрины с алкоголем остановилась и задумалась. Насколько глубоки мои раны? Подумала. Положила в тележку бутылку виски.

– А не кажется ли тебе, дорогая, что твои раны гораздо глубже? – я поразмышляла ещё и присовокупила к имеющейся бутылке ещё одну.– Так-то лучше.

Настроение не поднялось, нет. Но стало как-то легче. Вот напьюсь вдрабадан, а потом наступит такое адское похмелье, что все мои прежние проблемы покажутся цветочками. Как говорится, выбью клин клином.

Настроение не поднялось даже тогда, когда я увидела Маринку, стоявшую возле моего автомобиля и разглядывавшую его грязные бока с сомнением во взоре.

– Ты что, из тайги прямиком?

– Из ада, Марин, прямиком.

Я обняла её, уткнулась носом в пушистый мех её капюшона. В глазах защипало от непролитых слез. Рано плакать, тряпка, терпи. Поморгала, слёзы, слава богам, унялись. Не хватало ещё стоять и плакать на этой грязной заплеванной стоянке.

– Привезла ключи?

– Конечно, – она передала мне связку. – Хочешь, я с тобой поеду? Там же глушь такая. Это летом хорошо, а сейчас…Что ты там делать будешь?

– Приходить в себя. Спасибо, но я хочу побыть одна.

– Как знаешь.

Я поцеловала её в едва пахнущую пудрой щеку и закинула пакеты на заднее сидение.

– Пока, Марин. Скоро увидимся.

Уехала, а она так и осталась стоять. Высокая, тонкая, в меховой курточке и ярко алом платке на тёмных волосах. Красивая, верная. Единственная подруга. Слёзы, глупые, несвоевременные, вновь запросились наружу.

– Назад, немедленно, – приказала я. – Ещё чуть-чуть.

Дорога вновь повернула в сторону от города. Ещё немного, и вдоль неё потянулся лес. Тоже унылый, тёмный. Сквозь голые ветки просвечивало пасмурное небо. Дорогу я знала хорошо, спасибо счастливому детству, и безошибочно свернула на проселочную дорогу без указателей. Маринка сказала – дорогу чистили раз в неделю. Не обманула. Машинка порой пробуксовывала, но исправно везла меня вперёд, в глушь, к уединению. Солнце, которое и так едва-едва пробивалось сквозь плотный слой туч, клонилось к горизонту. Дорога еле угадывалась в наступающих сумерках.

Камышка – небольшая речушка, в которой мы когда-то с удовольствием плескались, все ещё покрыта льдом. Через неё низкий бревенчатый мост без перил, папа сам его делал, пригласив плотников. Папы нет несколько лет уже как, а мост стоит… Автомобиль слегка подпрыгивал, перебираясь через бревна, чуть выступающие из настила.

Все, забраться на пригорок – и вот он дом, моё уединение, берлога, в которой можно зализать раны, свернуться калачиком и поскулить в своё удовольствие. Но эти последние метры машина визжала шинами, они проворачивались в подтаявшем снегу, увязая все глубже. Вскоре я поняла, что застряла окончательно и бесповоротно.

– Приехала, – констатировала я факт и заглушила мотор.

Темнота сгущалась, вдобавок ко всему зарядил первый в этом году дождь. Нудный, наверняка промозгло холодный. Выходить и проверять не хотелось. Я потянулась назад, нашарила в пакете бутылку, открыла, отхлебнула прямо из неё. Рот, затем горло обожгло, я поперхнулась, чувствуя, как по животу разливается тепло. Откинула голову, закрыла глаза. Теперь можно жалеть себя и не думать, что кто-то увидит, не ловить в чужих глазах жалость. Я ненавижу, когда меня жалеют. Ещё один глоток, и можно поплакать. Открыла бардачок, где, как я помнила, лежала пачка сигарет Антона. Я возила её с собой все эти дни, бог знает зачем, может, воображала, что Антон где-то рядом? Просто вышел на минутку, сейчас вернётся с букетом цветов, он любил сюрпризы, любил дарить цветы часто, без повода. Мазохистка я. Пачка лежала там же, куда ей деться? Неловкими, негнущимися пальцами, едва не сломав, достала сигарету, прикурила. Зажигалки не было, зато были спички. Они так красиво горели, что я сожгла пять штук подряд. Сигаретный дым был горьким, невкусным. Но я же мазохистка и поэтому упрямо продолжала его вдыхать. Дым приносил не меньшее опьянение, чем виски. Хотелось плакать. Так, как никогда за последние дни. Но гадкие слёзы, которые пугали меня своим несвоевременным появлением, сейчас упрямо не хотели течь.

– Нет, ну что за жизнь такая поганая? – спросила я сама у себя. Ответа не нашлось.

Дождь все также тарабанил, машина стремительно остывала. Мне было странно хорошо, сидеть в холодной машине, пить из горла жгущий виски, слушать дождь. Вот именно этого я и хотела, эта передышка мне была необходима. Я достала телефон – связи ноль. Посветила на бутылку – выпита почти четверть.

– Нет, жизнь штука хорошая, – решила поспорить я сама с собой.

Открыла дверь, вышла на улицу. Ноги провалились в снег почти по колено. Он был ледяной и насквозь мокрый. С неба сыпалась мелкая морось, которую и дождём язык назвать не поворачивался. Я подумала и прикурила ещё одну сигарету. Отхлебнула виски, захлопнула дверь и, проваливаясь в снег, пошла наверх, на пригорок, туда, где за старыми яблонями и вишнями стоял дом, который достался мне в наследство и который был мне не нужен. Красивый высокий дом, который стоял тут уже почти двести лет.

Ноги изрядно заплетались, наверное, надо было чего-нибудь съесть, хоть печенюшку. Дорога еле видимая, мокрая, бросалась из стороны в сторону, норовила сбить с ног. Тишина была невероятно плотной, буквально осязаемой. Только я, хлюпанье моих сапог по снежной каше дороги и едва слышимый шелест утихающего дождя. Я остановилась, затянулась глубоко, закашлявшись. Прислушалась и поняла, что нечто из этой тишины выбивается. Неправильный, инородный звук. Кто-то…пыхтел.

– Кто не спрятался, я не виновата, – сказала я и приложила руку козырьком, словно это помогло бы разглядеть что-то в кромешной тьме.

Впрочем, долго виновника искать не пришлось. Он сидел совсем рядом, под голым мокрым кустом у дороги. Я посветила на него телефоном и изумилась. Это был толстый, упитанный мопс. Сидел, пыхтел, вывалив язык, и смотрел на меня круглыми глазами.

– Ты кто? – изумилась я. – Я сбежала от цивилизации и от собак тоже. Какое ты имеешь право нарушать моё уединение и гадить на вверенной мне территории?

Пёс чуть склонил голову и коротко тявкнул. Спорит он со мной что ли?

– Я надеюсь, ты хоть не мужик? Имей в виду, что если ты мужского пола, то вместе нам не ужиться.

Пёс жалобно заскулил. Потешный.

– Бедняжка, – пожалела его я. – Кастрировали? Изверги. Хотя знаешь, если бы кастрировали некоторых человеческих самцов, то жить было бы куда легче.

Уединение – это здорово. Но во мне вдруг образовалась тьма слов, которые срочно нужно было сказать. Я бросила свою сумку на мокрый снег и уселась на неё сверху. Попе, несмотря на преграду, сразу стало мокро и холодно. Ничего, песик вообще голой попой сидит. Полезла в карман, я точно помнила, что бросила в карман куртки шоколадный батончик, планируя съесть по дороге, да так и позабыв.

– Поделим по-братски?

Песик согласно подвинулся ближе. И от шоколадки с орехами не отказался. Я надкусила – во рту стало невыносимо сладко. Отпила виски, стремясь прогнать эту ненужную сладость. И поняла – вот оно. Подкатили слёзы, готовые литься. Всего-то надо было выпить в компании толстой и смешной собаки. Я заплакала, заскулила, уткнувшись в холодную джинсу своих коленей. Пёс снова гавкнул и тоже ткнулся носом в мои ноги. Я погладила его, короткая шерстка была мокрой, гладкой.

– А ведь я терпеть не могу собак, – доверительно сказала я. – Но симпатии эти не говорят вообще ни о чем. Вот Антон мне нравился. Да кому я вру? Я думала, на всю жизнь. До самого, блять, гроба. И чтобы умереть непременно в один день, прожив сначала лет сто. И что из этого вышло? А знаешь, что? Ничегошеньки. Пшик. Глупая, никому не нужная душевная драма. Не доверяй своим чувствам, не верь, ни себе, ни кому другому.

Я отхлебнула ещё виски, даже не чувствуя его вкуса. В голове зашумело. Закурила, хотя курить я бросила ещё три года назад, тогда, когда начала планировать беременность. И начинать заново не собиралась. Но сегодня можно, это настолько хреновый день, что ничего его уже не испортит.

– Вот так оно все и получилось, что Света, мамина умница, любимица фортуны, оказалась в полной жопе. А главное уяснил, Барбос? Никому нельзя верить.

– Его зовут Бубликом.

Чужой голос прозвучал так резко, так неожиданно, что я вздрогнула и выронила бутылку. В воздухе резко запахло алкоголем. Мои пальцы мелко тряслись – и от испуга, и от злости. Злилась я большей частью на себя. Допустила, чтобы меня застали в такой ситуации. Пьяную, жалкую. Да ещё кто. Мне не надо было оборачиваться, чтобы увидеть, кто стоит за моей спиной. Я и так это знала. Сейчас мне хотелось захохотать, пьяно, визгливо, истерично. А ещё больше провалиться под землю и оказаться далеко-далеко отсюда. На другой стороне земного шара. Я мысленно представила себе глобус, пытаясь вычислить, где я окажусь, если все же провалюсь. Но мысли разбегались, голова отказывалась думать. Боже мой, я, убитая, растерянная, пьяная, многие километры подтаявшего, размякшего снега, толстый Бублик и Руслан. Идеально. Идеально, чтобы умереть.

Он.

На колене лишь едва заметный шрам. Странно, что одной такой тонкой розовой полоски на коже хватило, чтобы сломать мою жизнь к чертям собачьим. Я гулял с Бубликом и даже не хромал, все думал о чем-то совершенно мне не нужном, ловил заинтересованные женские взгляды. Вот вроде какие красивые, все на месте, молодые – бери не хочу. А на деле и правда не хочется. Никакого драйва, никакого интереса.

Бублик, самое нелепое создание в мире, семенил по лужам короткими лапками и увлеченно крутил головой, ловя запахи. Ему-то в отличие от меня было интересно сразу все. Честно, я ему завидовал. Где, блин, мои 18-20, когда казалось, что море по колено? А сейчас вон только одно колено и есть. Раненое.

– Светка приезжает, – сказал вдруг Сергей, отбрасывая докуренную сигарету.

– Какая? – искренне удивился я. Правда, искренне.

– Ну ты даёшь, – прищурил глаза Серёга. – Сестренка твоя.

Я вспомнил девочку. Мышку. Белесую, глазастую, ненавистную. И странно, что-то гладкое, давно позабытое мной, зашевелилось, напоминая о себе. Это было даже приятно – не все мои чувства атрофировались.

– С мужем? – я помнил, что пару лет назад нам с мамой пришло приглашение на свадьбу. А девочка созрела, подумал я тогда, и все. А мама вроде даже ходила на свадьбу.

– Ну ты даёшь. Все уже знают. У них такой скандальный развод был. Говорят, просто мексиканские страсти кипели, а эта истеричка бросала с шестого этажа его шмотки, вещи, даже комп, когда его с любовницей застала. Честно, даже видео на ютубе есть, хочешь покажу? Куча просмотров. Чокнутая на всю голову девица, а казалась такой тихоней.

– Ты-то откуда знаешь? – от просмотра ролика я отказался, жалко было тратить своё время.

– Маринка, – поморщился тот. Я усмехнулся.

Сергей ушёл в свою жизнь, казавшуюся мне такой благополучной со стороны, я остался. Нет, о мышке я не думал. Слишком много гадости сразу со дна поднималось, откуда только берётся. Не думать ни о чем было и приятнее, и легче. Колено чуть заныло, хотелось наклониться и растереть его. Но ловить чужие жалостливые взгляды? Увольте.

Подбежал Бублик, уселся прямо в грязь у моих ног, посмотрел на меня снизу вверх.

– Домой? – спросил я. Бублик тявкнул.

Дома на столе бумаги. Я честно пытался получать удовольствие от своей новой работы, которая, как ни удивительно, приносила хорошие деньги. Хотел, но не выходило. Скука смертная. Вся жизнь скука. Завибрировал требовательно телефон. Я посмотрел и поморщился. Аня. Только её не хватало сегодня, вот только и её, но она видимо это поняла и решила исправить.

– Привет, – бросила она в трубку. Голос, немного заискивающий, вызывал у меня раздражение. Ненависти к Аньке не было никогда. Только глухое раздражение. – Как дела?

– Пока не позвонила ты, были хорошо.

Она засмеялась, рассыпалась звонким колокольчиком, словно я сделал ей комплимент. У Ани был талант – она в упор не видела того, чего ей видеть не хотелось. Я слушал и слушал её щебет, гадая, когда ей надоест и что ей надо. А что-то нужно было ей всегда.

– Я соскучилась по Бублику. Подумала, если я в городе, я здесь ещё три дня буду, я заеду к тебе? Погуляли бы с животинкой, выпили вина. Мы же не чужие друг другу люди.

Я представил себе Аньку. Голую, подо мной, такую испорченную, но такую послушную, податливую. И понял – хочу. И от этого стало обидно, ничему меня не учит жизнь.

– Так я приеду?

– Нет, Аня, я занят.

Она фыркнула в трубку. Так она выражала своё сомнение к тому, что я, находящийся на обочине жизни, могу быть чем-то занят. Я напрягся. Если Анька вбивала что-то в свою пустую обычно голову, выбить это обратно не было никакой возможности. Попытался вспомнить, есть ли у неё ключи от моей квартиры, или я их забрал? Представил, как Анька, ведомая ей одной понятными интересами, преследует меня и Бублика следующие три дня. И откровенно испугался.

Сбросил звонок, посмотрел на собаку.

– Хочешь встречаться с Анной?

Бублик гавкнул. Мне показалось, что сердито. Разъяренно даже. Это памятливое создание наверняка думает сейчас о том дне, когда Анька носилась за ним по квартире и пыталась прибить погрызенными ботфортами. К слову сказать, убить ими было легче лёгкого, каблуки сантиметров пятнадцать, не меньше.

– Ну значит, уходим на дно.

После недолгих раздумий я накидал вещей в небольшую дорожную сумку. По дороге позвоню Сергею, скажу, чтобы не терял. Посмотрел на ждущие меня на столе бумаги. И повинуясь импульсу, смял их, сбросил на пол. Глупо, но стало легче. Недаром мама говорила, что я отказываюсь взрослеть.

– Поедем в деревню?

Бублик оторвал от пола толстую задницу и вприпрыжку побежал к дверям. Вскоре город остался позади. Я ехал в дом, который оставил мне отец. Дом, который переходил в нашей семье из поколения в поколение вот уже двести лет, доставшись от не в меру разбогатевшего и умершего, не успевшего спустить нажитое, предка. Во времена Советов дом из наших цепких рук уплыл, но в начале девяностых вернулся. Я был совсем ребёнком, но помню, как радовался отец, тогда ещё безоговорочно мой, как гордился им дед. По сучьей случайности, по недоброй воле умершего отца от дома мне досталась только половина. А половина дома моих предков уплыла в цепкие ручки белесой мышки. Я пытался выкупить у неё эту долю, даже выпросил у матери её номер телефона, но она просто меня игнорировала. Я смирился, благо, что в наш город она носу не казала, и в минуты, когда я хотел убежать от себя самого, и от всего мира тоже, дом был в полном моём распоряжении. Моём и Бублика.

В деревню Аньку не загнать ни за какие коврижки даже летом, даже ради того, чтобы она в очередной раз доказала себе, что не потеряла власти надо мной.

Показался лес, в детстве знакомый до последней тропки, но и сейчас не потерявший для меня своей притягательности. Камышка грозила разлиться со дня на день, я даже помечтал об этом: оказаться отрезанным от всех обязательств на несколько дней. В очередной раз сбежать,  сделав вид, что это не я, это просто обстоятельства. Обстоятельства, мать их.

Бублика свобода пьянила. Наш дом, стоящий в стороне от деревни, в излучине неглубокой речки, он обожал. Оставил меня разжигать печь и унесся по своим собачьим делам – здесь ему разрешалось гулять без поводка. Первая ночь на природе была удивительно спокойной.

Снился мне лёд. Он часто снился. Он и я, полный сил, уверенности в себе, упивающийся своим превосходством. А потом боль. Такая обжигающая, невыносимая, разом перечеркивающая все. И ты ждёшь вердикта, но сам понимаешь: все, отбегался.

Я проснулся и долго лежал, слушая тишину и чуть слышное потрескивание горящих дров в камине. Рядом спал Бублик, его толстенький, круглый бок размеренно вздымался в такт дыханию.

Тебе уже тридцать, говорили мне, когда это случилось. Тебе бы все равно пришлось уйти. А так ты ушёл красиво, так, что это запомнили. Говорили, а в глазах жалость. Презрение. Злорадство. В Анькиных глазах страх, страх за её шкуру, она всегда её холила, лелеяла и берегла. И в её планы вовсе не входит сидеть у постели человека, перенесшего вот уже третью операцию, на которую вдруг оказались потрачены почти все сбережения. Вдруг – потому что я никогда не жалел денег. Та же Анька спускала их с превеликим удовольствием. Машины, самые дорогие тряпки, люксовый отдых, зависть в глазах подружек. Вот что нужно было Ане. А не стонущий от боли, сломанный бывший спортсмен, у которого, кроме претензий к жизни, двухкомнатной квартиры и половины старого дома в деревне, не осталось ничего. Анька ушла, не обещав вернуться. Так какого хрена ей нужно сейчас?

Ответа на этот вопрос не находилось. Занимался серый, неторопливый рассвет, на смену которому пришёл такой же серый день. Войти в состояние гармонии с собой или хотя бы примириться с жизнью никак не выходило. Я метался по дому, словно загнанный зверь. На улицу выходить не вариант, там нечего делать ещё минимум недели две. В остывшем за зиму доме тоже не сиделось. Я уже жалел, что сбежал из города, но не возвращался из одного лишь упрямства. Зато Бублику было хорошо, он бегал, проваливаясь в снег, и пытался охотиться на затаившихся там полёвок.

К вечеру зарядил дождь. К тому моменту, когда упала ночь, я был готов ненавидеть всех. Аньку, за то, что когда-то ушла, но не нашла в себе сил сделать это до конца. Отца, который сначала ушёл, а потом и вовсе умер. Свою ногу, которая взяла и сломалась и теперь никуда не годится. Даже Сергея, у которого все хорошо.

А чертова собака пропала. Я открыл дверь на веранду, чтобы Бублик забежал, вернувшись. Но даже ему было лучше без меня. Хотя о чем я? Я бы сам от себя сбежал с превеликим удовольствием. В конце концов я не выдержал, надел высокие сапоги, стоявшие тут, в сенях, уже лет десять и вышел на улицу. К ночи распогодилось, дождь уже не лил в полную силу, а лишь едва моросил. За день Бублик уже протоптал тропинку, по ней я и пошел.

Не знаю, что я хотел увидеть. Но явно не свою собаку, в обнимку с льющей слёзы пьяной девицей. Признаюсь, сначала я подумал, что это Анька, которая решилась взять штурмом и деревню, и меня. Но голова, торчащая из ворота куртки, была светлой. Светлые, чуть промокшие пряди падали на спину и змеились по мокрой ткани. Бублик почувствовал моё приближение, скосил взгляд, но остался сидеть там же, где и был. Маленький, падкий до женщин предатель.

Девица вещала на тему, какая жизнь говно и какие мужики сволочи. Я хмыкнул, пожалуй, я мог бы согласиться с ней по обоим пунктам.

– Его зовут Бубликом, – сказал я.

И в тот момент, когда она чертыхнулась, выронила свою бутылку, я узнал её. Жалкую, пьяную, пахнущую табачным дымом. Такую ненавистную.

– Больше некуда было ехать?  – спросил я, словно мне самому было куда бежать.

Она поднялась, отряхнула зачем-то колени. Медленно обернулась.

– Это мой дом, – и с вызовом вздернула подбородок. Учитывая, что она макушкой уперлась бы мне в подбородок, если бы, конечно, подошла настолько близко, это было смешно. – Наполовину.

– Ты даже не приехала на его похороны.

Она открыла рот, словно хотела что-то сказать. Но не сказала. Подняла бутылку, которая до этого была воткнута в снег, отхлебнула. Я сморщился. Заслуживала ли она моей ненависти? Она, которая лишила меня детства, которая отобрала все, что только можно, а потом посмеялась, даже проводить отца не приехала, которая послала меня в пешее анальное путешествие на просьбу выкупить семейный дом? Она, которая…я понял, что мысли ушли слишком далеко, на запретную много лет назад территорию, и усилием воли себя остановил. Её было так легко обвинить во всех своих бедах. Эта идея была такой заманчивой.

– Знаешь, что я хотела сказать тебе тогда, когда мне было восемь? И потом, долгих десять лет, каждую нашу встречу? Урод. Я хотела обозвать тебя уродом. Ну вот, сказала, и никакого удовольствия. Потому что ты жалок Руслан, просто жалок.

Она отпила из бутылки, обошла меня и, покачиваясь, пошла к дому. Бублик, виновато дернув хвостиком, припустил за ней.

– Мышь, – крикнул ей вслед я. – Белая, лабораторная, красноглазая.

– Похер, – сказала она и показала мне средний палец. – Мне на тебя похер. Вали из моего дома, неудачник.

Я вдруг подумал, что могу просто сжать рукой её тонкую белую шейку, сжать и чувствовать кожей, как из неё, пульсируя, толчками утекает жизнь, и несколько мгновений это было единственным моим желанием.

Глава вторая

Она.

Было холодно. Чертовски, непривычно холодно. Я вытянула руку к соседней подушке, привычно ища Антона. Но рука повисла над пустотой – вместо двуспальной любимой постели лишь узкая кушетка. А сама кроватка осталась далеко-далеко в прошлом, и на ней спит сейчас Антон, и возможно даже не один. Я стиснула зубы и выругалась. Сколько ночей должно пройти, чтобы я, проснувшись, не вспоминала своего мужа? Бывшего мужа…

В высокое окно без штор просачивается серый утренний рассвет. Комната обставлена по-спартански, раньше её только в крайних случаях использовали. Минимум мебели, поблекшие обои на стенах – когда-то, много лет назад, на них были золотистые узоры. Пыль, пустота, да горшок с засохшей геранью на подоконнике.  Я встала и поморщилась: спала одетой, ладно хоть сапоги с курткой сняла. Подошла к мутному, в разводах окну, зачем-то оторвала листик цветка, растерла его между пальцами в сухую серую пыль, которая по прежнему терпко пахла. Пахла моим детством. Когда я впервые приехала на эту дачу, пышный куст герани стоял на каждом подоконнике. А теперь вот…

О прошлом вспоминать не стоило. В прошлом эта дача была неразрывно связана для меня с Русланом. Наши матери носились с сумасшедшей идеей фикс, что можно сделать вид, что все остались семьёй, несмотря на развод его родителей. Ха, какая наивность. Чаще всего мы пересекались именно здесь. Я застонала и спрятала лицо в пахнущих геранью ладонях. Навалился вчерашний вечер: кошмарный, убийственный. Алкоголь в моей крови, Барбос, который Бублик, Руслан… Вчерашняя вспышка смелости кончилась до обидного скоро, я просто сбежала и заперлась в первой же попавшейся мне комнате. Упала на кушетку, борясь с головокружением и тошнотой, и все думала, думала о том, что Руслан сейчас где-то рядом, в этом же старом доме, и от этого было жутко. Сейчас, когда опьянение позади, мой нелепый детский страх поборен, но оставаться здесь? Увольте.

У двери сиротливо стояли мои сапоги, через спинку стула переброшена куртка. И то, и другое – отвратительно сырое и холодное. Я натянула их на себя, морщась и проклиная идиотскую идею напиться в одиночестве на краю света. Открыла дверь. Тёмный коридор тих. С трудом убедила себя, что никто меня не сожрет, если я выпью чая или кофе.  Поставила чайник на плиту, достала кружку с отбитой ручкой. Кружку я тоже помнила с детства.

На кухню вошёл Бублик. Плюхнулся на толстую задницу у моих ног, посмотрел на меня требовательно снизу вверх.

– Шоколадки кончились, – развела я виновато руками. Песик тявкнул. – Тихо, разбудишь Синюю Бороду!

Пёс был понятливым. Я налила себе чая, воспользовавшись запасами Руслана, и скормила его собаке его же печенюшку. В голове ещё немного звенело от выпитого вчера виски, но в целом я чувствовала себя неплохо, вот что значит предаваться порокам на свежем воздухе.  Вышла в сени, нашла лопату. Бублик шел за мной следом.

– Ну пошли, – сказала я ему. – Откопаем мою машину. Там ещё вкусности есть.

Колёса увязли порядком. Я не освободила даже одно, а устала так, словно фуру с цементом разгрузила. Сейчас, при свете дня, дом отсюда было хорошо видно, и я косилась на него взглядом поминутно, боясь появления Руслана, и зная, что этого не избежать. Пёс бегал вокруг машины, я откидывала лопатой мокрый и тяжёлый снег, время шло.

Руслан вышел из дома тогда, когда я перешла уже ко второму колесу. Уселся на веранде с банкой пива. Алкоголик, полудня нет, а он уже пьёт. Я довольно хмыкнула, мне нравилось видеть, что он ничем не лучше, а быть может даже хуже меня. Я осталась без мужа? А Руслан вон, мало того, что одинок, так ещё и алкоголик. От собственной вредности мне стало смешно, я фыркнула, привлекая этим внимание Бублика. Он вывалился из кустов и тявкнул. Руслан свистнул собаку с крыльца, но остался проигнорирован. Вот так, ты даже своей собаке не нужен.

Я извлекла из пакетов банку растворимого кофе и упаковку маффинов. Руки, непривычные к тяжелому физическому труду ныли, мне требовался перерыв. Я – хозяйка этого дома на пятьдесят долбанных процентов, сказала себя я, шагая на пригорок. Имею не меньшее право, чем он, находиться здесь. И все равно чувствовала себя испуганной восьмилетней девочкой, и это меня бесило. Я в двадцать один год уехала в другой город, выжила, построила с нуля карьеру, я состоялась. Пусть и накрылась медным тазом моя жизнь, я знаю, что не должна его бояться. Взрослая женщина, не ребёнок. Руслан сидел на веранде в плетеном кресле качалке, вытянув вперёд длинные ноги в потертых джинсах. Через ноги мне пришлось бы перешагнуть. Он специально это? На мгновение я впала в панику, но взяла себя в руки и перешагнула. Это было до смешного просто. Бросила взгляд на банку в его руках – нулевка. Ну вот, он ещё и не алкоголик. Впрочем, какой нормальный мужик сидит утром в компании своей собаки и пьёт безалкогольное пиво? Слабак.

Я готова была выдумать миллион различных причин, по которым Руслан был хуже меня, хуже Антона, хуже всех остальных людей. Чайник закипал так медленно, что я успела съесть три маффина, умыться и известись в ожидании. А когда налила кофе, пришёл он. Я не смотрела на него, мне было стыдно за вчерашнюю пьяную вспышку агрессии, и одновременно я понимала – если скажет хоть слово в мой адрес, снова взорвусь. Поэтому пила кофе и молчала. Кофе был горьким и невкусным, зато горячим.

– Камышка разлилась.

Я так привыкла к нашему молчанию, что от звука его голоса вздрогнула и едва не поперхнулась кофе. Подняла на него взгляд. Стоит в дверях, руки в карманах джинс, щетина двухдневная на лице. Глаза привычно чёрные, как сама ночь.

– И что? – с вызовом спросила я.

– Мост затопило. Пока не сильно, но к вечеру будет ещё больше воды.

– Я с тобой здесь сидеть не буду! – вспылила я.

– Удачи, – Руслан пожал плечами и ушел.

Допив кофе, я сполоснула чашку, поставила её в шкафчик. Помялась мгновение, вышла. Сидит все также. Точно специально. Я перешагнула через его ноги и свистнула собаку.

– Пойдём, Барбос.

Бублик послушно побежал за мной следом, мне показалось, что я слышу, как скрипят зубы его хозяина. Так-то.

Я ускорилась. Уже через час сугроб, в котором завязла моя машина, сдался и выпустил её на волю. Я подумала о том, что теперь придётся ехать к маме, с тоской посмотрела на серый дом. Такой план провалился! Подумала о том, что будь Руслан нормальным мужиком,  он мог бы предложить свою помощь, вместо того, чтобы пить пиво, любуясь моими страданиями.

– Светка, – решила  спросить сама у себя. – А ты бы приняла его помощь?

Постучала пальцами по рулю в раздумии. Машина ехала медленно, с пробуксовками, Бублик обгонял её и ждал впереди, на дороге, которая представляла собою две колеи с островком безопасности и сухости между ними. Решила быть честной сама с собой.

– Нет, не приняла бы. Но предложить-то он был обязан.

Речка, ещё вчера мирно лежащая в своих берегах, сегодня взбунтовалась. Я никогда ещё не была тут ранней весной и поэтому то, что мирная Камышка может быть такой широкой, меня поразило. Я подошла к самой воде. Она бурлила, перекатываясь через низкий мост. Навскидку, мост ушёл под воду сантиметров на пятнадцать, не больше. Просто очень широкая лужа. Я смогу, ничего сложного. Однако руки тряслись. Я нашла в сумке сигареты, в пачке последняя, прикурила, сидя на корточках на берегу. Прибежал Бублик, сел рядом.

– Беги обратно к своему хозяину. Тебя-то он не обижает. Везёт тебе, псинка.

Сухой сигаретный дым резал горло. Я прислушалась к себе – курить не хотелось. Пусть я и возвращалась в свою старую жизнь, но старые привычки уже переросла. Бросила недокуренную сигарету в речку, она закрутилась волчком в мутной воде, в которой плыли ветки, обломки льда и исчезла.

Бублик дёрнул было за ней, но у кромки воды остановился и попятился назад.

– Иди домой, – сказала я. – Если укусишь своего хозяина за задницу, я тебе ещё шоколадку принесу, имей ввиду. И ещё, пожелай мне удачи.

На всякий случай я подхватила гладкое, тяжёлое тельце собаки на руки и отнесла подальше от воды. Где Руслан? Надо смотреть за своим питомцем, как бы в воду за мной не полез. Песик остался послушно сидеть там, где я его оставила и смотреть мне вслед круглыми глазами, склонив голову.

 Я села за руль. Посмотрела на воду. Мутная, страшная. Но такая неширокая – всего-то несколько метров. Посмотрела на свои пальцы – чуть дрожат. С тоской оглянулась  назад, на пригорок, который прятал дом. Страшно. Сдаться бы и обратно. Но с пригорка широким шагом спускался Руслан, перед ним я бы точно не спасовала. Он и так считает меня трусихой. Автомобиль взревел двигателем и тихонько покатился к воде. Зашелестели, борясь с течением шины. Я чувствовала, как перекатываются под колесами крепкие бревна и это внушало уверенность. Я видела настил моста в перекатах воды. Все хорошо, половину уже почти проехала.

– Я смогу, это совсем не страшно, – прошептала я и крепче сжала руль, борясь с желанием зажмурить глаза.

Я хотела повернуться, посмотреть на оставшийся позади берег, пришёл ли Руслан, не полез ли Бублик в воду, когда увидела её. Огромная льдина, даже несколько сцепившихся льдин, неторопливо плыла прямо на меня, повинуясь течению. Первой мыслью было повернуть в сторону, избегая столкновения. Но куда повернуть, если я на мосту? Прибавила скорости, машинка дёрнулась вперёд, и я поняла – нет, не успею.

Скорость у льдины была невысокая, она ударила в бок машины вроде бы даже не сильно, глухо. На мгновение я обрадовалась – сейчас просто по газам и выеду, ничего же страшного, почти половину моста проехала. Но льдина была тяжёлая и упрямая. Даже упрямее меня. Я пыталась ехать вперёд, а она со всей своей глупой, бессмысленной силой толкала меня вбок, вниз с моста. Ладони вспотели, сердце заколотилось как сумасшедшее. Внутри машины обманчиво безопасно: тепло, сухо, едва слышно играет музыка. Но там, куда тащит меня эта глыба – ледяная, мутная вода. Боже, что делать-то? Я не успела ничего предпринять. Автомобиль, вздрогнув, завалился в сторону. Его понесло, вывернув вперед мордой, льдина освободилась и поплыла дальше, а я падала. Спокойно, – крикнула я сама себе. Вспомнила как строили этот мост. Это самое мелкое место в речушке. Местами вода доходила до колен, резвыми, холодными волнами перекатываясь по камням, именно поэтому его и выбрали. Я не утону ни в коем случае. Капот ухнул вниз, на лобовое стекло бросилась мутная вода, а я завизжала. Громко, что было сил. Отстегнулась, полезла на заднее сиденье, так как капот машины полностью ушёл под воду. Открыла окно. Боже, Боже, что же делать дальше? Как, блин, вылезти?

– Руку давай.

Я вытащила голову в окно. Прямо перед моим лицом неслась мутная вода, а моя машина нелепо торчала, уткнувшись капотом в дно, задние колёса ещё были на мосту. У вздернутого багажника стоял Руслан. Прямо ногами в этой отвратительной, холодной воде. Стоял и тянул мне руку.

– Руку давай, – нетерпеливо повторил он. – Быстрее. Или я уйду и выплывай сама.

Я вывалилась по пояс в окно, зажмурила глаза, пытаясь не смотреть на воду, брызги которой долетали до моего лица. Потянулась вперёд, Руслан схватил меня за руки и потянул на себя. Машина дернулась, стремясь проплыть дальше, вперёд, за той льдиной, с которой видимо уже успела сдружиться. Меня обожгло ледяной водой, в которую я внезапно провалилась по пояс. Но думала я только об одном – какого хрена его ладони так жгутся?

ОН.

В какой-то момент она ушла под воду с головой. Я даже испугался, что она возьмёт и поплывет следом за машиной. Ноги в ледяной воде мерзли, сразу заныло проклятое колено, я поднапрягся и вытащил её наконец на белый свет целиком. Сначала на мост, потом на берег. И нес её на руках. Охренеть. Я несу её на руках. Она тряслась, обычно бледное лицо казалось белым, как снег. Широко распахнутые глаза смотрели на меня из-под мокрых, слипшихся в стрелки ресниц. Я никогда ещё не видел её глаза так близко.

На берегу она очнулась и начала биться в моих руках.

– Руки! – истерично завизжала она. – Убери от меня свои руки!

Я послушно разжал руки, и она плюхнулась задницей на мокрую гальку берега. Подтянула коленки, уткнулась в них лицом и тонко заскулила.

– Машина, – вдруг сказала она. – Эта идиотская машина – все, что у меня осталось! А теперь нет, нет ничего!

И засмеялась. Подобрала с земли камень покрупнее и бросила его вслед уплывающей машине, от которой виднелась одна лишь крыша. Камень с всплеском плюхнулся в воду, до машины не долетев. Я пожал плечами. Её трясло, рыдания рвались вперемешку со смехом. Истерика, подумал я. Только бабской истерики мне сегодня не хватало. Подбежал Бублик и с громким лаем закружился вокруг неё. Пожалуй, истеричку надо вести домой.

– Пошли домой, – сказал я.

Она посмотрела на меня так, словно первый раз в жизни увидела. Поднялась на ноги, колени подогнулись, и она вновь повалилась на землю.

– Проклятье, – снова выругался я. Подхватил её на руки, мокрую, холодную, трясущуюся. – Если снова будешь визжать и брыкаться, я тебя снова уроню.

Она ничего не ответила, только крепче зажмурила глаза. А я снова нёс её на руках. Коленка болела просто отчаянно, так остро, что хотелось как в детстве, бежать к маме, чтобы она подула. Бублик решил, что мы играем, и выражал своё одобрение громким лаем. А я шёл и думал,  что сейчас мог бы ласкать податливое Анькино тело, а вместо этого несу на руках мокрую дуру. Сам виноват. Однако, несмотря на чёткое осознание своей виновности, раздражение не унималось. Снова посмотрел на неё – глаза так крепко зажмурены, что даже нос сморщился. Можно подумать, что если она не будет меня видеть, то от этого что-то изменится. Захотелось снова разжать руки и позволить упасть ей вниз, в грязный снег дороги, но я вспомнил, как неловко она пыталась встать на берегу, и понял, что поднимать ее мне придётся опять самому. Бублик забежал на веранду первым, я толкнул ногой дверь и вошёл в дом. Прошёл на кухню и усадил её на стул.

– Раздевайся.

Она посмотрела на свои руки, затем растерянно на меня.

– Моя машина, – сказала она. – Уплыла.

И снова рассмеялась. Я не выдержал и легонько шлепнул её по щеке. Не больно, просто рассчитывая на то, что обида и унижение вернут её наконец на грешную землю. Так и произошло. Глаза полыхнули огнём, рот поджался.

– Не. Трогай. Меня. Никогда.

Так и сказала, чётко, раздельно. Я повернулся поставить чайник, горячий чай ей пригодится, и постарался не думать с тоской о тех днях, которые придётся провести с ней под одной крышей. Огонь под чайником горел синим и чуть потрескивал, я тянул время, не желая поворачиваться к ней, не желая ей помогать. Прошло несколько минут. Тихо было так, что слышалось посвистывание начинающей закипать воды и сопение Бублика, улегшегося спать пол столом. Я обернулся. Она сидела и пыталась непослушным пальцами расстегнуть молнию на сапоге. Пять минут. Одна молния. Я мысленно застонал. Придётся ей помогать. Придётся её трогать.

Сел перед ней на корточки, одним движением расстегнул мокрый сапог, снял и отбросил его в сторону.

– Не трогай меня, – вновь сказала она, так тихо, что я едва слышал её голос из-за клацанья зубов.

– Пожалуйста, заткнись, – вполне миролюбиво попросил я и стянул второй сапог. Бросил его в сторону, к товарищу.

С неё уже натекла порядочная лужица воды, и она сидела в самом её центре на своей табуретке. Я чиркнул молнией куртки, извлёк из неё неподатливое промерзшее тело и на секунду притормозил, задумался. Она сидела и смотрела в одну точку, не отводя взгляда и не пытаясь даже попытаться мне помочь. А мне-то раздевать её дальше. Ладно, что я в самом деле голых баб не видел? Решился, потянул наверх её свитер.

– Руки подними, – попросил помощи я.

Она перевела на меня ничего не выражающий взгляд, затем послушно подняла негнущиеся руки. И осталась в одном долбанном лифчике, от которого я целомудренно отвел взгляд, борясь с застежкой её джинс. Я никогда не раздевал маленького ребёнка, но сейчас мне казалось, что я это делаю. С одной лишь разницей – ребёнок весил пятьдесят килограмм и имел тело, на которое не стоило смотреть лишь потому, что взгляд наоборот норовил это сделать. Я ушёл за пледом, а когда вернулся, первое, что увидел, это её спина. Белая, перечеркнутая поперёк полоской лифчика. Сгорбленная, чуть выпирают позвонки. По ним захотелось провести пальцем, как тогда, когда хотелось это сделать с её идиотской фривольной татуировкой, от которой сейчас не было и следа. Опасное желание.

Плед лег на её плечи, отсекая её от меня, от моих мыслей. Чайник уже давно вскипел, на нем даже крышка уже подпрыгивала. Я выключил его и налил ей чай. Протянул.

– Пей.

Она приняла кружку так неловко, что мне показалось, будто она вот-вот выплеснет её на свои колени, выглядывающие из под пледа. Попыталась отхлебнуть, сморщилась, застучала зубами о край кружки. Я выругался. Вспомнил про свои сырые ноги, про своё больное колено, принёс сухие носки и себе, и ей. Она все также безуспешно боролась с чаем.

Присел перед ней на корточки, взял одну её стопу. Такую маленькую, такую белую в моей смуглой ладони. Кожа на пальчиках чуть сморщилась от воды. Проклятье. Она не должна выглядеть так беззащитной, особенно сейчас. Не имеет права. Я поднял голову и встретился с ней взглядом. Её глаза казались тёмными на бледном лице, хотя я-то знаю, что они прозрачны как апрельское хмурое небо. Мокрые волосы висели сосульками, она смотрела на меня исподлобья, настороженно, выжидая. Даже зубами стучать перестала. А я смотрел на неё в ответ, не в силах отвести взгляд, и держал в руках её маленькую белую ступню.

Я с усилием оторвал взгляд. Посмотрел на её ногу в своих руках. Красивая, изящная маленькая ступня. Тонкая лодыжка, округлое колено чуть согнуто. Бедро прячется в складках пледа, мне хочется скользить взглядом туда, дальше за эту преграду из ткани. Она мешает, ткань хочется откинуть в сторону. Ещё ловлю себя на нелепом желании – её хочется укусить. Не легонько, игриво, а не жалея сил, впиваясь зубами, отрывая куски белой плоти. Принося настоящую, не шуточную боль, вызывая крики… Я сглотнул. Направление моих мыслей мне очень не нравилось. Я знал, куда они приводят.

– Отпусти, – вдруг тихо попросила она.

Интересно, о чем она сейчас? О муже, оставшемся в другом городе с чужой женщиной? О машине, уплывшей вдаль? А быть может, о том, что моя рука может взять, и подняться вверх по её ноге? Бред, очнись, Руслан, она тебя ненавидит и имеет на это все права.

Отняла свою ногу, моей ладони стало холодно без неё. Я дал ей носки и тапочки, огромные, нелепые. Отошёл в сторонку, и смотрел, как неловко она надевает их, не поднимая голову, боясь встретиться со мной взглядом.

Я не пил принципиально. Я хорошо помнил, во что может вылиться краткое алкогольное забвение. Плюс, ещё свежи в памяти воспоминания о том, как я пытался залить стресс – ничего хорошего. Именно с этих дней, которые были полны отвращения к себе и беспробудного пьянства, в одном из шкафчиков старой кухни стояло полбутылки коньяка. Давно стояло, два года как. Я похлопал дверцами шкафчиков, нашёл искомое. Бутылка стояла так долго, что от неё на моих пальцах остались пыльные пятна. Вдруг остро, до боли захотелось выпить самому, но я пресек это желание. Не люблю возвращаться назад. Плеснул в кружку с четверть, повернулся к ней. Не знаю, почему, но я никогда не называл её по имени. Даже про себя. Ни разу.

Она уже была в носках, вязаные, ярко малинового цвета, разношенные, подаренные ещё бабушкой миллион лет назад. Они были ей широки, и из них смешно торчали тонкие лодыжки. Тапочки тоже были велики, размеров на пять-семь. Она укуталась в плед так, что только тапочки с носками из-под него и торчали, и тряслась мелкой дрожью.

– Выпей, – я протянул ей кружку с алкоголем.

– Нет, – неожиданно твёрдо сказала она, поднимаясь на ноги. – То, что ты вчера видел меня пьяной, не говорит о том, что я отношусь к породе людей, заливающих горе алкоголем.

Сучка. Раньше я называл её про себя коротко – она. А теперь буду называть сучкой. Я больше чем уверен, что она прямым текстом намекает про мой алкогольный раж, в который я впал, потеряв все. Карьеру, хотя о чем я? Спорт был для меня не работой. Я жил им. Потерял смысл жизни, средства к существованию, потерял даже Аньку.

– Очень мило, что ты следила за событиями моей личной жизни, – как можно более едко сказал я. – В то время как мне было до тебя похер.

– Ну конечно, когда тебе обо мне думать, ты же бухал. Неудачник.

– Тебе не понять, что я потерял. Ты плакала из-за утонувшей машины.

– Конечно, – вдруг крикнула она. – Как мне понять! Я же мышь! Тупая истеричка и малолетняя шлюха! Откуда мне знать, что такое потери?

Бублик выскочил из-под стола и испуганно взвизгнул. Он боялся ссор, как ребёнок, ещё с тех пор, когда я жил с Анькой. Анька заводилась с пол оборота, и утихомирить её можно было лишь звонкой пощечиной и диким сексом. Впрочем, неплохо работали и денежные подачки. Боюсь, сейчас он решил, что прежние времена вернулись. Я хотел сказать ему, что это невозможно, это глупость, эта девушка, что стоит передо мной, тяжело дыша  – полна старых обид, но она ничего не значит для меня. Ничего. И нелепое желание мять и кусать её тело тоже ничего не значит. Оно прошло, испарилось, придавленное тяжёлым словом неудачник.

– Можешь не благодарить меня за спасение.

– И в мыслях не было, – она, чуть качнувшись, повернулась к дверям и остановилась вдруг. Длинный плед волочился за ней по полу, кончик его вымок в натекшей на пол луже. Подумала немного. Я смотрел на неё, и понимал, что сейчас старая ненависть, обида толкает её, как и меня когда то, заставляет выискивать слова, которые могут ранить ещё больнее. И сказала, кивнув на кружку с коньяком, которую я все ещё держал в руках: – Выпей. Ты же хочешь, я знаю.

И ушла. Оставив меня наедине с забористо пахнущим коньяком и мгновенно вспыхнувшей яростью. Вдруг захотелось последовать её совету, взять, и выпить залпом содержимое кружки. Я воочию представил, как коньяк обжигает моё горло и растекается теплом по венам, даря покой и ясность мыслей. Но все, что я сделал, это, широко размахнувшись, бросил кружкой о стену. Она упала, расколовшись и расплескав коньяк. Следующее желание – так же раздавить её голову. Сжать руками и надавить что есть сил, дробя на мелкие кусочки. Я шагнул вперёд, наступил на осколки, которые хрустнули под подошвами. Убить её. Её давно нужно было убить, ещё тогда, много лет назад. Еще тогда, когда она не вызывала у меня таких…мыслей. Я сам удивился ярости, которая вдруг меня охватила.  Я шагал по темному коридору, такого короткому, и думал, неужели я и в самом деле возьму, и убью её? Коридор закончился до обидного быстро. Я нашёл её в гостиной. Она сидела на стуле, прислонив его к тёплому боку кирпичной печи, и спала, свесив голову. Я ухмыльнулся. И это её я собрался убивать? Жалкую, насквозь замерзшую, которую – сам не могу поверить –  за что-то любит моя мама. А дальше  я сделал то, за что потом корил себя до самого рассвета. Я поднял её на руки. Такую лёгкую, почти невесомую. Теперь, спящей, она не притворялась, не зажмуривала сердито глаза – она просто спала. И прижималась ко мне, приникала всем сладким сонным телом. Я выругался. Положил её на диван, на котором сам коротал прошлую ночь. Накрыл одеялом, подкинул в печь дров. Успокоившийся Бублик появился из ниоткуда, влез на диван и лег в её ногах.

Глава третья

  Я проснулась, но ещё несколько минут пролежала, прислушиваясь и боясь открывать глаза. Тишина. Треск дров в печке, значит, Руслан был здесь, причём недавно. Быть может и сейчас он тут? Тёплое, чуть колкое в ногах – бок Бублика. Я в белье, которое уже успело высохнуть, мне невыносимо жарко под пледом и одеялом. Лежу и стараюсь не вспоминать о том, как Руслан меня вчера раздевал. Свою ногу в его ладонях. В горячих мужских ладонях. Нет, не думать об этом, иначе можно мозгами тронуться. Наконец, решившись, открыла глаза: Бублик, я, печка. Все. Вполне ожидаемо.

   Через спинку дивана, на котором я спала, перекинут длинный халат. Папин. Я надела его, ткань, после моего жаркого кокона из одеял, казалась прохладной, по коже пробежала дрожь. Поежилась. Вдруг показалось, что халат до сих пор пахнет папой. Таким родным, несмотря на то, что родным он мне не был. Единственным. Он так легко смог принять ребёнка любимой женщины, так естественно. Вообще, Руслану повезло с родителями. Сколько раз я мечтала о том, чтобы его папа был и моим тоже? Он предлагал меня удочерить, а мама отказалась, почему, интересно?

   И вообще, как у таких замечательных людей мог родиться такой сноб?

   Бублик спрыгнул с дивана, заслышав мою возню. Песочного света, с рыжими подпалинами толстый пёс. Откуда он у Руслана? Они же так не подходят друг другу. Категорически не подходят.

– Пойдём завтракать? Или обедать? Как измеряется время в этой глуши?

  За окнами было светло – это единственное, что я могла понять. В желудке недовольно заурчало. Все моё тело ныло. Полдня с лопатой в руках, потом купание в ледяной воде. Бублик требовательность гавкнул, отвлекая от ненужных мыслей.

– Ты прав, мой милый. Сначала поедим, потом пострадаем.

   В коридоре было темно и прохладно. На кухне небольшой кучкой на полу лежали мои мокрые вещи. Я подняла их и, расправив, повесила на батарею. Надеюсь, что все же смогу вернуться в город в ближайшие дни.

   Чайник тихо посвистывал, а я сидела, смотрела на выщербленное блюдце с печеньем и думала. Думала о себе. Я и так смирила в себе всю гордость, понуждая вернуться в родной город. Я знала, что просто не смогу жить там, где Антон со своей…любовницей. У нас все было общим – жильё, работа, друзья. Как делить, не нанося друг другу кровавых ран? Нет, кто-то должен уйти. Мне это сделать легче, ведь у меня была жизнь до.

   Я подумала, ведь единственное, что у меня осталось от прошлого – это автомобиль, который ржавеет где-то на заиленном речном дне. А вместе с ним мои документы, мои деньги, мой телефон, в конце концов. О гордости больше и речи нет, её нужно просто засунуть в задницу, и возвращаться под отчий кров пешком. Навернулись слёзы. Горькие, обидные. Я не позволила им течь, вытерла тыльной стороной ладони. Я не хочу, чтобы Руслан видел меня плачущей, меня и так бросает из крайности в крайность.

    Я налила себе чаю, а в блюдце, стоящее на полу, молока. У меня не было собаки, я не знаю, что они едят. Но в голове ярко всплыли стойкие воспоминания из детства – толстый щенок, лакающий из блюдца молоко. Интересно, где и когда я это видела? Бублик от молока не отказался. Мне начинало казаться, что он всеяден.

   Взяла свой чай и вышла на улицу. Снег таял просто стремительно. Там, где вчера ещё серели сугробы, сейчас показалась мокрая чёрная земля. Над ней едва-едва явился парок. Небо было чистым, пронзительно голубым, таким, каким бывает, наверное, только весной. С него потоками лился яркий солнечный свет, не щадя прогоняющий с земли остатки зимы. По небу тянулся косяк птиц. Длинный, почти идеальной формы. Я представила, сколько дней они летели вот так, чтобы как я вернуться к истокам, и почувствовала, как на глаза снова наворачиваются непрошеные слёзы.

   Косяк уже скрылся за лесистыми горизонтом, когда на небе появилась отставшая птица. Она летела, тяжело махая крыльями и истошно крякая, но её никто не ждал. И мне вдруг так остро, до боли стало жалко эту уставшую, всеми брошенную утку, что захотелось вдруг пожалеть её, забрать домой, показать, что она хоть кому-то нужна… Глупое, смешное желание. Во-первых, этой утке я на фиг не сдалась. А во-вторых, у меня и дома теперь настоящего нет.

   Пёс выскочил из дома. Интересно все же, который час? Где его хозяин? Мирно спит? Или также выжидает, избегая моего общества, боясь моих истерик? Чай был допит, кружка отставлена в сторону. Домой идти не хотелось – не хотелось вообще никуда идти. От реки долетел резкий, неожиданный в деревенской тиши звук – автомобильный клаксон. Я побежала вниз, увязая тапочками в грязи, и даже не думая о том, как буду выглядеть со стороны. Сбежала и выдохнула – Маринка. Стоит на том берегу реки, смеётся.

– Сейчас тебя спасать будем! – прокричала довольная подружка.

  Через каких то сорок минут я уже была переправлена на другой берег стараниями жителей местной деревни.

– Как ты догадалась?

– Сергей сказал, что Руслан здесь. Вот я и поехала, – Маринка пожала плечами.

 На мне были надеты разномастные тряпки, которые мама годами свозила на дачу, ещё тогда, когда папа жив был. Джинсы, которые я носила ещё в десятом классе, растянутый свитер, резиновые сапоги. Но я счастлива, так наверное чувствуют себя арестанты, покидая места заключения.

– А Руслан? – вдруг спросила Маринка, сбивая мой боевой настрой.

 Я обернулась. Руслан стоял наверху, на пригорке, и к нам не спешил. Мне вдруг стало жаль его, жаль всех тех слов, что я ему наговорила. Но они копились во мне столько лет, что имели право быть сказанными. Я отвернулась от лицезрения физиономии Руслана и пожала плечами.

– Он не ребёнок. Пусть делает, что хочет.

– Придурок гордый, – сказала Маринка и села в автомобиль.

  Я расположилась на переднем пассажирском сиденье, щелкнула ремнем и улыбнулась. Наконец-то, хоть что-то было хорошо. А если не хорошо, то хотя бы нормально. Посмотрела на подругу. Она сидела, сжав руками руль, и почему-то трогаться не спешила.

– Марин? – спросила я.

  Она повернулась ко мне, и по одному лишь её взгляду я поняла, что сейчас она сделает мне больно, осознавая это, но не в силах предотвратить. Я сжалась, готовясь.

– Света, я не знала, как тебе сказать. Наверное, лучше сейчас, пока мы не вернулись в город. Я беременна, Свет.

   И стиснула мои пальцы, виновато заглядывая в мои глаза. А на меня разом обрушилось то, что я старательно гнала от себя уже два года. Пастельно-бежевые стены больницы, навязчивый запах лекарств, отчаяние, витающее в воздухе, и ребёнок внутри моего живота, у которого нет шансов выжить.

Маринка была одним из слонов, которые держали на своей спине мой мир, мою жизнь. Я не смогла бы сделать ей больно. Нет, никогда. Я посмотрела на неё – в глазах страх. Она боится меня обидеть. Боже, какая же она хорошая. И как же замечательно, что она у меня есть. Я накрыла её руку своей ладонью.

– Марина, – сказала я ей. – Глупая ты дурочка. Как ты могла вообще переживать по этому поводу? Ты что, думала, что я вовсе запрещу тебе рожать? Да я счастлива. Я даже пинетки научусь вязать, честно. И стану самой лучше в мире крестной.

Она потянулась ко мне, обняла крепко, так, что кости едва не затрещали. И откуда только силы в столь тонком тельце? И заплакала.

– Нет, ты не подумай, я знала, что будешь рада. Я знаю, что ты всегда за меня. Но мне так не хотелось делать тебе больно!

– Все хорошо. И поехали уже в город.

Маринка громогласно высморкалась в белоснежный носовой платок, улыбнулась мне. Робко, испуганно. Словно все ещё не веря, что все страшное позади. Надеюсь, она никогда и не узнаёт, каково оно на самом деле, то самое страшное.

Машина рыкнула и дёрнулась вперёд по вязкой грязи дороги. Утонувший мост, пригорок, на котором стоял дом, Руслан, два мужичка с честно заработанной за вывоз меня на тракторе бутылкой водки – все это осталось позади. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. И провалилась в прошлое, туда, куда зареклась ходить. Но мысли были своевольны, они нисколько мне не подчинялись.

Я снова в больничной палате. Светлые, бежевые стены, потолок в серую клеточку. Из моей руки торчит тонкая игла капельницы. В прозрачной трубке, что тянется от неё вверх, к флакону, пузырек воздуха. Я лежу и лениво  фантазирую на тему, что будет, если он вдруг оторвется и вопреки всем законам физики заскользит вниз, проникнет в мою вену, устремится к сердцу, хватит ли сил этому пузырьку, чтобы подарить мне смерть?

Ответа на вопрос я не нахожу, пузырек все так же висит на своём месте. Я жива. Я даже здорова и, вероятно, проживу много-много лет. А вот ребёнок внутри меня, которого я ношу уже пять месяцев, которого так хотела, он умирает. И это неотвратимо, сколько не цепляйся за пустые надежды.

– Понимаете, – говорит мне врач, имя которого я никак не могу запомнить. – Это непредсказуемая, очень редкая реакция. Ваш организм просто отторгает ребёнка. И мы ничего не можем с этим сделать.

– У меня положительный резус фактор, – в сотый раз говорю я. – И у мужа тоже.

– Я понимаю, – разводит руками врач. – Просто судьба свела вас с вероятно единственным человеком в мире, от которого вы не сможете иметь детей. Хотя, быть может, в следующую беременность вам повезет. Мы назначим ещё одно переливание крови…

Он сыплет терминами, смысла которых я не понимаю. О генах, группах крови, уровне биллирубина в крови моего ребёнка. О нагрузке, которую сейчас испытывают его органы. Я понимаю только одно – ему больно. Маленький ребёнок, который решил появиться на свет с моей помощью, прогадал. И теперь мучается. Я могу прервать его мучения одной лишь росписью вот в этой светло-серой бумажке, но мне не хватает духу. Пока он жив, я все еще могу надеяться.

Мои надежды были грубо смяты действительностью. Мы продержались ещё две недели, я и ребёнок внутри меня. А потом его сердце сдалось и перестало биться. Мне хотелось просто открыть окно шестого этажа и шагнуть на улицу. А меня никто не понимал.

– Вам только двадцать шесть лет, – похлопал меня по плечу врач. – У вас ещё будут дети.

– А давай съездим на море? – предложил Антон. – Снимем стресс.

Когда я услышала про море, я бросилась на него, и трое человек с трудом меня удерживали. То, что для него было стрессом, для меня было смертью моего ребёнка. Но время лечит. Раны на сердце рубцуются. Сейчас я даже говорила себе – может, это к лучшему? Что малыш не родился. Ведь мы с его отцом так некрасиво расстались… В глубине души я понимаю – нет, не к лучшему. Но обманывать себя так легко.

Пока я плавала в своём прошлом, небольшое расстояние до города было преодолено. Можно было бы попросить у Маринки телефон, позвонить матери, предупредить ее…но не хотелось. Свалюсь, как снег на голову, без документов и в старых резиновых сапогах.

Маринка считала иначе. Я с удивлением поняла, что она тормозит у своего подъезда.

– Примешь душ, шмотки тебе подберем, потом будем думать.

Спорить я не стала и вскоре уже нежилась под горячими струями воды. Меня ждала чистая одежда, из кухни уже пахло едой. Желудок вновь обиженно заворчал, не могла даже вспомнить, когда я ела последний раз. Я закуталась в пушистый Маринкин халат и вышла из ванной.

Подруга жарила мясо, на столе уже стоял салат, несколько видов бутербродов, откупоренная бутылка вина. Для меня, видимо.

– Если мы будем ждать до июня, – говорила Маринка, пока я ела, – У меня вырастет живот. Наверняка. Поэтому мы решили, на фиг все приметы, наша свадьба будет в мае. Знаешь, тогда, когда яблони и вишни цветут. Надо подгадать, не ошибиться, остался-то месяц. Спрошу у мамы твоей, она-то точно знает, когда и что в этом году зацветет.

Она все говорила, я ела, отпивая периодически из бокала, чтобы не обидеть Марину. В её глазах горел энтузиазм.

– Знаешь, оставайся у нас. Пока не решишь с жильем.

Ах, я была бы рада. Я была бы просто счастлива хоть несколько дней не делить ни с кем Маринку. Но куда девать её будущего мужа?

Словно в ответ на мои мысли хлопнула дверь, Сергей вернулся. Маринка подпрыгнула и понеслась ему навстречу, я сразу же почувствовала себя лишней.

– Хочу, чтоб все было красиво. Да, пусть глупо, но я так хочу. – Я смотрела на Марину, на счастье, плещущееся в ее глазах, и думала, раз она хочет, то можно дать.  В конце концов, оптимисты женятся лишь раз в жизни. – Большая, шумная свадьба. Со всеми родными и близкими. Да, Сереж? Пусть даже подерутся разок. Мне не жалко. А ты будешь свидетельницей.

Я тосклива вздохнула, выловила из салата последний ломтик помидора, не торопясь его сжевала и поднялась. Надо так надо. Пусть на душе кошки скребут, пусть видеть столько родных и старых друзей разом именно сейчас для меня смерти подобно, если Маринке нужно, я смогу.

– А свидетель кто? – решила я проявить запоздалое любопытство.

И Сергей, и Марина замерли. Словно дети, пойманные на баловстве. Меня охватили нехорошие предчувствия.

– Руслан, – ответил Сергей, а Маринка вскинула на меня виноватый взгляд.

Он Прода 25.04

– Нет, это нелепо, – сказал я. Громко, вслух.

Бублик поднял голову, привлеченный моим голосом. И посмотрел укоризненно – чего, мол, по пустякам беспокоишь? Я не спорил. Пустяк. Наверное, для всех остальных в мире людей. Но не для меня, к сожалению.

– Кто устраивает свадьбу в тридцать три года? Это прерогатива студентов, Бублик. Молодых и глупых. А не взрослых, на четвёртом десятке мужиков. Мужики на четвёртом десятке должны хватать приглянувшуюся бабу, перекидывать через плечо и утаскивать в пещеру плодить маленьких голеньких деток. И никаких платьев белых, и букетов, и криков горько.

Грязь почти высохла, сквозь землю пробивалась редкая, пока зелёная трава. Пахло весной, весна наступала по всем фронтам. Бублик обнюхивал каждый голый ещё кустик, покрытый метками свободных сородичей. Он хотел гулять, я тащил его обратно в квартиру.

Я и так тянул время просто безобразно долго.  Зазвонил телефон.

– Да, – ответил я после недолгого молчания.

– Это не страшно, – сказал в трубку Сергей. – А потом ты можешь напиться. Даже я могу потом с тобой напиться.

– Это блажь, Сергей.

– Ты откажешь беременной Маринке?

Беременной Маринке я отказать не мог, и Сергей прекрасно это знал. Тогда, два года назад, она и Сергей были единственными людьми, которые пытались помочь мне выкарабкаться из того дерьма, в которое я себя загнал.

– Ты умеешь уговаривать.

Сергей рассмеялся. А я очень старался ему не завидовать.

– А со свидетельницей определились?

– Ты же знаешь. Не настолько же ты наивен.

– Проклятье, – я обречённо застонал. – А вариантов никаких?

– Либо Анька, либо Светка.

Черт. Бабы, которых я не выношу, заполонили этот мир.

– Анька поэтому здесь отирается?

– Я не могу не пригласить на свадьбу свою младшую сестру. И вообще, сколько можно бегать от проблем? Жду тебя уже через полчаса.

Встреча была назначена в одном из ресторанчиков в центре города. И я просто обязан на ней быть – по крайней мере, так мне сказала Марина. Я вздохнул. Но послушно вышел из квартиры и вскоре уже выезжал со двора. На одном из перекрестков сломался светофор и образовался затор. Я приткнулся в хвост пробке, понадеявшись, что она отнимет у меня весь вечер. Стоял на этом перекрёстке, открыв слегка окно, в которое текла весна, слушал музыку. Идеально. Место на соседней полосе не осталось вакантным – туда прибилась маленькая бабская машинка. За рулём сидела блондинка. Блондинки меня преследуют. Увидев меня, опустила стекло и залихватски подмигнула. Почему бы и нет, подумал я? Посмотрел на неё. Все на месте, девица весьма аппетитно укомплектована. Но отчего-то аппетита не вызывает. Слишком яркий макияж, слишком вызывающий вид, даже грудь казалась слишком большой. С каких пор, Руслан? И какой должна быть тогда девушка, чтобы угодить старому самодуру? Перед глазами мелькнули серые глаза, крепко, до морщинок на носу зажмуренные, что есть сил. Лёгкое тонкое тело. Маленькая белая ступня в моих ладонях. Проклятье. Я схожу с ума. Сзади истошно завопил клаксон – движение тронулось, а я даже не заметил, думая о невозможных вещах. Блондинка, а вместе с ней и возможный сегодня секс повернули направо и укатили в своей крохотной красной машинке.

Несмотря на идиотские мысли, настроение неуловимо поднялось. Я вдруг почувствовал, что вот она, весна, а мне всего тридцать два, и если не считать коленки, я здоров и силён, и мне блондинки улыбаются зазывно. Автомобиль въехал на подземную парковку торгового центра и сразу же потерялся среди сотен таких же безликих автомобилей. Пахло сырой резиной, и отчего-то едва уловимым запахом метро. Я запер авто и скорым шагом пошёл в к виднеющейся впереди кабине лифта.

Перед ней, прямо на коленях на бетоне стояла девушка и торопливо собирала рассыпавшиеся из сумки вещи. Очередная блондинка. Какой-то маленький яркий флакончик откатился далеко в сторону, и девица потянулась за ним, оттопырив кверху аппетитную попку. Попка была обтянута короткой юбкой, и, потянись девушка чуть дальше, я бы смог лицезреть ее бельё. Но эта блондинка в отличие от той, в пробке, была именно той самой, нужной масти. То есть отторжения мысль о близости с ней не вызывала.

– Вам помочь? – спросил я, наклоняясь за тюбиком губной помады.

– Не стоит, – ответила девица и поднялась.

Я выругался, про себя естественно. А сам почему-то не мог отвести взгляда от еле заметных крапинок на её коленях – это отпечатались неровности бетона. Захотелось провести по ним ладонью, проверяя, не пристала ли пыль.

– Будешь пялиться на мои колени, или мы поедем?

– Разумеется, если ты согласишься ехать со мной в одном лифте, – ответил я и шагнул в открывшуюся кабину. Она, едва хмыкнув – за мной следом.

Больше желающих не было, тихо заиграла музыка, лифт тронулся. Ехать всего три секунды. Она, а это именно та самая она, стояла в своём углу, воинственно выпятив подбородок. Такой я ещё не видел. Ярко-красный рот притягивал взгляд, кривился в ехидной улыбке. Неприлично короткая юбка, коленки под ней, сапожки на высоких каблуках, духи, которые пахли не привычными цветами-фруктами, а пахли едва уловимо ею, пахли сексом, разве такое возможно? Такой она мне не нравилась. Мокрой и пьяной, в нелепых резиновых сапогах она была безопаснее.

– Видишь, всего три секунды, –  зачем-то улыбнулся я.

Это была провокация. Провокация самой судьбы. Такой насмешки она не вынесла. Лифт протяжно, почти по-человечески застонал, затрясся и остановился между подземным и первым этажом.

– Это же неправда? – отчего-то шёпотом спросила она.

Подошла и попинала стеклянную дверь лифта. Разумеется, ничего не произошло. Затем принялась раздражённо тыкать в панель с кнопками, пытаясь вызвать лифтера. У меня снова зазвонил телефон.

– Ты где? Мы с Мариной уже на месте.

– Сергей, я в лифте застрял. Честно. Здесь же, в ТЦ. Вместе с вашей свидетельницей.

– Врёшь.

– К сожалению, нет. Найди мне пожалуйста того, кто меня отсюда достанет.

– Попробую.

Сквозь стеклянные стены лифта было видно ноги проходящих мимо людей. До нас никому не было дела. Моя соседка потопталась на месте и сползла по стенке на пол. Уселась на корточки и уткнулась в телефон. Видимо, купила новый. Я бы на корточках долго не просидел – колено начинала терзать адская боль.

– Ты на меня смотришь, – вдруг сказала она, не отрываясь от телефона.

Я, и правда, был занят тем, что разглядывал её коленки, вот дались они мне.

– И не мечтай, – ответил я из чувства противоречия. – За те двадцать лет, что прошли с момента нашего знакомства, ты слишком мало изменилась для того, чтобы вызвать интерес у нормального мужика.

– Нормального, – фыркнула она и засмеялась. Подняла голову, посмотрела на меня пристально снизу-вверх, нисколько не смущаясь. – Да тебя даже Анька бросила. А уж она разборчивостью никогда не отличалась.

Во мне буквально вскипела кровь. Я разъярился так быстро, что сам удивился – да что же мы такое делаем? Зачем с таким завидным упрямством выводим друг друга из себя? Почему я могу нормально общаться со всеми, кроме, бл**, неё? Она сама виновата. Конечно. Во всем!

– Я ошибаюсь, или это ты жаловалась моей собаке, что никому не нужна? Так вот – у меня хоть собака есть.

– Да ты даже собственному отцу был не нужен, – сказала вдруг она. И замерла, сама понимая, что ступила на запретную территорию и боясь расплаты.

Я напрягся, даже руки в кулаки сжал. Может, и правда, надо было убить её тогда, на даче? Когда она спала, беззащитно прислонившись к моей груди? Просто раз, и свернуть тонкую шею. Одним движением. И утопить в Камышке вместе с её машиной, по которой она так убивалась.

Я шагнул вперед, хотя даже не знаю, что бы сделал. Она смотрела на меня глазами-блюдцами и даже не пыталась встать. До неё оставалось сделать один лишь шаг, когда в стекло постучали. Мы оба посмотрели наверх. Она с еле скрываемым облегчением, я с разочарованием. Ещё бы минута и… И что? Ответа я сам не знал.

К нам заглядывал Сергей. Стучал в стекло, опустившись на одно колено. За ним маячили ноги, которые, судя по грубым ботинкам и интенсивно синим штанам, явно принадлежали тому, кого профессия обязывает доставать людей из лифтов.

– Отойдите! – крикнул мужик в синих штанах.

Между створками лифта просунули инструмент, отжали их друг от друга. В кабину сразу ворвался шум ТЦ, а я и не заметил, в какой тишине мы были здесь изолированы.

– Движок надо перебрать, – сообщил в щель мужик. – Это на полчаса, самое меньшее. Сидеть будете, или вылезете?

– Я здесь не проведу больше ни минуты, – сказала она. – Вытаскивайте меня.

Двери лифта ещё сильнее оттянули друг от друга, вставили распорку. Сергей склонился и потянул ей руки. Хах, для таких манипуляций девица слишком коротка, таким образом ей не выбраться. Я ещё несколько секунд полюбовался её терзаниями.

– Ну, помоги, – наконец сказал Сергей мне, едва скрывая улыбку.

Её щеки покраснели. Она явно не хотела принимать мою помощь. Но и находиться здесь не хотела.

– Попроси, – сказал я. Сам чёрт меня толкал.

Она замялась. Если бы могла убить взглядом – уже убила бы. Ага, а потом использовала мой труп в качестве ступеньки. Знаем мы таких девиц.

– Помоги, – решилась она.

Щеки её просто заалели целым полем маков. Краснота перебралась даже на шею, стеклá в ложбинку декольте. Эк её разбирает!

– Ну, – ответил я, размышляя, скажет она, или просто убьет меня. – А волшебное слово?

– Пожалуйста, – буквально шепотом выдохнула она и зажмурила глаза.

Меня смешила её привычка в минуты страха и смятения закрывать глаза – словно страусы, что прячут голову в песок. Будто если ты не видишь опасности,  то её не существует. Наивные. И страусы, и она.

– Поворачивайся, – скомандовал я.

Она послушно повернулась лицом к дверям лифта. Я подхватил её за талию и легко поднял наверх. Подал в руки уже ждущего Сергея. Тот втянул её на свой этаж. Я мельком нечаянно провёл рукой по её ноге. Она почувствовала это касание и даже вздрогнула. Я поднял взгляд. Вовремя. Она как раз вскарабкивалась наверх, на мгновение забыв о том, что девушка в любой ситуации должна быть самим изяществом. Короткая юбка собралась складками, я увидел тень промеж её ног, округлый изгиб ягодиц. И бельё её, которое не так давно поминал на стоянке. Оно оказалось абсолютно простым, белым,  и скрывало все, что и должно было скрывать. Большего я за доли секунд не увидел. Но этого оказалось достаточно.

– Пойдём? – спросил Сергей сверху.

– Да, сейчас, – ответил я, надеясь, что нескольких минут хватит для того, чтобы незваная эрекция успокоилась. Я не хотел вылезать наверх, туда, где она, со стояком в штанах.

Выждал ещё минуту, подпрыгнул, схватился за край, подтянулся, и через мгновение уже стоял на первом этаже торгового центра, отряхивая руки. Марина с ней уже ушли, Сергей терпеливо ждал меня.

День был просто полон сюрпризов – за нашим столиком сидела Аня.

– Привет, дорогой, – промурлыкала она и потянулась ко мне через весь столик, едва не вывалив грудь из декольте. Обдала сладким запахом духов, поцеловала в щеку, шепнув в ухо: – я соскучилась.

Похлопала по стулу рядом с собой, но я трусливо плюхнулся возле Маринки. Поймал виноватый взгляд Сергея – что же, он не виноват, что однажды, не так много лет назад, мы с его сестрой решили, что раз нам так здорово трахаться вместе, значит мы созданы друг для друга.

Я перевел взгляд с Аньки на ту, что сидела напротив меня. Она скинула пиджак и осталась в лёгкой блузке. Верхние пуговицы были легкомысленно расстегнуты, и когда она склонялась, я видел кружево её бюстгальтера, такого же белого, как трусики, и родинку на левой груди. Бл***.

На столе лежал ворох бумаг, девушки с упоением обсуждали нечто касающееся свадьбы, то и дело тормошили Сергея, требуя от него ответов на многочисленные вопросы. У меня все ещё стучала в висках кровь от обиды, нанесенной мне в лифте, от совершенно ненужного по отношению к ней сексуального возбуждения. Оно было неправильным, лишним, запретным даже. Вернусь на такси, решил я и, подозвав официанта, заказал коньяк.

– Старые привычки – они такие, не отвяжешься, – ехидно выдала она, и я почувствовал, как Маринка пнула её под столом.

– Я провёл слишком много времени в твоём обществе, – ответил я и отхлебнул терпкой жидкости. Она пьянила сразу – слишком редко я пил. Дарила хмельное, безрассудное веселье. – Мне нужно снять стресс. Твой бывший муж, наверное, тоже сейчас пьёт. От радости.

Она оттолкнула от себя бумаги. Нежно-сиреневого цвета лента, что лежала на них, спланировала на пол и осталась лежать никому не нужной. Все взгляды были прикованы к нам, на нас смотрели даже с соседних столиков, я почувствовал себя звездой, застигнутой фанатами. Отхлебнул ещё, улыбнулся ей.

– И ты хочешь, чтобы я танцевала с ним? Ты понимаешь, чего ты от меня просишь?

– Но, Света, – отозвалась Марина и замолчала, не найдя слов. Она всегда была очень эмоциональна, а сейчас, видимо, вдвойне.

 В её глазах блестели слёзы. Видимо, начала понимать, что не все так просто, как ей в мечтах казалось. Мне вдруг стало обидно и за неё, и за себя, которого так легко записали во второй сорт, в брак.

– Идиотская затея, – сказала она.

– Значит, идиотская? – спросил я. – Я знаю идеи ещё бредовее. Рассказать?

– Руслан, – вдруг сказала она. Тихо, шепотом. Всего второй раз в жизни она произнесла моё имя. Испачкала им свой чистенький рот. – Не надо.

– А давайте, я расскажу?

Анька подалась вперёд, даже забыв про коктейль, который пила, Маринка замерла, не сводя с меня взгляда, видимо, догадывалась, о чем речь. Сергей залип в телефон, уж ему-то было все равно. А в её глазах – целая гамма эмоций. А самая-самая – страх. Она боялась. А её страх всегда действовал на меня, как наркотик. Его хотелось ощущать вновь и вновь.

– А вы знаете, что я, с которым она сейчас отказывается танцевать, являюсь её первым мужчиной? Как это сейчас говорят? Распечатал, порвал, использовал. И тогда она вовсе не кричала, что это идиотская затея.

Из губ Аньки вырвалось неприличное слово, характеризующее всю гамму испытываемых ею чувств. Мне было все равно. Я смотрел на неё. На широко распахнутые, неверящие глаза. Крепко сжатые губы. А они – да, я ещё помнил – могут быть очень мягкими и податливыми, могут послушно открываться навстречу, не стыдясь кричать от удовольствия, я знал, помнил, какие они на вкус.

Глава четвёртая. Эпизод многолетней давности, или как оно все было на самом деле

Тонко звенели комары. Летняя ночь, накрывшая город после длинного знойного дня, была неожиданно зябкой. Я шёл по проспекту, широко чеканя шаг. Сила бурлила внутри меня. Я чувствовал себя победителем. Не только на спортивном поприще. По жизни вообще. К примеру, мне казалось, что стоит лишь пальцем поманить девушку – и она моя. К слову, чаще всего так и происходило.

Сегодня я был несколько потерян. Лишь несколько часов, как сошёл с поезда. Победа, которую я хотел бросить отцу в лицо, пылилась забытой – лишь вернувшись, я узнал, что он уехал в отпуск с женой. Мама пожала плечами, как всегда.

– Расскажешь, как вернётся. Ничего страшного. Он об этом Алтае год мечтал.

Для неё это не страшно. Она жила одним днем, совершенно не задумываясь о завтрашнем. А для меня это было важно. Все последние годы я только и делал, что пытался доказать отцу, что он прогадал, что я лучше той белесой девочки, что мной тоже можно гордиться. А он улыбался. Хлопал меня по плечу. И все. А чего я собственно, ждал? Чудес не бывает. Уж сейчас, в мои двадцать два года, пора бы это уяснить. Успех и признание даются тяжким трудом, потом и кровью. А любить насильно никого не заставить. Но все равно, блин, обидно.

Достал телефон – тот упрямо молчал. Я пытался дозвониться Сергею раз десять за последний час, не меньше. Чувство потерянности усиливалось, этому способствовал и алкоголь, плещущийся в моем желудке. Я знал – планов на сегодня у Сергея не было. Быть может села мобила? Я свернул с проспекта и направился к дому друга. Раньше и я здесь жил, рядом, всего через два дома. А теперь здесь живёт она. Остановился во дворе, поднял голову – окна светятся. Прекрасно. Учитывая то, что его родители все лето проводят на даче, нас сегодня ждёт свободная ночь. У меня неделя без тренировок, можно позволить и выпить, и по бабам. Я улыбнулся.

Вот в этот момент то дверь подъезда и открылась. Я шагнул вперёд, пользуясь возможностью проскользнуть в открытую дверь. И на девушку, идущую мне навстречу, поначалу не обратил внимания. Она уже поравнялась со мной, светлые волосы, забранные в высокий хвост, даже мазнули меня по плечу, когда я понял – мышка.

Сначала оторопел. Потом дёрнул на себя за руку.  Как тогда, на даче два года назад. Она остановилась. В глазах попеременно – сначала испуг, потом узнавание, потом снова испуг.

– Мыыышка, – почти прошептал я. – Ты чего тут потеряла?

– Не твоё дело, – процедила она, попыталась вырвать руку.

Наивная девочка, я с восьми лет занимаюсь спортом, ты никуда не уйдёшь, пока я тебе не позволю. Дежавю – почти один в один, как и в тот прошлый раз, когда я её касался. И снова её испуг пьянил меня.

– Я разве не предупреждал тебя, чтобы ты не смела трахаться с моими друзьями? Тебе мало твоих прыщавых юнцов-ровесников?

– Мне восемнадцать, – вздернула она подбородок.

– Значит, ты уже не малолетняя, а вполне состоявшаяся шлюха?

В её глазах было утомление. Вот честное слово – похоже, я её утомлял. Словно она была в сотни раз мудрее меня. Я разозлился и сжал её руку в своей чуть сильнее. Она зашипела от боли и вдруг посмотрела прямо в мои глаза, обычно она избегала столь прямого контакта. Я снова удивился тому, насколько её глаза удивительные. Жуткие. Гипнотизирующие.

– Ты же от меня не отстанешь? Да? Хотя зачем я спрашиваю. Хотя мне кажется, я знаю, что делать. Пойдём.

– Куда? – вдруг удивился и даже немного испугался я.

Она шагнула вперёд, и я пошёл за ней, словно это она меня держала за руку, а не я её. Серёгин дом остался позади, я шагал мелким шагом, подстраиваясь под её шаг, и смотрел на хвост, в который собраны её волосы, который раскачивался туда-сюда, словно маятник. Быть может, это гипноз? Не могла же эта мышка настолько меня заворожить? Хотя это просто…любопытство, успокоил себя я. Мне просто интересно, куда же она ведёт меня с такой безрассудной отвагой.

Она остановилась перед обшарпанной дверью подъезда. Она была мне прекрасно знакома, когда-то я сам жил в этом доме. Достала ключи из заднего кармана свободной от моего захвата рукой, мы вошли в едва освещаемый подъезд, молча поднялись на третий этаж. Знал ли я, что она хочет сделать? Вряд ли. Но ни за какие деньги не отказался бы узнать. Мышка удивляла. В мышке есть смелость и много-много глупости. Убийственное сочетание. Мы вошли в квартиру, она включила свет на кухне.

– Родители на Алтае, – зачем-то сказала она то, что я и так знал. – Может отпустишь мою руку? Из своей квартиры я уже никуда не сбегу точно. Некуда.

Я отпустил её руку. Мои пальцы отпечатались красным на её коже. Я сглотнул. Пожалуй, я сам себя загнал в тупик. И все, некуда бежать так же, как и ей. Она открыла шкафчик, достала из него уже початую бутылку вина, зубами вытащила из неё небрежно заткнутую пробку, налила полный стакан и залпом выпила. Капля вина скатилась по подбородку, затем по шее, по еле заметной груди и впиталась в хлопок футболки. Я вернулся взглядом по мокрому следу опять к её лицу.

– Ты что задумала, мышка? – и с удивлением понял, что мой голос охрип.

– Сколько можно говорить? Надо делать. Просто возьму и покажу тебе, какая я шлюха.

И стащила с себя футболку. Осталась стоять в джинсах и простом белом лифчике. Небольшая грудь, впалый живот, на пупке колечко. Руки сжаты в кулаки, в глазах хренова решимость. Вот тогда-то я и понял, пытаясь отвести взгляд от её груди, такой небольшой, совсем девичьей, в мурашках, толи от страха, толи от зябкого ночного воздуха, что мышки – очень опасные животные.

Чего больше плескалось в её глазах – ужаса или храбрости? И что было в моих глазах, интересно? Мне было двадцать два года. Я считал себя взрослым, уверенным, сильным мужчиной. Она же была….мышкой. Стояла, выпрямив, что есть сил, спину, вздёрнув подбородок, смело встречая мой взгляд. И тряслась всем телом.

– Мышка, ты дура, – сказал я, потому что молчать больше было невыносимо.

– Да, – согласилась она и сделала шаг вперёд, ко мне.

Я неосознанно сделал шаг назад. Точнее осознанно. Я трусил. Я боялся этой маленькой девочки, а ещё больше боялся своего желания. Мне так хотелось накрыть ее маленькую грудь своей ладонью, сжать, сорвать ткань, которая мешает, которая вовсе здесь не нужна. Какого цвета её соски? Наверно такие же, как и губы, яркие, почти коралловые…мне мучительно хотелось узнать ответ на этот вопрос.

Я поднял руку, провёл пальцем по чуть выступающей ключице, по небольшой выемке под ней. По полукружию груди. Поддел одну лямку лифчика и сбросил её с плеча. Она послушно съехала, ткань приоткрыла краешек соска. Я сделал то, о чем мечтал – накрыл её грудь ладонью и чуть сжал. Мышка вздрогнула и чуть всхлипнула.

Блядь, что я делаю!

В висках тяжело стучала кровь, мышка тоже дышала так, словно кросс пробежала. А мы всего-то стояли друг напротив друга. Не в силах уйти и не решаясь сделать тот, последний шаг навстречу. Дурдом. Я посмотрел в её глаза – они точно гипнотизировали. Неправильные глаза, неправильная мышка и я тоже неправильный, застывший, как истукан, на этой кухне, где когда-то пил чай с родителями напротив этой девочки, что смотрела на меня и не отводила глаз.

Завела руку за спину, расстегнутый лифчик упал на пол. Я сжал зубы. Ну как такое могло быть, что я, обласканный женским вниманием, до сих пор ещё ни разу не хотел так ни одну женщину, как эту девочку? Почему?

Её грудь была небольшой. Округлой. С маленькими сосками нежно-кораллового цвета. Толи от холода, толи от моего пристального взгляда соски съежились,  их хотелось втянуть в рот, прикусить. Я со стоном сдался. Притянул её к себе так резко, что она буквально впечаталась в мой торс. Стиснул грудь, сминая нежную кожу, наверняка оставляя следы. Поднял за подбородок, вынуждая смотреть глаза в глаза, слыша наше хриплое дыхание, мысли дикие набатом в голове – блядь, Руслан, ты же поцеловать её собираешься! И губы её, чуть приоткрытые, ждущие, за ними блестит полоска зубов.

Ближе, ближе. Нырнуть в её неправильные глаза, нырнуть в её рот. И мыслей больше никаких. Это точно гипноз – со мной же быть не может такого!

Я коснулся её губ своими предельно осторожно. Словно она была гранатой с сорванной чекой, и любое неосторожное движение могло убить меня нахер. Хотя в каком-то смысле так оно и было. Коснулся, замер на мгновение. Мы все так же не отводили друг от друга взгляда. Я чувствовал её дыхание – она пахла свежестью, вином и чем-то неуловимым, пьянящим куда сильнее алкоголя. Она пахла собой. Её губы чуть шевельнулись под моими, открываясь навстречу – и все, тут чеку не то, что оторвало, снесло, и ее, и меня снесло, разорвало на мелкие части, уничтожило. Я не был больше собой. Растворился.

Единственное желание, которое я сейчас чувствовал – сожрать её. Элементарно съесть. Растерзать её рот, её тело. Наказать. За что? А какая, к чертям собачьим, разница??? Она успела только застонать беспомощно, когда я обрушил на неё все своё безумие. Облизнул её нижнюю губу, толкнулся языком туда, за преграду зубов, напором вынуждая сдаться, открыться навстречу, позволить себе быть выпитой мной. Я целовал её, я сходил с ума и смотрел в глаза, которые она и не думала закрывать.

Провёл рукой по голой спине, наткнулся на преграду из джинсовой ткани, почти застонал огорченно. Снять, порвать, чтобы не мешало ничего. Отстранился от неё на секунды – скинуть свою футболку, чтобы чувствовать её тесно, ещё ближе, кожа к коже, снять уже её идиотские штаны. Она осталась в одних трусиках, я подхватил её на руки, маленькую, лёгкую, и понес в комнату. Бросил на постель, снял свои джинсы, склонился над ней. Она вдруг приятнула меня к себе и ловко, неуловимым движением, оплелась вокруг меня – удивительно, но так мне и казалось. Обхватила меня руками и ногами так крепко, что я чувствовал биение пульса под её кожей.  Приблизила своё лицо к моему так близко, что наши носы касались друг друга, заглянула в глаза. Её глаза в полумраке комнаты казались совсем темными, пугающими.

– А знаешь, Руслан, – вдруг сказала она шепотом, от которого по моей коже прошла дрожь. – Я сильнее тебя. Я-то могу остановиться в любой момент.

И лизнула мой рот.

Она

Он сказал, что я девственница. Сказал так, словно быть девственницей само по себе оскорбление. Странно, наверно, но до сих пор я своей девственности не стыдилась. А теперь чувствовала себя так, словно больна стыдно заразной болезнью. Не знаю, о чем я думала, когда шла сюда. О чем думала весь последний год.

– Трахаться с тобой – это же педофилия, – сказал он мне. – Не удивлюсь, если ты до сих пор девственница.

Я хотела ответить ему. Но не нашлось слов. А она – его девушка, в футболке на голое тело, соски торчат, смотрит из-за его плеча, а в глазах бесстыдное любопытство.

– Я не трахаться пришла, – сказала я и вздернула подбородок, встречая его взгляд. Я его не боялась нисколько, я тренирована многолетней ненавистью. Мне просто стыдно, стыдно и себя жалко до слез. Тем более я и в самом деле надеялась на продолжение вечера. Может, даже на секс. – В моих планах нет лечения гонореи, которую эта девица уже наверняка тебе подарила.

И шагнула назад, в темноту подъезда. Катя, а это она была, самая красивая студентка нашего факультета, дёрнулась вперёд, наверное, с целью повыдергивать мои волосы, но Влад её придержал.

– Иди, – бросил Влад мне и захлопнул дверь.

Наверное, сейчас будет утешать Катю горячим сексом.

Лифт не работал. Я спускалась по ступеням и надеялась не встретить Сергея – он жил в этом же подъезде. Не хватало ещё объяснять ему, что я здесь делаю и почему на моих глазах слёзы.

– Девственница, – сказала я себе вслух, спустившись на первый этаж.

Здесь было темно, лампочка перегорела, лишь сверху падал отсвет. В темноте было хорошо, комфортно. Вытерла слёзы, вздохнула глубоко. И вышла.

А когда почувствовала на себе его руку – даже не удивилась. Наверное, так было нужно. Именно в этот вечер, ни позже, ни раньше. Руслан смотрел на меня, и глаза его горели. Горела моя кожа в том месте, которого он касался. Второй раз в жизни. Сноб. Вообще ненавижу мужчин. Ненавижу Руслана. Ненавижу себя.

И тут мне приходит в голову гениальная идея. Наказать его. Наказать собой. Смешно, не правда ли? Но на тот момент мне так не казалось. Я накажу его. Я избавлюсь от постыдной девственности. Может, даже я вылечу свою голову от мыслей о нем. Знаете, это ужасно гадко, думать о человеке, который тебя ненавидит.

Плюсов тьма. Я шагаю и с удивлением понимаю, что он идёт за мной. Как на привязи. Чувствовать свою власть над ним –  это так удивительно.

Это пьянит. Дарит ощущение всемогущества. Я наливаю себе вина, выпиваю залпом и чувствую, как Руслан следит взглядом за каплей скользнувшей за шиворот. Снимаю футболку и вижу панику в его глазах. Это так невероятно, что мне хочется смеяться. Но смех застревает в горле. Со мной происходит нечто странное.  Я не знаю, каково заниматься сексом. Наверное, это нечто невероятное, если так штормит уже сейчас.

И вот уже его руки терзают моё тело, его губы мой рот. Он целует меня так, что в этом поцелуе хочется раствориться. Я думаю – неужели Влад целует свою Катьку так же? Я такого не чувствовала никогда.

Сейчас же я встаю на цыпочки, кляну свой маленький рост, тянусь к нему навстречу, ещё выше, послушно открываю рот, мне хочется стонать, но на это вдруг не оказывается сил. Мои руки висят плетьми вдоль тела. Моя смелость вдруг оказывается исчерпана. Мне хочется коснуться его до зуда в кончиках пальцах, но я боюсь.

Он снимает футболку с себя, стягивает с меня джинсы, несёт меня в комнату, бросает на кровать, нависает надо мной сверху.

И я понимаю – сейчас это произойдет. Чувствую, он не в силах сопротивляться. Он хочет меня. Такой, какая я есть. Осознание этого взрывается в моём теле, снося последние барьеры. Я тянусь к нему. Чувствую его так близко, как никогда ещё никого не чувствовала. Каждой клеточкой своего тела. Обнимаю его что есть сил, так, что ещё немного – и просто придушу его собой.

– Я могу остановиться, – говорю я и заглядываю в его глаза.

Могу, могу, мечется в голове. А в реальности тянусь к его брюкам, расстегиваю его ширинку и удивляюсь мимолетно – Светка, ты что, реально трахаться с ним собралась? Да ты член видела только на фото в сети и ещё в деревне, когда семилетний Вовка бегал на за нами без трусов. Все.

– Это неправда, – шепчу я прямо в его губы.

– Определённо, – отвечает он, и целует меня.

Расстегнуть мужскую ширинку без опыта – то ещё испытание. Пальцы не слушаются, меня пугает то, что я чувствую эрекцию под тканью, мне страшно и любопытно одновременно. Руслан чертыхается, отбрасывает мои руки и раздевается сам.

Я зажмуриваю глаза. Я понимаю, что сейчас он напротив меня совсем голый. Смех и возбуждение одолевают меня, и я даже не знаю, чего больше.  Но глаза открыть боюсь.

– Ты голый, – говорю я.   Мне хочется смеяться, но мой голос почему-то дрожит.

– Да, – отвечает он. – И ты сейчас будешь тоже.

Его руки ложатся на мои лодыжки. Медленно скользят вверх, толи лаская, толи мучая. Мне вдруг хочется, чтобы он сделал мне больно – может это меня отрезвит? Руки останавливаются на моих бедрах и вдруг сжимают, стискивают мою плоть, больно, как я хотела. Я стону и не знаю даже, от боли или от удовольствия. А руки поднимаются выше, чуть задевая мой лобок скрытый тонкой тканью. Я снова стону, мне хочется закрыть рот руками, не показывать, насколько меня возбуждают его прикосновения, но на это тоже нет сил. Пальцы цепляют ткань трусиков и тянут её вниз. Я сошла с ума, я точно сошла с ума, я чуть приподнимаюсь, облегчая его задачу.

И вдруг чувствую его дыхание на своём животе. Мне кажется, он дышит огнём, как дракон. Его язык касается металлического колечка в моём пупке. Скользит выше, между моих грудей, хотя мне до боли, до крика хочется узнать, что же будет, если он так же коснется языком соска?  Скользит по подбородку, ныряет в мой рот.

– Теперь ты тоже голая, – шепчет он оторвавшись от моих губ. Я с удивлением осознаю, что мои руки осмелели настолько, что лежат на его плечах. – Открывай глаза, трусишка.

Я зажмурила глаза так, что стало больно.

–Открой глаза, – сказал он и сжал моё лицо в своей ладони.

Мне хотелось заплакать. Мне вдруг остро захотелось, чтобы всего этого не было. Но я понимала – поздно. Доигралась. Не позволит не он, не огонь, с какого то хрена во мне горевший. Я всхлипнула и открыла глаза.

Он нависал надо мной. Он гипнотизировал меня. Я баловалась, я чувствовала свою силу, но вдруг попала в свои же сети. То, что зрело внутри меня, толкало, подначивало на безумства, и я сжала его плечи. Его кожа была тёплой и невероятно гладкой, как у ребёнка. Я вдруг вспомнила тот день на даче. Его длинное загорелое тело, мне так хотелось ощутить его запах. Сейчас я могла. Сейчас я все могла.

Я прижалась лицом к коже на его шее чуть ниже уха. Она едва кололась щетиной, под ней часто-часто билась жилка. Так часто, что это сводило с ума. И вздохнула его запах полной грудью, так, что мои соски коснулись его кожи. Он пах солнцем и солью. Немного потом – этот запах не коробил, он вызывал желание лизнуть кожу, что я и  сделала. Соленая. Вкусная. Он застонал.

– Ненавижу тебя, – вдруг сказал он.

– Знаю, – успела ответить я до того, как он обрушился на мой рот.

Я даже успела подумать – после всего этого он возненавидит меня ещё сильнее.

А потом мысли исчезли. Все. Потому что я наконец узнала, что это такое, когда твою грудь втягивает в себя его рот.  Это так, словно в тебе взорвался целый склад пиротехники. Это выбивает воздух из лёгких, хочется кричать, но нечем. Когда его рука скользит по твоему животу ниже, туда, где никто еще не касался. Его пальцы проникают внутрь, и я такая мокрая, что отдалённо, на самой периферии сознания мне становится за это стыдно. Меня заводит одна лишь запретность всего этого. Меня заводит его тяжесть на мне. Бедром я чувствую его член, он такой твёрдый. Решаюсь, чуть отталкиваю его от себя, тянусь вниз, туда, где сосредоточено наше общее желание. Обхватываю его член своими пальцами. Он кажется мне таким горячим. Огромным. Я не верю, что он будет во мне. Стон, и я даже не знаю, кто стонет, я, или он. Он разводит мои ноги, я понимаю, сейчас это случится. Пытаюсь расслабиться. Он слегка приподнимает меня за ягодицы, заглядывает сверху вниз в мои глаза. Я чувствую пульсацию его плоти на своей, ещё какие то доли секунд… он направляет себя внутрь меня свободной рукой, я чувствую, как растягиваюсь, принимая его внутрь.

– Сейчас будет больно, – говорю я вслух.

И боль обрушивается на меня. Вместе с огнём. Я не знаю, чего больше, огня или боли?

Я обвиваю его тело так крепко, что, наверняка, мешаю ему двигаться. Мне больно,  но я вдруг боюсь, что он отступит.

– Какого хрена? – задыхаясь говорит он.

– Ты же знал, – шепчу я и вновь чувствую необъяснимое торжество.

Его буквально трясёт. Кожа на спине горячая и чуть влажная. А горячее всего там, в месте нашего соединения. Я смеюсь. Он вскидывает на меня взгляд. В нем безумие загнанного зверя.

– Ты сумасшедшая.

Я не отвечаю. Я стискиваю его спину ногами так крепко, что он входит в меня до упора, полностью. Я чувствую себя странно…полной. Как будто именно так и должно быть.

–Ненавижу тебя, – шепчу и чувствую, как он вновь начинает двигаться во мне, разнося боль и огонь по венам. – Ненавижу.

Он тяжело дышит. Я не знаю, как кончают мужчины, я только в книгах об этом читала. Но мне кажется, что это случится сейчас. Внезапно он протискивает свою руку между нашими телами, касается меня там, поглаживает, легонько нажимая. И огня в моей крови вдруг становится больше, гораздо больше, чем боли. Огонь накатывает на меня волнами, обжигает, причём – изнутри.

– Хватит, – жалобно шепчу я. Этого испытания мне не выдержать.

Он ловит моё лицо второй рукой. Заглядывает мне в глаза – это возбуждает, это пугает, это убивает меня. И продолжает двигаться и ласкать меня ТАМ. И внезапно я сдаюсь, взрываюсь, разлетаюсь на сотни мелких осколков. То же самое происходит с ним. Я понимаю, что сжимаю его содрогающееся тело слишком сильно,  но моё тело словно сковало судорогой. Он падает на меня. Его вес приятен.

И тут, когда волны запретного удовольствия перестают терзать моё тело, я понимаю, что все кончилось. И мне странно, что я стискиваю в объятиях его тело, что его пальцы пахнут мной. Это…неправильно. Мы дышим прерывисто, боимся оторваться друг от друга – ведь это значит, взглянуть друг другу в глаза. На наших бедрах стынут моя кровь и его сперма.

Глава пятая

ОН

Она смотрела на меня сверху вниз. Потому что она встала, а я остался сидеть. Откинулся чуть назад, устроился поудобнее, словно на представлении. Так, словно получал удовольствие от происходящего. А хотя, может, я и правда его получал? Её грудь вздымалась просто в бешеном темпе, того и гляди пуговицы на блузке полетят в разные стороны. Я подумал и поставил бокал с коньяком на стол. Не хватало ещё расплескать на костюм, если эта истеричка…

Я не успел даже додумать мысль, как она это сделала. Звонко хлестнула меня своей маленькой ладонью по щеке. Обожгла. Нет, мне не было больно. Я бы даже засмеялся, но боюсь, в таком случае эта маленькая фурия совсем бы рассвирепела.

– Пиз*ец, – вдруг сказала Анька. – Знаете, как это называется? В тихом омуте черти водятся. Мы все мышка, мышка, а она трахалась с моим мужем.

– Один раз, – сказала мышка.

– Бывшим гражданским мужем, – уточнил я.

Голос мне подавать не стоило. Три пары женских глаз и пара недоумевающих Серегиных повернулись ко мне.

– Какой же ты урод, – сказала мышка и дёрнула свою сумку со спинки стула. – Все, я в этом не участвую.

Неужели уйдёт? Просто бросит все и уйдёт?

– Секундочку, – вдруг сказала Марина. Сказала тихо, но мы все замерли. Мышка даже плюхнулась на стул обратно. – Можно я скажу?

Разумеется, мы кивнули. С некоторым даже испугом.

– Так вот. Я обращаюсь к вам, Света и Руслан. Я с вами обоими знакома уже двадцать лет. Вы сами понимаете, какая эта хренова куча лет? У нас общие друзья, у нас общие родные, общие места, общие воспоминания. И все эти двадцать лет мне приходится лавировать, чтобы угодить каждому из вас, чтобы вы, не дай бог, не подумали, что вашу столь лелеемую друг к другу ненависть обошли вниманием. Сначала это было просто, я была целиком на твоей стороне, Света. Но мы же растем. Мы меняемся. И я выросла. И теперь собираюсь идти к алтарю с лучшим другом Руслана. Света, ты думаешь, я специально это делаю, чтобы тебе досадить? Ты моя лучшая подруга. Но знаешь, последние семь лет, когда ты уехала, вдруг стало…легче. Не обижайся. Я люблю тебя. Но я до смерти устала взвешивать каждое своё слово.

Она, не глядя, потянулась к столу, схватила мой бокал с коньяком, хлебнула, скривилась и выплюнула коньяк обратно. Коньяк придётся заказывать новый, подумал я.

– Я столько лет иду на уступки вам. И в кои-то веки прошу вас об обратной услуге. Я просто хочу, чтобы наши лучшие друзья, которые с таким упоением друг друга ненавидят, разделили с нами нашу радость. Это так тяжело, да?

Марина поднялась, Сергей отодвинул её стул, накинул на плечи пиджак.

– Можете не приходить на свадьбу. Кто я такая, чтобы требовать от вас такой жертвы? Я все сказала. Пошли, Сереж.

Сергей пожал плечами на мой вопрошающий взгляд, и они ушли. Анька залпом допила свой коктейль. Посмотрела на меня оценивающе, словно думала, прикидывала, что сказать.

– Ну вы и уроды. Оба. Она же беременная.

И тоже ушла. Даже не попытавшись напроситься на ужин. Видимо, дело совсем плохо. Мышка сидела напротив меня с невыносимо прямой спиной и смотрела на свои пальцы. Пальцы тарабанили дробью незатейливую мелодию. Это раздражало, хотелось просто хлопнуть сверху своей большой сильной ладонью и смять их. Глухо закипело внутри раздражение. Я схватил бокал с коньяком и допил его одним глотком.

– Им Маринка плевалась, – вдруг сказала мышка.

– Насрать.

Она резко, со скрипом, отодвинула свой стул и встала. Пошла прочь. Я бросил на стол несколько купюр – официант уже несколько минут ненавязчиво маячил где-то на грани восприятия. И пошёл следом за ней. Зачем, сам не знаю. Шёл и смотрел, блядь, на неё. Ноги у неё были что надо, несмотря на невысокий рост. Было на что посмотреть, спасибо короткой юбке. И попа тоже…хорошая. Все Руслан, не думай, не вспоминай, как сжимал её ягодицы своими руками. Это было давно и неправда.

Мышка тем временем спустилась вниз по эскалатору, минуя злополучный лифт. На стоянке царил лишь искусственный свет, не везде справляющийся со своей работой. Самое место для маньяков. Мышка же не боялась ничего. Впереди стояла компания парней, и она направилась прямо к ним. Весьма опрометчивое решение, с такими-то ногами. Я ускорился, хватит шифроваться.

– Дайте сигарету, мальчики, – по-свойски обратилась она к гоп-компании.

Я напрягся, ожидая неприятностей. Но через секунду она уже повернулась ко мне, выдыхая сигаретный дым.

– Следишь? – спросила она, проходя мимо.

– Просто иду к своей машине.

Она подошла к одной из бетонных колонн и села на корточки, прислонившись к ней спиной. Я сел рядом, хотя больное колено буквально кричало не делать этого. Ещё раз затянулась. Глубоко-глубоко. Выдохнула, медленно выпуская из себя дым. И повернулась ко мне.

– Будешь? – вдруг спросила она и протянула мне сигарету.

Я не курил в принципе. Если только в девятом классе, когда это считалось крутым. Но даже тогда мне хватило мозгов понять, что мне это не нужно. А сейчас зачем-то кивнул и взял у неё сигарету. Поднес к губам, думая о том, что только что это же делала и она и это даже неприлично интимно. Почти как…поцелуй. От сознания этого защекотало где-то внутри, и вновь о себе напомнила эрекция. Эх, не стоило мне тогда сбегать в деревню от Аньки. Грела бы сейчас мою постель вместо того, чтоб кривить мордочку презрительно.

Я вернул ей сигарету и смотрел, ожидая, когда она коснётся фильтра в том же месте, что и я. И меня самого это бесило. Она поднесла сигарету к чуть открытым губам, помедлила мгновение, а затем отбросила её в сторону.

– В конце концов, Руслан, мы же занимались с тобой сексом. Правда?

Я кивнул.

– И нас даже не убило за это молнией.

– Не убило, факт.

– Разве мы не сможем станцевать один единственный танец?(ПРОДА 05.05) Один танец, – снова сказала она и встала. Я встал тоже, проклятое колено щелкнуло, вынуждая меня сморщиться. – Один долбанный день не выводим друг друга из себя. Всего один. Это же возможно.

– Чисто теоретически, – начал было я, но она перебила.

– Руслан! – крикнула она, а я подумал, что сегодня она произносила моё имя чаще, чем когда-либо. – Маринка права. Мы не дети уже. Баста. Выросли. Нас побросали наши половинки, у нас сломанные коленки и истерзанные матки, у нас нет работы, ну у меня, по крайней мере, нет жилья и нет перспектив. Нет иллюзий больше, понимаешь? Так не пора ли повзрослеть? Засунуть идиотскую ненависть куда подальше и идти дальше. Ну, в разные стороны, разумеется.

– Ты предлагаешь отказаться от единственного, что в нашей жизни было стабильно?

Она собралась было уходить, но теперь снова повернулась ко мне. Посмотрела внимательно, не таясь, прямо в глаза. Она смелела на глазах. Её хотелось…припугнуть немножко. Чтобы, как в детстве, соленая дорожка слез. Чтобы сами глаза стали влажными, блестящими. Чтобы боялась. Но ещё хотелось посмотреть, куда её приведёт эта…смелость. Непонятно, откуда взявшаяся.

– Нет. Я предлагаю просто сделать Маринку счастливой. И один день улыбаться друг другу. А потом можешь ненавидеть меня хоть до конца своих дней.

– Договорились, – кивнул я.

Она помедлила мгновение, потом кивнула тоже. И пошла прочь широким шагом, и все парни из той компании провожали её взглядом, и боже, как это бесило. Я достал ключи от машины, плевать на коньяк, всего один бокал, доеду, когда увидел, к какому автомобилю подошла Мышка. Удержать смех было невозможно, через мгновение я просто хохотал, опершись о капот своего железного коня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.