Елизавета Дворецкая
Богатырь сентября

Услужу тебе советом —
Слушай: обо всем об этом
Пораздумай ты путем,
Не раскаяться б потом.

А. С. Пушкин, «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди».

Глава 1

– Где-то я это уже видел… – Царь Салтан задумчиво пнул носком сапога разбитое корыто под стеной избушки.

Избушка была мала и почти вросла в землю, но на совершенно пустом, плоском морском берегу отец и сын заметили ее издалека. У воды лежала лодка, такая же маленькая и ветхая, на сушилках из жердей дрожали под ветром чиненые сети.

– Что? Избушка? – Гвидон подошел к нему и остановился, уперев руки в бока. – А черт водяной ее знает, была она здесь или нет. Могла и быть. Тут много разного народу жило…

Он испустил глубокий вздох. Будет о чем вздыхать, если ты засыпаешь рядом с молодой женой, на пуховой перине, в белокаменных палатах посреди большого богатого города, а просыпаешься на голом острове, пустом, словно блюдо из-под съеденного до крошки свадебного каравая. Ничего, кроме старого дуба на прибрежном холме.

– Такого бедного жилья не припомню, у меня все в хороших каменных домах жили, – не без самодовольства добавил Гвидон и еще раз вздохнул.

– Я про корыто. – Салтан кивнул на посудину с изогнутой полумесяцем трещиной через все дно, похожей на издевательскую ухмылку. – Как у нас с тобой – вчера было все, а сегодня ничего.

Гвидон скривился, потом сказал, уже не в первый раз:

– Может, нам это все снится?

– О, гляди! – с тревожной радостью перебил его отец. – Вон хозяин. Бог помочь, старче!

Из-за угла избушки показался старик с белой бородой ниже колен. Ветер с моря задул сильнее, борода заколебалась, будто морская пена. Салтан моргнул: зарябило в глазах, показалось, что сама фигура старика пошла рябью.

Завидев гостей, старик остановился и опустил наземь деревянное ведерко с рыбой, тоже не новое. Гвидон метнул заинтересованный взгляд – кто там плещет хвостом? Было уже за полдень, от вчерашнего пира горой осталась только головная боль, живот подводило, а поварня со всеми припасами исчезла заодно с палатами и городом. Хоть заново шнурок с креста нательного снимай и делай новый лук – да только дичины не видно, одни чайки орут, издеваются.

– И вам, добры молодцы!

Старик поклонился, потом выпрямился и оглядел царя и князя. Перед ним стояли два красивых молодца, оба лет двадцати, одного роста. Трудно было угадать в них отца и сына – не только из-за того чуда, что они на вид одних лет. Требовалось приглядеться, чтобы увидеть сходство в чертах продолговатых, высоколобых лиц. Салтан, с темными волосами и такой же бородкой, имел чуть более крупные черты, а смуглая кожа, угольные блестящие брови и разрез темно-карих глаз намекал на предков-степняков. Яркие губы были сложены так, словно в них всегда таилась легкая уверенная улыбка, под падающими на широкие плечи чуть волнистыми волосами блестела золотая серьга в левом ухе. Гвидон же рядом с ним был словно день подле ночи: белолицый, с более тонкими миловидными чертами и слегка курносым носом, с шелковистыми светло-русыми волосами. Особенно притягивали взгляд яркие синие глаза под бровями чуть темнее волос – наследство матери-царицы. От этих ее глаз Салтан, восемнадцатилетний жених, лишился рассудка в тот темный святочный вечер, когда подслушал у оконца разговор между тремя сестрами. Только взглянул в синие, словно зимние звезды, глаза Елены Диевны, младшей, и решил: только она царицей моей будет и никто другой! И плевать, что в Святки не венчают. Уломать патриарха было трудно, но Салтан оказался упрямее: пригрозил вокруг дуба старого обвенчаться, если будут ему препоны чинить.

И когда он, только вчера, впервые увидел лицо своего сына, эти же синие глаза поразили его заново. Неведома зверушка, ему говорили! А оказался рослый парень, ловкий охотник и меткий стрелок, красотой похожий на мать, на вид – ровесник собственного отца…

– Помоги нам, дедушка! – первым заговорил Гвидон. Все-таки он был здесь хозяином, а отец – гостем, ему и разбираться, что за злое чудо оставило их на пустом берегу. – Здесь вчера целый город был, а нынче нет ничего, один дуб да твоя избушка. Ты царевну Кикниду не видел? Жену мою?

– Как же ты уцелел, старинушка? – добавил Салтан. – Видно, крепко твоя изба к земле пристроена, раз все унесло, а ее нет.

– Истину молвишь, Салтан. – Старик засмеялся, показывая на удивление крепкие белые зубы без единого промежутка. – Прочно моя избешка стоит… да только не на берегу, а на самом дне морском, а там внизу ничья иная сила не сильна, кроме моей.

– Это как? – не понял Гвидон. – Вот же она…

Да неужели и мы сами – на дне морском, мелькнула жуткая мысль. Ничему бы он уже не удивился после этаких злых чудес.

– Ты меня знаешь, старче? – Салтан насторожился. – Ты разве… из моего царства?

– Я-то из другого царства, – усмехнулся старик. – Не узнал ты меня, Салтанушка… Да и не мудрено.

Старик распрямил согнутую спину… и снова зарябило в глазах. Старик выпрямлялся и выпрямлялся, делался все выше и выше… больше и больше… И вот он уже и не старик вовсе, а некто… Великан нечеловеческой красоты и мощи.

Перед отцом и сыном оказался мужчина втрое выше человеческого роста. Да куда там втрое – чем дольше они на него смотрели, пытаясь понять, что видят, тем огромнее он казался. От прежнего старца осталась только длинная белая борода и такие же белые длинные волосы – они буйно вились по ветру, который из них самих же и рождался. Могучее сложение, широченная грудь, мощные мышцы плеч и рук, не прикрытые никакой одеждой. Кожа его была голубовато-серого цвета, в бороде и волосах запутались ракушки и трава морская. Шею и грудь обвивало множество перепутанных золотых цепей разной толщины и рисунка. Иссиня-черные глаза под белыми бровями так сверкали, что Салтан и Гвидон разом опустили головы, не в силах смотреть великану в лицо.

И вот тут заметили главное его отличие от людей. На животе голубовато-серая кожа переходила в синевато-серую чешую, отливавшую золотом, а вместо ног великан стоял на мощном змеином хвосте, толщиной с хорошее дерево. Конец хвоста уходил в мелкие морские волны и там шевелился, производя брызги и волнение.

– Ну а теперь узнаешь меня, Салтанушка? – проговорил великан, и в низком голосе его ревели волны, растревоженные ветрами бури.

– П-понтарх… – выдохнул потрясенный Салтан.

– Признал! – ухмыльнулся Царь Морской.

Порыв ветра от его дыхания сбил у Гвидона с головы щегольскую его шапку-кораблик, но тот даже не заметил, вытаращенными глазами рассматривая владыку синего моря.

– Да как же тебя, владыка морской, забыть можно! – вырвалось у Салтана.

…Три года назад юный царь охотился в бору прибрежном и погнал редкостную дичь – белого оленя. Мчался за ним, не разбирая дороги. Давно стих позади лай собак и звуки охотничьих рожков, ни у кого из свиты не нашлось такого коня, чтобы угнался за царским, но Салтан и не заметил, что остался с чудным зверем один на один. Несколько раз пускал он стрелы прямо с седла, но ветки сбивали их полет. И вот впереди открылось море синее. Белой молнией промчавшись по песку меж сосен, олень бросился с обрыва в волны – Салтан едва успел отвернуть коня, чтобы не слететь вслед за ним.

«Эх, незадача! – задыхаясь после скачки, вымолвил он. И закричал: – Ну так пусть берет тебя сам Царь Морской!»

И вдруг… Вдали над синей гладью взмыла огромная волна, а когда опала, Салтан увидел великана с голубовато-серой кожей, с золотыми цепями на мощной груди, с вьющимися по ветру белыми волосами.

«За дар благодарю! – прогремел над морем голос, схожий с ревом бури. – Много коней разных в моих угодьях, а рогатого коня впервые вижу! Услуги не забуду тебе, царь Салтан! Будет случай – отплачу».

Подтверждая его слова, прыгали меж волн морские кони – покрытые серебристой чешуей, словно рыбы, с длинным плавником вместо гривы, с перепончатыми лапами вместо передних копыт, с длинным хвостом вместо задних ног. И были они перед господином своим малы, словно мыши.

Морской Царь откинулся назад своим исполинским телом – и пропал, только брызги взлетели к небесам. Мелькнул в волнах хвост последнего из морских коней, и море синее снова сделалось гладким. Салтан поворотил коня и поехал назад в бор искать своих ловцов – и сам не уверенный, что не ветер морской сыграл с ним шутку…

И вот привелось им снова встретиться – наутро после пира в тот день, когда Салтан обрел сына, а сын потерял всю свою державу, сам не зная как.

– Я-то тебя тоже не забывал, – пророкотал Понтарх. – Помогал чем мог. Позвал сынок твой на помощь из той бочки – я дочерей послал, чтобы бочку на остров вынесли. Город ему подарил, чтобы было где жить и чем править – царский сын все же, негоже ему без владений. О чем просили меня – все давал вам, даже сыновей своих посылал в дозор, да…

Понтарх не договорил – глубоко вдохнул, широкая грудь раздулась, словно парус большого корабля, ветер заревел сильнее, злее.

– Обманули меня… – с глухой яростью продолжал он. – Провели! Я тебе, Гвидон Салтанович, город большой и все чудеса его дарил по первой твоей просьбе – отцу твоему отдаривался. А видишь, иные нашлись для того добра хозяева. Хитростью тебя заставляли тех чудес желать, а меня дарить. Да не тому мой дар пришелся, кому назначался.

– Какие хозяева? – Мало что понимая, Гвидон сделал пару шагов к Понтарху. От мощного встречного ветра его шатало. – Где мой город? Где жена моя, царевна Кикнида? Ты знаешь? Ответь! Она – твоя дочь, да? Коли те витязи морские были твои сыновья…

– Витязи – сыновья. А Кикнида-Лебедь мне не дочь. – Понтарх покачал головой, из его белой гривы посыпались дождем соленые капли, заскакала бешено по песку мелкая живая рыбешка. – Иные у нее родители. Где она теперь, где витает, – мать ее ведает, не я. Одно знаю: где она, там и город твой. Она моих даров просила – она им и госпожа теперь. В разлуке вашей не вини меня – не того я желал.

– Кто ее мать? Где она?

– Дорогу укажу. Возвращайся, Салтан, к кораблю своему. Пришлю тебе провожатых. А там, где живет Медоуса-Стражница, уж моей власти нет, там ничем не помогу тебе. Бывай здоров!

Не успел Салтан ответить, как великан исчез – лишь взметнулась на том месте, где он стоял, огромная волна, обрушилась на берег и на двоих мужчин перед избушкой. Оба зажмурились, согнулись, принимая на головы и спины поток соленой воды, не слыша ничего, кроме грохота волн. А когда открыли глаза, мокрыми ладонями стирая с лиц морскую воду, на берегу было совершенно пусто. Огромная волна катилась от берега в синюю даль, а избушки больше не было. Исчезли и сети, и сушилки из жердей, и лодка, и даже разбитое корыто. Языки волн начисто слизали с песка следы своего могучего владыки.

Проморгавшись и проводив глазами волну, что стремительно таяла вдали, Салтан огляделся. И увидел: кое-что все же осталось. Деревянное ведерко стояло там, где его поставили, и в нем кишмя кишела серебряными, радужными спинками свежая морская рыба.

– Гляди, Гвидоша! – окликнул Салтан. – С голоду не помрем. Спасибо тебе, Понтаааарх! – во всю мочь закричал он в море, приставив ладони ко рту.

Где-то в дали взметнулась ввысь волна – словно махнула исполинская рука.

Глава 2

Царица Елена сидела в бочке, положенной на бок. Только эта бочка, всеми забытая, и осталась на том же месте, куда ее когда-то вынесло волной. Только в ней царица и могла теперь спрятаться от морского ветра. Глядя, будто из норы, на игру волн, лижущих желтые пески, на игру пены меж бурых камней, думала: не сном ли было ее недолгое владычество над белокаменным городом Лебедином? Может, она задремала, пока сын ее отправился искать дичины, сделав себе лук из дубовой ветки и шелкового шнурка от нательного креста? А остров каким был, голым и пустынным, таким и остался? Весь этот город, все его чудеса, приезд мужа, пир по случаю воссоединения семьи – все было сном?

А как весела она была вчера – считала, что это ее второй свадебный пир, куда лучше первого. Салтана она не видела два года – он возмужал и стал еще красивее, чем в тот странный темный вечер, когда взгляд его тепло блестящих карих глаз из-под изломленных, будто крыло хищной птицы, соболиных бровей поразил ее молнией. О запрете венчаться на Святках он и думать не хотел, а она махнула рукой: раз уж они с сестрами нарушили запрет прясть на Святках и тем заманили в дом самого государя молодого, теряться было уж некстати, оставалось ловить свое счастье навороженное. Прожили они недолго – Салтан ушел на войну, даже не узнав, что царица в ожидании. А какое у него лицо было вчера, когда он увидел разом ее – почти не изменившуюся, и рядом с ней взрослого парня, который мог бы быть ее страшим братом, а оказался их общим сыном. В тот вечер ей было шестнадцать, теперь восемнадцать, а Гвидон выглядит на пару лет старше ее.

Пир устроили такой, какого и в Салтановой столице не видали. Гвидон, стремясь похвастаться перед едва знакомым родителем всеми чудесами своей державы на острове, не знал удержу. «Белка, жги!» – кричал он, когда все уже были во хмелю.

Белка – та самая, из теремка под елью, – рыжей молнией вспрыгнула на бочку посреди палаты. Прямо в полете на зверушке образовался красный сарафан и беленький платочек. Встав на задние лапы, она уперла переднюю лапку в бок, притопнула и пошла по кругу под наигрыш балалаек и рожков. Сперва неспешно, красуясь и помахивая платочком, выступала величаво и притом задорно. Запела сильным, звонким девичьим голосом:

Во саду ли, в огороде
Девица гуляла,
Невеличка, круглоличка,
Румяное личико.

За ней ходит, за ней бродит
Удалой молодчик.
Он ей носит, он ей дарит
Дороги подарки.

Если любишь, так и купишь,
Золото колечко,
Золото твое колечко,
Я прижму к сердечку…

Наигрыш убыстрялся, вступили ложки и бубны, и пляска белки ускорилась, зверюшка завертелась, играя плечами, притоптывая, взмахивая платочком над головой. Сотни гостей в богатой палате забыли есть и пить, завороженные дивным танцем, – вскочили на ноги, хлопали, подсвистывали. Никто не мог оторвать глаз от дивной плясуньи, а белка вертелась все быстрее и быстрее, подскакивала, крутилась колесом в воздухе. Быстрота ее движений создавала над бочкой круг золотого света, уже нельзя было рассмотреть, что там мелькает, в этом кругу; мерещился то зверек, а то женская фигура, и пышный рыжий хвост превращался в волну золотисто-рыжих волос, мелькающие лапы – в обнаженные руки и ноги, и уже казалось, крохотная девка неистово пляшет внутри золотого кольца, парящего в воздухе. Потом и всякое сходство с живым существом исчезло, над бочкой играл в воздухе сгусток пламени, из самого себя производя лихой безудержный наигрыш…

И вдруг будто белая птица метнулась через палату – на середину вылетела невестка, царевна Кикнида. Они с Гвидоном были красивой парой: он – будто солнце золотое, она, с ее черными косами, будто ясная звездная ночь. Темные глаза, темные брови, смугловато-бледная кожа, точеные черты – Кикнида была так прекрасна, что у всякого, кто ее видел, захватывало дух. И такими тайнами веяло от ее непроницаемого лица, что Елена перед ней робела; в их чудной семье, где восемнадцатилетняя мать выглядела чуть моложе своего сына, Кикнида казалась самой старшей.

Музыка, на миг притихшая будто от изумления, заиграла снова – и Кикнида начала плясать. Совсем иначе: разудалый наигрыш балалайки сменился плавным перезвоном гусельных струн, словно ветры играли невидимыми пальцами на солнечных лучах и морских течениях, меж которыми свободно парила царевна-лебедь.

Золотых колец не надо,
Парчу не хочу я.
На торгу пойду куплю я
Пахучия мяты.

Посажу я мяты
Возле своей хаты.
Не топчи ты, кудреватый,
Пахучия мяты.

Не тебе я их сажала,
Да и поливала.
Для того я поливала,
Кого обнимала,
Кого обнимала,
К сердцу прижимала…

Ровно лебедь по тихой воде, Кикнида скользила вокруг бочки, поводя длинными широкими рукавами белого с серебром платья, и будто волна морская вздымалась все выше и выше – то душа взлетала, восхищенная ее красотой. Каждое движение ее рук, плеч, царственно-гордой головы вело особое сказание, очи метали пламя из-под черных стрел ресниц. Куда подевалась белка, никто не заметил, да никто уже и не помнил о ней. Широкие рукава взлетали и опадали пеной на морских валах, пролетала черной молнией длинная, до пят, коса. А во лбу царевны засияла звезда – все ярче и ярче, так что скоро уже нельзя было на нее смотреть: больно глазам…

Когда Салтана под руки уводили в опочивальню, он все еще вспоминал этот танец, изумленно покачивая головой.

– А знаешь, – уже у дверей он обернулся к сыну, который, в расстегнутом кафтане, с прилипшими ко лбу светлыми кудрями, провожал родителя на покой, – это ничего, что она – лебедь. Один мой дед – а твой, стало быть, прадед, – на лягушке был женат, и ничего…

– Ладно, батя, отдыхай! – Гвидон, тоже вполпьяна, со смехом похлопал родителя по плечу. – Лучше моей лебеди и за морями нет…

Сперва он был потрясен встречей с отцом, но быстро разглядел, что тот выглядит не старше, а себя самого считал более любимым судьбой и удачливым. Елена тогда еще подумала, что надо будет поучить сыночка почтительности к отцу. Хоть они и выглядят ровесниками, однако Салтан на самом деле прожил на свете двадцать лет, с семи лет остался один на царском троне, правил державой, воевал с врагами – а сынок его прожил лишь год и ничего, кроме своего острова, не видел. Да и все чудеса города белокаменного, вплоть до белки-плясуньи, ему были подарены невестой-чародейкой.

Как-то мы все уживемся, не без тревоги думала Елена, укладывая мужа на пуховую перину. Не понравилось ей, как Кикнида поглядывала на новоявленного свекра-батюшку: снисходительно, как на деревенщину. А Гвидон во всем за нею следует – не научит она его уважению к отцу… Или пусть живут как знают, мысленно одернула себя Елена. Остров – их владение, Салтану с женой скоро к себе домой возвращаться. А Салтан… Если посчитать, они были знакомы с ним недели две или три – от того святочного вечера и до его ухода на войну с королем Зензевеем. И сейчас, впервые после разлуки оставшись с венчанным мужем наедине, Елена ощущала почти то же волнение, как и девица-невеста.

И вот настало утро… Елена проснулась первой и обнаружила: лежит не на перине пуховой, а просто на траве, рядом с ней сопит во сне Салтан, в двух шагах – Гвидон. Солнце вставало из моря, и это море она видела до самого горизонта, и ничто не мешало взору – не было больше ни дворцовых палат белокаменных, ни города из множества строений, ни стен крепостных, ни церквей златоглавых, ни монастырей святых, ни лавок торговых. Пустой берег, как в тот день, когда бочку на этот остров вынесло.

Бочку они чуть позже и нашли – на прежнем месте. Хорошо, за год она не разломалась, а то и присесть было бы негде, кроме камня голого. А Кикниды, второй супруги в двух их парах, нигде видно не было. Сколько ни звал ее Гвидон – не появилась, не отозвалась. Ни человеческим голосом, ни лебединым.

Вон они идут. Две шагающие мужских фигуры Елена увидела издалека: один в красном кафтане с золотом, другой в голубом с серебром, сапоги нарядные, расшитые, волосы по ветру вьются. Вдвоем, как и уходили. Гвидон что-то несет в руке, не то ведро, не то лукошко. И только теперь, глядя, как эти двое, одного роста, но более ни в чем не схожие, плечом к плечу приближаются к ней, царица Елена поверила: ничто из этого ей не приснилось. На этом острове стоял Лебедин-град, где правил ее сын, но исчез, едва приехал ее муж. Будто нарочно подразнил, дал похвастаться – и растаял, ушел назад в те неведомые дали, откуда и появился.

– Никого не нашли? – крикнула Елена, уже видя по лицам, что ей хотят что-то рассказать.

– Мы видели Понтарха!

– Мать, смотри, рыба!

– Оказывается, это он дарил вам все эти чудеса – взамен на белого оленя, я его три года назад случайно в море загнал!

– Давайте сварим поскорее, жрать хочу, сил нет!

Встав на колени, Елена выползла из бочки; Салтан протянул ей руки и помог встать.

– Вы никого не нашли? – повторила Елена, держась за руки Салтана. – Кроме Понтарха? Ни Кикниды, ни сестер моих? Ни тетки Бабарихи?

– Никого. Ни одной собаки.

Оживленное лицо Гвидона снова омрачилось, Салтан молча покачал головой.

– Пойдемте к кораблю. – Салтан кивнул сыну на ведро с рыбой и потянул Елену за собой. – Там сварим. Корабельщикам моим тоже поесть надо. Хоть помалу, а на всех разделим.

Корабль с гребцами, на котором Салтан только вчера прибыл на остров, так и стоял в бухточке близ того места, где раньше был причал. Почему уцелел корабль – было ясно, он прибыл из Салтанова царства и не был подвластен загадочным силам, что унесли с острова Лебедин-град. Но почему исчезли обе сестры Елены и баба Бабариха – это было непонятно. Она и думала, что те три тоже где-то здесь, может, забились в расщелину какую со страху. Но увы – встреча с Понтархом оказалась единственной.

Однако некое малое чудо и Понтарх подарил на прощание. Часть мореходов пошла собирать плавник вдоль полосы прибоя, чтобы разжечь костер, оставшиеся стали чистить рыбу, бросая очищенную в большой корабельный котел, и в ведре она не иссякла, пока котел не наполнился. Салтан взялся за пояс, чтобы вынуть огниво и кремень, но Елена знаком остановила его и кивнула сыну.

– Сейчас, батя!

Гвидон присел возле костра, щелкнул пальцами – и от щелчка в кучу наломанных, серых и белых от морской воды палок посыпались искры. Огонь сразу занялся, мореходы хором ахнули, а с ними и сам Салтан. И впервые за этот странный день на устах царицы Елены появилась улыбка.

– Где ты такому научился? – спросил изумленный Салтан. – От лебеди своей, что ли?

– Не учился я. Как-то само собой…

– Он многому не учился, а умеет, – добавил Елена. – Не я же, в бочке сидя, его выучила лук сделать и в птицу на лету попасть стрелой из простой тростинки. А он – сумел.

– Ловок ты, сынок! – Салтан похлопал Гвидона по плечу. – И знаете, что вам скажу, – он обвел глазами людей вокруг костра, начав с жены и сына, – пусть черт морс… пусть хоть змеи трехголовые возьмут тот город колдовской, а главное, что вас я нашел невредимыми. Царство у нас и без того есть, никуда не денется. Не для того его деды мои и прадеды строили, сил не жалея, рук не покладая, иной раз и голову слагая ради его блага. Легко пришло – легко ушло, знать, судьба. Поедем-как домой лучше, в Деметрий-град. Довольно с нас чудес этих, будем жить, как люди живут. Еще троих сыновей родим, да, душенька? Какие наши годы – вся жизнь впереди.

Елена вздохнула и прислонилась головой к его плечу. Но Гвидон нахмурился:

– Нет, батя, так не пойдет. Вы с матушкой домой поезжайте, а я не могу. Моя-то жена куда исчезла?

Невольно он глянул в сторону дуба, к которому шел в тот первый день, когда увидел битву лебеди с черным коршуном. Все проследили за его взглядом, но больше крупных птиц над морем не было, одни чайки.

– Где город, там и она, так Понтарх сказал. И город мой мне жаль, а жену того пуще. Я буду ее искать.

Тень набежала на ясное, открытое, веселое лицо Гвидона. Он обладал немалыми умениями, не ведая, откуда они взялись, но жизненный опыт его насчитывал всего год. Он словно проснулся уже взрослым человеком, ничего не помнящим о своем прошлом. Его и не было – этого прошлого. Все, что у него на самом деле было – выстрел по коршуну, несколько встреч с лебедью, несколько полетов за море в виде комара или шмеля. Лебедь была ему и благодарной за спасение подругой, и мудрой наставницей, и любящей женой – была всей его собственной жизнью. Откажись он от нее, кем останется? Взрослым младенцем без гроша за душой?

– Поедим давай, а там видно будет. – Хмурясь, Салтан тронул его за локоть.

Как поверить, что этот парень, на вид твоих же лет – твой сын! Но, видя его, к тому же попавшего в беду, Салтан себя самого порой ощущал вдвое старше собственных двадцати лет. До того Гвидону помогал Понтарх, но вот чудеса закончились, дальше надо заботиться о сыне ему, отцу. Но все случилось слишком быстро: еще вчера он не знал, что отец, а сегодня сын уже взрослый.

Но ладно бы – младенец! Кто в двадцать лет готов увидеть родного сына тоже двадцати лет? Выскочил, будто гриб из-под земли! Казалось бы, при стольких чудесах еще одно погоды не делает. Но чудо мгновенного взросления Гвидона было первым, и оно-то потянуло за собой остальные. Елена вчера рассказала, что из бочки Гвидон вышел двенадцатилетним, а потом за каждый месяц возрастал на год, и к тому дню, когда услышал о царевне, затмевающей красотой свет божий, уже был не моложе парней, кому пора жениться.

Рассевшись вокруг котла прямо на землю, принялись за еду. На корабле нашлось пшено и лук – добавить к морской рыбе, но приходилось припасы сберегать на обратный путь, пополнить было нечем. У каждого корабельщика имелась ложка, в сапоге или за пазухой, а царскому семейству одолжил простую липовую ложку кормчий, Трофим. Одной на троих и ели, передавая друг другу.

Вздыхая, Гвидон невольно вспоминал вчерашний пир. Сколько всего наготовили дворцовые его повара, да и тетка Ироида расстаралась, желая заслужить прощение. И пироги-башни, и жаренные целиком поросята, бычки, барашки, жирные гуси в яблоках, утки с капустой, куры, начиненные кашей… Только не лебеди. Лебедей княжеским указом на острове запрещалось и стрелять, и есть. Где же она теперь, Кикнида? Чуть ли не на каждом вдохе Гвидон поднимал глаза и окидывал горизонт ищущим взглядом – не летит ли она, его любовь, на широких белых крыльях?

– Обманула нас тетка, – негромко сказала Елена, передав ложку Салтану.

– Обманула? В чем?

– Это ведь она нас трех научила в тот вечер за пряжу сесть. В Святки никакую работу не делают женскую: не ткут, не прядут, ни вяжут, ни шьют. Мы бы и не подумали. А она заявилась к нам, как темнеть начало…

– Она – Бабариха?

– Ну да. Как мы без родителей втроем остались, она пришла, сказала, родственница наша дальняя, только мы до того ее и не знали. И от матери я ни разу не слышала о ней. Мы с сестрами и такой родне были рады. Она сказала: как стемнеет, засветите три лучины, беритесь за пряжу, прядите и свои самые заветные желания рассказывайте – все сбудется. Мы было боялись – как бы Пятницу Параскеву не разгневать, а тетка говорит: ничего не бойтесь, спрядете себе долю счастливую. Мы и послушались: уж больно счастья хотелось. Чего нам ждать было, трем сиротам? Надеяться не на кого, только тем и добывали себе хлеб с квасом, что пряли. Только и умели, что прясть – чего же, думали, себе счастья не напрясть в волшебный-то вечер… Вот и взялись…

– А меня Васька Буйной подбил, – подхватил Салтан, отдав ложку Гвидону. – Приятель мой. Пойдем, говорит, да пойдем девок посмотрим. Мне же после Крещения жениться было пора, восемнадцать лет, куда дальше тянуть? А я уж знал, как мне по старинному обычаю все устроят: приведут двадцать девок, дочерей боярских, поставят в ряд, смотри, скажут, батюшка, выбирай себе любовь на всю жизнь. Девки будут разубранные, нарумяненные, набеленные, в косах лент больше, чем волос, а сами девки со страху едва на ногах стоят, слова молвит не могут – где же тут себе суженую найти? Спросишь: как звать тебя, девица? – а она: «Ме-ме-ме…» – и языком едва ворочает.

Царь так похоже изобразил смущенную до беспамятства деву, забывшую собственное имя, что Гвидон, забыв печаль, прыснул со смеха. Корабельщики тоже усмехнулись в бороды.

– И рассмотреть не дадут – ступай мимо строя, гляди, на кого глаз упадет. Пойдем, Васька мне говорит, посмотрим, пока девки не знают, ты себе присмотришь, да и я присмотрю. И шли-то мы мимо вашего двора. Васька говорит: а тут кто живет, вроде тоже девки есть? У вас ворота были заперты, да он меня подсадил, потом я его втащил, стоим под оконцем, слушаем…

– Да кто бы нас пустил на царские смотрины! – Елена всплеснула руками. – И родом мы не знатны, и надеть-то нам нечего. Приданого – липовы два котла, да и те сгорели дотла, деревянный горшок да свиной рожок, да два полотенца из дубова поленца, да одеяло стеганое алого цвету, а как ляжешь спать, так его и нету!

Елена засмеялась, а Гвидон опять вздохнул, окидывая глазами место, где вчера еще был город:

– Ляжешь спать – его и нету…

– Душенька, да за все мое царство-государство я не вспомню, во что ты одета была. – Салтан улыбнулся, видя, как оживилось лицо Елены. – Видел только глаза твои. Да что обещала богатыря родить – богатырь-то мне и надобен был. Война же шла у нас с королем Зензевеем.

– И что же война? – Елена вспомнила, по какой причине Салтан расстался с ней, не прожив и месяца после свадьбы.

– Разбил я его, да не сумел добить – ушел он. Как бы не воротился…

– Так богатырь же есть! – Елена с тайной гордостью указала глазами на Гвидона, а тот все смотрел задумчиво в море.

– Есть! Без обмана! – Салтан благодарно сжал ее руку.

– В чем же теткин обман был? – спросил Трофим. – Хоть оно в святочные вечера и не работают, однако вон как тебе свезло, матушка, – царя тебе по ниточке напряденой привело!

– Привело… – Елена вздохнула. – Говорят же: которая девка в Святки прядет, у той доля кривая будет. А кто замуж в эти дни идет, у той дитя кривое родится!

– Да ну что ты, матушка! – Гвидон, очнувшись от своих дум, обиделся. – Разве я кривой?

– Нет, дитятко! – Елена тронула его за плечо. – Ты у меня красавец писаный, во сне такого было не увидеть. Да только доля у тебя… кривая вышла. Взялось счастье твое ниоткуда – да и ушло в никуда. Из воды – и в воду.

– Что мое было, то я ворочу. Увидишь, матушка.

– Давай-ка ешь. – Салтан всунул Елене ложку в руку. – А то мы уже почти до дна догребли… Что уж сделано, того не воротишь. Утро вечера удалее – переночуем здесь, а завтра поплывем счастье наше искать.

Глава 3

– Ой, смотри, там лошадь! – Елена взвизгнула и вцепилась в рукав Салтана.

Для нее это путешествие по морю было первым – не считать же того случая, когда она сидела в запечатанной бочке и ничего не видела, кроме той же бочки изнутри. Даже сын был опытнее ее: он трижды летал через море, пусть в облике крылатой мелкой твари. Теперь же Елена огромными глазами рассматривала бирюзово-голубой простор впереди и с тревогой оглядывалась на уходящий вдаль берег – зеленую гору над полосой песчаных отмелей. Корабельщики вокруг нее вздыхали: когда они увидели эту гору впервые, она пестрела крышами богатых палат и блистала золотыми маковками церквей. Теперь же лишь та старая бочка, одиноко лежавшая на диком берегу, напоминала, что здесь когда-то были люди. И высился могучий зеленый дуб – вновь единственный владыка чудесного острова.

– Я вернусь! – твердил Гвидон, не отрывая глаз от берега и делая вид, что это морской ветер выбивает у него слезы на синих глазах. – Вернусь, чего бы мне ни стоило! Найду Кикниду и Лебедин-град. Хоть за тридевять земель унесло – снова будет здесь стоять!

– Где же ты будешь искать его? – сочувственно спросила Елена, беря его за локоть.

– Понтарх обещал указать нам дорогу. Провожатых прислать.

– Но мы ведь сейчас плывем домой, да, Салтанушка?

Елена обернулась к мужу – и вот тут ей попалась на глаза белая лошадь, что весело резвилась в волнах перед кораблем.

– Морской конек! – Салтан вгляделся и улыбнулся. – От Понтарха нам привет. Видишь, у него не грива, а плавник, и на передних ногах тоже плавники.

– Вижу… Ай! – Еще громче вскрикнула Елена и вцепилась в мужа. – Там человек!

Салтан потянулся вперед – в самом деле увидел, как в синих волнах возле конька появилась сперва длинноволосая человеческая голова, потом плечи. Рука приветственно махнула из волн – и вот уже на спине морского конька сидит всадник.

– Кто это? – едва вымолвила потрясенная Елена.

– Это, видать… кто-то из слуг Понтарховых, – озадаченно ответил Салтан, тоже удивленный. – Ты глянь: у него не ноги, а…

– Чешуя! Там чешуя! Как у рыбы! Это не человек, да?

– Да уж какой тут человек… – Салтан приветственно помахал морскому всаднику и крикнул: – Морской бог в помощь!

– И тебе, царь Салтан! – долетел веселый голос.

– Русалка, что ли? – догадался перебежавший ближе к родителям Гвидон. – Сирена? Девка морская?

– Сам ты девка! – ответили ему из моря, впрочем, беззлобно, скорее насмешливо.

Всадник по дуге направил коня ближе к кораблю и вскоре оказался возле самого борта. Потом соскочил со спины конька, проехался на волне, и волна послушно подняла его, словно рука, к борту. Полетела целая туча брызг, Елена с визгом отскочила, да и царь с князем поспешно посторонились.

И вот он уже сидит на борту – получеловек-полурыба. С длинного, покрытого голубовато-серебристой чешуей хвоста, свешенного на палубу, текла вода. Салтан с семьей и корабельщики в изумлении разглядывали пришельца из волн. Существо это было крупнее человека, и сразу стало видно, что длинные, ниже пояса, светлые, как пена морская, волосы ввели Гвидона в заблуждение: сильный торс с широкими плечами, безусловно, был мужским, как и лицо с крупными приятными чертами, хоть и безбородое. Голубоватая кожа была светлее, чем у Понтарха, и лишь одна золотая цепь украшала обнаженную мускулистую грудь.

– Сюда иди! – с насмешливым вызовом бросил рыбочеловек Гвидону. – Поглядим еще, кто из нас девка!

Впрочем, враждебность его была наигранной: он лишь красовался, любуясь изумлением людей.

– Ты к-кто? – еле вымолвил Гвидон, не трогаясь с места.

– Не узнал! – с явной издевкой ответил морской всадник.

– Да где мне тебя узнать – впервые вижу!

– Ну да! А так?

Спросив это с явным сочувствием – дескать, что взять с убогого? – рыбочеловек вмиг преобразился. Остался прежним хвост, но широкая грудь оделась серебряной кольчугой, а на голове появился стальной шелом с блестящей на солнце позолотой. В руке откуда-то взялось длинное копье.

Гвидон ахнул: если не смотреть ниже пояса, перед ним был один из тех морских витязей, что каждый день на заре выходили из моря и обходили дозором его остров. И даже лицо это в обрамлении шлема с наносником и бармицей стало казаться знакомым.

– Ты! Из этих! Морской витязь!

– Признал наконец! – ухмыльнулся рыбочеловек, и его доспехи растаяли, он вновь сидел на борте, одетый только в чешую, и то ниже пояса.

– А ноги? Вы же по земле ходили! У вас были ноги, а не это вот! – Гвидон кивнул на хвост.

– Будет надо, будут ноги! – Рыбочеловек метнул лукавый взгляд на Елену. – Мы любой облик можем принять: человечий, рыбий, да какой угодно. У меня, чтоб ты знал, даже имя есть!

– Имя?

Впервые за все время, что владел островом и его чудесами, Гвидон задумался: да ведь у его прекрасных витязей были имена, каждого из них как-нибудь звали! Ему это не приходило в голову: витязи были для него все на одно лицо, кроме разве дядьки Черномора – тот выделялся более высоким ростом и густой черной бородой. Они двигались, как отражения одного человека, и он, восхищаясь и гордясь этим чудом, поставленным ему на службу, даже не думал, а живые ли они?

– И как же тебя зовут? – с любопытством спросила Елена, пока ее сын со стыдом все это осознавал.

За время этого разговора она немного пригляделась к витязю из моря – хотя и чудно было называть витязем существо, ниже пояса рыбьей породы, – и невольное восхищение его красотой вытеснило страх. Это восхищение так ясно было написано на лице молодой царицы, что Салтан нахмурился и окинул того ревнивым взглядом. Зачесались руки выкинуть сие разговорчивое чудо обратно в море, но морской витязь был крупнее человека, а мощный хвост, пожалуй, мог бы одним ударом проломить корабельный борт.

– Я – Стримон, государыня царица. – Отвечая, рыбочеловек чуть прикрыл большие глаза, и в голосе его вызов сменился почтительной нежностью. – Сын Понтарха. Повелел мне отец проводить вас, дорогу нужную указать. Рад служить тебе.

– Ты – сын Понтарха? – спросил Салтан. – И прочие витязи тоже?

– Целых тридцать сыновей, о боже! – воскликнула Елена.

– Тридцать? – Стримон засмеялся. – Три тысячи нас у отца! И дочерей, сестер наших – три тысячи. Добр к тебе батюшка наш, царь Салтан, – он подмигнул, – заботится. Уж больно ему подарок твой по нраву пришелся – конь рогатый. Наши-то все вон какие!

Он кивнул за борт, где резвились в волнах четыре-пять морских коньков. Тот, на котором Стримон приехал, был среди них самым крупным.

– Куда же ты ведешь нас? – спросила Елена, таким звонким и нежным голосом, что Салтану захотелось встать между нею и морским витязем.

– Куда отец приказал. К Диволесью, к Медоусе-Стражнице.

Стримон перестал улыбаться, взгляд его черно-синих, как самый темный жемчуг, глаз сделался сосредоточенным.

– Ты что-то знаешь про Кикниду? – Опомнившись наконец, Гвидон шагнул к морскому витязю. – Прости, дружище, что сразу не признал! – Он располагающе улыбнулся, пуская в ход все свое обаяние, но взгляд его оставался напряженным. – Кикнида, моя царевна-лебедь! Она вас ко мне привела… Она сказала, что вы – ее родные братья! Ты должен что-то о ней знать!

В голосе его против воли звучала мольба. Стримон пристально взглянул Гвидону в лицо, и этот взгляд не внушал добрых надежд.

– Нет. – Стримон мотнул головой. – Она нам не родня. Она приходила к нашему отцу и просила дать тебе стражу, и он согласился – отцу твоему хотел услужить.

– Говорили, что той стражи нет надежнее на свете, – сказал Салтан. – Что же с дядькой вашим не доглядели, что с острова весь город враз украли?

Гвидон ждал, что Стримон в ответ на этот упрек сделается снова вызывающе дерзким, но тот лишь полуопустил веки, словно уносясь мыслями к более важным предметам.

– Отец наш обиды ворам не спустит, – промолвил он, и в голосе его вдруг открылись угрожающие всякому живому морские глубины. – Вора отыскать мы тебе поможем, князь Гвидон. Но возвращать свое тебе самому придется.

– Да я того и хочу! Только укажите…

Но Стримон не дослушал – вдруг откинулся назад, мелькнул над бортом корабля огромный чешуйчатый хвост с серебряным плавником, и тело с шумом, в туче брызг рухнуло в волны. Люди отшатнулись от борта, закрывая лица руками от соленой воды. А когда взглянули – Стримон вновь сидел на спине своего морского коня, на заметном удалении от корабля. Махнул рукой – мол, за мной! – и, больше не оглядываясь, устремился к синему горизонту.

Весь день корабль бежал на раздутом парусе: Понтарх позаботился послать ровный попутный ветер. Когда начало темнеть, Стримон вновь объявился на палубе и велел всем ложиться спать: он сам присмотрит за кораблем. Все устроились, как сумели, на палубе. Кормщик Трофим, не доверяя чудищу морскому, несколько раз просыпался и подглядывал: рыбочеловек сидел у руля, спустив хвост на палубу и задумчиво глядя в привычную ему морскую даль. Если ветер чуть стихал, Стримон начинал негромко подсвистывать, будто подзывал пса, и парус вновь надувался. На заре, когда корабельщики проснулись, он приветственно махнул Трофиму и с явным облегчением скользнул в родные волны.

И этот день они следовали за морским всадником. Вечерело и солнце садилось, когда впереди показался дикий берег; за неширокой полосой песка тянулась полоса камней, поросшая кустами шиповника, а сразу позади них стеной вставал густой лес. Следуя за Стримоном, Трофим завел корабль в небольшую бухточку, где можно было перекинуть дощатые сходни на камень, а с него перебраться на песок. Салтан вышел первым, потом переправили Елену, держа ее за обе руки; она покачивалась на шатких мостках и весело взвизгивала, но, похоже, приключения ей нравились. Хоть и обидно, говорила она себе, что Гвидон потерял жену и город, но, не случись этого, она так и сидела бы, мать при взрослом сыне с невесткой, до срока постарев на двадцать лет! А теперь этот лес! Прыгнув на песок в объятия Салтана, она сразу подняла глаза: куда это нас принесло? Толстые сосны ратным строем стояли плечом к плечу, кустарник щерился, выставив копьями колючие ветки. Как знать, что за пугающие чудеса в нем таятся – но так хотелось знать!

Вскоре все корабельщики оказались на берегу и принялись устраиваться на ночь: на твердой земле спать все же приятнее, чем на качающейся тесной палубе.

Салтан оглянулся: Стримон сидел на большом камне, спустив хвост в воду.

– Теперь прощайте! – Морской витязь махнул рукой. – Довел докуда смог. Отсюда иные у вас провожатые будут… коли сумеете договориться с ними.

– Где же искать их? – Салтан оглядел пустой берег – из живых существ видны были только вездесущие чайки.

– В траве у опушки поищи, – туманно ответил Стримон, сделав скучное лицо: дескать, это все.

– Иди, поблагодари! – Царь кивнул сыну.

Гвидон подошел, пробираясь по камням и стараясь не поскользнуться. Стримон, насмешливо щурясь, следил, как тот приближается, словно оценивал, насколько близко подойти у князя молодого хватит смелости.

– Спасибо тебе, витязь морской, что проводил и помог! – Гвидон поклонился и улыбнулся. – Кланяйся от меня всем братьям твоим, Понтарху и дядьке Черномору!

– Уж поклонюсь. – Стримон широко улыбнулся и с вызовом протянул руку. – Бывай здоров!

Гвидон азартно ударил по его ладони своей – не напугаешь. Вдруг Стримон бросился спиной в воду, не выпустив его руки, и оба в шуме брызг исчезли в волнах.

Дико закричала Елена, вскрикнули корабельщики, побежали к воде. Гвидон, отплевываясь, встал на ноги: ему здесь было едва по пояс, но его щегольский кафтан и штаны оказались мокры насквозь.

– Ах чтоб тебе, чертяка морская! – с веселым негодованием закричал он, фыркая и оглядываясь в поисках Стримона. – Селедка в шлеме, вобла недосушенная!

В ответ раздался торжествующий смех. Среди пляски волн Стримона не было видно, пряди его волос растворялись в лентах морской пены. Только переведя дыхание, когда Гвидон уже выбрался, опираясь на руки корабельщиков, на берег, Елена увидела вдали, шагах в ста, широкую мокрую спину уплывающего прочь рыбочеловека. Мелькнул над водой широкий хвостовой плавник – и пропал.

Помахав рукой вслед, Елена отвернулась от моря и устремила долгий взор на стену чащи. Громада леса неудержимо притягивала ее. Они с сестрами выросли в стольном городе Деметрии, в лес выбирались лишь за грибами и никогда там не ночевали, поэтому вечерний лес с его влажным дыханием и криками сов был для нее полон чудес. А уж этот и подавно.

– Не отходи далеко! – велел жене Салтан, видя, как Елена, будто прогуливаясь, подбирается все ближе к опушке. – Мало ли, что там водится…

– Но все равно же придется идти за сушняком. Я только посмотрю, нет ли тропинки.

Вот она оказалась возле кустов шиповника, пригляделась, протянула руку… ахнула.

– Что? – Салтан оглянулся. – Укололась?

– Нет! – Елена взглянула на него большими глазами. – Посмотри – эти цветы черные!

Салтан приблизился. Кусты были усыпаны цветами, но лепестки их были черны как ночь. Пробирала дрожь при виде этой зловещей красоты, из глубины леса тянуло влажным, стылым ветром с запахом болота.

– Просто уже темно. – Салтан обнял жену за плечи, наклонился и поцеловал в висок. – Они красные. Завтра увидишь.

«Они черные!» – упрямо сказала Елена про себя, прижимаясь к его плечу и глядя в сплетение ветвей. Не зря же это место называется Диволесьем.

– Что тут у вас? – К ним подошел Гвидон с топором в руке. – Батюшка, мы с Трофимом и Стефом за хворостом пойдем! Каши сварим, пшено еще есть.

– Жаль, твой хвостатый друг не вынес нам еще ведерка рыбы, прежде чем исчезнуть! – вздохнула Елена.

– Обойдемся без хвостатого друга! – сказал Салтан. – На корабле есть сети – поставим на ночь, к утру будем с уловом. А в лес не ходите. Плавника вон полно, пусть парни соберут. В лес уж завтра, как рассветет. А то в ночи сами попадете на ужин невесть кому.

– Хотела бы я тоже заглянуть в этот лес… – протянула Елена.

– Сиди! – Салтан кивнул ей на площадку, куда корабельщики вынесли тюфяки для ночлега. – Нечего тебе там делать.

– Да, мало ли, какое там чудо-юдо! – поддержал его Гвидон. – Кику бы сыскать – не хватало еще, чтобы и ты пропала, матушка!

– Заботливые вы у меня! – язвительно промолвила Елена.

Вот повезло – она подвижна и любопытна, как всякая восемнадцатилетняя девушка, но у нее не только строгий муж, но в придачу и бдительный сын, который держится, как старший брат!

Однако именно Елена и сделала важнейшее открытие. Пока Гвидон со спутниками собирал выброшенные морем куски дерева, она прошлась вдоль опушки и вдруг увидела в траве что-то блестящее.

Что это? Жучок-светлячок? Подойдя ближе к огонечку на земле, Елена наклонилась, подняла что-то… и вдруг закричала:

– Гвидон! Гвидон! Смотри скорее, что я нашла!

Сын, а за ним Салтан спешно подошли к ней.

– Скорлупа! Смотри – это наша скорлупа! – Елена протянула сыну ладонь, на которой горел уголек, не обжигая кожу.

Гвидон наклонился, осторожно взял уголек… и тоже охнул. Это была половинка ореховой скорлупы – из чистого золота. Другой бы подивился самому диву, но Гвидон, подняв глаза на мать, был изумлен только тем, где именно его нашел.

– Это же наша… – повторил он. – От белки… Батюшка! – Он повернулся к Салтану. – Белка моя в хрустальном теремке орехи грызла – вот такая же скорлупа была…

– Так где же твоя белка? – Салтан огляделся, ожидая обнаружить веселую зверюшку-плясунью где-то на ветвях сосен.

– Не знаю… Она со всем дворцом пропала…

– Значит, она была здесь! – Елена схватилась за его руку, в которой он держал скорлупу.

– Но как она бы сюда попала? – Гвидон тоже огляделся.

– Твой хвостатый приятель сказал, – вспомнил Салтан, – мол, в траве найдешь следы…

Все трое посмотрели друг на друг.

– Выходит, – Гвидон крепко сжал половинку скорлупы в ладони, – это тот самый след и есть!

Но вот корабельщики развели костер, набрав плавника, повесили котел. Когда пламя заиграло языками, темнота вокруг сделалась непроглядной. Поев, выставили дозорных и легли спать. Елена, не привыкшая ночевать под открытым небом, долго не могла уснуть. За спиной у нее лежал Салтан, обнимая ее сзади для надежности и укрыв своим плащом; он легко заснул, привыкнув за время войны к походным условиям, и тревожился лишь о том, чтобы ночью не пошел дождь. Но Елену тревожило все: и слишком жесткое ложе, и ветер с моря, и крики птиц в лесу. Гвидон тоже спал, как дитя, приложив к груди зажатую в кулаке скорлупку.

И снова, как в той запечатанной бочке, что носилась по волнам, Елена не переставала дивиться чуду: в темноте все тело ее сына, лицо с закрытыми глазами источало тихий свет, а светло-русые кудри сияли солнечным золотом…

Глава 4

Отец и сын покинули морской берег совсем рано, едва рассвело.

– Сколько ждать-то тебя повелишь, государь-батюшка?

Вопрос задал Салтану кормщик Трофим, и Елена, с обиженным видом сидевшая на песке, повернула голову. И Салтан, и Гвидон решительно отказались взять ее с собой в поход – почти в один голос. Да, все так: она не умеет ходить по лесу, и туфельки у нее парчовые, и платье для дворца, а не для леса, и опасно это, и не привыкла она к дальним переходам… Однако тягость ожидания страшила ее сильнее любой опасности. Как долго придется ждать? Никто и гадать не брался, что там обнаружится в лесу и сколько времени придется это нечто искать. Управятся до вечера? За три дня? За три года? Однако идти надо: золотая скорлупа была слишком ясным знаком, что именно здесь будет разгадка. Утром Гвидон еще походил по опушке и нашел едва заметную тропинку – скорее простую прогалину, где деревья стояли чуть менее плотно, и вдоль нее шагов за сорок нашел еще три осколка золотой скорлупы. Теперь он притоптывал на песке от нетерпения, пока Салтан спорил с обиженной Еленой. Впрочем, недолго: с семи лет сидевший на царском троне, Салтан умел поставить на своем без лишних слов, и даже любовь не могла его смягчить. Скорее наоборот.

Отец и сын переглянулись, но ответа ни у кого не нашлось.

– Ждите… пока не надоест! – Салтан махнул рукой. – Три дня – мало, три месяца – много. Пока припасы не кончатся. Если не вернемся – просите о помощи Понтарха, он вас назад домой сумеет доставить. Только за нами вслед не ходите. – Он строго посмотрел на Елену, потом на Трофима. – Где мы не управимся, вам не по силам будет помочь. Такое мое вам царское слово!

– Правь бог тебе путь, государь!

Кормщики поклонились на прощание, отец и сын по очереди обнялись с Еленой и тронулись, не оглядываясь, в глубину леса. Елена смотрела им вслед, утирая белым шелковым платочком слезы…

Царь оглянулся. В том нарядном платье, в каком сидела на последнем пиру: нижнее золотистого цветочного атласа, верхнее – бледно-лиловой парчи, с золотыми узорами и оплечьем, расшитым жемчугом, яхонтами и аметистами, с широкими рукавами с разрезами от самого плеча, – Елена казалась дивным цветком, драгоценным украшением, невесть кем оброненном на этом диком берегу. Сердце защемило: только встретились, и снова он ее покидает в одиночестве! Салтан еще раз махнул рукой – я вернусь! – и поспешил догнать сына. Если Гвидона жажда вновь увидеть собственную жену неудержимо гнала вперед, то Салтану те же чувства спутывали ноги.

Первые шагов сто шли молча: Гвидон смотрел под ноги, выискивая новые куски скорлупы, Салтан оглядывал лес по сторонам. Чаща была густой и совершенно дикой: громоздился бурелом, давно упавшие стволы заросли мхом. Хорошо, что подлесок был невелик и состоял больше из черничника и папоротника, а не кустов и травы по грудь, как бывает близ низких болотистых мест.

Вот Гвидон наклонился и подобрал еще один сверкающий в лесном полумраке кусочек. Обернулся и показал отцу.

– Где вы для белки золотые орехи-то брали? – Салтан взял кусочек в руку и повертел.

– Мы брали! Ей обычные орехи возили корзинами, с любой лещины. А как она в лапки возьмет, разгрызет – скорлупа золотой делается, а ядрышко – изумрудным. Сыскался бы где такой умелец, чтобы изумруды в золотые орехи сажать и закрывать, будто так и было!

– Стало быть, чудо-то было в самой белке?

– Ну да. Где же она теперь, моя белочка? – Гвидон вздохнул.

– А ее как звали?

– Звали? – удивился Гвидон. – Белка и звали. Зачем ей имя?

– У всякой скотины, лошади, кошки и собаки имя есть, даже если та кошка ничего не приносит, кроме мышей задушенных. Тебе белка изумруды носила – а ты ей имя пожалел! – усмехнулся Салтан. – Она и говорить могла человеческим голосом.

– Говорить не могла, я пробовал – не отвечает. Пела только. Белке – имя! – Гвидон насмешливо фыркнул. – Авдотья? Глафира? Хоть Милитрисой буду звать, лишь бы сыскалась! – Он вздохнул со страстной тоской. – Лишь бы Кика моя воротилась, а белка что… Пусть бы даже город весь пропал, только бы лебедь моя со мной была. Если она с городом вместе похищена, стало быть, она в плену? У кого? Кто тот гад ползучий? Уж я его найду да с ним переведаюсь! – Гвидон сжал скорлупу в кулаке. – Уж ему не поздоровится, только бы мне на след его напасть!

Салтан молча кивнул, но промолчал и знаком предложил сыну идти дальше. Все случилось слишком быстро: и обретение чудес, и их исчезновение. Гвидон, сам будучи ходячим чудом, принимал появление волшебных даров как должное, а их пропажу – как гнусную несправедливость и чей-то злой умысел. По-иному на дело смотрел Салтан. Он был хоть и молод, однако свои двадцать лет прожил день за днем. С семи лет он остался без родителей и с той же поры учился царствовать, рассчитывая каждый свой шаг и чужой ответ на него. Лучше всех он знал: ничто не берется из ниоткуда. И если полный богатств и чудес город сначала появился, а потом исчез, стало быть, все сложнее, чем кажется его юному властителю, который ничего другого на свете и не видел.

Они все шли, пробираясь через чащу, обходили топкие места, а небо все светлело, и солнечный луч уже золотил верхушки елей. Вот вышли в хороший бор: меж рыжими стволами могучих сосен темнела зелень более низких елей, несколько берез оттеняли ее тусклой белизной, а под ногами был твердый ковер зеленого мха. Упавшие стволы были одеты сизым лишайником и серебристой паутиной. Впереди было видно, как солнечные лучи падают почти отвесно вниз; проходя через стволы деревьев, они сами приобретали вид туманных, чуть серебристых прямых колонн. Салтан и Гвидон оба разом приостановились, любуясь этим зрелищем и заодно переводя дух.

Они смотрели как завороженные и вдруг заметили, что между колоннами лучей стоит нечто… некто… конь… всадник… Туманное облако сгустилось, прояснилось, и оба путника обнаружили, что прямо перед ним, шагах в десяти, высится всадник на белом, как туман, коне, хвост и грива коня спускаются до самого мха… И туда же сбегает через грудь всадника длинная тяжелая коса…

– Девка… – ошарашенно шепнул Гвидон.

Это был всадница: рослая, крепкая девушка, одетая в короткий кафтан и мужские портки. Все в ее облике было смутно-белым, как туман: лицо, волосы, одежда, шкура и грива коня… и длинное копье в руке, опущенное наконечником к земле за пару шагов перед конской мордой. Вид у всадницы был неприветливый, и конь красноречиво преграждал путникам путь. А стоило вглядеться, и жуть дрожью пробежала по спине: у девы был всего один глаз посреди лба.

Салтан при виде ее лишь охнул. У него имелась сабля на боку, привезенная из дома, а у Гвидона только простой лук с десятком стрел, взятый у корабельщиков. Не так уж мало в руках волшебного дитяти, однако Салтан сделал сыну знак рукой, призывая не двигаться. Чем дольше он всматривался в облик всадницы, тем яснее видел: она полупрозрачная, сквозь нее можно смутно разглядеть деревья позади. Но это не делало ее менее опасной.

– Бог в помощь, девица! – первым опомнившись, промолвил Салтан. – Ты что же здесь… стражу несешь?

– И вам, – тихим и притом гулким голосом ответила стражница; голос ее колебался, как туман, и вместе с ним на двоих путников накатила волна холода. – Несу. Куда путь держите, добры молодцы?

– К Медоусе-Стражнице, – ответил Салтан, вспомнив слова Понтарха. – Пропусти нас, сделай милость. Надобно нам у нее совета попросить.

– Совета попросить недолго, да поймете ли ответы ее? – Туманная дева окинула их взглядом тускло светящегося сизым огнем глаза. – Есть ли в вас ума да хитрости? Коли кто несведущий дальше в лес пойдет – и последнего своего умишка лишится.

– Ну, испытай. – Салтан развел руками.

– Испытаю. Отвечайте, что такое: заря-зареница по городу ходила, ключи обронила, месяц их видел, солнце украло, а земля сохранила?

Гвидон лишь вытаращил глаза: какие-такие ключи у Зари-Зареницы?

– Это роса, – почти сразу ответил Салтан.

– Верно, роса. – Туманная дева качнула копьем. – А вот еще: без рук, без ног, а ворота отворяет. Свищет, гонит, вслед ему кланяются.

– Это ветер. – Салтан чуть улыбнулся, легко вспомнив отгадку.

– А это что: наша Матрена тонка и долга, сядет – в траве не видать, а иголки рассыплет – никому не собрать.

– Это дождь, матушка.

– Ну ладно, вижу, ту мудрость, чем малых детушек тешат, вы превзошли. Ступайте дальше, да знайте: там впереди посложнее задачи будут.

– Погоди! – остановил ее Салтан. – Теперь ты нам дай ответ. Как его имя?

Гвидон в недоумении посмотрел на отца: чье – его? О ком он спрашивает?

Однако стражница поняла.

– Кажись, Кондрат.

– Неправда, – спокойно ответил Салтан.

– Тогда… Мартиниан.

– Опять неправда.

– Ох, что с вами делать? – Девица вздохнула и качнула копьем. – Звать его Константин-Не-Пускаю-Через-Тын-Щелк-Щелк-Горло-Перезрызолк.

– Вот теперь правда. Спасибо тебе, девица! – Салтан вежливо поклонился. – Не укажешь ли нам путь, как дальше идти?

– Укажу. Идите за провожатым, да не отставайте.

Туманная дева махнула рукой – и с руки ее спрыгнул маленький зайчик, такой же белый и полупрозрачный, как она сама.

– Идите за ним, да не мешкайте – сойдет роса, растает провожатый ваш! – долетел голос, уже отдалившись.

Оторвав глаза от зайца, Салтан и Гвидон обнаружили, что туманная дева растаяла – где она высилась на своем коне, лишь солнечные лучи, набрав силу, стояли меж сосновых стволов.

А заяц, не дав им времени дивиться, прыгнул вперед.

– Бежим! – крикнул сыну Салтан.

Они снова устремились через чащу. Заяц, хоть и мелкий, оказался проворен, несся вперед широкими скачками, только белый хвост мелькал. Пришлось ускорить шаг, чтобы за ним поспеть. Теперь Салтан шел первым по узкой тропке, Гвидон – за ним.

– Батя… о ком ты спрашивал? – на ходу выкрикнул Гвидон. – Что это за щелк-щелк?

– Увидишь! Тут важно запомнить правильно.

– Этакое имечко запомнишь!

– В том-то все и дело.

– А как ты догадался… про зарю с росой? Я подумал… заря – девица, какие-такие ключи она обронила? Я и не знал, что у нее какие-то ключи есть! Ключи – железные, а роса – это же вода!

– А тебя разве не учили? В семь лет меня кормилец мой, боярин Дарий, загадкам учил, как всякое дитя обучают.

– Мне семи лет нету! – смеясь, ответил Гвидон. – А пока я по виду семилетним был, мы с матушкой в бочке сидели, ей не до загадок было, она думала, погибнем мы там, в море утонем, да и все!

– А после?

– А после мне не до того было – целый город большой у меня в руках оказался!

– Придется тебя подучить! Это ж не для потехи детской: знание дитя человеком делает. Запомнил про росу? А про ветер и дождь?

– Запомнил! А еще такие есть?

– Как не быть! Слушай: родится молчком, живет тишком, а как помрет, так и заорет? Кто это будет?

– Да откуда ж мне знать, кто молча родился? А если мертвым кричит – это небось упырь какой?

Салтан засмеялся, придерживая саблю на ходу, чтобы не била по ногам:

– Это снег! Он идет беззвучно, лежит тоже тихо. А как растает – ручьи с гор потекут, зашумят.

– Да разве… – Гвидон задумался. – Снег… Я снега-то никогда и не видел, только матушка упоминала. Скажи про что-нибудь такое, что я видел!

– Изволь: рассыпался корабль по мхам, по морям, по всем городам, и не собрать его ни князьям, ни попам, ни думным дьякам!

– Корабль рассыпался? Крушение, что ли? Это понятно: коли корабль о скалы разобьет в мелкие щепочки, то не собрать его больше, будь ты хоть князь, хоть кто!

– Не крушение это! – Салтан вздохнул. – Это нечто такое, что раньше нас было и после нас будет. Подумай, что на свете едино, но рассыпано?

– Едино, однако рассыпано? Ну… зерно, что ли? Я знаю, его когда сожнут, зачем-то на земле рассыплют, а потом в мешки собирают.

– Ох, умен, сынок! – вздохнул Салтан, полунасмешливо, полужалостливо.

Гвидон едва ли знает, как хлеб в поле родится и как на стол попадает. Откуда ему знать? Невольно царь оглянулся на сына, который торопился за ним, сосредоточенно нахмурив свой ясный белый лоб. В лесной тени его лицо источало чуть заметный свет, золотились русые волосы. И без того бы он был красивее солнца красного. Волшебное дитя, непонятным чудом им с Еленой посланное, зачатое в ту самую ночь, самую длинную в году, когда небесное солнце тонет в море мрака… Не случайно он носит в себе солнечный свет, не случайно умеет то, чему его не учили, да и то чему простому человеку научиться нельзя.

Но как же мало Гвидон знает то, что знает всякий простой человек, даже ребенок! Детей не просто так учат загадкам: через это знание дитя приобщается в мудрости дедовой, к знанию об устройстве мира, к самому роду человеческому. А Гвидон мимо той науки прошел. Нельзя Елену винить – он, Салтан, сам перед нею виноват. У него было слишком мало времени, чтобы обдумать все эти чудеса, но сейчас Салтан ясно осознал: его сын, по виду скорее брат не более чем на год моложе, не совсем человек и к роду человеческому приобщен мало. Хоть и женатый. Да где его жена, царевна-лебедь? Уж она-то точно не человек!

– Батя, ну так что же это? – прервал его мысли Гвидон, жалобно взглянув своими синими глазами. – Если не зерно, так что?

– Звезды это, сынок. Звездочки небесные.

– Почему ж тогда – корабль? Нет там на небе корабля никакого, я сколько раз смотрел! А на зерно они похожи, это да.

– Нипочему, дружище. Просто запомни, как все запоминают… Кто знает ответ – тот свой, кто не знает – чужой, ему ходу нет.

– Куда – ходу нет?

– Никуда. Погоди, а заяц наш где?

Салтан вгляделся в лес впереди, но зайца не увидел. Солнце взошло и заливало лес лучами, в их сиянии живой клочок тумана растаял, как и предупреждала белая стражница.

– Да и к лешему его! – Салтан остановился. – Упарился я уже, за ним гоняючись.

Он расстегнул кафтан, вынул из-за пазухи платочек – Елена подарила в день новой встречи, – вытер лицо и шею. Гвидон встал рядом, тоже пытаясь отыскать глазами белого зайчика. Салтан покосился на сына: тот ничуть не упарился и не устал, его грудь дышала спокойно, лоб не вспотел.

– Куда же пойдем, батя?

– Прямо пойдем. Вон там видно, вроде лес расступается.

Уже не торопясь, они двинулись вперед и вскоре вышли на опушку. Перед ними расстилался широкий луг, вдали обрамленный зеленью кустов; он уходил вперед, сколько хватало глаз, и где-то у горизонта его пестрота сливалась с блеском реки. Трава радовала глаз цветочной россыпью: белая ромашка, розовый иван-чай, голубовато-лиловые колокольчики, синие васильки, буровато-желтая пижма и более светлого оттенка львиный зев с рыжими зубками… Вот было бы девице раздолье, подумалось Салтану, и представилась Елена – в девичьей косой, как он впервые ее увидел, летающая по этому лугу, собирающая в охапку всевозможные цветы.

– Пойдем, батя, – прервал его раздумья Гвидон. – До реки дойдем, хоть умоемся.

– И то правда. – Салтан снова вытер мокрый лоб. – Вон вроде и тропка.

Тропка была совсем слабой – будто кто-то один недавно прошел и примял траву. Они тронулись по ней и вскоре начали жалеть об оставленном позади прохладном сумраке леса. Солнце палило нещадно. Даже Гвидон расстегнул кафтан, а Салтан уже подумывал свой и вовсе снять. От бьющего в лицо света темнело в глазах, плавали цветные пятна. Осторожно ступая по траве, Салтан прикрыл глаза… и вдруг Гвидон схватил его за плечо.

В тот же самый миг царь ощутил волну жара – будто впереди открылось устье печи. Отскочил, натолкнулся на сына, открыл глаза.

Жар источало световое пятно, преграждавшее путь. Охнув, Салтан пригляделся: рыжим пламенным светом в воздухе были обозначены очертания огромного коня и не менее огромной девы на его спине, тоже сотканной из пламени. Но эта хоть была не одноглазой: два глаза, как и положено, сидели на лице и горели багровыми углями.

– Господь Вседержитель! – Салтан перекрестился.

Дева из пламени была вдвое крупнее девы из лесного тумана, и копье в ее руке вдвое длиннее. А на острие его горел белый пламень, такой горячий, что обжигал даже взгляд.

– Бог в помощь, девица! – крикнул Гвидон: раньше отца сообразил, как быть.

– И вааам… – неспешно проговорила девица, и от ее слов поднялась волна жара. – Куууда пуууть дееержите, доообры мооолодцы?

Она растягивала слова, но может, подумал Салтан, ему это только мерещится. Облик девы колебался в раскаленном воздухе, как язык пламени, и сам воздух дрожал от ее жара, искажая звуки.

– К Медоусе-Стражнице, – взяв себя в руки, ответил Салтан. – Пропусти нас, краса-девица. Надобно нам у нее совета спросить.

– Мооожет, пропущу, а мооожет, огнем спалюуу. – Пламень-дева угрожающе шевельнула концом копья, и Салтан ощутил жжение в груди, будто тот уже его коснулся. – Сперва испытаю, стоите ли вы помощи.

– Испытай.

– Вызвать бы вас на бой оружный, – Пламень-дева окинула их оценивающим жарким взором, – да куда вашим сабелькам против моего копья молненосного? Придется иначе…

– Загадывай нам загадки! – предложил Гвидон. – Мы все враз отгадаем!

«Уж я бы не был так уверен», – мельком отметил Салтан. Но драка с этим полуденным чудищем была бы и вовсе делом безнадежным.

Пот по лицу катился градом, он не успевал его утирать. Еленин платочек уже промок, хоть выжимай. Как нарочно вредная девка подстерегла их посреди луга – нет бы подальше, где ложилась на траву благодатная тень зарослей. Сесть бы на траве под те кусты, ощутить прохладу земли – тогда можно и загадки отгадывать. А то мозги свечным воском плавятся.

– Ну, слууушай. Что такое: красна, да не девка, хвостата, а не мышь?

– Это… белка! – опережая открывшего рот отца, крикнул Гвидон. – Белка моя, Милитриса… Кирбитьевна.

Пламень-дева засмеялась, посылая на людей новые волны жара. Салтан в изнеможении стянул кафтан, бросил на траву, расстегнул рубаху и провел влажным комком, в который превратился платочек, по груди.

– Она не девка, а красна, – перекрывая смех огненной великанши, продолжал Гвидон. – Хвост у нее – во! Песенки поет, орешки грызет, в хрустальном доме живет!

– Неверно! – сквозь смех выговорила дева.

– Верно! Ты врешь!

– Иной отгадки не знаете? – Пламень-дева опустила копье, устремляя наконечник на путников.

– Морковь это! – крикнул Салтан.

Пламень-дева подняла копье.

– Так не честно! – возмутился Гвидон. – К белке подходит! С чего она решила, что это морковь?

– Еще отгадывайте, – велела дева и насмешливо прищурилась: видно, этот разговор ее развеселил. – Что это: стоит дерево мохнато, в мохнатом-то гладко, а в гладком сладко?

Гвидон подумал и вытаращил глаза от пришедшей догадки.

– Ну, ты, девка… – пробормотал он. – Экая охальница…

– Не то, сынок, – ухмыльнувшись, негромко сказал ему Салтан. – Вот теперь думай про белку: отгадка верная с ней рядом живет.

– Кто с ней рядом живет? Она у себя в теремке хрустальном одна была, только караул стрелецкий рядом да дьяк Афанасий… Но это ж про девку и загадка!

– Нет. Орех это! – громко сказал Салтан, обращаясь к Пламень-деве. – Скорлупа в листочках, ядрышко гладкое и сладкое.

– Так не честно! – повторил обиженный Гвидон. – Совсем не похоже. А похоже на другое…

– Это просто надо знать, – сказал ему Салтан. – Запомни: это – про орех. А не что ты подумал.

– Еще отгадывайте! – Девка опять ухмыльнулась, по зубам ее пробежал огонь. – Дедушка Сидор гнет бабушку сидя; сидя негоже, дай-ка я лежа. Что такое?

– Да ты что, девка? – возмутился Гвидон. – Разве о таких делах посреди бела дня, во чистом поле говорят?

– Тише! – Салтан движением руки остановил его. – Это сон.

– Да уж какой там сон! Это только говорят, что сон, а на деле-то совсем наоборот! Тут уснешь…

– Ну, представь, тебе спать хочется, сидишь, носом клюешь, гнешься, но неудобно – а ляжешь, тут-то и станет хорошо.

– Но бабушка-то как же? Да и стара бабка для таких дел!

– Бабушка и есть сон. Так называется.

– Почему бабушкой называется сон? Он – не человек, его потрогать нельзя.

– Просто запомни… – подавляя вздох, повторил Салтан. – Так что, девица красная, пропустишь нас?

– Придется пропустить. – Пламень-дева, еще ухмыляясь, вздохнула. – Я бы еще с вами потешилась, да нельзя, выходит мое время. Не радуйтесь больно – со мной расставшись, сестру мою повстречаете, ой, не будете той встрече рады…

– Не пугай, – насупившись, ответил Гвидон: ему все казалось, что дева обманывает их с ответами.

– Теперь ты нам дай ответ: как ее имя? – спросил Салтан.

Дева задумалась, потом неуверенно протянула:

– Устиииинья?

– Нет.

– Еликонидаааа?

– Опять нет.

– Ну, может… Лукерья-Сторожу-Придверья-Хрусть-Хрусть-Спину-Переломлюсть.

– Вот теперь правда. Пора нам дальше, а ты дай провожатого до той твоей сестры.

– Дам. – Пламень-дева махнула копьем, с его наконечника сорвался огонек и заскакал по траве. – Ступайте.

Салтан поклонился ей – как-никак дух полуденного жара, смертельно опасный для неосторожных, – а когда разогнулся, девки на красном коне уже не было, перед ними расстилался знойный луг, по виду – бескрайний.

Глава 5

Еще довольно долго они шли через луг, но полдень миновал, жар заметно уменьшился, однако кафтан царь пока не надевал, только накинул на плечи. У речки они с Гвидоном напились свежей холодной воды, умылись и немного отдохнули в тени старых ив на камнях. Гвидон все еще дулся на Пламень-деву и ворчал: зачем, мол, такие срамные загадки загадывает, а потом соглашается на совсем другой ответ?

– Это такой род загадок, – пояснял Салтан. – У них у всех есть по два ответа. Детей малых учат давать простой ответ: про орех, сон и прочее такое. «У девушки-сиротки загорелось в середке» – это печь, «у одного молодца закапало с конца» – это рукомой, да и все. Дети малые таких загадок не боятся. А как подрастут, так начнут смекать, что есть другой ответ. Девки от таких загадок краснеют и сердятся, а парни молодые хохочут. Ты-то что сердишься, ты ж не девка?

– Так я им и не парень! Я, чай, женатый человек!

«Я тоже», – мысленно вздохнул Салтан и вдруг подумал: как муж, Гвидон-то опытнее его! Гвидон со своей женой-лебедью прожил с полгода, а он сам с Еленой – две недели после свадьбы и пару дней после новой встречи. Он к ней привыкнуть не успел; видит перед собой свое же от нее детище, а думает о ней почти как о невесте. Скорее бы уж конец всем этим чудесам, скорее бы им зажить в стольном граде Деметрии да народить побольше детишек – обычных, что будут расти день за днем, год за годом у отца на глазах, чтобы он хоть успел узнать их прежде, чем станут с него самого ростом…

– Пошли уж дальше, хватит отдыхать! – Дойдя до этой мысли, Салтан ощутил, что засиделись они тут.

Кустов по краям тропки делалось все больше, появились березовые перелески, и вот встала на краю луга новая чаща. Огонек от Пламень-девы заскочил туда и побежал по тропке – хорошо заметной извилистой полоске утоптанной лесной земли, серовато-бурой, обрамленной старыми елями. В сумраке жара окончательно отстала, царь надел кафтан. Огонек здесь было видно куда лучше, чем на жарком лугу. Они шли и шли; Салтан уже подумывал присесть и отдохнуть немного, но понимал, что терять времени не стоит, до наступления ночи надо бы куда-нибудь прийти. Куда? Кто она такая – Медоуса-Стражница? Салтан никогда не слышал этого имени, Гвидон и подавно.

Солнце наливным яблоком медленно катилось за верхушки елей, вот уже подмигивает красным сквозь гущу ветвей. Темнота выползала из глубины чащи, путалась в ногах. То и дело по кустам побегал шорох, качались еловые лапы, словно за ними кто-то прятался и перебегал, следуя за путниками. Застегнув кафтан, Салтан передвинул саблю так, чтобы удобнее было взять.

На повороте тропки огонечек вдруг подпрыгнул, рассыпался искрами, искры погасли. Отец и сын от неожиданности остановились, прислонившись друг у другу плечами и тревожно озираясь. В первые мгновения тьма навалилась и оглушила, но тут же пришло понимание, что и при огонечке они его одного и видели. Салтан глянул вверх – темно-синее, с лиловым отливом ясное небо было усыпано звездами. Только луны нет – новолуние.

– Вон он, тот корабль… – пробормотал Гвидон, тоже подняв голову. – Рассыпался по городам… всем видать, да никому не поймать, так ты говорил?

– Вроде того. – Салтан не стал спорить.

А сам вдруг вспомнил: всем видать, да никому не поймать – это ведь про белого оленя так говорят! Белый олень, что прыгнул в море, Понтарх, его дочери-волны, числом три тысячи, что вынесли бочку на берег острова, все дарованные им чудеса для Гвидона… Взглянул на сына: в темноте того было отлично видно, его лицо и волосы источали тихий, неяркий, но ясно различимый свет.

– Гляди, батя… – очарованно пробормотал Гвидон, мимо отца глядя в ту сторону, куда они шли.

С трудом оторвав взгляд от сына, Салтан взглянул вперед. И резко втянул воздух. Перед ними была та же небесная бездна, огромная, высотой и шириной в сам лес. Но звезд в этой бездне было только четыре: три в верхней части образовывали треугольник, одна сияла на заметном отдалении от тех трех. Вся эта бездна казалась живой. Они еще немного вгляделись, потом разом охнули.

Перед ними высилась исполинская дева-великанша, сотканная из живой тьмы, на таком же коне – выше леса стоячего, ниже облака ходячего. На лбу у нее сияли холодным светом три глаза: один повыше, два других под ним. Четвертая звезда колола взор, сидя на конце длинного черного копья.

– Поздорову ли, добры молодцы?

На этот раз стражница заговорила первой. Гулкий ее голос заполнил все пространство между землей и небом, от него веяло густо-лиловым холодным ветром.

– Поздорову… – тихим от потрясения голосом ответил Салтан.

Кричать не требовалось: черно-лиловая тьма обнимала их, обтекала со всех сторон, шептала в уши, ловила сказанное слово возле самых уст.

– Куда пусть держите?

– Ищем Медоусу-стражницу, – ответил Гвидон, и юная дерзость в его голосе сменилась потрясенной робостью. – Не ты ли это?

– Ух, ух! – тысячей совиных голосов заухала тьма – это она так смеялась. – Не я. Медоуса-Стражница – госпожа моя, я лишь ее служанка смиренная. Двор стерегу, кого попало не пускаю.

– Испытай нас! – крикнул Салтан, громким голосом пытаясь показать хоть самому себе, что он не букашка мелкая под копытами коня-тьмы.

– Испытаю. Не отгадаете загадки мои, будете мне служить!

Тьма-дева показала копьем вверх, где теснились небесные звезды, и Салтан как наяву увидел: они с Гвидоном падают во тьму, а души их рвутся из тел белыми мелкими звездочками, несутся вверх, вливаются в это неразличимое сонмище, растворяются… И эта участь была так близка, что холод сковал жилы болезненным онемением. Вся их сила молодых мужчин царского рода казалась ничтожной перед силой Тьмы-девы, словно капля воды в полосе прибоя – накатит волна, слизнет и не заметит.

– Бежит, бежит овечка по липовой дощечке, – заговорила тьма, – увидала зарю, да и пала в воду. Бежали овцы по калиновому мосту, увидали зарю – покидались в воду.

Салтан пытался вспомнить: неужели такой загадке его не учили? Овечки, дощечки – это он видел ясно, но загадка ведь не про овец!

– Звезды… – очарованно глядя в небо, прошептал Гвидон.

Кажется, он лишь говорил о том, что видел – и где видел самого себя.

– Верно, – мягко ухмыльнулась тьма, и опять черно-лиловый ветер огладил волосы отца и сына. – Звездочки, овечки мои, ночью по небу гуляют, на заре в море ныряют и в нем день провождают. А теперь: гроб плывет, мертвец ревет, ладан пышет, свечи горят?

Салтана прошиб холодный пот. Учили его такой мудреной загадке, не учили – он не мог вспомнить. Виделась церковь, в ней молчаливые огонечки свечей, меж ними темный гроб, в гробу – мертвец… и вдруг этот мертвец поднимается и как заревет! Сказывает, бывают и такие. Было жутко и противно, но Салтан не мог отделаться от этого зрелища и проникнуть мыслью под внешнюю оболочку вещей, сообразить, о чем говорится в загадке.

– Это… туча весенняя – гроб, в ней молния блещет – огонечки, а гром – вот и мертвец ревущий, – так же задумчиво, словно не своим голосом, произнес Гвидон.

– Верно, – к удивлению Салтана, прогудела тьма. – Ну, вот вам последняя загадка: стоит дуб без корня, без ветвей, сидит на нем птица вран без крыл, пришел к нему старик без ног, снял его без рук, заколол без ножа, сварил без огня, съел без зубов.

«Конец нам», – только и подумал Салтан. Такой загадки он никогда не слышал. И нечего думать о безруки, безногих и беззубых стариках – тут не угадать.

Он оглянулся на Гвидона: тот застывшим взором смотрел в небо, его лицо тихо сияло.

– Ну? – подбодрила Тьма-дева. – Знаете?

– Это… – забормотал Гвидон. – Это…

Его красивое лицо мучительно искривилось, и на Салтана накатило отчаяние. Они сгинут здесь, Тьму-деву сабелькой не одолеть. Елена не дождется их на морском берегу, исплачется, превратится в чайку и будет вечно носиться над морем, криком зовя их двоих… Это – ловушка, неведомый похититель островного града так все и подстроил, чтобы они забрели в эту чащу и здесь пропали…

Тьма загудела, запела черно-лиловым голосом, плотнее сомкнулась вокруг них. Недостаточно они оказались умны, чтобы хотя бы дойти до Медоусы-Стражницы. И уж мудрость ее тем более им не по зубам, как тем же чайкам – огромные рыбины темных глубин…

– Это мороз, – вдруг сказал Гвидон.

Песнь тьмы прервалась, наступила тишина.

– Веерно, – с сожалением протянула Тьма-дева. – Ну, ступайте дальше, коли удалы…

– Стой, стой! – закричал Салтан. – С тебя теперь ответ: как ее имя?

– Имя ее Степанида, – насмешливо ответила дева.

– Врешь, – отверг этот ответ Салтан, чувствуя холод в груди.

– Имя ее Мастридия.

– Неверно. Настоящее имя давай.

– Звать ее Ульяна-Падаю-На-Незваных-Бум-Бам-Кости-Переломам.

– Вот это правильное имя.

Тьма-дева моргнула, закрылись три ее глаза, наступила полная темнота. Лишь одна, последняя белая звездочка резко рванулась вперед – невидимая великанша метнула копье. Разбитая им, тьма впереди рассеялась. Не веря глазам, Салтан и Гвидон смотрели на открывшуюся им широкую поляну, а на ней – крепкий просторный дом. Окружала его низкая ограда из толстых кольев. Такую ограду легко перелез бы и ребенок – если бы не черепа человечьи на каждом ее колу. Глаза черепов тускло мерцали.

«А почему – мороз?» – хотел спросить Салтан, но не мог шевельнуть языком.

– А почему – мороз? – услышал он голос Гвидона.

– Ты же отгадку нашел. Стало быть, знаешь?

– Не знаю, – ошарашенно пробормотал сын. – Сама собой в голове явилась, будто подбросил кто. Я думал, может, ты знаешь? А оно тоже нипочему, да?

– Просто запомни, – со вздохом подтвердил Салтан, чувствуя себя самого не таким уж умным. – И ступай вперед.

Гвидон без вопросов зашагал к низкому тыну с черепами. Салтан шел за ним: в густой тьме сияние Гвидона так усилилось, что тот живым светочем освещал путь отцу и себе.

За оградой виднелся двор – совершенно пустой, из трубы над кровлей не шел дым. Изба была сложена из толстенных бревен – ни окон, ни дверей, – кровля крыта дерном, и на ней рос не только мох, но и кусты и даже небольшие деревца. Вся кровля казалась такой тяжелой, что было страшно – вот-вот рухнет и раздавит под собой сам дом. Ворота стояли закрытыми, но это еще полбеды. Приближение двоих путников пробудило черепа: медленно, со скрипом они стали один за другим поворачиваться к воротам. Тусклые огоньки в их глазных отверстиях загорелись ярче.

– Чур меня! Батя… – Гвидон придержал отца за рукав. – Сейчас подойдем, – зашептал он, – а эти и вцепятся… Ой, смотри, вон тот зубами щелкает!

– Не бойся, дружище! – тихо ответил Салтан. – Смелым бог владеет, без отваги нет и браги. Я уже бывал в такой избе…

– Когда же ты бывал?

– В семь лет меня кормилец мой, боярин Дарий, в лес завел да велел по тропке идти. К такой же избушке я пришел, а там внутри… – Салтан оторвал взгляд от избы и взглянул на сына. – Тебя-то авось на лопату не посадят и в печь не толкнут, здоров ты больно. А если все же, то помни: ручки-ножки растопырь, чтобы в устье не влезть, так и будешь цел.

Они сделали еще несколько шагов, и тут ближайший череп, сидевший на воротном столбе, заговорил.

– Куда путь держите, добры молодцы?

Голос его звучал глухо и невнятно, как из-под земли.

– Ищем мы Медоусу-Стражницу, – ответил ему Салтан. – Пропустил бы ты нас.

– Пущу, если скажете мое имя. А не скажете…

Череп выразительно защелкал челюстями.

– Может, Кондрат? – сказал Салтан.

– Нет. – И опять щелк-щелк.

– Может, Матриниан?

– Нет. – Щекл-щелк прозвучало еще более грозно.

– Ну тогда… Звать тебя Константин-Не-Пускаю-Через-Тын-Щелк-Щелк-Горло-Перезрызолк.

– Эх! – с сожалением вздохнул череп. – Догадались! Делать нечего, ступайте.

Ворота сами собой раскрылись.

– Ждут вас, – ехидно заметил череп им вслед. – Ох, ждут!

Проходя, Гвидон вдруг заметил, что ворота сделаны не из досок, а из костей человечьих. Но стиснул зубы и смолчал: пятиться поздно.

Мерцание мертвых глаз осталось позади, но два гостя хорошо видели дорогу: Гвидон и здесь источал свет, хоть и более слабый, чем в лесу. При нем видно было, что перед ними глухая стена.

– Избушка, избушка! – позвал Салтан. – Развернись к лесу глазами, к нам воротами. Нам не век вековать, одну ночь ночевать. Пусти прохожих людей.

Избушка начала поворачиваться. Путники замерли, глядя, как ходят ходуном толстые бревна, как сыплется из щелей всякий сор, как дрожат деревца на крыше. «Сейчас рассыплется, и не узнаем ничего!» – мелькнуло у Салтана в мыслях.

Но избушка не рассыпалась. Она замерла, и теперь в стене, обращенной к гостям, виднелась низкая дверь. И пока Салтан собирался с духом, чтобы в нее постучать, она раскрылась сама.

Внутри была тьма. Живая, дышащая тьма. Это она отворила дверь и ожидала гостей. Или угощения?

– Избушка, избушка! – позвал Салтан. – Нам в тебя лезти, хлеба ести.

– Сперва скажи, как мое имя? – проскрипела дверь и покачнулась, будто намекая на будущий удар.

Гвидон дрогнул и чуть попятился. Видал он разные чудеса, но разговаривать с дверью… К тому же и голос у нее был скрипучий, противный донельзя.

– Батя! Почему дверь разгов-варивает?

– Не сама дверь, – шепнул Салтан. – Дух-сторож в ней живет. Может, Устинья? – громко сказал он.

– Нет-нет-нет, – проскрипела дверь.

– Может, Еликонида?

– Нет-нет-нет! – со злорадством ответила дверь.

– Ну тогда звать тебя Лукерья-Сторожу-Придверья-Хрусть-Хрусть-Спину-Переломлюсть.

– Эх, догадались! – со злобой скрипнула дверь. – Ну, проходите!

– А теперь мое имя скажи! – заржал вдруг лошадиный череп на низком коньке крыши, и глаза его полыхнули.

Гвидон вздрогнул и отшатнулся от неожиданности. Салтан подтолкнул его локтем и сделал знак: отвечай!

– М-может, Степанида? – нахмурившись, вспомнил Гвидон недавний разговор с Тьмой-девой.

– Нееет! – заржал лошадиный череп.

– Может… Ми… Мат…

Салтан ударил его локтем: ответ дается только три раза!

– Мастридия! – с облегчением вспомнил Гвидон.

– Нееееет! – пронзительно, с торжеством взвизгнула лошадь.

– Звать тебя Ульяна-Падаю-На-Незваных-Бум-Бам-Кости-Переломам!

Лошадь издала досадливое ржанье, и глаза ее погасли.

Салтан испустил глубокий вздох облегчения. Но это был всего лишь доступ в избушку…

Внутри замерцал легкий сизый свет. Гвидон поежился.

– Идем, – тихо, но твердо сказал Салтан. – Не поворачивать же обратно.

И первым шагнул в низкую дверь.

Ничто не пыталось причинить ему вред, и он благополучно распрямился. Вслед за ним в избу живо вскочил Гвидон и тоже стал озираться. Внутри никого. По виду все как везде: беленая печь, лавки, сундуки, стол, полати, высокая ступа с пестом в углу, где у добрых людей бывают иконы…

– Поклон вам, хозяева! – вполголоса крикнул Салтан, кланяясь. – Выйдите, покажитесь, мы к вам с добром пришли.

И вздрогнул: с полатей бесшумно сорвался черный ком и упал в двух шагах перед ним. Салтан отшатнулся, Гвидон схватил его за плечо. Оба охнули от неожиданности, а потом так же тревожно засмеялись. Перед ними встала черная кошка: вытянула лапы, выгнула спину дугой. Глаза ее вспыхнули зеленым, она обернулась вокруг себя… и на том месте оказалась старуха. Щуплая, согнутая, не выше десятилетнего ребенка. Острый громадный горб торчал через прореху в безрукавке из вытертого темного меха, палаток был низко надвинут на морщинистое лицо, подбородок выступал башмаком и на нем топорщилась целая седая борода. Крючковатый нос нависал над ним, словно пытался залезть старухе в провалившийся рот.

– Поздорову вам, добрый молодцы! – скрипучим голосом прошамкала старуха. – Кого ищете здесь?

– Медоусу-Стражницу, – ответил Салтан, с трудом одолевая дрожь жути и омерзения. – Уж не ты ли это, матушка?

– А коли я тебе матушка, то встречай, как подобает!

Старуха шагнула к нему и сделал знак ручками, больше похожими на костлявые лапки, явно приглашая к себе в объятия. Салтана передернуло. Бабке было на вид лет этак двести, она напоминала покойника, что каким-то чудом не разложился, а только высох. Тронь – рассыплется на косточки, да и пахнет от бабки не цветами…

Но одно Салтан затвердил от мудрого своего наставника еще в детстве: в такой избушке необходимо показывать себя своим, ибо чужие здесь идут на пищу. Он наклонился и осторожно обнял бабку за хилые костлявые плечи. Она подставила ему щеку, и он, стараясь ни о чем не думать, коснулся ее губами; ощущение было примерно как поцеловать волосатую лягушку. Хихикая, бабка подставила другую щеку, а потом опять первую. Салтан вытерпел троекратное лобзание, отстранился, бабка выпрямилась, выхватила из-за пазухи платок, провела по лицу, распрямилась… и Салтан увидел перед собой статную женщину средних лет, около сорока. Продолговатое, угловатое лицо казалось внушительным, даже тяжеловатым, но это впечатление сглаживали изящно изогнутые черные брови, правильные черты и большие темные глаза. Волосы хозяйки были не покрыты, две темные, с сединой, косы спускались по плечам на пышную грудь и заканчивались где-то ниже пояса. Весь ее облик наводил на мысль о сжатом кулаке – такой силой от нее веяло, и даже морщины у глаз и вокруг рта казались хранилищем мудрости.

Салтан застыл, потрясенный этим превращением до полубеспамятства, сам не зная, чего в нем сейчас больше: изумления, страха или восхищения. А женщина со значением ему подмигнула: дескать, за смелость тебе награда.

– Ну, здравствуй, царь Салтан Салтанович! – Хозяйка улыбнулась, показав недостаток двух зубов сверху и внизу. – И ты тоже… – она заглянула Салтану за спину, – князь Гвидон. Добрались все-таки.

– Кто ты, хозяюшка? – наконец Салтан обрел дар речи.

– Кого искали, того и нашли. Медоуса я, Стражница здешняя. Белый свет от темного стерегу, темный – от белого.

– Мы уж видали по пути трех стражниц… – заикнулся Гвидон.

– То были служанки мои: Белая Заря, Красный Полдень и Темная Полночь. Идите к столу – чай, весь день голодными ходите?

Тут же Салтан осознал, что это правда: они ничего не ели с утра, после того как покинули стан на берегу. Не найди они эту избушку, пришлось бы утром искать хоть какую дичь. А теперь, стоило вспомнить, как голод вцепился в живот изнутри голодным волком и завыл.

– Подавайте! – невесть кому приказала хозяйка и хлопнула в ладоши.

В воздухе вдруг возникло оживление: что-то невидимое метнулось туда, сюда, на столе сама собой появилась скатерть, а на ней из ниоткуда стали возникать блюда. Жареный поросенок с яблоком во рту, гусь, каравай хлеба, пироги на блюде горкой, горшок каши, горшок ухи. Хозяйка движением руки пригласила гостей к столу.

– Но ты расскажешь… – подал голос Гвидон, – куда мой город с острова подевался? А пуще того – где жена моя, царевна Кикнида? Понтарх сказал, ты знаешь!

– Экий ты нетерпеливый, дитя неразумное! – усмехнулась Медоуса. Два отверстия в ряду зубов придавали ее улыбке хищный, неприятный вид – будто сломала зубы об кости предыдущих гостей. – Гляди на отца, как он, так и ты делай. Отец у тебя умен – худому не научит. К столу садитесь. Что же я буду за хозяйка, коли гостей стану голодными держать?

Салтан кивнул сыну и глазами показал на стол. Как ни подводило живот от голода, он бы тоже предпочел хоть что-нибудь узнать поскорее. Но понимал: так дела не делаются, да и разговор мог оказаться долгим.

Они вдвоем сели за стол, хозяйка осталась стоять возле ступы, но не сводила с них глаз. Скрестив руки на груди, она не двигалась, однако кто-то им прислуживал: невидимые руки подавали посуду, пододвигали блюда, невесть как угадывая, на что каждый из них смотрит, отрезали куски, убирали ненужное – и оно мгновенно растворялось в воздухе. Оба гостя невольно вздрагивали, ощутив рядом с собой это движение невидимых слуг. Поначалу кусок не лез в горло и оба пытались что-то есть ради одной вежливости, чтобы не рассердить хозяйку, и не разбирали вкуса. Даже хуже: жуя хлеб, Салтан ощущал вкус земли и пепла, даже вроде угольки костяные хрустели на зубах. Было жутко: вкусивший пищи мертвых приобщается к мертвым… Но они, идя сюда, и не ждали пляски в хороводе на лужку. Другого пути у них нет – в мире живых, с мудростью живых, им не избыть своей беды, не обрести потерянного. Салтан знал это, когда, даже не думая, взялся помочь своему сыну в розыске попавшего города и жены. Да и как он мог бы отказаться? Этот сын, тот богатырь, в котором он нуждался во время войны с Зензевеем – скорее просто мечтал, – и впрямь родился. Но прежде чем ждать от него помощи, нужно было помочь ему утвердиться в жизни на белом свете…

В том-то и загвоздка! – вдруг понял Салтан. В тот безумный святочный вечер они с Еленой нарушили все мыслимые запреты. Она с сестрами стала прясть, хотя в эту пору любые женские рукоделия обычай строго запрещает. Даже прялки и ткацкие станы нельзя держать в доме, надо выносить в сарай. Он сам нарушил запрет венчаться: не венчают в Рождественский пост, и не случайно же смотрины невест, ему, молодому царю, были назначены на после Крещения. А он не только обвенчался с Еленой в тот же вечер начала Святок, но и дитя они зачали в первую же ночь – а этого делать и давно женатым парам в Святки не советуют, добра не выйдет… Что за затмение на него тогда нашло, ведь не дурачок вроде? Началось с юношеской забавы, привело к любви, что ударило, будто молния, в прямо в голову, ослепила, оглушила, рассудка лишила… Уж не колдовство ли это было? Но чье? Елены с сестрами, что взяли на себя чужое дело – прясть судьбу? Но ведь кто-то их тому научил…

Вдруг Салтан обнаружил, что жует не землю, а вкусное мясо жареного поросенка. Взглянул на Гвидона: тот увлеченно обкусывал гусиную ножку, заедая пирогом. Они уже приобщились к этому дому, теперь могут рассчитывать на помощь.

– Выпей, гость дорогой! – Медоуса вдруг подошла к нему, держа в руках деревянный ковш-уточку.

Салтан встретил ее взгляд, многозначительный и хитрый, и темные глаза ее вдруг показались змеиными. Он вздрогнул: косы на груди хозяйки шевелились, как черные змеи… Но ковш был уже перед его лицом, в нем блестел пахучий темный мед, этот запах тянул к себе, и руки сами потянулись к ковшу… Салтан поднялся на ноги, взял ковш, отпил, в голове зазвенело… а когда открыл глаза, не узнал избы.

Изба исчезла – он стоял в просторных палатах, не хуже своих царских в стольном граде Деметрии. Высокие дугообразные своды, стены сплошь расписаны цветами и травами, кругом резные лавки, крытые бархатом, печь изразцовая, и изразцы тоже расписные: и птицы там, и звери всякие. Гвидон, тоже озираясь, издал изумленный возглас: и он это увидел. А в руках у Салтана вместо деревянного ковша оказался кубок чистого золота, весь усаженный самоцветами.

Но сильнее всего изменилась хозяйка, – да так, что, глядя на нее, Салтан даже после всех виденных чудес онемел. Поначалу на ней было какое-то простое темное платье, да и того в полутьме не разглядеть – теперь же она засияла, как полная луна. Широкое верхнее платье из серебристо-белой парчи, оплечье густо вышито золотом и жемчугом, и полоса такого же шитья спускается от груди по края подола. Оплечье и полоса шитья обрамлены черным собольим мехом шириной в ладонь, по низу подола такая же отделка, только вдвое шире. Широкие рукава по краю отделаны полосой черного шелка, расшитого золотыми цветами и листьями на ветках. В разрезах рукавов виднелись рукава нижнего платья, более узкие, из бледно-голубого шелка, с широким золотым опястьем. Голову ее венчала корона с пятью расходящимися широкими лучами – шитая золотом, усаженная крупным золотистым жемчугом и бледно-голубыми, под цвет шелка, самоцветами. Однако волосы не были спрятаны полностью: две длинные косы по-прежнему спускались через высокую грудь ниже пояса, но теперь седина исчезла, они стали черны как ночь, в них засияли жемчужные нити.

А главное – в ярком свете, что заливал палату, стало видно, что хозяйке не сорок, а вдвое меньше: перед Салтаном была молодая женщина, его ровесница. Те же остались крупные черты продолговатого лица с прямоугольным лбом и угловатым подбородком, но теперь ресницы загибались черными лучами, по-молодому блестели глаза – того же самоцветного бледно-голубого сияния, – на гладких щеках играл румянец, алые пухлые губы взывали о поцелуе. Салтан повидал немало и красивых женщин, и нарядных женщин, но этот блеск золотого шитья, серебряной парчи, черноты собольего меха, жемчуга и голубых самоцветов поразил его, как удар в грудь.

От изумления он едва не выронил кубок.

– Ну что, Салтанушка? – Помолодевшая хозяйка широко улыбнулась, и ее зубы – ровные, белые, без единой щелочки, – засверкали ярче жемчужин в уборе. – Теперь не побоишься меня поцеловать?

Голос ее был разом и звонок, и игриво приглушен; он дразнил, зазывал, но бьющая в глаза красота сковывала.

– Побоюсь… – пробормотал Салтан. – Тебя поцелуешь, вовсе ума лишишься. Кто ты, красавица?

Он уже задавал этот вопрос, но ответа по-прежнему не имел.

– Я – Медоуса-Стражница. – Плавным движением руки, в этом широком рукаве похожей на лебединое крыло, хозяйка показала на широкую лавку. – Садись, побеседуем.

Салтан сел – это было очень кстати, от потрясения его плохо слушались ноги. Гвидон, еще держа что-то из еды во рту, – как ребенок, от изумления забыл дожевать и проглотить, – спешно вытер руки невесть откуда взявшимся полотенцем и тоже сел, с другой стороны от отца.

– Стало быть, хотите знать, куда ваш город с острова подевался? – задушевно начала Медоуса, глядя то на одного, то на другого.

– Еще бы не хотеть! – нетерпеливо воскликнул Гвидон, едва успевший проглотить то, что было во рту. – Это был мой город… Понтарх мне его подарил! И белку-затейницу, и стражу морскую…

– Ох, нет! – Медоуса взмахнула рукой, заставляя его замолчать.

Салтан отметил, какие тонкие и белые у нее пальцы, на каждом – по самоцветному золотому перстню, а в пальцах, как у благовоспитанной боярышни, зажат беленький шелковый платочек. Вид платочка навел его на мысль о Елене, но в воспоминаниях жена показалась тусклой рядом с Медоусой, как светлячок перед звездой.

– Город тебе подарил Понтарх, это верно. И стражу он прислал. А вот белка… Ну да ты разве за белкой пришел?

– Я за женой моей пришел! – Гвидон насупился. – Она мне нужна, Кикнида. Знаешь ты, где она?

– Знаю, как не знать! – Медоуса вздохнула. – Она ведь мне дочь родная.

– Тебе? – Гвидон подскочил от изумления. – Да ведь ты сама…

– Ты не так стар, как выглядишь, милок! – Медоуса засмеялась. – На вид – удалой молодец, а на деле – дитя неразумное! А я, скажу вам, не так молода, как выгляжу.

Салтан кивнул: совсем недавно они видели ее зрелой женщиной, еще до того – дряхлой старухой, а до того и вовсе кошкой. Сколько же ей лет на самом деле? Каков ее истинный облик? Хотелось бы верить, что вот этот, но не верил в это Салтан…

Да и есть ли у такого существа истинный облик, или она надевает любой, как платье по погоде?

– Она тебе дочь? – повторил Салтан. – Стало быть, ты – Гвидону теща, а мне – сватья?

Ну и родней обзавелся!

– Истинно так, сватушка! – Медоуса сладко ему улыбнулась. – Я ведь доченьку мою старшую твоему сыночку дивному и сосватала.

– Ты? – опять не поверил Гвидон. – Никто мне Кику не сватал! Я сам с ней сговорился!

– Ну да! – Медоуса хохотнула. – Ну-ка, вспомни: откуда ты о ней узнал?

– Я ее от коршуна спас! На берегу!

– А жениться ты как надумал?

– Услыхал, что за морем царевна есть…

– От кого услыхал?

– Да вот, – Гвидон посмотрел на отца, – у батюшки во дворце. Была у него там одна баба вредная, Бабариха, вот она и рассказала: мол, днем свет божий затмевает, ночью землю освещает… А я там был, шмелем оборотившись, и слышал…

– Пришлось рассказать, – перебила его Медоуса, – ты, хоть телом созрел, по уму дитя дитем оставался! Сколько раз ты с Кикнидой виделся, а только и знал, что даров да забав просить, а посвататься сам-то не додумался бы, как она тебя ни обхаживай!

– Пришлось – кому? – спросил Салтан. – Я ту бабу знаю, она моей жене какая-то дальняя родня, и она же Гвидона принимала, когда он родился… Только я думал, что там неведома зверюшка… Обманули меня было…

Он замолчал: взгляд блестящих как звезды глаз Медоусы был уж слишком выразителен, давал понять, что говорит он лишнее. То, о чем он говорит, она знает куда лучше его.

Взгляд Медоусы не отпускал, Салтан не мог оторвать глаз от ее лица. И увидел, как это лицо опять начало меняться. Поплыли очертания, потянулись морщины, набрякли веки, удлинился нос, заострился подбородок… что-то знакомое… очень знакомое… обыденное… На носу вдруг вспыхнул и красным пупырышком волдырь, словно от укуса вредной мошки…

– Ба… Бабариха… – лишившись голоса от изумления, прошептал Салтан.

Та крикливая, настырная, ехидная, слегка кривобокая баба, которую привели во дворец его свояченицы, сестры Елены, в первые же дни его женатой жизни. Он не возражал: бабой больше во дворце, бабой меньше, не объест. Когда он воротился с войны и не нашел дома Елены, эти три колотовки правили всем хозяйством и челядью. Они приехали с ним вместе на чудный остров и там пропали. И где он не ожидал найти эту бабу, так здесь…

Видя, что он понял, Бабариха усмехнулась не своей улыбкой, слишком тонкой – и снова превратилась в Медоусу.

– И ты все те дни… была у меня во дворце? – еле выдавил Салтан.

Он явился гостем в это пречудное место, не пойми на каком свете – а его хозяйка уже пару лет была гостьей у него в граде Деметрии!

– Не по все дни! – поправила она. – У меня ведь и других забот довольно.

– И ведь это ты, – Салтан еще кое-что вспомнил, – научила Елену прясть в тот вечер, она мне говорила. Ее и сестер, хоть и было нельзя…

– Нельзя, да надобно! – Медоуса похлопала его по руке. – Надобно было им прясть, а тебе под оконцем слушать. Чтобы вот это чудо родить, – она кивнула на Гвидона, – только те вечера темные, ночи длинные, и годились!

– Но почему? Что он такое? – Впервые решившись задать это вопрос, Салтан перешел на шепот.

Медоуса приопустила веки, будто пряча ответ. Еще не время…

– Так где же Кика? – окликнул Гвидон; его только это и волновало. – Ты обещала, матушка, так отвечай!

– Отвечу. – Медоуса взглянула на него. – Жена твоя ныне в Волотовых горах, что стоят в Подземье Кощеевом, в пещерах глубоких. Унес ее Тарх Мракотович, сын князя волотов, и город весь вместе с нею. Коли хочешь ее вернуть – ступай в Волотовы горы. Одолеешь Тарха – женой и городом снова завладеешь. Не одолеешь… – она развела руками, – сам ему служить останешься.

– Как же его найти? – спросил Гвидон.

– Чем же его одолеть? – одновременно спросил Салтан.

– Как найти – я вам дорогу укажу. А чем одолеть… Дам я вам некую безделку. Предложи ее Тарху – авось согласится поменяться.

– Какую еще безделку? – не понял Гвидон. – Жена моя и город – не безделка. Это что же за сокровище должно быть, чтобы волот на них согласился выменять?

– Что за безделка – тебе знать не надо. Надо до места донести и из рук в руки передать. Поверь мне – и то уж такой будет подвиг, что, может, одному человеку на всем свете белом и на всем свете темном и под силу. Тебе. Ну, довольно. – Медоуса встала на ноги, ее широкое платье зашуршало нежным шелковым шелестом, заблестели соболий мех и жемчуг. – Шли вы долго, молодцы, притомились. Пора вам спать-почивать, сил набираться. Утро вечера удалее.

Глава 6

На ночь Медоуса поместила отца и сына в разные горницы.

– Не бойся, Салтан Салтанович, – снисходительно успокоила она, видя, как тревожно нахмурились его угольно-черные брови. – Не съем я дитятко твое драгоценное, не надобно тебе его сторожить. Хотела бы – съела бы еще в ту ночь, как родился, я ведь его на руки принимала из утробы материнской. Одежду сюда положи, – она указала на резную лавочку возле двери, – за ночь слуги мои верные все вымоют и вычистят. А то поизвозили вы платьюшко свое цветное, царское!

Это была правда: нарядные, для пира надетые кафтаны и сапоги немало пострадали от нескольких ночевок на земле и на палубе корабля.

– Утром вам баню приготовят, – пообещала Медоуса и ушла, лукаво взглянув на Салтана.

Оставшись один, он разделся и сложил одежду куда было сказано – и та исчезла, одна вещь за другой, едва коснувшись лавки. Салтан покрутил головой, но делать нечего: не просить же корыто, чтобы самому стирать кафтаны себе и сыну. Вообразив это зрелище, он чуть не рассмеялся. Потом огляделся. Убранство было не хуже, чем в его собственном дворце: зеленовато-голубые стены расписаны тонкими плетистыми травами и цветами, красными и синими, два стрельчатых окна с цветными мелкими стеклами, сейчас закрытые снаружи ставнями, низкие лавки стоят на львиных лапах вместо ножек и крыты, похоже, львиными же шкурами. Высокая печь в зеленых и белых изразцах, на полу – красный персидский ковер. А кровать – из темного дуба, сверху донизу в искусной резьбе, занавески на столбиках узорного шелка… «Эх, Елену бы сюда сейчас!» – вздохнул Салтан про себя. После того пира он как упал, так и заснул – потом уже подумал, что не простой был тот сон, а наведенный. А потом уж, ночуя на земле среди корабельщиков, и думать о любви не приходилось.

В пышной перине царь едва не утонул, кое-как приспособил слишком высокую подушку и задул свечу. Закрыл глаза, но сон не шел: несмотря на усталость, Салтан чувствовал себя бодрым, и не только телом, но и умом. Внезапная встреча растревожила давние мысли. Вернувшись с войны и не найдя дома ни жены, ни ребенка, он пришел в страшный гнев – приказывал же ничего не делать с той «неведомой зверушкой», которая якобы родилась у Елены, а ждать его возвращения. Но бояре с самим Дарием во главе показали ему грамоту с приказанием забить жену с ребенком в бочку и пустить в море. Под приказом стояла его собственная подпись: Салтан как ни вглядывался, не мог определить подделки. Сам он был уверен, что не подписывал такого ужасного приказа, но как об этом могли знать бояре в Деметрии-граде? Налицо был заговор. Он даже пытался его расследовать, хоть и понимал всю опасность этого дела. Кому помешала Елена – было ясно и без следствия: тем боярским родам, чьи дочери даже не вышли на смотрины, потому что молодой царь раньше назначенного срока оказался женатым. Да на ком – на безродной сироте, с приданым… как там Елена недавно сказала? Два липовых котла, да и те сгорели дотла? Выбери он, как положено, на смотринах дочь воеводы Евсевия, боярина Вифония, Руфина или еще кого – у него хотя бы появился союзник против всех остальных, обиженных. Но он своим выбором оскорбил сразу всех, да еще среди женской челяди воцарились две вредные старые девы, Ироида с Варварой, его новоявленные свояченицы, и повитуха, их родственница, которую они же привели. Салтан не очень хотел знать, кто из бояр погубил его жену с ребенком, и только чувство вины перед Еленой побуждало его искать истину.

Но розыск вышел короткий и бесплодный. Обе грамоты подменили, но где, когда? Гонец исчез бесследно, Салтан не мог даже вспомнить его имени.

Теперь-то Салтан понимал, кто это сделал. Те же невидимые руки, что нынче вечером прислуживали ему за столом. Слуги той госпожи, что может предстать хоть девой, хоть старухой.

Но почему?

Внезапно в спальне посветлело. Повернув голову, Салтан обнаружил, что свечи в высоких серебряных подсвечниках снова горят. И тут же дверь бесшумно растворилась, и внутрь скользнула… гостья? Хозяйка?

Медоуса была по-прежнему в облике молодой девы, но теперь на ней осталось только нижнее платье из тонкого бледно-голубого, с льдистым сияние шелка. Платье было широким, но тонкий шелк нежно льнул к телу, позволяя рассмотреть, что под этим платьем больше ничего нет. Корона с широкими жемчужными лучами тоже исчезла.

Прикрыв за собой дверь, Медоуса пошла к кровати. Салтан приподнялся, глядя на нее в тревожном ожидании. Улыбаясь ему, Медоуса подошла вплотную, села на кровать – и вдруг в руках ее оказался золоченый поднос, а на нем – два небольших золотых кубка с резьбой, красные и желтые яблоки, синий и медово-желтый виноград, заморские красно-рыжие персики, тонко нарезанный пахучий бледно-желтый сыр на серебряном блюдечке, на другом – ломтики красной рыбы… Поставив поднос на тонкое пуховое одеяло, Медоуса забралась на кровать с ногами и показала на кубок:

– Угощайся, Салтан Салтанович! Вижу, что ты не спишь – пришла тебя беседой развлечь.

Салтан сел на перине. Пить с ней его не тянуло, а вот побеседовать очень хотелось. Ее приход был прямым ответом на его мысли – услышала она их, что ли? И это может быть.

– Ну, давай побеседуем…

– Пей, не бойся! – Видя, что он медлит взять кубок, Медоуса взяла другой и отпила. – Не отравлено.

Салтан взял второй – жидкость внутри была темно-красной, как свежая кровь. Принюхался – это было красное вино, диковина заморская, но ему неплохо знакомая.

– Не бойся меня! – Медоуса наклонилась к нему и ласково положила руку на его руку. – Я вам двоим зла не желаю и вреда не причиню. Скажу прямо – нужны вы мне. Живыми, здоровыми и бодрыми. Желаю я того же самого: чтобы сынок твой до Волотовых гор добрался и Кику мою себе воротил, вместе с городом. Буду вам помогать, чем могу.

– Нужны? – Помедлив, Салтан все же отпил от кубка – вино на вкус было хорошим, без подвохов. – Для чего? Я вот сейчас вспоминал… Ты Гвидона при родах принимала. А давеча, на острове, когда я приехал – и вы три со мной, – повинились, мол, вы ту грамоту подменили и Елену с чадом в море спровадили. Девки сказали, мол, по глупой зависти, что младшей сестре повезло царицей стать, а их, старших, работящих да умелых, в прислугу определили. Моя вина, я сам дурак – мне бы не тешиться над ними, а замуж выдать. Они хоть и не красотки, Елене не чета, зато хозяйственные. Иной боярин такой жене был бы рад, особенно который вдовец. Будто у меня во в дворце блины печь и полотно ткать некому!

– Жалеешь, что так с ними обошелся? – Медоуса прищурилась.

– Жалею, да что теперь толку? Сделанного не воротишь. Знать бы еще, где они теперь… Словом, я и поверил им – от зависти и досады и не того еще сотворишь. Но ты!

Поставив кубок назад на поднос, Салтан наклонился и сам взял Медоусу за руку.

– Уж не тебе было завидовать – что тебе в царском троне! Ты захочешь – у тебя их сорок будет, разве нет? Ты девок научила в Святки прясть, хоть и не по обычаю то. Ты сына моего приняла. Зачем же погубить хотела? Без тебя бы его на свете не было, а я бы на боярышне женился и Елены вовек не знал.

Медоуса не сразу ответила; полуприкрыв глаза, она будто в задумчивости рассматривала Салтана, его мускулистые смуглые плечи, грудь с золотым крестом на цепочке. Кроме креста, на нем ничего и не было, только еще одеяло, но об этом он не беспокоился – кого и чем он тут может удивить? Однако пауза затягивалась, и против воли мысли Салтана свернули туда, куда и должны идти мысли молодого мужчины наедине с молодой красивой женщиной.

Наконец Медоуса подняла глаза и взглянула ему в лицо.

– Умен ты, Салтан Салтанович, – вздохнула она, вроде и восхищаясь, и сожалея. – Хоть и молод…

– Я с семи лет один на троне. На войне два года провел, всякое повидал… Измену пережил, молодой жены с чадом лишился. Тут или думать научишься, или курам на корм пойдешь.

– Ну, слушай. – Медоуса взяла с подноса синюю виноградинку, задумчиво положила в рот, и Салтан не мог оторвать глаз от ее ярких губ, пока она жевала. – Есть белый свет, и есть темный свет. В белом свете одни силы правят, в темном – другие, и даже я всех тех сил не знаю. В Подземье Кощеевом стоят горы Волотовы, и живут в них волоты – те, что прежде людей землей владели да после под землю ушли.

Салтан кивнул: сказаний о волотах он знал немало.

– И жизнь их идет своим порядком. Солнце днем над землей на конях ездит, ночью – под землей на лебединых крыльях летает, стало быть, когда у вас день, у них ночь.

– А сейчас-то мы в каком свете: белом или темном?

– Сейчас мы на границе меж тем и другим. Куда я выведу отсюда, туда ты и выйдешь. И у них, у волотов, свои порядки заведены, как у людей, свои обычаи, только все наоборот. А есть и такие там чудища, коим никакие законы не писаны, обычаи неведомы. Вышел раз летом, в самый праздник Купальский, князь волотов Мракота из дома, стал свое хозяйство проверять – а лучшего его быка и нету. А виден только след такой, будто змеи огромные проползли. Взял он свою дубину любимую, самую большую, из цельного дуба кряковитого вытесанную, и пошел по тому следу. Шел, шел, до самых темных пещер добрался, куда и ему-то идти было боязно, ибо живет там тьма предначальная. И нашел Мракота в дальней пещере своего быка, а при нем – чудище: выше пояса оно как женщина, а ниже бедер вместо ног – четыре хвоста змеиных. Во времена незапамятные была она богиней и целые народы порождала, а ныне ушла в глуби земные и никто уже о ней и не помнит. Но лицо и телом женским была она столь прекрасна, что позабыл обо всем Мракота и вступил с ней в супружество…

Вообразив это, Салтан ощутил тягу перекреститься, но не посмел шевельнуться, чтобы не отвлечь Медоусу от рассказа. Но все же бросил оценивающий взор на подол ее платья: тонкий шелк обрисовывал человеческие бедра и голени, и видна была небольшая изящная ступня. На душе несколько полегчало.

– Богиня змееногая плод носила чуть не три года, а потом сына родила. Взял его себе Мракота, назвал Тархом, что значит «сильный, могучий, волнующий». А у них, у волотов, в середине лета, на солнцестоянии, нельзя жениться, как вам, людям, нельзя на солоноворот. Родился Тарх к исходу марта, когда земное солнце на лето поворачивает, силу набирает. И потому в своем подземном царстве был он проклят. И сказала Мракоте змееногая богиня: сын мрака рожден для света, в белом свете ему жить. Но чтобы не нарушилось равновесие мировое, другой царский сын должен здесь, в темном свете, его заменить. И призвал меня Мракота, и передал волю супруги своей ужасающей…

Медоуса замолчала, опустила веки, снова взяла Салтана за руку и не отпустила. По ее лицу проносились тени жутких воспоминаний, и Салтан невольно ощутил сочувствие к ней. Она могущественнее всех земных цариц и королев, но и упаси бог от такого могущества и налагаемых им обязанностей.

– Повелела она найти в белом свете дитя, что было бы рождено в нарушение трех запретов и создано для темного света, – снова заговорила Медоуса, не открывая глаз, и ее черные девичьи ресницы трепетали. – Вышла я в белый свет, повитухой обрядилась, нос подлиннее отрастила да на поиски пустилась. – Она открыла глаза, в голосе ее зазвучала приправленная насмешкой жалоба. – Ходила, бродила, все царства-государства исходила… три пары сапог железных сносила, три посоха железных истерла, три каравая железных сглодала – не нашла такого дитяти. Да и поняла: надобно мне сперва сыскать для него родителей…

Медоуса обратила на Салтана доверительный взор и мягко, словно чуть раскаиваясь, склонила голову к плечу:

– Дальше ты знаешь.

Он невольно усмехнулся: так ловко все объяснила, что и не возразишь.

– Но зачем ты, – Салтан взял ее за обе руки и подтянул к себе, – всю эту интригу затеяла: грамоту подменила, Елену с дитем в море спровадила?

– Для того! – Медоуса подалась к нему и почти прижалась к груди. – Родилось дитя для темного света, надобно было его на темный свет переправить! Таких детей не убивают, крови их не проливают. В бочку да в море – самое лучшее средство. Приплыл бы он куда надо – прямиком в Волотовы горы. Ну а мать с ним заодно – она ведь дитя не дала бы. А бояре были и рады – по виду жалели ее, а про себя всяк думал: вот у нас царь молодой опять холостой, глядишь, через годик и моя Анфиска царицей станет.

Она так убедительно это произнесла, что Салтан засмеялся. Медоуса тоже засмеялась, преданно и доверчиво заглядывая в глаза.

– Да Царь Морской мне всю пряжу спутал! Кто же знал, что он тебе обязан и на помощь поспешит! Дочерей своих пошлет, чтобы бочку на сушу вынесли, на остров дикий, да еще и город дитяте подарит, чтобы жил и княжил там! А вырос Гвидон таким молодцом, что Кика, дочка моя, в него влюбилась, захотела его в мужья себе и слушать ничего не стала!

Теперь Салтан разглядел в Медоусе немалое сходство с Кикнидой – те же большие глаза, черные брови-стрелы. Но Кикнида с ее более тонкими чертами была, пожалуй, красивее, зато Медоуса внушала восхищение одухотворенностью и силой своей красоты.

– И раз уж Гвидон наш, Понтарховой добротой, в белом свете княжить стал, я и согласилась дочку за него выдать. Не хочу, чтобы Кикнида за Тархом жила, клянусь тебе Алатырь-камнем! Хочу, чтобы Гвидон ее воротил. Буду помогать. Верь мне, Салтан Салтанович. Я тебе буду другом верным… У меня-то ноги не змеиные!

Медоуса подмигнула, высвободила руки из рук Салтана и положила ему на плечи. К груди его прильнула ее грудь, отделенная лишь тонким, как цветочный лепесток, слоем нежного шелка. Лицо ее придвинулось близко-близко, глаза-звезды заслонили весь свет. Опуская веки, Салтан ощутил на губах горячий поцелуй и ответил, уже ни о чем не думая.

Поднос с угощением исчез неведомо куда, свечи сами собой погасли…

Проснулся Салтан, будучи в пышной постели один. Ставни с окон исчезли, солнечные лучи лились сквозь цветные стекла, падали на персидский ковер, сияли в позолоте на стенной росписи. Его одежда, вычищенная, как новая, была аккуратно сложена на лавке у двери. Оглядевшись, Салтан помотал головой. Ему приснилась ночная беседа с Медоусой? Лучше бы так… Но то, что она рассказала: о встрече князя волотов со змееногой богиней, о рождении Тарха, о том, как Медоуса в облике старой повитухи по прозвищу Бабариха устроила сперва рождение Гвидона, а потом законопатила его в бочку, он помнил очень хорошо. Теперь многое стало понятнее. Но радовали открытия мало. Чтобы Гвидону вернуть жену, придется спуститься в Кощное Подземье и вступить в схватку с порождением змееногой богини…

Наполовину одевшись, Салтан вышел из спальни. В палате, где вчера ужинали, встретил Медоусу: теперь на ней была вышитая голубым шелком белая сорочка и сарафан, того же бледно-голубого, льдистого цвета атласа, с шитой жемчугом широкой полосой серебряной парчи от груди до низа. Улыбнувшись ему, как ни в чем не бывало, она послала его будить Гвидона, а потом указала им путь в баню – там уже все было готово. Невидимые руки истопили печку, поддавали пару, подавали веники. Салтан только надеялся про себя, что эти невидимые слуги – не те три девки, что встретились им по пути сюда.

Когда вышли, уже был накрыт завтрак: и яичница на сале, и каша на молоке, и блины с медом. Медоуса опять не села с ними, но улыбалась и имела вид заботливой хозяйки. Помня ночные приключения, Салтан посматривал на сына не без смущения, но тот, похоже, ночь провел спокойно, ни о чем не подозревал и был полон жажды поскорее тронуться в путь.

– Вот я вам кое-что в дорогу собрала, – будто обычная баба, сказал Медоуса, когда они поели, показывая два простых дорожных мешка. – Скатерти-самобранки нет, но с голоду в пути не помрете.

– Ты обещала что-то для волота, чтобы поменяться, – нетерпеливо напомнил Гвидон.

– Обещала – дам. Держи, удалец.

Медоуса вынула из-за пазухи маленький мешочек красного шелка на золотом шнурке.

– Как дойдешь до Тарха, отдай ему и скажи: Медоуса-Стражница ему шлет поклон и волей своей материнской приказывает – выкуп, ему назначенный, принять, а Кикниду законному мужу воротить.

– Волей материнской? – Гвидон удивился. – Ты, что ли, ему мать?

Словно пол дубовый растаял у Салтана под ногами: да неужели Медоуса и есть та богиня змееногая, только человеком прикинулась, чтобы его к любви склонить…

– Кикниде я мать! – напомнила Медоуса, не дав ему времени облиться холодным потом.

И бросила на Салтана многозначительный взгляд: сам решай, чем с сыночком поделиться.

– Что-то маловат выкуп-то? – Гвидон взвесил мешочек на руке. – Согласится ли он… Кикнида-то моя побольше будет!

– Здесь, милок, такое сокровище заключено, что ни в сказке сказать! – очень искренне ответила Медоуса, и Салтан подумал, что ей, как видно, на самом деле жаль с этим сокровищем расставаться. – Превыше всех богатств земных. Ты подумай, – она лукаво улыбнулась, – может, оставишь сие сокровище себе, а Кика пусть с Тархом живет?

– Да ну ты что! – Гвидон ожидаемо обиделся. – Мне Кика всего дороже, никакие сокровища мне без нее не надобны!

– Ну так ступайте, не мешкайте! – Медоуса вздохнула и устремила на Салтана печальный, сожалеющий взгляд.

Он понадеялся, что печалит ее разлука, а не их будущая участь.

– Увидимся еще… сватьюшка? – Он приподнял бровь.

– Даст бог!

Первой Медоуса вышла из палаты и через несколько переходов вывела гостей на высокое крыльцо. Да уж, это была не та избушка, в которую они вошли ночью, – настоящий дворец из множества зданий и крытых переходов, шатровых пестрых крыш с блестящими бронзой флюгерами, с пузатыми столбами. В частом переплете окошек под резными наличниками блестели круглые стеклышки: золотисто-желтые, зеленоватые, голубоватые, чуть лиловые. Перед крыльцом расстилался широкий двор, по сторонам двора начинался плодовый сад с цветущими яблонями, а впереди были широко раскрытые резные ворота.

Медоуса спустилась с крыльца, пересекла двор и вышла за ворота. Дворец стоял на горке, и от ворот открывался широченный, не хватит глаз, вид: блестящая лента извилистой реки, обрамленная золотистыми песчаными обрывами, с одной стороны – темно-зеленый лес, с другой – пестрые от цветов луга и березовые перелески. На ближних опушках легко было различить белые как молоко стволы веселых берез и янтарно-желтые сосны, а дальше густые леса сливались и казались мягким покровом густо-зеленого мха, одевающего плавные изгибы холмов. Песчаная дорога убегала от ворот, скользила то вверх, то вниз по пригоркам и терялась за горизонтом. Воздух был упоительно свеж и прохладен, напоен запахом смоченных теплым дождем трав, и радуга от того дождя касалась нижним краем дальнего березняка – казалось, ступай, и скоро сможешь тронуть ее ладонью.

Уж не по радуге ли придется идти, мельком подумал Салтан. Но опомнился: им держать путь не вверх, а вниз…

– Вот вам провожатый.

Медоуса вынула из рукава черно-серое птичье перо и подбросило – перо пролетело чуть вперед и зависло над дорогой.

– Ступайте за ним – куда надо, доведет. Бог вам помочь!

Медоуса обняла Гвидона, потом Салтана, украдкой поцеловала его, помахала рукой. Помахав ей в ответ, отец и сын пустились бодрым шагом по дороге. Спустившись до половины холма, Салтан подумал: не оглянуться ли посмотреть – стоит ли еще Медоуса у ворот, смотрит ли вслед? Но не стал. Некое чутье подсказало: не увидит он на холме ни женщины в жемчужно-голубом сарафане, ни самого дворца. Они давно уже не в своем мире, а темный свет не позволяет оглядываться и возвращаться. Здесь можно идти и смотреть только вперед.

И жалеть не о чем: коли суждено, оставленное позади вновь повстречается, как бы далеко от него ты ни ушел.

Глава 7

Шли легко, на дорогу падала тень берез, оберегая от знойных лучей, из глубины леса веяло свежестью. Гвидон был бодр и даже насвистывал. Потом запел вполголоса:

Сухота ты сухота,
Полынь, горькая трава.
Эх-хо, эх-хо-хо,
Полынь, горькая трава.

Уж я пашенку пашу,
Сам на солнышко гляжу.
Эх-хо, эх-хо-хо,
Сам на солнышко гляжу.

Уж как добрыя жены
Мужьям есть принесли.
Эх-хо, эх-хо-хо,
Мужьям есть принесли.

А моя шельма-жена,
Позабыла про меня.
Эх-хо, эх-хо-хо,
Позабыла про меня…[1]

– Эх ты, пахарь! – насмешливо окликнул его Салтан. – Когда же это ты пашенку пахал?

– Да я не пахал. Так, вспомнилось… Это белка наша пела, бывало. Она множество этих песен знала – и веселых, и грустных. Но веселых больше. Как примется скакать, платочком махать, только пятки мелькают – стар и млад засмотрится, заслушается, и всем весело.

Они шли дальше, и скоро Гвидон опять запел:

Позабыла по меня,
Позапамятовала.
Эх-хо, эх-хо-хо,
Позапамятовала.

Уж я вырежу лозу
На свою шельму-жену.
Эх-хо, эх-хо-хо,
На свою шельму-жену…

Потом Гвидон замолчал, будто опомнился, коснулся мешочка на шее.

– Знаешь, бать, – он обернулся к Салтану, – мерещится мне, что тут в мешочке что-то шевелится.

– Шевелится?

– Ну. Иду, а оно как будто копошится…

– Оно живое? Этот выкуп?

– А черт морской его ведает. Я так пощупал – оно вроде яйца какого и твердое. На, сам потрогай.

Гвидон остановился и подал Салтану красный мешочек, висевший на шее. Салтан осторожно взял его в руку. Сквозь красный бархат прощупывался округлый, но чуть продолговатый твердый предмет, гладкий на ощупь, поменее куриного или утиного яйца, а скорее как яичко болотного луня. И – Гвидон был прав: пока Салтан держал мешочек в руке, ему показалось, что яйцо под бархатом вздрогнуло раз и другой.

– То не яхонт, не кольцо – жаро-птицино яйцо! – продекламировал Гвидон, как видно, тут же сочинив.

Салтан усмехнулся:

– Может, и так, да как бы та жар-птица у тебя за пазухой не вылупилась! А то улетит наш выкуп – и поминай как звали!

– Я шнурочки-то попрочнее завяжу! – пообещал Гвидон. – Если и вылупится, то из мешка не улетит.

– А с мешком?

– Тогда и со мной вместе! – решительно заявил Гвидон и сунул мешочек под кафтан.

Они тронулись дальше, и вскоре Гвидон снова пел в задумчивости:

Подъезжаю ко двору,
Жена ходит по двору.
Эх-хо, эх-хо-хо,
Жена ходит по двору.

Уж ты женушка-жена,
Где, сударушка, была?
Эх-хо, эх-хо-хо,
Где, сударушка, была?

Когда миновал полдень, они присели на низкий ивовый ствол в тени у реки, раскрыли заплечный мешок от Медоусы. Припасы там оказались самые простые: каравай хлеба, пироги с курятиной и кашей, копченое сало, несколько печеных яиц.

– Да уж, это тебе не с царской поварни! – подмигнул отцу Гвидон, однако с молодым задором набросился на еду. – А что, – пробурчал он с набитым ртом, – тетка Ироида и правда так стряпала хорошо?

– Да вроде хорошо. – Салтан постучал печеным яичком о ствол, на котором сидел. Как многие молодые люди, имеющие дело, он дома почти не замечал, что именно ест. – На войне я и таком яичку бывал рад, а как домой воротился, да как узнал, что с вами сделалось, так и вовсе мне белый свет стал не мил, все противно. Любой пирог мне был горек, что кора осиновая…

Они поели, потом немного подремали на траве, пережидая самое жаркое время. Серое перо сидело на стволе у них над головами. Салтан, ночью спавший мало, подремал бы еще, но Гвидон торопил его в дорогу: ему не терпелось добраться до Волотовых гор и вызволить жену. Салтан понимал его – и самому хотелось поскорее покончить со всем этим и к Елене вернуться, – но причин сильно спешить он не видел. От этого края, открытого и прекрасного, до сумрачных Волотовых гор, куда солнце заходит только ночью, было еще очень далеко…

Но вот перо сорвалось с ветки и затрепетало в воздухе, призывая в путь. Салтан снова надел дорожный мешок, Гвидон взял на плечи лук в налуче и колчан со стрелами, и они тронулись дальше. Пересекли широкую, но неглубокую реку по выступающим камням, а на том берегу начинался густой лес – в него и нырнула дорога, сделавшись тропой. Шагая по ней, Салтан оглядывался – не появится ли вновь всадница из тумана или из огня? Но никаких существ, способных к разговору, им за весь день не встретилось – как и человеческого жилья. Зато зверей было немало: то лисица перебежит дорогу, то куница, то заяц. То промчится за елями олень, раз показались два лося, задумчиво жующих хвою. При виде их Гвидон, как выяснилось, страстный охотник, хватался за лук, но Салтан останавливал его – некогда им возиться с добычей, да и много ли они сумеют унести? Как припасы кончатся, вот тогда, а сейчас в мешке еще что-то осталось…

Порой тропа вновь выходила из леса на открытое пространство, и становилось видно, что солнце постепенно клонится к горизонту. Отец и сын шли прямо за ним – на запад, а значит, серое перо вело их в сторону темного света. Они обсуждали: каков туда вход? Салтан вспоминал, что ему об этом известно из сказок:

– Скорее всего, это будет колодец глубокий или просто дыра в земле. Надо будет туда лезть. Но может и другое что оказаться. Дерево с дуплом. Не хотелось бы, чтобы… Может, повстречается нам жаба величиной с быка, или собака, тоже огромная, а в пасти пламя пышет. И скажет: полезайте ко мне в пасть. Придется лезть. Вход на тот свет и такой бывает. Ты смотри, не сробей, дружище.

– Я не сробею… дружище! – Гвидон, усмехаясь не без самодовольства, хлопнул Салтана по плечу.

Тот улыбнулся: хорошо бы. Сынок вышел неробким от природы – да и в кого бы? – но много ли он опасностей видел за свою младенческую жизнь? Даже зимы со снегом – и то не видел.

– Я ж, батя, в бочке родился! – со смехом добавил Гвидон. – Ну, не прямо в бочке, но до нее ничего не помню, мал был. А как стал понимать – вижу, мы в бочке. Мать плачет, говорит, погибель нам, а я думаю, может, нет еще. Слышу, у бочки снаружи волна плещет, играет нами. Я и давай просить: не губи, мол, наши души, выплесни ты нас… Услышали ведь, Понтарховы дочки! Повидаться бы теперь с ними, хоть спасибо сказать…

Вечерело, тьма сгущалась. Снова ощутив голод, Салтан оглядывал окрестности в поисках подходящего места для ночлега. Ни шатров, ни одеял у них с собой не было, но в теплую ночь можно было поспать и под ветвями, лишь бы не дождь не пошел. Однако перо летело вперед, и хотя Салтан обращался к нему с речью, а Гвидон пробовал подозвать свистом, не останавливалось. Может, знало лучше их, где сегодняшний конец пути.

И вот, когда уже лишь холмы рисовались темными громадами на фоне красновато-желтого закатного неба, впереди показался огонек.

– Смотри, там дом! – Гвидон схватил отца за плечо. – Бать, там изба, гляди!

И правда – такой огонек не мог быть ничем, кроме светящегося оконца избы. Первое жилье за полный день пути через край, казалось, незнаемый людьми, и обрадовало, и насторожило. Вокруг избы не имелось ограды – никаких черепов на кольях или ворот из берцовых костей, – и это обнадеживало. Приближаясь и выискивая взглядом дверь, Салтан невольно мечтал: вот бы открыть дверь и снова увидеть внутри Медоусу! Хорошо бы – сразу молодой…

Беспрепятственно они приблизились к двери, и Гвидон постучал. До того им слышался из оконца слабый шум, но теперь он стих. На стук их не было никакого ответа.

– Избушка, избушка! – позвал Салтан. – Нам в тебя лезти, хлеба-соли ести!

Они еще немного выждали, потом изнутри раздался голос: робкий, дрожащий, и, скорее всего, женский.

– Кого это бог несет на ночь глядя?

– Не бойся, хозяюшка! – приветливо ответил Салтан. – Не воры мы, не разбойнички, путь держим… в сторону закатную. Пусти переночевать, мы не обидим.

– Как же вы меня нашли? Кто вам путь указал?

– Медоуса-Стражница в дорогу снарядила и перо дала путеводное.

Стукнул засов, дверь отворилась, стал виден желтый свет лучин внутри.

– Медоуса! – с явным облегчением ответили ими. – Так и сказали бы сразу: Медоуса, мол, прислала… А я-то, дура бестолковая, таких хороших гостей за порогом держу! Заходите, сделайте милость! Да много ль вас? А то у меня тесно…

Наружу высунулась хозяйка – немолодая, но и не старая, средних лет полная женщина. Салтан досадливо крякнул про себя: мало того, что хозяйка была некрасива, так еще и крива на один глаз! Нет уж, эту он к себе в постель не пустит! Девичье ее положение выдавала тонкая засаленная косичка тускло-рыжего цвета, порядком растрепанная.

Впрочем, вспомнил он, вслед за кланяющейся хозяйкой проходя в избу, Медоуса поначалу показалась ему в облике еще худшем. И, не решись он поцеловать сгорбленную и бородатую, что греха таить, старушенцию, не провел бы ночь с молодой пышногрудой девой.

– Как вас, гостюшки, звать-величать? – Хозяйка щурила единственный глаз, стараясь рассмотреть их при лучине.

– Я – Салтан Салтанович, из Деметрия-града, а это… – Салтан взглянул на сына, – приятель мой Гвидон.

– Салтан… Салтанович? – Толстуха попятилась и выпучила на него свой единственный глаз. – Не признала я… впотьмах-то…

– Ты разве меня знаешь?

– Наслышаны… мы… – Хозяйка пятилась, пока не уперлась спиной в стол. – А это, стало быть, сын твой?

Она впилась взглядом в Гвидона, и тот, невольно кривясь, принудил себя поклониться.

– Пристанища, стало быть, ищете? – помедлив, сказала хозяйка и поджала губы, словно ее убогая изба была слишком хороша для царя с наследником.

– Уж не прогони, дай переночевать, – попросил Салтан. – Весь день шли, притомились, а иного жилья, кроме твоей избушки, не встретили.

– Хе! Откуда ж тут взяться другому жилью? – Слова эти, как видно, насмешили хозяйку. – Это мне, горемычной, судьба-долюшка такая выпала… А уж я ли чем провинилась… Одно горе-горькое во всю жизнь и знала, полной ложкой хлебала! Замуж бы кто взял, да кто возьмет, когда у тебя приданого-то два полотенца из дубового поленца да серьги-двойчатки из ушей лесной матки! А года-то и выходят…

– Тебя-то как звать-величать, к… кхозяюшка? – Салтан прервал ее жалобы, грозившие сравняться с морем по бесконечности. Кашлянув, вовремя поправился, поскольку назвать ее красавицей было бы явным издевательством.

– Харитина меня звать… Дадоновна, – пробормотала хозяйка. Помолчала и словно опомнилась: – Вот ведь дура я, стала у голодных и холодных выспрашивать! Располагайтесь, гости дорогие…

Целоваться, к радости Салтана, не предложила. Харитина Дадоновна оказалась не только страховидна, но еще и неопрятна. Мятый сарафан не пойми какого цвета был давно не стиран, засален на груди и на животе, подпоясан криво сидящей вытертой тесьмой. На нем висела тряпка вместо передника, тоже уставшая ждать замены. На земляном полу под ногами хрустел всякий сор, кости, щепки, ошметки не пойми чего. По углам и под лавками громоздились поленья, горшки, целые и битые. С полатей свисало грязное тряпье, на бревнах паутина росла клоками. Вместо печи у нее имелся выложенный камнями очаг посреди пола, сейчас не горящий, над ним висел большущий закопченный котел, кажется, пустой. Тем не менее в избе было жарковато, по круглому, щекастому лицу хозяйки лился пот.

Салтан и Гвидон осторожно прошли в глубину избы – при одной лучине видно было мало что, и они опасались споткнуться. Гвидон держал руку на груди – загадочное яйцо в мешочке задергалось, и он опять подумал: как бы птенец наш не вылупился прямо сейчас.

– Садитесь, гости дорогие. – Харитина сорвала с пояса тряпку и размашисто потерла ею скамью возле стола. – Угощу вас, чем бог послал.

Отец и сын переглянулись и сели. Обоим вспомнились палаты Медоусы, но тут было иное дело. Однако обижать хозяйку отказом не следовало, да и куда деваться? Тьма за узким оконцем уже сделалась непроглядной, а как знать, что творится в этом краю, когда скрывается солнце? Салтан поискал глазами иконы, но красный угол оказался закрыт серой от грязи занавесочкой, и не видно было, иконы там или что другое.

Харитина стала подавать на стол, огромным колобком катаясь к голбцу[2] и обратно. Устав от долгого пути теплым днем, отец и сын первым делом накинулись на квас, передавая друг другу кринку: тот оказался слишком кислым, однако холодным и очень освежал. Напившись, взялись было за еду… но тут хозяйка их не порадовала. Наготовлено было вроде много, но от каши несло гарью, хлеб оказался плохо пропечен и сырой внутри, пережаренная рыба – тощая, костлявая, будто ее собрали из иголок.

– Это что это у тебя, хозяйка… цыпленок такой чудный? – спросил Гвидон, с подозрением рассматривая рубленую жилистую тушку в треснутой деревянной миске.

«Да не крыса ли это?» – с опасением подумал Салтан.

– Это, князь ты мой прекрасный, не цыпленок, а ворона, – пояснила хозяйка. – Кур-то нету у меня, вот и обхожусь, чем бог послал…

Салтан и Гвидон переглянулись, поневоле перекосив лица. Несмотря на голод уставших молодых мужчин, охотников есть ворону не нашлось.

Утолить голод почти не удалось: любое блюдо, за которое гости брались, словно бы противилось попыткам едоков. От досады и хозяйка им казалась еще уродливее, чем была, да и запах застарелой грязи и несвежего белья аппетита не добавлял.

Из вежливости Салтан пытался завести беседу, но Харитина только отмахивалась: сирота я, дескать, горькая, ни отца, ни матери, одна как перст, живу, перебиваюсь… Почему она живет в этом месте и откуда взялась, Салтан спрашивать не решился. Подумал, Медоуса направила их сюда переночевать, а что хозяйку дала такую страховидную… видно, чтобы больше ценили ее собственное гостеприимство.

– Палат каменных да перин пуховых нет у меня, – отвечая его мыслям, сказала Харитина. – На лавках ложитесь, а я уж на полатях.

Она стянула с полатей пару тюфяков – при этом сверху посыпался сор и повеяло затхлым. Развернула – тюфяк оказался в дырах, где свили гнездо мыши, и две или три шустрых твари мелькнули, спасаясь под лавкой. Посыпалось мышиное дерьмо…

– Уж лучше б мы в лесу переночевали, – уныло шепнул отцу Гвидон, пока хозяйка собирала какое-то тряпье, чтобы сделать им подушки. – Чем у этой пухлой мыши… с мышами в обнимку!

– Ладно, поспим да уйдем спозаранку, – ответил Салтан. – Я уже шевельнуться не могу, так устал.

– Да и я… – Гвидон широко зевнул и опять схватился за грудь. – Да тише ты! Это я ему – яхонту моему, жаро-птицину яйцу. Такое, знаешь, бойкое яйцо попалось…

Салтан сел на приготовленный для него тюфяк, моргнул на подозрительные грязные пятна. Но спать уже хотелось неимоверно: ломило во лбу, глаза слипались, руки и ноги одеревенели. Тянуло голову приклонить, хоть куда-нибудь, хоть на кочку…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Вернуться

2

Голбец – чулан возле печи. (Примечание автора.)

Вернуться