Джин Мастейн, Джерри Капечи
Машина смерти

Права на издание получены по соглашению с Dutton, импринтом Penguin Publishing Group, подразделением Penguin Random House LLC. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Переводчик А. Денисов

© Gene Mustain and Jerry Capeci, 1992, 1993

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

© Перевод на русский язык ООО «Питер Класс», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Питер Класс», 2024

© Серия «Мировой криминальный бестселлер», 2024

* * *

Предисловие

Граждане часто интересуются, какие книги я читаю. К художественной литературе интерес потерял давно. Чем старше становишься, чем больше жизненного опыта приобретаешь, тем сложнее воспринимать выдуманные писателями сюжеты. В жизни, как правило, все совсем не так, как в фантазиях. Как там говорил гражданин Станиславский? Не верю!

Книг за свою жизнь я прочитал изрядно. Немало прочитано всякого про американских бандитов и тамошние тюрьмы. Некоторые познания в английском позволяют читать в оригинале. В США есть литературный жанр true-crime, то есть реальные истории о реальных преступниках. Это такая разновидность документалистики, по изложению похоже на детектив. Вот там все персонажи реальные и никаких художественных прикрас, натурально уголовная хроника.

Преступностью интересуюсь давно и в промышленных масштабах, неплохо знаю, где что и как происходит. Например, с разнообразными бандами в США полный порядок. При капитализме это вполне обычное явление: с малых лет детишки сбиваются в банды, в том числе этнические.

Порождает преступность социальная среда. Единственный способ эту самую преступность изничтожить – поменять социальное устройство общества. Ну а это подразумевает и воспитательную работу, и нормальных героев – примеры для подражания.

Никакой романтики в жизни уголовников нет: разбои, грабежи, кидалово, убийства, предательство и на финише – тюрьма. Все как у людей. Ни о каком бандитском братстве речи не идет, ведут себя уголовники чисто животные-людоеды. Но малолетние дебилы, очарованные отдельными внешними проявлениями жизни бандитов (дорогие машины, роскошные шмотки, красивые девки, «котлеты» наличных) наивно полагают, что это и есть суть жизни уголовника. Это, как нетрудно догадаться, совсем не так.

Вот итальянцы – специалисты по порядку и дисциплине со времен Древнего Рима – построили по принципу римских легионов лучшие в мире (во всяком случае в Западном полушарии) преступные организации. Военизированная структура мафии с ее «солдатами» и «капитанами», со строгим подчинением, жесткой дисциплиной позволяла на протяжении долгих лет держать под контролем весь теневой бизнес в США. При этом задача ОПГ – не воровать, а крышевать.

Внутри итальянской этнической преступности особое место занимают сицилийцы – самые хитрые и самые продуманные упыри. Их «успехи» отчасти можно объяснить географическим положением острова, история которого наложила суровый отпечаток на самые разные аспекты сицилийского общества.

Много веков Сицилия находилась под оккупацией: сперва греки, потом Карфаген, потом Рим, потом арабы, потом викинги, потом испанцы, потом французы – кого там только не было. Фактически у древних сикулов никогда не было своего государства. И власть всегда была чужая – пришлая.

Через это у населения сложился ряд специфических понятий. Вот нет у нас своего государства, власть – чужие люди. Плюс языков мы не знаем, но свой язык у нас есть. Вот на нем мы промеж себя и будем решать свои вопросы. Организуем свое следствие, свой суд и даже свои силовые органы.

С точки зрения замкнутого общества, такой способ самоорганизации гарантировал национальное выживание. Для нескольких поколений мафия – это никакая не уголовщина, а образ и способ жизни «по понятиям». Одно из основных понятий – омерта, то есть кодекс молчания. Чужим нельзя рассказывать ничего. Да и со своими тоже особо трепаться не надо.

Если тебя каким-то образом оскорбили, разбираться с этим должен лично ты. Либо ты мужчина и способен решать свои вопросы сам, либо нет. Обращение к властям – это полная потеря чести.

В конце XIX века мэр Палермо Никколо Турризе Коллона зафиксировал в документе: «Правила этой злонамеренной секты (это про мафию. – Д.П.) гласят, что любой гражданин, который подходит к карабинерам и заговаривает с ними или всего лишь обменивается приветствиями, есть злодей, подлежащий смерти. Смирение означает уважение к правилам секты и верность ее уставу».

Но в целом это не только закон молчания, но и правила поведения, умение понять и просчитать ситуацию, преднамеренный обман, сознательное лицемерие для организации ловушки, в которую притворной добротой и любезностью можно заманить жертву.

Ну и плюс защита от посторонних. За нарушение обета молчания наказание ровно одно – смерть.

Понятие «омерта» они там у себя расценивают как синоним терминов «мафия» и Onorata societa (онората сочьета) – общество чести. Честный – тот, у кого есть честь. Из этой самой чести рождается власть. Членов данного общества называют галантуомо – это итальянская форма джентльмена. Сами себя они называют уомо д’оноре, люди чести. И эти самые люди чести, с их точки зрения, не только заслуживают уважения, но и обязаны этого самого уважения к себе требовать от других. Ну а заставить уважать себя можно только силой.

В итоге эта самая омерта – краеугольный камень философии мафии. Все правила, все понятия и кодексы поведения «общества чести» проистекают из омерты. Потому что нет ее – и нет никакой мафии. Именно омерта обязывает всех быть смиренными – не в христианском смысле, а в том, что ты должен беспрекословно подчиняться руководству, должен набраться терпения, хранить честь, проявлять уважение, молчать, где говорить не надо, и отвечать за свои слова. Это, пожалуй, важнейшее. Требования понятий настолько широки, что ты будешь все это соблюдать, даже если не сильно связан с мафией. Потому что если дашь показания против человека чести, то нарушишь эту самую омерту. А это даже хуже, чем поздороваться с полицейским. Но это все на Сицилии – там строго и сурово. А в США намного проще, но тем не менее соблюдается.

Поэтому идиотские рассказы о том, что в какие-то районы «полиция боится ездить» – это глупость. Полиция уголовников не боится, просто ездить туда нет никакого смысла: к ним приедешь – все молчат. Ну и зачем надо было приезжать? Сами друг друга режьте, сами стреляйтесь, сами избавляйтесь от трупов – никому не интересно. Из этого и выросла сицилийская мафия, самая могущественная преступная организация на планете Земля. Главари всех пяти преступных семей в Нью Йорке – сицилийцы.

Но давай вернемся к книге «Машина смерти». Книга документальная, прекрасно иллюстрирует жизнь итало-американских уголовников города Нью-Йорка. Авторы – крепкие профессионалы уголовной журналистики, со знанием дела рассказывают об американских бандитах, о работе органов правопорядка, о несовершенстве судебной системы.

В центре повествования преступная деятельность бандитской «семьи» Гамбино – это одна из пяти нью-йоркских семей. Свои ОПГ итальянцы называют «семьями». Есть обычная семья – жена, дети, дядя, тетя, и есть бандитское кубло, которым руководит главарь, он же босс, он же дон. В подчинении босса ходят «капитаны», они же капо, которые, в свою очередь, руководят «солдатами». Количество «солдат» зависит от размаха преступной деятельности «семьи». У каждого «солдата» есть пристяжь. Это не члены «семьи», а, так сказать, аффилированные члены сообщества, люди «при делах», которые подтягивают своим шефам самые разнообразные «темы». Ну а в целом любая мафиозная «семья» занимается убийствами, грабежами, разбоями, аферами, контролирует проституток, организует подпольные азартные игры, крышует наркоторговлю, работает с мусором, организует ростовщичество – в общем, занимается всем, где водятся деньги. Каждый низовой участник регулярно засылает долю наверх. Главным в «семье Гамбино» не так давно был Пол Кастеллано.

Энтони Нино Гаджи, будучи родственником Пола Кастеллано, с низов преступной иерархии поднялся до капитана. Гаджи – железный человек, живет по понятиям, свирепо требует соблюдения понятий и беспрекословного подчинения, жестко подавляет любое инакомыслие. Боссы мафии старой закалки – это в первую очередь дисциплина как наиболее эффективный способ организации работы.

Район Нью-Йорка Бенсонхёрст, на улицах которого разворачиваются описанные в книге события, – кузница кадров для этнической итальянской преступности. Это этнический анклав, где проживают только итальянцы. Там же проживают авторитетные итальянские парни, которые там же крышуют все, до чего могут дотянуться.

У итальянцев все строго: если ты, как Доминик Монтильо, родился в районе Бенсонхёрст, то тебя с детства окружают именно такие люди. А если ты еще и племянник «человека чести», значит, вы все друг друга знаете с песочницы и друг другу доверяете – это основа безопасности организации, куда не могут проникнуть чужие. Если люди росли рядом и при этом с детства были негодяями – они тебя не сдадут. Ну и родная кровь – важнейший элемент. Доминик эту жизнь знал изнутри, никаких иллюзий относительно рода занятий дяди Нино не питал.

Доминик пошел в бандиты вовсе не по зову души и сердца. Ему хотелось заработать денег. Это в отличие от Роя, который свирепый уголовник от рождения. Только Рой – никто, даже не «солдат», он стремится попасть в семью, но руководство отчего-то не горит желанием принимать его в стройные ряды. Для них Рой – чудовищный беспредельщик, адский отморозок, и терпят его только потому, что он регулярно засылает очень серьезные деньги. Лишняя кровь никому не нужна, а вот деньги, наоборот, нужны всем. По законам жанра возникает конфликт, созданный лучшим сценаристом – самой жизнью.

Рой Демео – это именно он машина убийств – редчайший отморозок. Крайне дерзкий, самостоятельно сколотил банду и с головой занырнул в уголовщину. Его люди угоняли дорогие машины, воровали и даже убивали людей на заказ. Процесс был незатейлив и прост. Жертву приглашали в принадлежавший банде бар. Там ему сразу стреляют в голову, простреленную голову заматывает полотенцем, волокут в ванную, там подвешивают за ноги, сливают кровь, труп расчленяют, а потом избавляются от останков. И все это посреди города, на потоке, натурально мясницкая.

Рой заносил главарям ОПГ большие деньги, поэтому старшие коллеги по опасному бизнесу его не трогали. Да, он вызывал серьезные опасения у Нино и Полли, но его принимают в «семью». Так сказать, на перспективу.

При этом, будучи отморозком, он с удовольствием крышевал разнообразные проявления порока. Боссы об этом либо не знали, либо предпочитали прикрывать глаза. В результате именно Рой и его отмороженные подельники привели и прокурора, и полицию, и ФБР. Деньги у бандитов берут очень далеко не все представители власти, есть среди них и люди честные. Да и вообще с властями лучше не ссориться, и граждане из числа итальянских бандитов знают это лучше всех.

Дядя Нино немножко переоценил свои педагогические способности. Главный человек, которому дядя Нино доверял, то есть Доминик, – ветеран войны во Вьетнаме, герой. Но при этом немножко дурачок и наркоман. Нино ему говорит: буду отходить от дел – весь бизнес отойдет тебе. Но Доминик ждать не может, деньги на шлюх и наркоту нужны прямо сейчас.

В общем, любознательный читатель может ознакомиться с работой мафии в Бруклине – от самых низовых бандитов, мечтающих пополнить ряды организации, до боссов мафии. Ознакомиться с отношениями в «семье», со взаимоотношениями Нино и его племянника Доминика, ну и, конечно, с коллегами по опасному бизнесу. Тут тебе и зверские убийства, и аферы, и наркотики, и война во Вьетнаме, и злейшее насилие, и маниакальная жестокость – накал такой и в таких объемах, что даже сложно с чем-то сравнивать. И все это – прямо перед глазами у доблестной американской полиции.

А все ради чего? Все ради денег. Сперва ради денег убивают и грабят, кругом суровые парни на суровых понятиях. И все вроде бы прекрасно. Но как только на горизонте замаячит тюремный срок – все понятия идут лесом. Все понятия и так называемая честь заканчиваются там, где хорошее сразу забывается, как только начинают делить деньги.

Собственно, книга не про бандитов. Книга про людей – они бывают и вот такими.

Дмитрий Goblin Пучков

Дорин, всегда

Моей жене Барбаре и нашим детям – Мэттью, Дженне и Крейгу

И мужественным сотрудникам New York Daily News, которые выгнали бандитов из города

Пролог

Около шести вечера на улице уже стемнело. С неба падал мокрый снег. Мистер Тодаро припарковал машину на улице перед клубом. Мужчина был лет шестидесяти. С ним вот-вот должно произойти нечто ужасное. Рой велел Фредди – а Фредди был для него кем-то вроде слуги – заманить мистера Тодаро в клуб под предлогом покупки подеражанной машины. На самом же деле Рой хотел убить мистера Тодаро, чтобы позволить своему приятелю, племяннику этого самого мистера Тодаро, завладеть его кинобизнесом. Для Роя такая работенка была только в радость, это он понял после нескольких подобных заказов.

В общем, темно и идет снег. Мистер Тодаро, как и было задумано, видит на улице Фредди и здоровается с ним. Они направляются к клубу. Рядом со входом большая витрина с опущенными жалюзи. Проходя мимо нее, Фредди заметил, как кто-то изнутри сдвинул одну из пластин и выглянул наружу. Можно было разглядеть чьи-то глаза, но этого оказалось достаточно, чтобы Фредди бросило в дрожь. Он знал, что мистеру Тодаро суждено умереть, но до того ни разу не видел, как Рой Демео убивает людей.

Мистер Тодаро зашел внутрь первым. Сбоку от коридора была гостиная, за ней – кухня. Едва мистер Тодаро переступает порог гостиной, как Фредди вздрагивает от того, что один из его знакомых – Крис – выскакивает в прихожую с разделочным ножом в руке, прямо-таки балетным па. Он, кстати, был первым, кого приняли в банду Роя; в данный момент всё, что было на нем из одежды, – это удлиненные трусы. Он всегда работал в нижнем белье – не хотел запачкать кровью одежду. У Фредди душа в пятки уходит от страха – он думает, что Крис собирается его прирезать, – однако тот лишь хватает его за руку и отодвигает в сторону. «Встань тут!» – велит он.

Затем Фредди видит, как из темноты в другом конце коридора выходит Рой Демео и медленно проскальзывает мимо него, держа в одной руке пистолет, а в другой – белое полотенце. Он приближается к оторопевшему мистеру Тодаро, стреляет ему в лоб и еще до того, как тот падает на пол, оборачивает полотенце вокруг его головы, чтобы кровь не забрызгала все вокруг. После этого подходит Крис и наносит мистеру Тодаро несколько ударов ножом в грудь. «Это чтобы сердце перестало качать кровь», – поясняет Рой специально для Фредди, которого сильно трясет. На все про все ушло несколько секунд, но дело еще не закончено. Теперь нужно сделать так, чтобы мистер Тодаро исчез.

Откуда-то появляются другие члены банды Роя, и все вместе волокут тело мистера Тодаро через кухню в ванную комнату, где кладут его в ванну. «Прежде чем начать разделывать жертву, необходимо выждать минут сорок пять, пока кровь не свернется. Тогда после расчленения не останется грязи», – говорит Рой Фредди, будто читает лекцию в медицинском училище. И они ждут. Заказали они в этот раз пиццу или нет, мы не знаем, но доподлинно известно, что однажды они так сделали, чтобы скрасить ожидание. Один из тех людей фактически жил в здании клуба. Остальные звали его Дракулой, и вовсе не потому, что у него были седые волосы и низкий голос.

Мистер Торедо был для Роя и его банды сторонним заказом. И таких заказов было хоть отбавляй. Однако обычно они добывали деньги для одного мафиозо по имени Нино. То, что Нино связан с мафией, было ясно сразу; он тоже был убийцей, но не лишал людей жизни в таком количестве и, насколько нам известно, не присутствовал ни при одном из расчленений, совершенном в здании клуба. Не было там и Доминика, парня, который собирал наличность для Нино, а также приглядывал за бандой Демео. Когда Доминик был еще мальчишкой, Нино практически украл его у отца. Впоследствии он стал «зеленым беретом», героем войны во Вьетнаме. Он был крутым парнем, но не был убийцей. А вот Рой и его подельники – были.

В конце концов мистера Тодаро достали из ванны и поместили на кусок брезента. После этого Рой и его подельники распилили тело, распихали по мешкам для мусора и отвезли на самую большую свалку в Бруклине. Они работали как слаженный механизм. С тех пор никто не видел ни кусочка мистера Тодаро. Подобные разделочные работы продолжались постоянно и имели под собой систематическую основу. Система эта, в свою очередь, носила почти церемониальный характер. Они даже признавались порой, что, убивая, чувствовали себя богами, ощущая настоящий кайф и безграничную власть.

Из всех ужасающих историй о Рое Демео и его подельниках в голове у специального агента ФБР Артура Раффлза засело именно убийство мистера Тодаро. Рассказывая о нем в главном конференц-зале Управления ФБР в Нью-Йорке, Раффлз (в прошлом школьный учитель) встал во весь рост, чтобы изобразить движения убийц. Аудитория – другие агенты, их руководство, авторы этой книги – слушали его как зачарованные. В зале будто повеяло холодом. Раффлз, казалось, превратил его в покойницкую.

«Они – самые страшные люди из всех, кого мы видели, – продолжал он, уже направляясь к своему месту. – Только в банде Роя было пять человек, которых можно назвать не иначе, как серийными убийцами».

Осенью 1989 года мы взяли первое большое интервью для той истории, на которую неожиданно наткнулись во время работы над предыдущей книгой[1] о Джоне Готти, бывшем налетчике, который проложил себе путь к вершине преступного мира и стал широко известен из-за серии своих побед в залах суда. Раскапывая прошлое Готти, мы обнаружили стенограмму разговора, тайно записанного агентами ФБР, в котором Джин сообщил, что они с братом, Джоном Готти, опасались нанимать Роя Демео, поскольку у того была в распоряжении «армия» убийц. В то время, когда был записан этот разговор, о существовании такой группировки знали лишь несколько полицейских и жители некоторых районов. Кем же были эти люди, снискавшие столь зловещую славу в своем порочном царстве, что их боялись сами братья Готти? И что они сделали?

Благодаря поиску ответов на эти вопросы проявилась книга о самой гнусной и самой активной банде убийц в новейшей истории Соединенных Штатов. У банды всегда были очень простые мотивы для убийства: Рой и его сообщники убивали для наживы, из мести и, наконец, ради забавы. Многие из их жертв и сами были преступниками, многие же повинны лишь в том, что случайно оказались на их пути либо совершили определенные действия – например, оскорбили кого-нибудь в баре.

Джулс Бонаволонта, руководитель подразделений ФБР по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке, открыл то первое интервью словами: «Мы полагаем, что эта группа убила свыше двухсот человек. В большинстве своем их жертвами становились невинные люди, которые просто случайно попались им под руку, или проходили мимо, или видели то, что им не полагалось. Другими словами, это были бессмысленные убийства, совершенные без сожаления».

Сотрудники ФБР, Управления полиции Нью-Йорка и других ведомств, которые в итоге объединили усилия и старались вывести банду Демео из игры, столкнулись с непреодолимыми препятствиями из-за того, что свидетели некоторых убийств никогда не давали показаний, а многие жертвы, такие как мистер Тодаро, не были найдены.

Эта банда уникальна не только своей жестокостью, но и происхождением. На момент присоединения к ней некоторые из участников были еще подростками. Один был чемпионом по автогонкам. Другой успешно сдал экзамен для поступления в полицию; брат третьего был полицейским. Еще один был из приличной еврейской семьи, а его брат был доктором. У предводителя банды раньше имелись все необходимые качества для того, чтобы стать врачом, а его любимый дядюшка был известным в Нью-Йорке юристом.

Наша книга расскажет, кем были члены банды, как они собрались все вместе, как убивали и как предстали перед правосудием. Она поведает об их многочисленных жертвах, включая юную королеву красоты, студента колледжа и отца с сыном, нищих и простодушных.

Сага развернется в декорациях первозданных и коварных пейзажей – от Кувейта до Беверли-Хиллз и от Нью-Йорка до Майами, под аккомпанемент тяжеловесной системы уголовного правосудия, часто дающей осечки – и не только из-за обычной бюрократической несуразицы. В то время как некоторые полицейские и обвинители героически сражались с бандой Демео, иные, напротив, были с ними заодно.

В центре повествования находятся два человека, упомянутых специальным агентом Артуром Раффлзом: Нино и Доминик. Полное имя Нино – Энтони Фрэнк Гаджи; он был тем, кем хотел его видеть Рой Демео, – верховным правителем мафии. Гаджи восходит корнями к Лаки Лучано и рассвету организованной преступности в Америке. Доминик же был, строго говоря, племянником Нино, однако, он был ему скорее как сын.

Именно благодаря Доминику эта история увидела свет. Мы встретили его в здании Федерального суда, в лифте. В нашей предыдущей работе, посвященной Джону Готти, Доминик был упомянут как разбойник, нелегальный ростовщик и наркоман. Основой для такой характеристики послужил официальный документ.

«Так вы те самые парни, которые назвали меня ворюгой, ростовщиком и торчком?» – спросил он.

К счастью, в лифте находились полицейские. Увидев, как мы рады этому обстоятельству, он улыбнулся.

«Это еще не конец», – добавил он.

Таковы были первые секунды общения с Домиником Монтилио, которое позже вылилось в сотни часов беседы. Мы разговаривали с ним в разных городах по всей стране, обязательно заранее договариваясь о времени встречи. Он с готовностью отвечал на все наши вопросы и, как и другие источники информации в этой книге, не получил за это ни цента.

«Единственное, чего я хочу, – это чтобы все знали, что происходило на самом деле, – сказал он на одной из наших встреч. – Тогда, быть может, мои дети поймут, что со мной было».

Все персонажи в данной книге – реальные люди, жившие или живущие. Все их слова происходят из сотен бесед и допросов с одним или несколькими лицами, а также из почти полумиллиона страниц официальных документов, как секретных, так и преданных огласке. Отдельные немногочисленные факты восстановлены по воспоминаниям участников событий. Поскольку память не может считаться стопроцентно надежным источником данных, эта книга не является в полном смысле документальной, но мы постарались сделать ее настолько правдивой, насколько позволяют наш опыт и здравый смысл.

Земля сия полна крови, и город исполнен неправды.

Пророк Иезекииль

Только мертвые знают Бруклин.

Томас Вулф

I. Любовь и война

1. Дядя Нино

Доминик рос в просторном доме, но далеко не шикарным – просто кирпичная коробка, зажатая между другими такими же строениями, как и на любой другой, ничем не примечательной улице Бруклина, района церквей и домов. Дядя Нино был главой семейства. Семья Гаджи (в основном представители одного поколения, эмигрировавшего из Сицилии) занимала три этажа, но все пользовались общей кухней и испытывали общую настороженность по отношению к внешнему миру – и называли свой дом «бункером». Начиная с 1947 года, когда Доминик родился, и далее, в годы правления Эйзенхауэра, он жил здесь вместе с матерью, еще одним дядей, дедушкой и бабушкой, различными тетями и двоюродными братьями. Однако главой бункера неизменно оставался дядя Нино, который обо всем имел свое мнение. Раньше отец Доминика тоже жил с ними, но он был пьяницей и лоботрясом – и сбежал, когда Доминику было три года. Во всяком случае, так говорил дядя Нино.

Для незнакомцев и мальчишек Нино Гаджи был успешным продавцом машин. У него не было своих детей до тех пор, пока племяннику не исполнилось девять. Он был любящим и внимательным, но это не мешало ему сквернословить и выражаться резко, чуть ли не агрессивно. «Твой отец был алкашом и относился к твоей матери, моей сестре, как к последнему дерьму», – говорил он мальчику.

Подрастая, Доминик стал пытаться выяснить подробности, но дядя Нино всякий раз пресекал его расспросы последующим наказанием. Его мать, Мария, была нежна к нему, но немногим более откровенна: она говорила только, что ее муж был хорошим человеком, но, когда они жили вместе, у них были трудные времена и брак не сложился. Еще вопросы есть? Уже позже, много позже, она рассказала подробности. Только тогда мальчик узнал, что его отец, Энтони Сантамария, был отличным парнем, который жил по соседству, потом служил в Армейском авиационном корпусе, а когда вернулся с войны героем, полюбил мать Доминика.

Когда у мальчика обнаружились недюжинные спортивные способности, мать подарила ему крохотную боксерскую перчатку из серебра, которую когда-то подарил ей его отец. На ней было выгравировано: «Чемпионат Армейского авиационного корпуса по боксу – 1943».

Доминик дорожил этой вещицей как реликвией, потому что со временем он стал вспоминать об отце так, как вспоминают разрозненные эпизоды давно забытой пьесы. Одно из его самых ранних воспоминаний было о том, как боксер вечером приходит домой, треплет его по щеке, а потом вваливается в ванную комнату и его рвет фонтаном. Позже этот эпизод надолго вылетел у него из головы.

Другое воспоминание было скорее последовательностью нескольких эпизодов, которые, по всей видимости, относились к четвертому году его жизни – 1951-му. Это было вскоре после того, как отец стал жить отдельно и им разрешили видеться по воскресеньям. Отец жил в нескольких кварталах от них, в доме родителей, и каждая их встреча с Домиником заканчивалась в «Волшебном фонаре», шумном местном кабаке, где чемпион Армейского авиационного корпуса громил всех желающих голыми кулаками за деньги и напитки.

Доминик помнил, как однажды, во время одного из таких турниров, отец сказал ему, что предпочел бы жить с ним, но это невозможно, потому что это означало находиться под одной крышей с дядей Нино.

– Он хочет, чтобы я делал кое-что, против чего я возражаю, – сказал он.

– Что?

– Ну, тебе пока не понять.

Узнав о «Волшебном фонаре», мать Доминика, бывшая жена Энтони, и ее брат закатили скандал, после чего Доминик больше никогда не разговаривал с отцом. Боксер еще какое-то время жил в тех местах, и сын иногда видел его на улицах – но, следуя инструкциям дяди Нино и матери Марии, переходил на другую сторону дороги, словно у того была ветряная оспа.

Мальчик чувствовал себя ужасно, но мать утешала его словами о том, что ужасна порой бывает и сама жизнь. «Этот тип – чертов разгильдяй, – добавлял дядя Нино, покачивая ребенка на коленке. – О тебе позабочусь я».

Конечно же, в то время Доминик не обладал ни достаточными силами для протеста, ни достаточными знаниями об истории семьи для того, чтобы оценить, в правильном ли направлении течет его жизнь.

* * *

Антонино Гаджи родился летом 1925 года. Он был третьим и последним ребенком Анджело и Мэри Гаджи, живших в квартире без горячей воды в доме без лифта, расположенном в нижнем Ист-Сайде на Манхэттене, где не утихали бури иммигрантских волнений. Со временем имя превратилось в Энтони, а его изначальная форма породила прозвище – Нино.

Некоторые улицы в нижнем Ист-Сайде именовались с помощью букв, поэтому у него тоже было прозвище – «Алфабет-Сити»[2]. Гаджи проживали на 12-й улице, неподалеку от авеню А и парка Томпкинс-сквер[3] – шумного места, к которому вели все окрестные дороги. Анджело Гаджи, мирный уроженец Палермо, держал парикмахерскую. Его жена, отличавшаяся железной волей, была швеей на потогонной фабрике[4]. Она оставила работу ради того, чтобы сидеть дома с Нино и двумя другими детьми – двухлетней Марией и годовалым Розарио, который вскоре будет известен как Рой.

Это была непростая жизнь в непростом окружении. Пара хотела выбраться оттуда как можно скорее, но началась Великая депрессия, и всё стало только хуже. Мужчины заходили в парикмахерскую не так часто, как раньше, и Анджело пришлось уволить нанятых им работников. Как только Нино стал способен помогать по хозяйству, его тут же устроили уборщиком и полировщиком обуви тех, кому с работой повезло.

На густонаселенных улицах, под завязку забитых «семьями», где все смотрели друг на друга с подозрением, то и дело вспыхивали разногласия из-за языкового барьера и отличающихся ценностей. Буквально в каждом квартале дети объединялись в шайки. Если тот, кто не испытывал склонности к дракам, добирался до школы, сохранив свой завтрак, это считалось везением.

В 1932 году семилетний Нино позировал для своей первой фотографии на святом причастии в римско-католической церкви через улицу. Снимок не запечатлел на его лице ни следа трусости, ни свидетельств проигранной борьбы. С фотографии смотрит невероятно симпатичный, в высшей степени дисциплинированный ребенок с совершенно непроницаемым лицом. Очевидно, ему достались от матери несгибаемая воля и сильный характер.

Рой, брат Нино, напротив, унаследовал и внешность, и манеру поведения отца, худощавого человека с выпирающим кадыком и скошенным подбородком. Сестра Нино, Мария, находилась где-то посередине – крепко сбитая и неприметная, как мать, и в то же время сдержанная и смиренная.

Мэри Гаджи была поражена фотографией Нино – на ней он предстал настоящим мужчиной. Она потратила еще немного из скудного семейного бюджета и сделала из фотографии открытку, которую разослала родственникам. Из-за того что мать души в нем не чаяла, а Нино пользовался этим, его сестра считала его маменькиным сынком. От подобных обвинений у него всегда набухала вена на левой стороне шеи, и по ее толщине можно было судить о том, насколько маленький Нино разгневан.

Как и его сестра и брат, Нино отучился три класса в государственной средней школе, а затем был переведен в церковно-приходскую школу. Она располагалась за церковью, рядом с домом. После школы Нино выполнял подсобные работы в парикмахерской отца, а кроме того, занимался доставкой цветов. К десяти годам он без страха расхаживал по нижнему Ист-Сайду и болтался в парке Томпкинс-сквер, в торговых галереях на авеню А и на 10-й улице.

Это была территория свирепейшей банды Алфабет-Сити – шайки 10-й улицы. Ее боссом был тринадцатилетний Рокко Барбелла, парень, отличавшийся поистине диким нравом. В драках он был неудержим и набрасывался на мальчиков намного старше себя, не стесняясь присутствия большого количества публики, гулявшей в парке. Позже, будучи уже Роки Грациано, он стал чемпионом по боксу в среднем весе.

Из этих мест вышло много бойцов; одна только 10-я улица дала миру двух чемпионов в среднем весе. Вторым был Джейк Лямотта. Нино подружился с ним незадолго до того, как Джейка вслед за Рокко перевели в исправительно-учебное заведение. Кличка, которая прицепилась к Джеку, – «Разъяренный бык» – явилась олицетворением неистовости Алфабет-Сити.

Шайки формировались не только по территориальному, но и по этническому признаку. Вот почему пацаненок с 12-й улицы или авеню А запросто мог общаться с мальчишками с 10-й улицы.

Вооруженная кулаками и палками, шайка 10-й улицы сражалась с шайкой авеню B, шайкой 11-й улицы и вообще всяким, кто не лез за словом в карман. Они тащили фрукты с торговых тележек, подрезали леденцы с газетных стоек, а когда попадались в лапы дежурному полицейскому – как правило, ирландцу, – наказание вершилось прямо на улице.

Нино никогда не жаловался на то, что подвергался публичной порке, но внутри у него кипела непримиримая злость к копам. Учитывая, какие разговоры о полиции велись в парикмахерской его отца, для поддержания ее кипения не требовалось никакое битье. Многовековое официальное разграбление Сицилии сделало презрение к власти народной традицией. Проходя мимо полицейских на улице, Нино ухмылялся и цедил про себя ругательства.

Было совершенно очевидно, что полицейские работали по двойным стандартам. Те люди, которые держали в окру́ге игорные дома, занимались ростовщичеством или промышляли скупкой краденого, действовали открыто и беззастенчиво процветали. Лаки Лучано, крупнейший мафиозо в Нью-Йорке, был выходцем из бедной квартирки на авеню А. Поэтому было вполне естественно, что Нино подражал подобным знаменитостям и, стоя на углу, подбрасывал монеты, изображая Джорджа Рафта в роли Гвидо Ринальдо в весьма популярном фильме «Лицо со шрамом».

Мать Нино, Мэри, была знакома с этим явлением не понаслышке. Она выросла в Адской кухне, примерно таком же озлобленном районе в Вест-Сайде, на западной стороне Манхэттена. Рядом с ней рос не кто иной, как только что упомянутый Джордж Рафт, и она подшучивала над Нино, что ее старый друг стал кинозвездой просто потому, что оставался самим собой и воплощал всех Гвидо Ринальдо вокруг.

Анджело, отец Нино, был еще более искушен в этих вопросах. Его двоюродный брат, Фрэнк Скализе, был влиятельным членом мафиозной семьи и помощником всенародно известных личностей – таких как Лучано, Капоне, Мейер Лански, Голландец Шульц. Он сидел с ними за одним столом, когда они встречались и делили бизнес между преступными «семьями», вкупе известными как мафия. Застенчивый Анджело не был вхож в эти круги, но он и Скализе еще детьми вместе играли, позже примерно в одно время эмигрировали и до сих пор были желанными гостями в домах друг друга, где предавались ностальгии о старых добрых временах.

Когда Скализе появился на 12-й улице, соседи начали перешептываться о его машине, одежде и драгоценностях. Обсуждать, откуда у него деньги, было бы невежливо, но чадам Алфабет-Сити не нужно было пояснять, что кто-то «в деле». Вид Скализе, заходящего в скромную квартирку Гаджи, ощутимо повысил авторитет Нино среди иммигрантской ребятни. С дерзким и одновременно важным видом он говорил им: «Когда я вырасту, я хочу двух вещей. Я хочу быть как Фрэнк Скализе, а когда придет время умирать, я хочу умереть на улице с пистолетом в руке».

Мальчики были хорошо осведомлены о том, что смерть на улицах – обычная часть окружающей жизни. Кто-нибудь то и дело бежал из дома Нино через улицу к церкви сообщить пастору, что подстрелили очередного мафиозо. Тот ждал священника, смертельно раненный, чтобы над ним совершили последний обряд – таинство соборования.

Когда Нино было почти четырнадцать, он окончил восьмой класс. Относясь с презрением к любой работе, он тем не менее устроился парикмахером в заведение своего отца; Нино ухитрялся совмещать это занятие с доставкой цветов, и тогда у него впервые появились карманные деньги. Оставив детство за спиной, он стал проявлять острый интерес к тому, какое впечатление производил на других; он начал одеваться по последней моде, насколько позволяли средства. Когда же у него ухудшилось зрение, он выбрал себе очки настолько темные, что они выглядели как солнцезащитные.

Он также научился играть в кости, но быстро пришел к выводу, что азартные игры не для него: он терпеть не мог проигрывать и уж тем более отдавать деньги кому бы то ни было. Его интересовало другое – как вели дела ростовщики, на средства которых проводились игры. Они брали с игроков пять процентов комиссионных, или «букмекерских», в неделю. Нино воочию убедился в том, что нелегальный бизнес стоит на извлечении выгоды из человеческих слабостей.

В отличие от сверстников, он даже не пытался поступить в среднюю школу. Малообразованность – еще одна особенность сицилийских иммигрантов, ведь, как правило, дома было полно работы. Особенно когда родители, к ужасу Нино, переехали в один из сельских районов в пригороде Нью-Джерси, где купили небольшую ферму.

На ферме Нино трудился в поте лица. В 1942 году, когда в Европе и Азии бушевала война, а ему стукнуло семнадцать, он попытался сбежать, записавшись в армию. Ростом он был пять футов восемь дюймов[5], весил сто шестьдесят фунтов[6] и благодаря тяжелой работе обладал большой мышечной массой, но после медосмотра его не признали годным из-за сильной близорукости. Это только обострило его затаенную обиду на людей в форме.

Взрослым было ничуть не легче приспособиться к сельской жизни. Как позже сказал Анджело Гаджи, они были городскими настолько, что не отличили бы грабли от мотыги. Через два года они сдались. Однако вернулись они уже не в нижний Ист-Сайд. Некоторые из их родственников с того времени успели перебраться через Ист-Ривер в Бруклин, землю обетованную для семей иммигрантов.

В 1943 году Анджело и Мэри присмотрели дом на Бат-Бич, в итальянском квартале на юго-западном побережье Бруклина. Это был просторный кирпичный дом, с виду напоминавший бункер, доступный по цене: скидка в сто долларов открыла дорогу ссуде на покупку дома на сумму 8550 долларов. Сделка была заключена на имя старшей из детей, Марии, которая лучше всех знала английский.

По сравнению с Алфабет-Сити, Бат-Бич казался просто раем. Столетием ранее он был фешенебельным курортом для богатеев. Но даже теперь, в 1943 году, бункер Гаджи на Кропси-авеню отделял от Атлантического океана лишь небольшой участок заросшего болотистого берега. Всего в нескольких милях оттуда находились парки развлечений Кони-Айленда.

Бат-Бич примыкал к Бенсонхёрсту, где потихоньку обживались иммигранты. И там и там торговцы и жители перенимали культурные традиции Сицилии и деревень южной Италии. Вдоль улиц выстраивались крохотные кафе и стойки с овощами и фруктами; во дворах домов росли гибкие побеги инжира, а виноградные лозы нависали над импровизированными парковочными местами.

Нино, которому исполнилось восемнадцать, без устали искал для себя новые возможности. Его родители не удивились и не встревожились, когда он обратился к двоюродному брату отца, Фрэнку Скализе. Влияние того продолжало расти: к тому времени он являлся предводителем самой крупной мафиозной банды в городе и вдобавок сколотил состояние на том, что давал ссуды под бешеные проценты. Среди его клиентов были крупные политики и профсоюзные чиновники, и Нино получил работу на передвижной погрузочной платформе. Через некоторое время он стал начальником. Нино ненавидел эту работу так же сильно, как и труд фермера, но работал не покладая рук, наращивая мышечную массу. Он уверенно руководил другими работниками, в том числе старше себя, и не терпел ленивых и нерасторопных.

Анджело Гаджи открыл еще одну парикмахерскую, а его жена и дочь получили работу на фабрике одежды. Его сын Рой, который вступил в ряды вооруженных сил, но был демобилизован после ранения в тренировочном лагере, продавал местным барам диспенсеры для арахиса. Рой всегда рос в тени младшего брата и мог бы на всю жизнь в ней остаться.

В течение следующих двух лет Нино укреплял связи со Скализе. В возрасте двадцати лет он оставил работу на погрузочной платформе – но только не на бумаге. В качестве особой услуги, оказанной Фрэнку Скализе, его перевели в разряд «призрачных сотрудников». Липовая работа привлекла к нему внимание налоговых органов, и тогда он в полной мере проявил свою хитрость и коварство. Для родителей он по-прежнему оставался их преданным сыном Энтони – уважаемым молодым человеком, красивым, как Джордж Рафт, сильным и уверенным в себе, которому непременно суждено было найти лучшую жизнь. Особенно в этом была уверена Мэри Гаджи.

Подобно своему брату, с возрастом Мария Гаджи сильно похорошела: стала эффектной брюнеткой с хорошей фигурой. Когда в 1945 году соседские мужчины вернулись с войны, она влюбилась в Энтони Сантамария, местную легенду, чьи боксерские достижения можно было регулярно наблюдать в местных барах.

Нино смотрел на него с пренебрежением. Друзья его детства, Джейк Лямотта и Роки Грациано, уже были в это время профессиональными бойцами на ринге, а не шутами в баре. Он насмешливо отзывался об Энтони Сантамария как о человеке без будущего: боксер был простым рассыльным в мясной лавке. Кроме того, по строгим меркам Нино, он слишком много пил. Нино не употреблял алкогольных напитков вообще – ему не нравилось выпускать из рук контроль над ситуацией. Кроме того, он не курил – и гордился тем, что у него нет вредных привычек.

Марию возмущало авторитарное отношение брата; с ней Энтони Сантамария был джентльменом. В конце 1945 года они поженились, и он переехал в бункер Гаджи. Девятнадцать месяцев спустя у них родился единственный ребенок. Мария соединила имя своего возлюбленного с именем сына – Доминик Анджело Сантамария.

Энтони Гаджи был единственным взрослым в бункере, которому не нужно было вставать рано утром, чтобы идти на работу. Поэтому он стал главной нянькой Доминика. Нино зарабатывал деньги по ночам, давая ссуды в барах и бильярдных Бруклина, а также занимался разными другими делами, которые ему подворачивались. Дома его занятия не обсуждались. У него была новая машина, наличные, хорошая одежда и никакой официальной работы – эти факты были красноречивее слов. Его родители принимали жизнь такой, какой она была. С этой точки зрения все было в порядке. Такой же позиции придерживались и другие, включая Энтони Сантамария, который тем не менее пытался держать дистанцию.

В 1950 году отношения между зятьями, напряженные с самого начала, совсем расстроились. Это случилось, когда у Нино появился интерес к тому, как делать деньги в автомобильном бизнесе, этой темой он занимался в последствии всю жизнь. Он попросил Энтони помочь подстроить автомобильную аварию, чтобы «нагреть» страховую компанию. Энтони отказался, и тогда Нино стал жаловаться, что Энтони – дармоед, который еще и пристает к Марии.

Любому, кто предъявил бы ему подобные обвинения, Энтони ответил бы кулаками, но в случае с Нино он опасался, что дальше в дело пойдут пули. В бункере он старался оставаться в сторонке, но при наличии общей кухни это было не так просто. Разыгралась холодная война, победить в которой у Энтони не было шансов. Со временем, не имея денег на то, чтобы увезти жену и ребенка подальше, он сделался замкнутым и подавленным. Он начал больше выпивать, задерживаться вне дома допоздна, спорить с женой, и в 1951 году его брак оказался разрушен, а он сам в прямом смысле превратился в воспоминание.

Так двадцатишестилетний Нино стал отцом, надеждой и опорой для четырехлетнего Доминика, сына Сантамария.

Никто ни разу не сел рядом с Домиником и не объяснил ему, чем именно и насколько Нино отличался от других людей. Мальчику приходилось постигать премудрости жизни самостоятельно, не задавая лишних вопросов.

Некоторые уроки жизни преподавались ему в виде довольно резких замечаний – например, когда Доминик, вскоре после того как поступил в первый класс, сказал Нино, что хочет стать полицейским. Ему нравилось каждое утро по пути в школу встречать неизменно дружелюбных полицейских, которые заступали на смену в своем участке через дорогу от школы.

«Ненавижу копов, – фыркнул Нино. – Никто в нашей семье сроду не был копом».

Когда Доминик услышал в школе о Корейской войне[7], он заявил, что хочет быть солдатом. Нино ответил, что надо быть дураком, чтобы умереть за кого-то, кроме своей семьи. Племянник благоговел перед дядей Нино, поскольку у того имелось свое мнение по каждому вопросу.

Доминику было семь лет, когда в его дом впервые нагрянула полиция. Он проснулся в своей комнате от страшного шума. Он знал всего несколько слов по-сицилийски, и среди них было слово «Полиция!» – сейчас его раз за разом выкрикивал дед. Затем он услышал, как громко хлопнула дверь, кого-то приперли к стене, а Нино выругался во весь голос. Мать пришла к Доминику и села рядом, успокаивая его, пока он не перестал всхлипывать. Она сказала, что кое-кто пришел проведать дядю Нино.

В действительности же Энтони Гаджи был арестован и уведен в наручниках – и не полицией, а ФБР. Он обвинялся в организации мошеннического сговора по продаже краденых автомобилей на рынке подержанных машин, который он открыл в соседнем квартале, – скорее всего, не без помощи Фрэнка Скализе, ставшего вторым человеком, или заместителем босса, в крупнейшей мафиозной семье в городе.

Скализе жил в Бронксе, в северной части Манхэттена, но осуществлял руководство многочисленными бригадами, самой большой из которых являлась бруклинская. Нино еще не был «посвященным» членом «семьи» и по традиции не мог стать им до тех пор, пока не покажет свое умение зарабатывать деньги и убивать.

Наглядной демонстрацией первого из умений явились махинации с машинами. За два года Нино с парой подельников выдали регистрационные документы на десятки несуществующих «кадиллаков», а затем направили угонщиков прибрать к рукам те автомобили, которые подходили по описанию. Номерные знаки угнанных машин заменялись, печатались новые водительские лицензии, и через считанные часы «кэдди» были уже в пути – во Флориде, Джорджии, Техасе, Мексике их ждали покупатели, готовые платить наличными.

Через несколько часов после ареста Нино был освобожден под залог. На следующее утро никто и словом не обмолвился о том, что случилось ночью. Все было как обычно, только Доминик впервые отправился в школу с осознанием того, что же именно имел в виду отец Сантамария, говоря, будто дядя Нино заставлял его делать то, что ему не нравилось. Согласно сложившимся правилам, он оставил свои открытия при себе.

Расследование дела об украденных машинах тянулось почти три года – все указывало на вмешательство мафии. У свидетелей вдруг случалась потеря памяти; обвиняемые, поначалу признавшие свою вину, впоследствии отказывались давать показания против Нино или меняли их от заседания к заседанию. К началу 1956 года федеральный прокурор остался с пустышкой вместо дела, а присяжные признали Нино невиновным. Он не давал показаний, что полностью соответствовало первой клятве, которую приносит принимаемый в ряды мафии: не сотрудничать с властью.

Пока полицейские разбирались с делом, Нино принял и другую клятву: любить и почитать Роуз Мэри Пеццеллу, поразительной красоты блондинку, работавшую оператором в телефонной компании. Он женился на этой девушке вскоре после того, как ему исполнилось двадцать девять. Она была на восемь лет моложе него и походила на Бетти Грейбл[8], жила с родителями в квартирке над мебельным магазином, расположенным неподалеку от его салона подержанных автомобилей. Им с Нино пришлось писать ходатайство судье, который вел дело, чтобы получить возможность уехать из штата на медовый месяц. Вернувшись, они заняли первый этаж бункера, вынудив Доминика и его мать переместиться в комнаты поменьше на втором этаже. Годом позже у Нино и Роуз появился на свет первенец, мальчик.

Обычно за Домиником присматривала соседка, но когда ее не было дома, а остальные взрослые уходили на работу, его опекал Нино. Если у него была назначена встреча или нужно было решить какие-то дела, он брал племянника с собой. Когда вся семья собиралась за одним столом, мальчик не раз сиживал на коленях у Скализе, слушая народные сказки острова Сицилия и рассказы о страданиях своего народа, но теперь к Фрэнку добавились те, кто помогал Нино завоевать его положение в обществе, и Доминику велели называть их дядями.

Первым из них был Пол Кастеллано. По иронии судьбы его отец владел мясной лавкой, в которой когда-то работал Энтони Сантамария. После развода Энтони уволился и к тому моменту, когда Доминик пришел в магазин повидать дядю Поли, вовсе покинул этот район. Пол унаследовал от отца мясной бизнес, но также он был и главным помощником Карло Гамбино, управлявшего семейным делом Скализе в Бруклине. Карло, плутоватый сицилиец, старше Пола на пятнадцать лет, а Нино – на двадцать пять, прибывший в Америку в 1922 году, тайком пробравшись на грузовое судно, был двоюродным братом Пола, к тому же последний женился на одной из его сестер.

В беседах с Домиником Нино всегда описывал Пола и Карло как «важных людей», знать которых было честью для него. Несколько раз Доминик присоединялся к ним и другим гостям за послеобеденным кофе, и по тому, как все относились к дяде Карло, человеку с огромным носом и спокойной манерой говорить, он чувствовал, что Карло был почти таким же важным, как Фрэнк Скализе.

Однажды, когда одно из таких собраний подошло к концу и Доминик уже попрощался с дядей Карло, Нино представил его как умного мальчика, обладавшего прыткостью оленя. Мальчик навсегда запомнил ответ Карло: «Быть умным как лиса – вот это хорошо. Лиса умеет обходить ловушки. А олень? Лучше быть львом, чем оленем. Лев может отпугнуть волков. Если ты одновременно и лев, и лиса, тогда ты непобедим».

Как любой мальчик его возраста, Доминик решил, что Карло сам пришел к этим выводам, и в течение нескольких лет делился этой информацией с друзьями. Только много позже он узнал, что Карло слово в слово процитировал Никколо Макиавелли, итальянского государственного деятеля эпохи Возрождения. В трактате Макиавелли «Государь» Карло нашел девиз всей своей жизни: на что бы ни пришлось пойти правителю для сохранения своей власти, он должен пойти на это.

К середине 1950-х годов на теле Нино стали проявляться последствия малоподвижного образа жизни. Из физической активности в его распорядке дня была лишь прогулка с собакой, боксером по кличке Государь. Нино по-прежнему выглядел неплохо, но явно прибавил несколько килограммов; кожа его была все еще гладкой, а волосы – черными, без седины, но мышцы стали дряблыми, и вскоре его разнесло фунтов до двухсот[9], что не лучшим образом сказалось на фигуре человека ростом пять футов восемь дюймов[10]. Он по-прежнему пил только вино, но исключительно в рамках трапезы из нескольких блюд.

Широкоплечий, с темными вьющимися волосами, карими глазами и четко очерченными скулами, молодой Доминик был копией Энтони Сантамария, вплоть до щербинки между верхними зубами. Правда, при всей активности и спортивности, в талии он был слегка широковат.

В школе юноша легко заводил друзей и схватывал все на лету. Как-то раз, когда Доминик учился в пятом классе, он пришел домой очень взволнованный – на груди у него красовался голубой значок, на котором было написано «Президент». Он бросился к Нино рассказать о том, какие почести воздали ему одноклассники.

– Знаешь, что случилось? – вопросил он и, не дожидаясь ответа, выпалил: – Меня выбрали президентом класса!

– Да? И что делает президент класса?

– Он присматривает за классом, пока нет учителя. Если кто-то ведет себя плохо, он записывает его имя.

– Другими словами, ты теперь стукач.

– Стукач?

– Да! Никто в нашей семье не может быть стукачом. Ступай и скажи учителю, что не будешь президентом класса.

– Но меня выбрали, – кротко молвил Доминик.

– Это не для нашей семьи. Скажи учителю, что не можешь.

На следующий день Доминик сделал, как было велено. Учитель много раз спрашивал его о причинах этого поступка, но он так и не дал прямого ответа. Его уклончивость служила наглядным доказательством того, что уроки, преподанные ему дома, не прошли даром: если бы он сказал правду, то «настучал» бы на дядю Нино.

В Бат-Бич, так же как и тогда, когда Гаджи жили в нижнем Ист-Сайде, представители их сообщества были членами местного католического прихода святого Финбара, как и раньше, регулярно посещали мессы только женщины и дети. Подобно тому как когда-то мать Нино брала его с собой в церковь, мать Доминика познакомила сына с церковным учением и ритуалами – и как и в случае с Нино, без особого результата. К примеру, он никогда не видел связи между своей фамилией Сантамария и праздником Успения Богородицы, посвященным тому, что Мария с земли попала прямо в рай.

После конфирмации[11] 5 мая 1957 года Доминик стал «солдатом Христа». Этот день был исполнен в большей степени семейных откровений, нежели религиозной значимости. В начале церемонии всех детей выстроили в шеренгу снаружи церкви вместе с теми, кого они выбрали своими крестными родителями, которые должны были защитить тех, если с их родителями что-то случится. На кадрах домашних кинофильмов видно, что человек, которого выбрал Доминик, одет в стильный темно-серый костюм с красной гвоздикой в петлице и галстук из красного шелка, а в руках он нервно теребил свои темные очки, будто сильно волновался. Нино Гаджи весьма продолжительное время не бывал в приходе святого Финбара, но когда барабаны и рожки возвестили о начале церемонии, он возложил свою руку крестного отца на Доминика Анджело Сантамария и проследовал внутрь.

Когда в семье появился первый телевизор, Доминик стал замечать, что дядя Нино всегда поддерживает злодеев. При этом четкого образа крестного отца у мальчика еще не сложилось. И вдруг в результате череды определенных событий через несколько недель после конфирмации все стало ясно. Однажды днем в июне 1957 года некий представительный мужчина, одетый с иголочки, покупал персики в овощном магазине неподалеку от своего дома. Сзади подошел неизвестный и четырежды выстрелил в него. Жертве по имени Фрэнк Скализе было шестьдесят два года.

На следующий день полиция нашла в его доме сотни фотографий, сделанных во время отпуска в Италии, на которых он был изображен вместе с Лаки Лучано, бывшим героем авеню А[12], десятью годами ранее депортированным как нежелательный иностранный гражданин за содействие в привлечении сицилийской мафии в Нью-Йорк. Обнаружили также книгу учета займов с записями о нелегальных ссудах, в которых фигурировали имена двух десятков именитых представителей власти.

В Бат-Бич Мария Гаджи просто сказала сыну, что Скализе «отошел в мир иной», но на поминках в Бронксе Доминик узнал, что реальность была несколько более суровой, и нечаянно услышал, как неистовый брат Скализе, Джозеф, поклялся отомстить за него. Вскоре «семья» Гаджи снова отправилась в Бронкс – на этот раз для того, чтобы утешить семью Джозефа Скализе, который бесследно исчез.

«Он ушел в пятницу и больше не возвращался», – слышал Доминик, как говорила сквозь рыдания одна из родственниц, пока его в высшей степени взволнованный крестный отец совещался в уголке с большим количеством очень серьезного вида людей.

Несколькими неделями позже в одной из гостиниц Манхэттена был убит мафиозо по имени Альберт Анастазиа. Пресса отреагировала так бурно, как будто убили самого мэра Роберта Ф. Вагнера[13]. Никто не пытался оградить Доминика от прослушивания радио или просмотра телевизора, и он заключил, что взрослые намеренно решили позволить ему узнать всю неприглядную правду о Нино и «важных людях».

В новостях Альберта Анастазиа называли предводителем крупнейшей криминальной банды в Нью-Йорке; его правой рукой был в свое время Фрэнк Скализе, чей брат Джозеф теперь тоже считался убитым. Все убийства являлись частью войны между двумя бандами. Новым боссом банды Анастазиа должен был стать Карло Гамбино, «хитрый как лиса».

Последняя новость ударила Доминика, будто молния. Про себя он добавил: «…и сильный как лев!»

Когда Анастазиа был предан земле, Нино провозгласил, что будет лучше всего, если «семья» Гаджи на несколько дней останется в бункере. Вооруженный новой информацией Доминик понимал, что речь идет об осаде, и воспринял это как испытание своей храбрости и преданности. Безвылазно сидя в стенах собственного дома, члены семьи проводили время, стараясь делать вид, что ничего особенного не происходит: играли в карты и другие настольные игры. В этом сыгранном ансамбле прозвучала только одна диссонансная нота – в исполнении матери Доминика. Он слышал, как она жаловалась родителям на глупость «такой жизни», которую вел ее брат.

Несмотря на то что они словно сидели на пороховой бочке, Доминику удавалось вести себя столь же непринужденно, как и всем остальным. Юноша, у которого недавно проснулся интерес к музыке, даже пытался поднять окружающим настроение исполнением своей любимой песни «Little Darlin’»[14].

Разумеется, никто открыто не обсуждал то, что происходило во внешнем мире. Настал день, и осада была снята. Доминик с честью выдержал испытание и сохранил себе жизнь в это нелегкое время. Он стал чувствовать себя более мудрым и даже более выдающимся, чем остальные ученики государственной школы. Он хранил тайны столь великие, что никогда не признался бы в этом.

Следующие два года прошли относительно спокойно. Если в подпольном мире продолжали бушевать бури, то по внешнему виду Нино Доминик никогда не смог бы догадаться об этом, равно как и по виду Карло Гамбино или Пола Кастеллано, которых он встречал на обедах и семейных собраниях. Это было счастливое время музыки, спорта и дружбы.

Доминик добавил к своему репертуару песню «At The Hop»[15] и с подростками по соседству собрал группу The Tuneups. Благодаря крепкому телосложению Доминик стал отличным кэтчером[16] в бейсбольной команде Бат-Бич – «Бенсонхёрст Литтл Лиг». А на Кони-Айленде он впервые поцеловал девушку. Доминик начал испытывать глубокое чувство гордости за свое бруклинское происхождение – те, кто из Бруклина, преуспевают во всем. Он не раз слышал, как Нино говорил: «Если они не из Бруклина – значит, они фермеры», и принял это заносчивое высказывание на свой счет. Из Бруклина могли быть только крутые ребята.

Когда Доминику исполнилось двенадцать, его мать принесла неожиданную новость. Она вознамерилась выйти замуж за Энтони Монтильо, с которым уже некоторое время встречалась, и уехать из Бруклина. После женитьбы пара собиралась купить дом в Левиттауне, в тридцати милях от Лонг-Айленда, и, возможно, завести ребенка. Доминику нравился будущий отчим. Как и Энтони Сантамария, Энтони Монтильо был ветераном Армейского авиационного корпуса. Он брал мальчика с собой на экскурсию в Вест-Пойнт и играл с ним в футбол. Тем не менее эта новость огорошила Доминика.

Когда шок прошел, мальчик стал относиться к переезду как к приключению. Хотя мать об этом не говорила, он знал, что она будет счастлива отстраниться от «такой жизни» с Нино, в которой людей, случалось, убивали – или они просто исчезали. И, несмотря на свою молчаливую приверженность одному из аспектов этой жизни – ее дерзкой удали, – он решил, что некоторая отстраненность пойдет на благо и ему.

После свадьбы, когда подошло время записать Доминика в другую школу, мать попросила его принять фамилию Монтильо. Поскольку ему нравился отчим и он хотел сделать приятное матери, он согласился, несмотря на то что не был официально усыновлен.

Новая семья отбыла в Левиттаун летом 1960 года, не подозревая, что Нино вознамерился отомстить за личную потерю, подвести черту под борьбой за власть в преступном мире и вступить в мафиозную семью Гамбино – и все это одним махом.

В октябре адвокат гангстера Винсента Скуилланте сообщил репортерам, что его клиент пропал без вести. Скуилланте являлся президентом компании-монополиста по вывозу промышленных отходов и был признан крупнейшим наркодилером на слушаниях подкомитета сената Соединенных Штатов по борьбе с вымогательством, которые проходили в Вашингтоне. В Бат-Бич он также был опознан как убийца Фрэнка Скализе, который позже заманил в ловушку его брата Джозефа, жаждавшего отомстить.

Официально его исчезновение осталось нераскрытым, но спустя годы Энтони Гаджи много раз говорил тем, кому доверял: «Мы накрыли его в Бронксе. Мы разнесли ему башку, затолкали в багажник и выкинули на свалку».

Нино и его подельники привезли тело в подвал дома на 10-й улице в Алфабет-Сити, в старом квартале, где в свое время рос Нино. Там в отопительной печи бывший член шайки 10-й улицы сжег человека, убившего героя его детства.

В Левиттауне, одном из первых пригородов в послевоенном стиле[17], Доминик Монтильо стал настоящим американским тинейджером. Он разносил газеты, жарил гамбургеры в «Макдоналдсе», болтался по торговому центру, играл в футбол в составе школьной команды и лишился невинности в зарослях позади школы.

Единственным пятном, омрачавшим то беззаботное время на новом месте, был период в течение первого года, когда подросток восстал против авторитаризма своего отчима и стал прогуливать школу. После увещеваний матери он начал вести себя хорошо, но к тому времени успел пропустить столько занятий, что последующие три года ушли на то, чтобы догнать сверстников. За это время в семье появились на свет двое детей – Стивен и Мишель, которые росли, не зная о том, что у их столь деятельного старшего брата был другой отец.

Больше всего Доминику нравилось заниматься музыкой. Когда ему исполнилось четырнадцать, у него сломался голос – стал низким и обволакивающим, он объединился с другими парнями, которые играли на дискотеках и свадьбах. Они назвали себя The Four Directions. Они в основном исполняли песни темнокожих певцов, и это стало их «фишкой» – белые парни, которые звучали как черные.

Однажды вечером они исполняли новую песню в небольшом помещении, имитирующем студию звукозаписи. Владелец одного из алкогольных магазинов по соседству был впечатлен – он предложил ребятам средства для покупки концертной одежды и покрытия прочих расходов. Спустя несколько недель парни уже выглядели по высшему разряду и выступали в самых популярных ночных клубах Лонг-Айленда, на разогреве у The Shirelles[18] и Little Anthony & The Imperials[19], лучших «черных» групп того времени. Парни чувствовали себя звездами.

Энтони Гаджи пытался отрезвить Доминика.

– Музыкальный бизнес – гнилое и грязное дело, – говорил он, когда семья собиралась вместе в Бруклине.

– Меня не волнует бизнес – только музыка, – отвечал Доминик, но его аргументы не принимались во внимание.

Монтильо и Гаджи собирались почти каждое воскресенье, особенно после того как Анджело, отец Нино, умер от сердечного приступа в 1962 году. Монтильо всегда приезжали в Бруклин, потому что Нино терпеть не мог ездить по оживленной скоростной автомагистрали Лонг-Айленда. Мария Монтильо смирилась с этими поездками, иначе она никогда больше не увидела бы свою мать, которая жила теперь в одиночестве, этажом выше, чем Нино и Роуз. Ее муж тоже смирился с этим ради Марии.

Доминик считал отношение своего дяди к музыкальному бизнесу лицемерным: по словам музыкантов, с которыми парень часто общался, «люди мафии» довольно часто крутятся в музыкальной индустрии. В это он охотно верил, потому что песни американских исполнителей итальянского происхождения, которых он считал однодневками, крутились по радио чуть ли не беспрерывно. И это являлось живым доказательством того, что даже из бездарной песни можно сделать хит. Всего-то надо было подмазать ладони диск-жокея.

Группа The Four Directions была в одном шаге от звездного статуса, когда после прослушивания записывающая компания согласилась выпустить песню «Tonight We Love», которую написал друг Доминика. Текст песни был написан «с нуля», а вот музыка являла собой откровенное подражание концерту Чайковского для фортепиано.

Продажи были умеренными, но благодаря этой записи группу пригласили на другую студию, где они записали подпевки для альбома Митча Райдера и популярной группы The Detroit Wheels. В альбом вошел хит «Sock-It-To-Me», но Доминику больше нравилась другая песня – «A Face In The Crowd», для которой он создал вокальную аранжировку.

Друзья сочли эту песню достойной – Доминик производил на них сильное впечатление. Был ли он певцом, спортсменом, учащимся, жарщиком котлет в «Макдоналдсе» – он, казалось, каждый раз примерял на себя новую личность. И дело было даже не в одежде или униформе – менялись его язык тела, речь, манера поведения. Друзья называли его хамелеоном.

Как-то вечером вино Thunderbird[20] вскружило голову музыкантам, и им вздумалось покорить Карнеги-холл[21] на Манхэттене. Однако сорокапятиминутная поездка на машине слегка отрезвила их, и они остались топтаться у входа. Здесь они заметили навес, который напомнил им нишу в торговом центре, где они добились хорошего звука и где их приметил владелец алкогольного магазина. Это было настоящим знамением судьбы.

«Tonight, we love», – принялись распеваться парни. Голоса звучали все увереннее, ноты Чайковского оглашали стены из стекла и бетона. Несколько человек остановились и начали аплодировать. Однако когда поток людей, идущих с концерта, стал прибывать и вокруг музыкантов образовалась толпа, у них случился приступ страха сцены. Они прекратили петь и убежали.

В нескольких кварталах оттуда их нагнал лимузин. Водитель вышел и сказал, что его босс работает в шоу-бизнесе и хотел бы с ними встретиться. Группа вернулась к Карнеги-холлу, где их встретила телеведущая Джун Хэвок.

«Мне бы хотелось, чтобы вы выступили в моей передаче», – сказала она.

Так у группы The Four Directions состоялся телевизионный дебют. За ним последовали другие представления, включая шоу в Кливленде, среди участников которого была молодая пара – Сонни и Шер[22]. Доминик поговорил с обоими, но в присутствии Шер, которая выглядела как индеанка благодаря своеобразной красоте и черным волосам до пояса, он настолько нервничал, что совершенно не запомнил ее слов.

В рамках продвижения записи «Tonight We Love» они также играли в клубе Arthur на Манхэттене, который принадлежал бывшей жене актёра Ричарда Бёртона[23] Сибил, а также в Uptown Theatre в Филадельфии, известном клубе черной музыки, где их дважды вызывали на бис.

Тем не менее масштаб их известности оставался ограниченным.

Чтобы стать настоящими звездами, им нужно было выпустить хит и найти собственный имидж. Исполняя песни других групп, большого успеха было не добиться. Их друг из еще одной группы написал для них песню, которая, как они думали, могла вывести их в звезды, но записывающую компанию, работавшую с ними раньше, она не заинтересовала. Ограниченного успеха композиции «Tonight We Love» было недостаточно, чтобы преодолеть амплуа «группы на разогреве». По мнению Доминика, истинная причина такого положения дел была в том, что другие исполнители итальянского происхождения, работавшие с той же компанией, – весьма популярные The Four Seasons[24] – не хотели, чтобы она раскручивала их потенциальных конкурентов.

Пребывая в убеждении, что группе нужен прорыв, Доминик обратился за помощью к Нино. Он думал, что один телефонный звонок Нино дяде Карло способен все решить. Он был уверен, что Карло контролирует записывающую компанию из Нью-Джерси – об этом ходили разговоры в клубах и мелькали строчки в газетах. Он чувствовал себя виноватым в том, что пробуждает кровные узы с «такой жизнью», – правда, не слишком. Ведь у него был талант.

– Все, что нужно, – только немного подтолкнуть, найти кого-то, кто нас запишет, – сказал он Нино.

– Не думаю, что этот бизнес для тебя.

– Говорю тебе, это не бизнес, это музыка.

– Все, что есть в этом бизнесе, – наркота и женщины. Это не для тебя. Забудь об этом.

Такое покровительственное отношение привело Доминика в ярость. Он впервые повысил голос на Нино.

– Да кто ты такой, чтобы говорить мне, что для меня лучше?

– Но ведь это ты пришел ко мне с просьбой.

– То есть лучше, если я буду убийцей и стану шататься по улицам, давая деньги взаймы каждому встречному?

Нино придвинулся к Доминику.

– Думаю, тебе лучше следить за своими словами.

– Значит, быть ростовщиком – нормально. А профессиональным артистом – «забудь об этом»?

– Лучше уйди, а не то я нос тебе разобью.

Доминик вышел из бункера разозленный и униженный. Он ненавидел все, что делал его дядя, и себя самого тоже – за то, что попытался воспользоваться его услугами.

The Four Directions просуществовали еще год, но так и не стали чем-то бо́льшим. В своем разочаровании участники группы принялись нападать друг на друга, споря, у кого лучше голос и кто будет петь основную партию. Когда Доминику исполнилось семнадцать, группа распалась.

В том же 1965 году Доминик окончил среднюю школу Макартура в Левиттауне. Он был до крайности расстроен бесславным концом своей музыкальной карьеры. Ему хотелось чего-то нового и захватывающего, но он понятия не имел, чего именно. Сердитый на Нино и обиженный на весь Нью-Йорк, он думал сбежать, но не знал куда. Он запросто поступил бы в колледж, но совершенно не жаждал соблюдать дисциплину. С горечью отклонил он предложение Нино помочь ему найти работу. Полностью растерянный, он сам подыскал себе занятие – работу на сборочной линии в авиационной корпорации «Грумман».

Тем временем один его друг записался в резерв сухопутных войск и всячески расхваливал Доминику недавно сформированный элитный отряд «Зеленые береты»[25]. В то время это подразделение было послано во Вьетнам[26] для свержения коммунистического режима.

Для Доминика это звучало волнующе, маняще и удивительно. Он тоже видел себя героем, будучи искренне, до наивности, патриотичен; вдобавок к этому он был непредсказуем. Поэтому в День святого Валентина 1966 года он оставил работу на сборочной линии – после открытого неповиновения начальнику цеха. По пути домой увидел пункт по записи новобранцев. Собрав остатки уверенности в себе, еще сохранившиеся после распада музыкальной группы, он зашел внутрь. Пройдя мимо стендов береговой охраны и морской пехоты, он остановился у отдела сухопутных войск.

– Я хочу быть «зеленым беретом», – заявил он.

Вербовщик подумал, что он шутит, и начал смеяться.

– То, что ты хочешь, не значит, что ты им станешь. Это не так просто.

– Я бы не пришел, если бы это было просто.

– Хорошо. Я не могу гарантировать, что ты станешь «зеленым беретом». Все, что я могу обещать, – это курс базовой тренировки. Если после него ты по-прежнему будешь хотеть стать «зеленым беретом», тебе нужно будет записаться добровольцем и поступить в Батальон дальнейшей подготовки пехотинцев, затем в Школу рейнджеров[27], а потом в Школу частей особого назначения – это и есть «Зеленые береты», – но только при условии, что ты им подойдешь.

– Отлично! Где расписаться?

Этим вечером новобранец сообщил своей ошарашенной матери: «Если собираешься идти на войну, нужно пройти весь путь целиком».

Мать не оценила его браваду – было очевидно, что Доминик обладает некоторыми чертами Энтони Гаджи. Впрочем, когда оторопь прошла, благодаря все тому же Энтони Гаджи она взялась поддерживать его. Она очень боялась, что ее беспокойный сын в итоге войдет в мир Нино. Армия же могла наставить его на другой путь. «Помни, что ты должен остаться в живых», – напутствовала сына мать.

Раздутый от гордости, Доминик отправился в Бруклин сообщить новость Нино. Он предвидел реакцию дядюшки, но такой отповеди не ожидал совершенно.

– Там убивают людей, идиот! И для чего? Чтобы поддержать на плаву кучку рисовых фермеров? Это безумие!

– Наверное, для тебя это прозвучит банально, но я собираюсь сражаться за мою страну, – Доминик выдержал паузу. – Как мой отец и как отчим.

– Они тоже дураки. Не надо сражаться за генералов, сражайся за нас. Если хочешь умереть, умри лучше за свою семью!

Эти последние слова Нино испугали Доминика. Они прозвучали так, будто дядя говорил о «семье» Гамбино, а вовсе не о семействе Гаджи или Монтильо. Он почувствовал гнев, удивление, страх и гордость одновременно и на какое-то время потерял дар речи.

– Я не собираюсь умирать, – в конце концов произнес он и удалился.

2. Задира

Вскоре после того как Доминик отбыл на службу в армию, Нино свел знакомство с молодым человеком, который не обладал ни внешностью, ни талантом деятеля шоу-бизнеса. На Нино произвели впечатление другие качества Роя Альберта Демео – ум, энергичность, изворотливость, а также опыт работы с тем, что как раз интересовало Нино: с машинами, ссудами и вообще деньгами.

Рой не выставлял все это напоказ – во всяком случае в то время, – но глубоко внутри у него таилось что-то низменное и озлобленное, в нем ощущалось некое агрессивное начало, которое делало его еще более беспощадным, чем Нино.

Они встретились, когда Рой приехал в Бат-Бич навестить мать – вдову, которая недавно переехала в дом своей подруги, тоже вдовы, жившей в нескольких кварталах от бункера. Нино слышал о Рое, потому что тот уже был пусть небольшой, но все же легендой преступного мира в некоторых соседних районах к востоку от Бат-Бич – таких как Флэтлендс[28] и Канарси[29]. Нино слышал о нем от друзей в маленькой мафиозной «семье» Луккезе, что контролировала грузовые транспортные компании, свалки и операции по угону машин в этой части Бруклина, к тому же была исторически близка к «семье» Гамбино благодаря тому, что их дети сочетались браком.

Всегда открытый для делового сотрудничества, Нино отправил Рою через общих знакомых приглашение заехать к нему в следующий раз, когда тот окажется в Бат-Бич. Рой не стал ждать повторного приглашения. Энтони Гаджи был принят в «семью» Гамбино, самую влиятельную в городе, а Рой был полон амбиций и искал для себя новых возможностей. Он не собирался проводить остаток жизни на свалках, а это всё, что ему светило, останься он с «семьей» Луккезе.

Рою нравилось соответствовать успешным соседям, и его нелегальных заработков для этого хватало с лихвой. В 1966 году он покинул Бруклин и поселился в благоустроенном пригородном районе Массапека-Парк на Лонг-Айленде, заняв солидный дом, построенный по индивидуальному проекту на трех смежных участках Парк-плейс. Там он жил с женой Глэдис, которая порой жалела, что шестью годами ранее вышла за него замуж. У них было двое детей и третий на подходе. Бо́льшую часть мужской работы в доме Рой выполнил собственноручно.

Для Роя было большим достижением собрать необходимые двести тысяч долларов для покупки жилья в богатом районе Массапека-Парк. Пусть дом находился и не в самом козырном месте города, зато именно в Массапека-Парке располагалось поместье самого Карло Гамбино, владевшего также квартирой в Бруклине. В течение многих лет Рой часто проезжал мимо его дома, но как бы амбициозен он ни был, он ни разу не осмелился зайти без приглашения – а оно не последовало, поскольку Рой не рассматривался даже на роль самого простого подручного.

Своей яйцевидной формой лица, зализанными назад волосами и грузной фигурой Рой напоминал скорее безликого обывателя, нежели преуспевающего молодого члена преступной группировки. Однако к нему невозможно было относиться равнодушно: его либо любили, либо сторонились, в основном из-за страха. Несмотря на избыточный вес, Рой был невероятно силен в трактирных потасовках, не церемонясь применяя на соперниках запрещенные приемы.

Он был олицетворением какой-то криминальной аномалии. Он вырос в обычной семье среднего класса. Мать Роя никогда не работала, отец, которого не стало, когда парню было девятнадцать, был законопослушным рассыльным в прачечной. Рой перестал с ним общаться, как только вступил в подростковый возраст и начал ставить для себя гораздо более высокие финансовые планки.

Прочие родственники Роя были выдающимися профессионалами, каждый в своей области. Один из его дядюшек, бывший главный обвинитель в окружной прокуратуре Бруклина, служил профессором в Бруклинской юридической школе. Другой управлял одной из компаний-дилеров «Бьюика». Двоюродный брат его отца работал не кем-нибудь, а главным судмедэкспертом Нью-Йорка. Мать Роя, с которой он прекрасно ладил, всегда хотела, чтобы он тоже стал врачом: так он сам говорил.

– Скажу тебе так, – не раз говаривал Рой. – Я для своей семьи как паршивая овца.

Фраза «Скажу тебе так» сопровождала многие его высказывания, будто он хотел привлечь внимание слушателей к тем неповторимым словам, которые сейчас прозвучат из его уст.

Каждый день Рой ездил на своем новеньком «кадиллаке» из Массапека-Парка в Бруклин – туда, где находились его штаб-квартира. Кабинетом ему служил бар для синих воротничков под названием «У Фила», находившийся в нескольких кварталах от дома его детства во Флэтлендсе. В баре он выпивал редко – предпочитал делать это дома в конце дня, когда все дела переделаны. Он был завсегдатаем окрестных злачных местечек, таких как «Кондитерская Бенни», «Ресторан Джимми» и боулинг-клуб «Джил Ходжес Лэйнс» (предназначенный для ностальгически настроенных фанатов «Бруклин Доджерс»[30]). Рой, может быть, и стал наконец жить ничуть не хуже соседей, но со времен средней школы и до конца своих дней он работал с друзьями и знакомыми с ранних лет – Профачи, Диноме, Форонджи и Доэрти.

Флэтлендс имел свою историю. Дом, в котором Рой жил в детстве, находился в пяти кварталах от того места, где первые голландские поселенцы в Бруклине построили свои дома. В честь города в Голландии поселение было названо Нью-Амерсфоорт, но это имя в конце концов уступило описательному – Флэтлендс, или «плоская земля». Безлесные равнины этого дальнего западного участка Лонг-Айленда в XVII веке привлекали голландцев, не имевших достаточного опыта в вырубании деревьев.

Эти земли занимали индейцы долины Делавэр, известные как канарси, что на их языке означало «укрепленное место». Лагерь индейцев располагался на другом берегу небольшой бухты, на востоке, поэтому территория на противоположном от Флэтлендса берегу и получила название Канарси.

В начале XX века во Флэтлендс стали переселяться семьи не-фермеров. Первые жилые районы были застроены уже в 1920-х годах. К 1941 году, когда туда прибыла семья Роя, все улицы были заасфальтированы. Флэтлендс находился в семи милях к северо-востоку по береговой линии Бруклина и был связан с ним дорогами, проложенными по старым тропам Канарси.

Семья Роя заселилась в дом из красного кирпича, похожий на бункер, на авеню Пи. Рою был тогда месяц от роду. Он стал четвертым ребенком в семье Энтони и Элеанор Демео, которые уже успели обзавестись дочерью, на два года старше Роя и двумя сыновьями – один старше него на десять дет, другой на семь. Как в случае Нино Гаджи, да и как тогда было принято, родственники Роя – дядя, тетя и два двоюродных брата – жили в том же доме на верхнем этаже. До этого все проживали в Вильямсбурге, одном из старейших кварталов Бруклина через Ист-Ривер от Манхэттена.

Благодаря постоянной работе отца Роя в прачечной семья жила не лучше и не хуже соседей – в основном иммигрантов во втором поколении с итальянскими или ирландскими корнями. Тем не менее они, как и все вокруг, считали каждую копейку, особенно после того, как в 1950-м у Элеанор родился пятый и последний ребенок, мальчик. По достижении определенного возраста все дети Демео начинали работать после уроков.

Когда Рою исполнилось десять, его брат, второй по старшинству, которого звали Энтони – в честь отца, стал работать продавцом в киоске с газировкой у местного фонтана. Энтони прозвали Чабби – он был невысоким, но вместе с тем широкоплечим и мускулистым, из-за того что работал с тяжелыми грузами. Все в окру́ге любили Чабби и считали его самым многообещающим ребенком в семействе Демео. Его мать мечтала о том, чтобы он стал доктором, еще до того, как появился Рой. Отец откладывал все деньги, которые получал за сверхурочную работу, чтобы его сын мог поступить в колледж и стать первым в их семье образованным человеком. Денег хватало только на обучение кого-то одного, и им должен был стать Чабби.

Шестнадцатилетний Чабби время от времени подсовывал Рою бесплатные шоколадные коктейли, но не слишком часто, потому что Рой уже был отнюдь не худеньким. Другие дети дразнили его из-за этого. «Эй, толстяк, скоро покатишься как мячик!» – кричал Рою один из старших мальчиков из дома Форонджи через улицу, когда тот направлялся в церковно-приходскую школу, расположенную в нескольких кварталах оттуда.

Из-за своего веса Рой был настолько неповоротлив, что со временем вся шпана на районе принялась всячески издеваться над ним. Их любимое развлечение (особенно если рядом были девочки) состояло в том, что несколько придурков подкрадывались к Рою сзади, и пока двое держали его за руки, третий стягивал с него штаны.

Однако ничего подобного не случалось, если поблизости находился Чабби. И даже если он был занят приготовлением коктейлей, наказание провинившихся следовало неотвратимо. Чем крепче становился Чабби, тем меньше приставали к Рою. Поэтому было вполне естественно, что Рой стал видеть в своем могущественном брате героя.

Католическая церковно-приходская школа святого Фомы Аквинского, в которой учился Рой, находилась в четырех кварталах от его дома. Туда же ходили все дети Демео перед тем, как поступить в государственную школу. Рой был любознательным и, несмотря на то что любил поболтать на уроках, получал хорошие оценки. В школе, помимо прочего, пытались прививать ученикам религиозные и патриотические ценности – на здании красовалась надпись «За Бога и страну».

Как и Чабби, Рой был скорее патриотом, чем набожным. В 1951 году, когда началась война в Корее, семнадцатилетний Чабби заставил родителей серьезно беспокоиться, записавшись в корпус морской пехоты. Тем не менее они гордились им, да и в военной форме синего цвета он выглядел просто потрясающе. Рой говорил своим приятелям о том, что тоже поступит на службу. Но все изменилось, когда через два месяца после отбытия Чабби в Корею двое морских пехотинцев постучали в дверь дома на Авеню Пи и сообщили, что Чабби Демео погиб в бою.

Соседи много судачили о том, что начиная с того дня в доме Демео не было счастливых времен. Мать Роя вообще перестала разговаривать и провела три месяца, рыдая у себя в спальне. С тех пор на лице Роя никто не видел и тени улыбки. Рой был безутешен, но свое горе он выражал способами, повергавшими окружающих в недоумение.

В школе святого Фомы Аквинского Рой начал «докапываться» до мальчиков младше себя без всякого повода – только из-за того, что у него внутри бушевала ярость. Он по-прежнему получал хорошие оценки, но стал маленьким толстым задирой. Соседи нередко слышали, как Рой кричит на своего отца Энтони.

Поведение Роя было не единственной проблемой. Отец был против его общения с тремя соседскими мальчишками – братьями Профачи. Их дядей был Джозеф Профачи, известный в окру́ге босс мафии. В пятницу вечером в дом Профачи на Авеню Пи съезжались мафиозные деятели на «кадиллаках», чтобы поиграть в покер. Энтони Демео хорошо знал, кто собирается за карточным столом, потому что один из его братьев, Альберт, был главным обвинителем в окружной прокуратуре и многих из них пытался отправить за решетку. Своим вторым именем Рой был обязан именно ему.

Между тем Рою нравились братья Профачи. Он любил сидеть на крылечке вместе с ними и наблюдать, как мафиози приезжают на больших сияющих машинах. В глазах Роя они выглядели так же эффектно, как некогда морские пехотинцы в военной форме синего цвета.

Позже он скажет: «Со стороны моего брата Чабби было ошибкой поверить во всю эту военную чушь».

Несколько раз отец отшлепал Роя за то, что тот ослушался его приказа не водиться с братьями Профачи, но это было ничто по сравнению с тем волнением, которое Рой испытывал, глядя на приезжающих и уезжающих бандитов. Кроме того, его мать не разделяла беспокойства мужа. Они были хорошими подругами с матерью Профачи. Она убеждала супруга, что мальчики не имели отношения к мафии: они были прилежными учениками, готовящимися поступить в колледж.

В 1955 году Рой окончил восьмой класс и поступил в среднюю школу «Джеймс Мэдисон», одну из лучших в городе. Среди ее выпускников, стремившихся воплотить мечты своих отцов и дедов, что прибыли в страну в поисках лучшей жизни, были два лауреата Нобелевской премии, биолог и эколог Барри Коммонер, писатель Ирвин Шоу, писатель и продюсер Гарсон Канин и множество других замечательных личностей – писателей, репортеров, юристов, политиков и актеров, включая популярного нью-йоркского диджея Брюса Морроу. Классом старше Роя училась певица Кэрол Кинг.

Теперь Рой был более худощавым, но все-таки не стройным. Он научился сдерживать гнев, но в уличных драках был ужасен. Рой царапался, бил, пинался – делал все возможное, чтобы получить преимущество в схватке. Однако все это оставалось за пределами школы. В классе же Рой демонстрировал хорошую успеваемость и пунктуальность, несколько раз удостаивался поощрений за учебу. Он проявлял уважение к людям, наделенным властью (за исключением собственного отца). В его личной карточке учителя отмечали, что Рой «благонадежен», «хорошо ведет себя» и «склонен к сотрудничеству».

Некоторые в какой-то степени считали Роя подхалимом. На протяжении всей учебы в средней школе он был помощником по классу и охранником в столовой – тем самым «стукачом», которым чуть было не стал выбранный президентом класса Доминик Сантамария/Монтильо в 1957 году в Бат-Бич (из-за чего, как мы помним, у него случились проблемы с дядей Нино).

К разочарованию матери, которая после Чабби возлагала надежды в отношении врачебной карьеры на Роя, в школе он сосредоточился на художественных ремеслах. То нетерпение, с которым он стремился вырваться из отчего дома и начать зарабатывать деньги, оказалось сильнее готовности посвятить минимум восемь лет учебе. И дело было не в академической неуспеваемости: изо всех сил соревнуясь с самыми способными учащимися колледжа, в обязательных дисциплинах он показывал результаты значительно выше среднего.

На уроках труда Рой рассказывал однокашникам о Профачи; на уроках биологии он вспоминал о своем дяде Альберте, выдающемся обвинителе и влиятельном человеке. Его имя часто мелькало в газетах, в том числе из-за того, что он отправил за решетку неких смекалистых парней из Вильямсбурга, которые убили бродягу – вероятнее всего, просто ради забавы. В деле, известном как «Убийство для развлечения», Альберт Демео разгромил маститых манхэттенских защитников, нанятых богатыми родителями обвиняемых.

Главная ирония судьбы, безусловно, заключалась в том, что частенько объектами его преследования становились друзья и родственники приятелей Роя – тех самых братьев Профачи, – включая и Джозефа Профачи, их дядю. Бо́льшую часть дел Альберт, однако, проигрывал. Он жаловался – так часто, что Рой не мог не услышать, – что отличительной чертой дел, связанных с мафией, является странное поведение свидетелей в суде: они «выходят давать показания, но не говорят того, что говорили на предварительных слушаниях».

Рой всегда помнил этот косвенный урок и то, что из него следовало. Свидетелей запугивали, и это имело свое действие.

В школе «Джеймс Мэдисон» Рой был отличником отделения художественных ремесел. Учебная программа позволяла ему покидать место учебы днем, чтобы заняться подработками, поэтому в пятнадцать лет он устроился на неполный рабочий день выставлять товар и доставлять продукты на трехколесном велосипеде для местного магазина «Бэннер Дэйри».

Управляющий магазином Чарльз Хили, молодой морской пехотинец, недавно вернувшийся из Кореи, не понимал, почему Рой ехидничал над ним, пока не узнал от других подростков о Чабби. Рой удивил Хили еще и тем, что был самым рьяным работником из всех, кого он встречал. Когда Рой занимался доставкой, он загружал велосипед вдвое бо́льшим объемом товара по сравнению с другими. Вскоре он стал зарабатывать под сто долларов в неделю – солидные деньги для подростка в 1956 году.

Работая в магазине, Рой похудел еще больше. Подобно Чабби в его возрасте, он тоже нарастил мышцы. В подвале «Бэннер Дэйри» он стал поднимать стофунтовые упаковки моющего средства «Айвори сноу» – самую большую тяжесть из имевшихся в магазине. Он называл эти занятия «упражнениями с моющими средствами в особо крупных размерах» и превратил их в ритуал. Управляющий и другие сотрудники иногда собирались поглазеть на это зрелище.

«Давай-давай, Рой, – подбадривал Хили, – уже одиннадцать. Еще раз – и ты побьешь свой рекорд!»

Рой побивал свой рекорд много раз, но в конце концов потерял интерес к подъему тяжестей. Постепенно он снова набрал вес, но сила осталась при нем.

Хили, который после «Бэннер Дэйри» стал полицейским, а затем начальником полицейского участка в Бруклине, дразнил Роя тем, что взял на работу парня крупнее и сильнее него: «Ты с Дэйвом не шути, а не то он тебе по башке настучит».

Как-то Рой и Дэйв принялись поддразнивать друг друга. Перепалка быстро вышла из-под контроля, и Рой набросился на противника столь яростно – по своему обыкновению царапаясь, тыча кулаками и лягаясь, – что Хили не на шутку струхнул. Он и другие парни оттащили Роя, но тот уже успел превратить Дэйва в кровавое месиво.

«Рой меня пугает», – произнес Хили после того, как отослал забияку домой, а Дэйва унесли на носилках.

Учась в школе и зарабатывая деньги доставкой, Рой начал ссужать деньги друзьям, а затем и всем желающим. Его репутация грязного драчуна – только укрепившаяся после рассказов о драке с Дэйвом – обеспечила гарантированную отдачу долгов с процентами. Между прочим, ростовщичество было одним из тех нежелательных занятий, от которых предостерегал Роя его отец, запрещая ему водиться с Профачи. Однажды соседи видели, как Рой и его отец ругались на эту тему прямо посреди Авеню Пи.

К последнему году обучения Рой носил наличные коричневыми бумажными пакетами и ездил на не слишком подержанном «кадиллаке». Он был настоящей звездой отделения художественных ремесел в школе «Джеймс Мэдисон» и оплачивал шумные пивные попойки, ярым приверженцем которых являлся. Демонстрация наличия денег давала ему возможность почувствовать власть. Все больше подростков, у которых не хватало денег на свидания, обращались к нему за финансовой помощью, и к моменту своего выпуска в 1959 году восемнадцатилетний Рой уже был откровенно преуспевающим дельцом. Составителям школьного альбома он сообщил, что его целью в жизни является построение карьеры в бизнесе.

Из-за того что Рой был не самым спортивным и не самым красивым парнем во Флэтлендсе, он не пользовался особым успехом у местных девушек. Вскоре после выпуска он женился на Глэдис Бриттен, миниатюрной спокойной милой девушке на два года старше него. Она происходила из уважаемой семьи, и родители Роя были счастливы за молодоженов. Вслед за старшими братом и сестрой Рой покинул дом на Авеню Пи. С родителями остался жить только его младший брат.

Попеременно работая и занимаясь ростовщичеством, Рой снял квартиру неподалеку. В «Бэннер Дэйри» он сделался помощником управляющего, а кроме того, время от времени помогал владельцу мясной лавки. Тот научил Роя тому, как быстро и с минимальными усилиями разделать тушу быка.

В «Бэннер Дэйри» Рой, однако, лишь проводил время. Он уже твердо решил посвятить свою жизнь ростовщичеству. Вокруг было слишком много неудачников, и он продолжал, по его собственному выражению, «вкладывать деньги в улицу».

Вечером 12 декабря 1960 года Энтони Демео, 55-летний отец Роя, был найден мертвым в вагоне подземки. По дороге на работу у него случился сердечный приступ. Рой не желал зла отцу, но оправился от его кончины куда быстрее, чем от потери Чабби. И когда его мать вместе с младшим сыном уехала на несколько лет в Италию для того, чтобы предаваться скорби в компании родственников под Неаполем, вокруг Роя вдруг не оказалось ни одного члена семьи.

В то время Рой и Глэдис уже начали строить собственную семью, и через пять недель после скорбного события Глэдис родила девочку – первого ребенка из троих, которые появятся на свет в течение последующих восьми лет. Рой души не чаял в своих детях, к жене же со временем охладел. Они поженились, не узнав друг друга как следует. Это представляло проблему в основном для нее, поскольку, хотя она и знала о его ростовщическом бизнесе, в ее планы не входило выйти замуж за полноценного преступника, которым Рой успел стать за прошедшее время. Она же закрывала на это глаза и сохраняла брак ради детей и ради себя самой. Рой обеспечивал семью – домочадцы ни в чем не нуждались.

Строить карьеру в мире преступности Рой начал с бара «У Фила», располагавшегося в нескольких кварталах от его старого дома во Флэтлендсе. Рой был завсегдатаем в этом баре с тех самых пор, как окончил школу, со смешанными компаниями, состоявшими из друзей, знакомых, клиентов и даже из тех придурков, которые издевались над ним, когда он был маленьким неуклюжим толстячком. Временами к этому обществу присоединялись трое братьев Профачи, пятеро братьев Форонджи и трое братьев Диноме – все, кроме Диноме, были с авеню Пи.

Некоторые участники этих сборищ, такие как братья Профачи, учились в колледже и появлялись в баре нечасто. Другие нашли работу, но по-прежнему приходили регулярно – как, например, Джон Доэрти, поступивший на службу в полицию. Его брат Чарльз изредка подрабатывал барменом. В компанию также входили будущие взломщик, подрядчик по электротехническим работам, портной, продавец спортивной одежды и даже голливудский актер (им стал один из старших братьев Форонджи, Ричард, снявшийся в таких фильмах, как «Принц города» и «Серпико»[31], но лишь после того, как вышел из тюрьмы, куда был помещен за вооруженное ограбление).

Лучшим другом Роя в то время был Фрэнк Форонджи, будущий подрядчик по электротехническим работам. Фрэнк давно интересовался оружием и начал его коллекционировать. Он познакомил Роя с разными видами оружия, и тот в итоге тоже стал коллекционером, причем более искушенным и, конечно же, преследовавшим собственные цели. Попутно Рой учился пользоваться оружием – и сделался метким и быстрым стрелком, особенно когда Джон Доэрти, которого натаскивали в полиции, показал ему полезные приемы стрельбы с близкого расстояния.

Что касается отношений Роя с друзьями, то он был способен испытывать сочувствие к тем, кто, как и он сам в юности, подвергался травле. Он сдружился с одним из братьев Диноме по имени Фредерик, выходцем из бедных районов Канарси – местности, известной как Пигтаун, потому что еще в начале 1960-х годов там находились в основном свиные фермы. Фредди служил механиком на заправочной станции в Канарси, где Рой и другие завсегдатаи бара «У Фила» по дешевке покупали бензин.

Фредди так и не удалось окончить четвертый класс, потому что школьные доктора не удосужились поставить ему диагноз «дислексия» – болезнь, из-за которой он не мог понимать написанное. Вместо этого его сочли заторможенным и перевели в класс с отстающими учениками. Некоторые – но только не Рой – насмехались над тощим и нескладным механиком из-за того, что он не умел читать и писать, а еще из-за того, что временами он вел себя так, будто нервные импульсы в его теле не доходили до пункта назначения, – как ведут себя умственно отсталые дети. Однако в отношении машин он был гением: не имея возможности читать инструкции по эксплуатации, он тем не менее заставлял двигатели мелодично урчать, а из неисправных собирал работающие.

Фредди был на двенадцать дней младше Роя. Его мать умерла примерно в то же время, что и Чабби Демео. Рой пригласил Фредди и его брата Ричарда, который не был гением ни в каком отношении, заходить в бар «У Фила» в любое время. Добросердечное отношение Роя сделало Фредди его крайне преданным другом. «Рой – умнейший человек из всех, кого я знаю, – говорил Фредди направо и налево. – Я для него что угодно сделаю».

Дружба дала свои плоды. До этого Фредди отсидел два года в тюрьме за кражу целой партии батарей. Когда они с Роем встретились, он был еще не механиком, а простым угонщиком машин, работавшим на мафиози Луккезе, которые контролировали свалки Канарси. Фредди специализировался на «фольксвагенах» – их запчасти были редкими, а значит, дорогими. Кроме того, он угонял мотоциклы, если ему или кому-либо из его знакомых байкеров нужны были запасные части. Мотоциклистов называли «чужаками из Пигтауна».

Через Фредди Рой познакомился с целой толпой потенциальных клиентов его ростовщического бизнеса – ворами, грабителями, угонщиками и разномастными персонажами из низов общества и даже встретился с представителями «семьи» Луккезе. Мафиози произвели на него особое впечатление.

В конце концов все эти люди оказывались в баре «У Фила», вливаясь в компанию полицейских, пожарных и других городских служителей из окрестных кварталов, которые пришли пообщаться и сделать ставку-другую у букмекеров. Для Роя общение с этой массой народа было сродни стрельбе по фигуркам в тире. Вскоре у него было столько денег, вложенных «в улицу», и такая регулярная финансовая отдача, что он уволился из магазина «Бэннер Дэйри».

Начиная с двадцати двух лет он не работал ни дня. Он взялся угонять машины вместе с Фредди не оттого, что ему нужны были деньги, а оттого, что хотелось познать премудрости этого бизнеса; для тех же целей он стал вламываться в дома вместе с одним из товарищей с Авеню Пи. В компании с кое-какими обитателями бара он также приторговывал крадеными автомобилями и другим имуществом. Со временем он стал настоящим «диспетчером» преступности во Флэтлендсе: чтобы провернуть то или иное дело, нужно было связаться с ним.

Занимаясь делами, Рой уделял большое внимание налаживанию отношений. Связи обеспечивали прибыль в долгосрочной перспективе. «Мой бизнес – продавать и покупать», – объяснял он Глэдис и всем вокруг, включая мать, после того как она вернулась из Италии и поселилась в доме своей хорошей подруги, миссис Профачи, которая теперь тоже осталась вдовой и проживала в Бат-Бич.

В 1965 году у Роя проявилась паранойя длиною в жизнь, касающаяся государственной налоговой службы – длинной руки закона, наводившей на него страх. Имея благодаря работе в магазине «Бэннер Дэйри» опыт оформления документов, он не мог допустить прокола в ведении отчетности, на чем погорели многие преступники. Поэтому Рой, пользуясь налаженными связями, работал с теми своими друзьями, которые имели собственный маленький бизнес и могли зарегистрировать его как сотрудника. Главный вопрос заключался в том, какую зарплату декларировать: ведь чем больше зарплата, тем больше налоги, а заплатить, разумеется, хотелось поменьше. Самой сложной задачей для Роя, когда он замыслил построить дом в Массапека-Парке, стало избежать подозрений со стороны налоговой службы в том, что его расходы превышают доходы, – и при этом не упустить ни цента возможного заработка.

Однажды, перед тем как переехать в Массапека-Парк, Рой разыскал в клубе «Джил Ходжес Лэйнс» бывшего одноклассника, который ныне служил агентом налоговой службы. Он расспросил его, как налоговая служба проводит расследование «перспективных» дел – то есть как она доказывает, что некто потратил больше, чем заработал. «Как вы предъявляете такое обвинение человеку, который утверждает, что зарабатывает на азартных играх?» Агент налоговой службы поспешил отделаться от Роя – один из тех редких случаев, когда Рою не удалось наладить отношения, и это рассердило его. Впоследствии, столкнувшись с этим агентом на поминках общего знакомого, он громко и в саркастическом тоне провозгласил перед группой скорбящих, что среди присутствующих есть «стукачи» и потому он покидает это место.

Беспокойство относительно отчетности по доходам не помешало ему отстроить дом в Массапека-Парк и сделаться в свои двадцать пять самым успешным молодым человеком из всех, кого он знал, – за исключением, пожалуй, лишь Фредди Диноме. Сделав немалые деньги на краденых «фольксвагенах», тот построил гоночный автомобиль и стал чемпионом гонок на максимальное ускорение. Вечерняя телевизионная реклама расписывала скорое появление «Шоссейного Фредди» на местных и федеральных трассах. В год он зарабатывал сто тысяч долларов.

В 1966 году, после своей первой встречи с Энтони Гаджи, Рой вознамерился стать членом мафиозной «семьи» Гамбино. Он много знал об истории этой «семьи» из рассказов своего дяди Альберта и общения с «семьей» Луккезе.

Одержав победу в схватке за власть после убийства Альберта Анастазиа, Карло Гамбино встал во главе армии из двух с половиной сотен членов «семьи» и примерно такого же количества их подельников. Они контролировали игорный бизнес, скупку краденого, деятельность, связанную с проституцией, а также удерживали ключевые позиции в профсоюзах и отраслевых объединениях в швейной и пищевой промышленности, строительной индустрии и службах эксплуатации санитарных и канализационных систем. Наркодилерам было приказано прекратить свою деятельность под угрозой физического уничтожения. Карло был уверен, что суровые приговоры, грозящие дилерам в случае поимки, запросто вынудят их стать информаторами.

С приходом Карло к власти влияние «семьи» стало распространяться подобно вирусу. Карло разработал схемы, затрагивающие повседневную жизнь во многих аспектах: от монополистических практик, которые позволяли повысить цену одежды или продуктов питания на несколько долларов, до мошенничества на торгах, подкупа и угроз, повышающих стоимость разгрузки судов и строительства небоскребов на тысячи долларов. Преступные махинации давали средства для ростовщичества. «Семья» стала подпольным банком для тех, кто не мог получить заем законным путем. Люди Карло брали у него деньги под низкий процент и ссужали под высокий. Клиенты приносили им регулярный доход, что открывало новые возможности для бизнеса, которые подпитывали этот вирус влиятельности.

Наглядный пример ведения такой деятельности – Нино Гаджи. К 1966 году проценты, которые он получал от займов для ювелирных магазинов, транспортных компаний и многочисленных клиентов из мира автосервиса – мастерских, рынков подержанных авто, заправочных станций и дилерских салонов, составляли сотни долларов в неделю. Клиенты знали, что если не выполнят своих обязательств, то банк получит долю в их бизнесе. Именно так Нино стал тайным совладельцем ресторана на Манхэттене, кинолаборатории в Бруклине, а также одного манхэттенского предприятия, которое занималось производством и распространением контрафактных копий фильмов для взрослых.

Все шло хорошо, но Нино жаждал большего. Иначе всё это не имело смысла. Вот почему он хотел встретиться с пресловутым генератором денег из Флэтлендса, который зарабатывал так много, что уже успел построить себе шикарный дом, в то время как Нино только начал присматривать участок во Флориде, намереваясь обзавестись роскошной резиденцией для себя, Роуз и детей.

Если бы Нино стал зарабатывать больше, это упрочило бы его положение в «семье» – он стал бы приносить больше денег и Карло, и Полу. По традиции солдат мафии был обязан отдавать своему капо[32] обговариваемый индивидуально процент заработка, а капо, в свою очередь, – своему боссу. Неудивительно, что почти все пытались мухлевать, но чем больше был заработок, тем с меньшей болью отрывали они от сердца свои кровные.

Чтобы убедиться, насколько отношения в принципе возможны, Нино предложил Рою ссудить некую сумму одному из его клиентов, продавцу подержанных машин, желавшему расширить бизнес. Рой ухватился за этот шанс и пообещал принять платежи от клиента и честно доставить Нино его долю. Теперь Рой, сомнения в надежности которого отпали, стал видеться с Нино чаще.

В том же 1966 году Рой начал выстраивать еще одни отношения, которые в конце концов привели его к тому роду занятий, что был строго-настрого запрещен Карло Гамбино: продаже наркотиков. Как и в случае с Фредди Диноме (тот несчастный механик, что стал успешным гонщиком), эти отношения тоже начались с сочувствия – сочувствия шестнадцатилетнему пареньку, глубоко обиженному на всех вокруг за то, что он был коротышкой и евреем, в то время как мечтал быть высоким итальянцем, подобно всем его друзьям.

Как когда-то Фредди, Криса Розенберга Рой встретил на заправочной станции в Канарси. Он разглядел, что под всеми обидами этого парнишки скрывались амбиции и ум, – начать хотя бы с того, что он знал, кто такой Рой. Крис делал небольшие суммы на сбыте марихуаны, и Рой одолжил ему деньги, чтобы он увеличил масштабы продаж.

Всю вторую половину 1960-х годов Рой продолжал укреплять отношения с Нино: они совместно давали деньги под проценты. Кроме того, Рой находил каналы для сбыта контрафактных фильмов Нино. У каждого из них было то, в чем нуждался другой: у Роя имелись деньги, у Нино – влияние. Работая на Нино, Рой мог обрести такую репутацию в глазах «семьи» Гамбино, которая способствовала бы увеличению его доходов, особенно если бы его приняли в «семью». Поэтому к 1970 году Рой вовсю «пахал» на Нино, отдавая ему сотни долларов в неделю только за то, что тот был его боссом.

На протяжении этого времени Рой приучал к делу Криса Розенберга, одалживая ему деньги для увеличения продаж наркотиков и продавая машины, которые Крис угонял с друзьями. Они промышляли на пунктах разборки старых автомобилей в Канаси. Розенберг представил своих друзей Рою, и к 1972 году Рой стал настоящим Фейгином[33] во Флэтлендсе, со своей преданной шайкой наркодилеров и угонщиков машин.

Но и это было еще не все. Рой и его юные друзья вели социально насыщенную жизнь – вместе ходили смотреть гонки с участием «Шоссейного Фредди»[34] и ездили на ферму к Фрэнку Форонджи, где учились стрелять из оружия, которое начал коллекционировать Рой. В эту коллекцию, которую было бы правильнее назвать арсеналом, входили пулеметы, автоматические винтовки, обрезы и глушители для легкого огнестрельного оружия. Рой также приглашал их в Массапека-Парк на барбекю – только там он позволял другим видеть себя в нетрезвом состоянии. Никто из них никогда в жизни не видел такого дома, какой был у Роя, – особенно внутри, где все полы были выложены мрамором. К тому времени Рой нанял садовника и горничную, а еда и напитки, которые он предлагал гостям, были высшего класса.

Подобно тщедушному Крису, приближенные Роя были миловидными молодыми людьми, но через эту миловидность сквозила опасность. Между ними и Роем чувствовалась колоссальная разница. Он был грузен и безвкусно одевался, они же – утонченны и покрыты лоском. Несколькими годами позже кто-то заснял на видеокамеру тщательно подготовленное барбекю, ставшее к тому времени традиционным для банды Демео. Никто никогда не утверждал, что Рой относился к своим подельникам с долей нежности, но на видеозаписи – демонстрирующей, как он ест, пьет, обменивается шутками с этими парнями, – он выглядел как человек, который платит привлекательным молодым людям – не обязательно за секс, но за его легкий аромат и намек на близость.

Рой начал изменять Глэдис с официантками из бара, которые работали в его офисе во Флэтлендсе. Это произошло, когда в баре «У Фила» стали заканчиваться деньги и Рой вошел в долю с шестью тысячами долларов, став тайным совладельцем этого заведения, которое теперь стало называться «Джемини Лаундж». На бумаге бар принадлежал одному из братьев Доэрти с Авеню Пи, Чарльзу, с которым Рой был наиболее близок. Юридически бар был оформлен как «У Чарли Ди», но перед открытием Чарльз, веривший в гороскопы, счел, что его астрологический знак требует более подходящего названия. Еще один из братьев Доэрти, Дэниел, помогал в качестве бармена, как и один из братьев Форонджи, которого тоже звали Чарльз.

Новые друзья знали о том, что Рой – изменщик, потому что он буквально хвастался этим. В подростковом возрасте Рой был обделен женским вниманием, но теперь, когда у него имелись деньги и статус (по крайней мере, как у совладельца бара), он обнаружил, что практически любая девушка готова лечь с ним в постель. Поскольку его брак был скорее по расчету, он не чувствовал вины за сиюминутные интрижки, которые то и дело заканчивались в квартире по соседству с баром «Джемини». И даже если бы брак был счастливым, он вряд ли считал бы себя виноватым, учитывая комментарии, которые он отпускал о своих грязных похождениях. «Вы не поверите, какие штуки я заставлял ее выделывать, а потом трахнул ее в зад», – рассказывал Рой своим молодым друзьям. Для него секс был своеобразной валютой – способом показать свою силу.

Соседи Роя не могли не заметить, что к дому Роя то и дело подруливают молодые люди на дорогущих спортивных машинах. Однако они оказались достаточно благоразумны, чтобы не говорить об этом с Роем или Глэдис, которые являлись известной и уважаемой парой на Парк-плейс. Если Рой видел, что сосед сгребает листья перед домом, он предлагал ему мешки для мусора. Делая уборку у себя в гараже и собираясь выбросить ненужные вещи, он сперва приглашал соседей забрать то, что им понравится.

У Демео был двухэтажный дом, с окнами, утопленными в стены. В передней его части была веранда, с которой открывался вид на холмистый двор, окруженный деревьями, вокруг которого Рой собственноручно соорудил изгородь из тонких бревен. На праздники дом украшался и внутри, и снаружи, а из колонок на улице звучала приятная музыка. Глэдис, которой роль матери нравилась куда больше, чем роль жены, угощала печеньем всех детей на Парк-плейс.

Соседи были слишком тактичны, чтобы обсуждать сложную систему сигнализации, установленную в доме, или железные ставни на окнах, или ироничные заявления Роя о том, что он направляется в свой офис в такое время, когда все остальные возвращаются из своих. Его соседи видели лишь веселую и доброжелательную сторону этого человека – благонадежного, готового помочь и в целом положительного.

Когда мальчика из семейства Хейнс посреди квартала сбила машина, Рой оказался первым взрослым, который прибыл на место. Он погрузил пострадавшего в машину и привез в больницу, расположенную в близлежащем Эмитивилле. Глэдис рассказала соседям, что Роя всего трясло, когда он вернулся домой, потому что мальчик был товарищем их сына Альберта (тот, как известно, унаследовал второе имя Роя – и первое имя выдающегося дяди-юриста).

«Рой повторял, что сделал все это, потому что на месте этого мальчика мог быть Альберт», – сказала Глэдис.

Когда некоторые подростки принялись парковать свои машины у границ Парк-плейс в любое время дня и ночи, а вдобавок к этому использовать уютные лужайки в государственном парке за домом Роя для своих сборищ с травкой, он не стал медлить с ответными действиями. Как-то вечером он вместе со своей немецкой овчаркой по имени Чемп пошел в парк и открыто выступил против развеселых компаний.

«Слышите – никакой наркоты в моем районе! Проваливайте к дьяволу, и чтобы я вас больше не видел!»

Видимо, слухи о том, что Рой был «большим воротилой» в Бруклине, достигли-таки ушей малолетней шпаны, потому что больше компании не возвращались.

Время от времени Рой и Глэдис устраивали вечеринки для всех, кто жил с ними рядом. Самым большим праздником был День независимости США[35], и всякий раз он заканчивался незаконным фейерверком, неизменно привлекавшим внимание местной полиции. На следующий день Рой выходил на улицу и собирал остатки римских свечей. Один раз сосед пожаловался на то, что несколько больших ракет упали на его крышу. Рой пообещал, что на следующий год фейерверка не будет, и сдержал обещание.

Чтобы поддерживать тот образ жизни, который он вел, Рой был вынужден делать много денег, но с этим не было проблем. С Нино или своей бандой, а иногда и в одиночку он неустанно был в поисках новых возможностей. К примеру, в 1972 году он вступил в Кредитный союз боро Бруклина и за считаные месяцы проторил себе дорогу в совет директоров. Вскоре он показал своим коллегам, как зарабатывать деньги на стороне, используя Кредитный союз для отмывания денег наркодилеров. С молчаливого согласия остальных Рой запустил руку в запасы союза для финансирования своих займов, число которых росло как грибы после дождя. Основными клиентами Роя продолжали оставаться представители автобизнеса, но скоро к ним прибавились дантисты, клиника абортов, блошиный рынок и два ресторана.

Какой-то неизвестный Рою член Кредитного союза подал жалобу с информацией о том, что же именно происходило в нем, и имя Роя впервые попало в полицейское досье. В том же году с подачи информатора агент ФБР сделал скупую пометку в досье: некие люди, известные как Рой и Нино, прибрали к рукам компанию по производству фильмов для взрослых. Это был первый раз, когда имя «Нино» тоже появилось в официальных документах.

В каком-то смысле эта пометка имела даже большее значение, чем обычная фраза, зафиксировавшая определенное нарушение. Из-за нового рода занятий Нино и Роя последний отправился в путешествие по мосту, отделявшему тех, кто просто воровал, от тех, кто убивал. Нино уже перешел на другую сторону. Когда же настал черед Роя, устранившего последний барьер на пути к безудержным преступным деяниям, задира в нем вновь взял верх, но теперь это был уже настоящий монстр.

Кинобизнес Пола Ротенберга был естественным продолжением той деятельности по производству контрафактных кинолент, которую вел Нино, а Рой изыскивал для него новые каналы продаж. Этот бизнес также служил отличной мишенью для вымогательств: прибыльный, но скромный по размерам, незамысловатый и лишь наполовину легальный.

Совместно со своим партнером Ротенберг владел двумя лабораториями по проявке кинофильмов. Лаборатория обслуживала клиентов на коммерческой основе, но сотрудничала и с продюсерами фильмов для взрослых; эти фильмы подчас являлись откровенной порнографией по нью-йоркским меркам.

Подвергшийся аресту четыре раза, сорокатрехлетний Ротенберг признал свою вину лишь однажды: за то, что судья описал как «наиболее неприемлемый вид жесткой порнографии». Он был признан крупнейшим изготовителем подобных фильмов в Нью-Йорке и брал по тридцать долларов за фильм. Жил он с женой и тремя детьми в одном из престижных районов на Лонг-Айленде.

Один из клиентов Роя поведал ему о делах Ротенберга. И вот однажды весенним днем 1972 года Нино и Рой нанесли Ротенбергу визит в штаб-квартиру его компании на Манхэттене. В ходе встречи Нино должен был играть роль хорошего полицейского, Рой – плохого.

Нино предложил Ротенбергу развить его бизнес при помощи связей, которыми обладали он сам и Рой, при условии, что он сделает их теневыми партнерами. Ротенберг ответил, засмеявшись: «Нет, спасибо». Тогда Рой ударил его по лицу, как будто тот был маленьким мальчиком, который плохо вел себя в школе святого Фомы Аквинского. А еще в руке у Роя был пистолет из его коллекции.

Заявлять в полицию было не в интересах Ротенберга, поэтому он и его партнер начали выплачивать Рою и Нино несколько сотен долларов еженедельно. Конкретная сумма зависела от того, сколько фильмов они делали за неделю.

Ротенберг ненавидел, когда его прижимали. Позже его подруга сообщила полиции, что слышала, как он спорил по телефону с кем-то, кого он называл партнером, утверждая, что платит ему слишком много.

«Я только что отвалил ему денег, а он хочет еще», – сказал ей тогда Ротенберг.

Это «сотрудничество» продолжалось год, после чего полиция провела в лабораториях обыск и Ротенберг и его партнер, Энтони Арджила, были арестованы. Полиция конфисковала фильмов с названиями вроде «Глубокая глотка-5» на сумму двести пятьдесят тысяч долларов.

«Мы не считаем, что делаем что-либо предосудительное, – заявил Арджила. – Мы просто зарабатываем себе на жизнь».

Делали они что-либо предосудительное или нет, но обоим было предъявлено несколько обвинений в преступной деятельности и светили внушительные сроки заключения. Нино и Рой внезапно осознали, что у них тоже будут большие проблемы, если Ротенберг или Арджила раскроют в суде их вымогательства.

На следующий день после обыска Рой встретился с Ротенбергом в закусочной и передал ему две с половиной тысячи долларов на адвоката. Кроме того (в данных обстоятельствах это вряд ли выглядело уместным), Рой также выдал ему золотые женские часы, усыпанные бриллиантами, и попросил «распорядиться ими по своему усмотрению». Часы были украдены вместе с автомобилем стоимостью в миллион долларов в аэропорту Кеннеди несколькими месяцами ранее.

Через несколько дней, после тщательного отбора видеозаписей, конфискованных в ходе обыска, полицейские снова навестили Ротенберга и Арджилу. В этот раз они принялись задавать вопросы о чеках, выписанных на имя Роя Демео и обналиченных в Кредитном союзе Бруклина.

– Производственные расходы, – сказал Арджила.

– Платежи вымогателям, – сказал Ротенберг.

После этого Ротенберг отказался что-либо говорить. Пару дней спустя помощник окружного прокурора в Манхэттене вызвал к себе адвоката Ротенберга и убедительно попросил его «убедительно попросить» своего клиента сотрудничать. Если бы Ротенберг рассказал о мафиозном сговоре с целью вымогательства, он мог бы улучшить свое положение. Для обсуждения этого предложения были запланированы несколько встреч, но затем их отменили. Последняя состоялась в пятницу 27 июля 1973 года.

Тем же вечером Рой позвонил Ротенбергу и назначил встречу утром в воскресенье в закусочной, находившейся неподалеку от их домов. Рой сказал, что хочет забрать назад женские золотые часы. В действительности же Нино решил, что Ротенберг должен умереть, и поручил Рою привести это решение в исполнение. До этого Рой уже доказал, что умеет зарабатывать деньги; теперь надлежало убедиться, что он обладает другим необходимым для члена «семьи» умением – убивать.

Рой был рад услужить. Убийство должно было скрепить его союз с Нино и проложить краткий путь к «семье» Гамбино. В сознании Роя убийство, как секс и деньги, было способом показать свое могущество.

Рой сидел в своей машине около закусочной, дожидаясь, когда Ротенберг подъедет. Он не стал тянуть и, наведя на Ротенберга свой пистолет с глушителем, приказал ему выйти из машины, сопроводил его в переулок и дважды выстрелил ему в голову со спокойствием бывалого палача. Никакой суеты, никаких хлопот. Никаких ошибок, никакого чувства вины.

В то время, когда произошло убийство, партнер Ротенберга Энтони Арджила катался на лодке. На допросе он дал ложные показания. Он отрицал даже то, что знал Роя, но детективы, приставленные следить за Роем после убийства, дважды видели их вместе. Арджила знал, что его партнер обдумывал возможность сотрудничества со следствием, но решил, что безопаснее будет хранить молчание, что он в итоге и сделал.

Когда полиция допрашивала Роя, он сообщил лишь свое имя и адрес. Поскольку Арджила опасался за свою жизнь, Рой был уверен, что дело не получит развития, и так оно и случилось. Личность же партнера Роя – человека, известного исключительно как «Нино», – даже не была установлена.

Для тридцатидвухлетнего Роя убийство стало настоящим прозрением. Он пытался объяснить это своим молодым последователям: «Скажу вам так. После того как кого-то убьешь, уже нет ничего невозможного».

3. Высота 875

Впервые в жизни оказавшись в самолете, Доминик Монтильо выпрыгнул из него с парашютом. Какое же славное чувство он испытал, когда парашют раскрылся и он стал парить в небесах над Форт-Беннинг в штате Джорджия, как воздушный шарик! Он орал так, как будто вернулся на Кони-Айленд: «Я в воздухе! Я в во-озду-ухе-е!»

Рядом с ним на землю опускались другие новобранцы. Он уже прошел обучение в пехотных войсках и теперь находился в Школе рейнджеров – на третьем этапе своего пути к «зеленому берету». Если не принимать во внимание спонтанность, с которой он принял это решение, его миссия заключалась в том, чтобы доказать, что он был прав, а Нино – нет.

К антивоенному движению, расцветшему пышным цветом во всем мире, он был равнодушен, как и его сослуживцы. Солдаты в других подразделениях начали приветствовать друг друга словом «Мир!» Рейнджеры, в отличие от них, говорили: «Война!» В длительных переходах по глинистым равнинам Джорджии они распевали армейские песни с таким воодушевлением, о котором генералам остается только мечтать: «Я рейнджер, в воздухе лечу! Дружить с опасностью хочу!»

Чтобы вознаградить себя в конце таких походов, они повторяли наизусть клятву рейнджера, ползя по траншее длиной в сотню ярдов[36], полной нечистот, грязи и мусора: «Я осознаю, чего моя страна ожидает от меня как от рейнджера: двигаться быстрее, идти дальше и сражаться с большей отвагой, чем любой другой солдат. С готовностью проявлю я внутреннюю стойкость, необходимую для выполнения задач рейнджера и завершения миссии, пусть даже в живых останусь я один».

«Пусть даже в живых останусь я один» – эту фразу Доминик стал цитировать в общении с окружающими по возвращении домой.

Через семьдесят семь дней пыток и надругательств над психикой парень из Бруклина и Левиттауна окончил школу рейнджеров, став стройным и подтянутым, уверенным в себе и приобретя привычку выкуривать по две пачки «Кэмел» в день. Его товарищи дали ему кличку «Кряж» – при своем росте в пять футов восемь дюймов[37] он был крепок, как ствол векового дерева.

Затем был Центр специальной военной подготовки им. Джона Ф. Кеннеди в Форт-Брагг в штате Северная Каролина. Там он научился метать топор и использовать еще двести шестьдесят семь орудий убийства, от удавки до пулемета 50-го калибра. Его тренировали сразу по двум дисциплинам – легкое вооружение и бесшумное ведение боевых действий. Когда Доминик наконец получил свой зеленый берет, он был уже полноценным сухопутным воином-невидимкой.

В аэропорту в Нью-Джерси в день, когда он улетал в Южный Вьетнам, его провожали исключительно представители «семьи» Монтильо – никто из Гаджи не приехал. Прощание было трогательным вдвойне, потому что его матери, Марии, незадолго до этого диагностировали болезнь Ходжкина – разновидность раковой опухоли, которая в то время считалась неизлечимой. Врачи давали ей несколько лет, а может быть, и меньше – точно никто ничего сказать не мог.

– Ты не можешь умереть раньше меня, – сказала она сыну.

– Пусть даже в живых останусь я один, мам, – ответил он. – Я обещаю.

В то время карательные акции и борьба с повстанцами были в основном делом «зеленых беретов». Их забрасывали на вражескую территорию, где они взрывали автоколонны, захватывали пленных и распространяли дезинформацию. В одной из таких миссий двумя месяцами позже Доминик спас одну жизнь и, насколько он мог судить, впервые отнял другую. Когда он бежал к вертолету, еще один боец из «зеленых беретов» был ранен снайперским выстрелом. Он обернулся и увидел снайпера, намеревавшегося прикончить его товарища. Он ринулся назад, застрелил снайпера и унес раненого на себе. Его товарищ остался жив, а Доминика наградили первой в его жизни медалью, «Серебряной звездой».

Позже он получил «Бронзовую звезду» за спасение патруля, попавшего в засаду, и помощь в ликвидации пулеметной огневой точки под шквальным огнем. Корреспондент одного журнала узнал об этом и назвал его в своей статье «грубым, как сыромятная плеть», что было затем повторено в местной газете. Чем больше боев он видел, тем меньше значили для него медали. Единственной из них, которую Доминик носил без смущения, был знак пехотинца «За участие в боевых действиях», потому что он был награжден им за то, что находился под огнем тридцать дней кряду. Для Доминика это был больший подвиг, чем единичный геройский поступок.

Он остался в живых. После войны вступил добровольцем в особый патруль 173-й воздушно-десантной бригады, своего родного подразделения. Участники этого патруля были известны как РПДД («разведывательный патруль дальнего действия»). В бытность свою «зеленым беретом» Доминик выполнял задания, во многом схожие с миссиями РПДД.

Он сблизился с пятерыми членами команды РПДД и после возвращения из второй поездки записался на третью вместе с ними. Приехав домой на побывку, он огорошил своим решением мать, но она не стала причитать по этому поводу, ведь сын добавил и кое-что еще: дескать, он собирается сделать карьеру в армии, оставшись на службе по меньшей мере еще на двадцать лет. При ее болезни в последней стадии ей легче было обрести душевный покой, зная, что он будет воевать, нежели беспокоясь о его приключениях в мире Нино.

Нино же, разумеется, пришел в ужас. «Ты и вправду идиот, – сказал он племяннику, – но, видать, везучий!»

Колкости Нино больше не задевали Доминика, ибо теперь он был уверен в том, что заслужил дядюшкино уважение. Нино мог не отвечать ни на одно из шести писем, которые Доминик писал ему из Вьетнама, но племянник расслышал восхищение в дядином тоне, когда тот стал расспрашивать о подробностях, касавшихся выживания в боях и получения наград.

Доминик мог сколько угодно приводить в пример свои тренировки, ссылаться на благоразумие и умение работать в команде, приплетать везение – но никогда не говорил о своем тайном заклинании, помогавшем ему выжить. В трудные времена, когда он прятался в каких-то норах, скрываясь от врага и надеясь, что следующий снаряд врежется в землю где-нибудь подальше, он натягивал на себя пончо, как маленький мальчик натягивает на голову одеяло, и, вспоминая, что когда-то говорил дядя Карло, повторял себе снова и снова: «Я лев, и я лиса. Я лев, и я лиса».

Летом 1967 года двадцатилетний сержант вновь отправился на фронт. Теперь его подразделение дислоцировалось в горных массивах Южного Вьетнама. В холмистые джунгли к западу от Дакто[38] стягивались части Северовьетнамской армии в количестве двенадцати тысяч человек. Их целью было вовлечь американские войска в вооруженный конфликт, и ближе к концу лета им это удалось.

Из всех боев этот был наихудшим. Вражеская армия испещрила холмы туннелями и бункерами, позволившими выдерживать натиск передового американского вооружения и устраивать коварные артобстрелы и пешие вылазки. Личный состав 173-й воздушно-десантной уменьшился со 164 до 44 человек: многих просто разорвало в клочья во время артобстрелов. После одного из них Доминик и те его товарищи, которые могли узнать своих друзей по татуировкам, были направлены в передвижной морг для опознания фрагментов тел.

Его мучали призраки войны. Он никак не мог избавиться ни от страшных образов, которые его преследовали, ни от чувства вины за то, что у него остались обе руки и обе ноги. После еще нескольких коротких боев он был награжден крестом «За выдающиеся заслуги», который был приколот к его мундиру на церемонии, представлявшей собой жуткое зрелище: сто двадцать шесть пар рейнджерских ботинок, выставленных стройными рядами как дань памяти павшим.

К осени командование Соединенных Штатов получило достоверные данные о том, что Северовьетнамская армия отступила в районы ограниченного применения оружия в Лаосе и Камбодже. В ноябре команде РПДД из шести человек, в которую входил и Доминик, был дан приказ обследовать возвышенность, на которой остатки неприятельских подразделений, предположительно, прикрывали отступление. Возвышенность находилась на западной границе Камбоджи и поднималась на восемьсот семьдесят пять метров над уровнем моря, вследствие чего была известна как высота 875[39].

Отряды РПДД нередко оставались в джунглях на срок до двух недель, прежде чем их эвакуировали на вертолете. В их задачу входили сбор информации и по возможности устройство засад на вражеские патрули.

Неотъемлемую часть походной жизни отряда составляла постоянная напряженность, остро приправленная вспышками животного страха, заставлявшего забыть о сорокаградусной жаре, муравьях, пиявках, комарах и ста тридцати одном виде ядовитых змей, обитающих в джунглях и безвредных до тех пор, пока не почувствуют движение.

Доминик был головным дозорным в группе – тем, кто обозревает местность впереди по курсу в поисках признаков жизни или того, что ей угрожает. Он был вооружен обрезом, так как у обреза широкая зона поражения на близком расстоянии. Доминик высматривал наклоненные не в ту сторону кусты, недавно перевернутые камни, неестественно расположенные ветви деревьев. Свою работу он описывал сослуживцам как «чтение между строк» – подарок дяди Нино, о ком он никогда не говорил.

18 ноября 1967 года, на десятый день пребывания патруля на высоте 875, за очередным поворотом тропинки Доминик увидел уступы, явно сделанные рукой человека: короткие стволы бамбука, перевязанные лозой, выложенные друг за другом и уходящие в сторону от тропинки, в заросли. Они казались изготовленными совсем недавно. Противник применял такие дорожные покрытия для спешной переброски людей и техники вверх и вниз по склонам.

Следуя по этим уступам, группа вскоре обнаружила пустой бункер. Очевидно, он был соединен с туннелем, который, скорее всего, вел к пещерам, которые были вырыты неприятелем во время американских артобстрелов. Доминик рассудил, что в данный момент противник скрывается, и повел отряд вверх по склону. Главе группы, дяде Бену, он сказал:

– Они не будут атаковать нас. Им это, черт подери, не надо.

– Не сейчас, – согласился дядя Бен.

– Плохая энергетика здесь, – заявил Боунз, связист.

Двигаясь вверх по склону, патруль обнаружил множество пустых бункеров, туннелей и, наконец, вражеский лагерь, покинутый совсем недавно, судя по пеплу на кострище. Оценивая эти находки, командование в Дакто решило, что вражеские силы остались наверху или внизу горы для прикрытия отхода через границу. 2-й батальон 503-го воздушно-десантного пехотного полка в количестве тысячи человек получил приказ сосредоточиться у основания холма. Утром они должны были начать движение вверх по склону и вступить в бой. Группе РПДД было приказано остаться на ночь там, где они находились, на полпути к вершине.

На рассвете джунгли пришли в движение. Начался подготовительный обстрел бункеров, указанных РПДД: он явился сигналом к началу штурма. В 9 часов 43 минуты утра около пятисот человек – батареи C и D 2-го батальона – начали движение вверх по склону. Группа РПДД должна была наблюдать за действиями сверху. Это был их одиннадцатый день в джунглях. Доминик доложил, что у них заканчиваются припасы и питьевая вода.

Вскоре рация Боунза начала трещать от срочных сообщений. Головной дозорный одного из штурмовых расчетов был расстрелян в упор. Когда его товарищи подошли, чтобы забрать его, неожиданно появились вражеские стрелки и перестреляли всех. Другие пытались прорваться группами большей численности, но были прижаты огнем к земле, и многие получили тяжелые ранения. Личный состав батареи A 2-го батальона, прикрывавшей тыл, под огнем северовьетнамского подразделения, зашедшего сзади, сократился на порядок.

По рации РПДД слышали, как командир обреченной батареи A неистово кричал, что они под огнем, что их обстреливают со всех сторон и что есть опасность полного разгрома. Были слышны стрекот автоматического оружия, проклятья, крики – а затем наступила тишина.

– Чтоб меня, – пробормотал Доминик. – Их раскатали в хлам.

У подножия холма остатки 2-го батальона попали в окружение. Каждый раз, когда войска пытались двигаться в каком-либо направлении, их выкашивал огонь противника. Враг возникал повсеместно и в гораздо большем количестве, чем предполагало командование в Дакто: он двигался вверх и вниз по уступам, пробирался по туннелям, выскакивал из бункеров, пресекая всякую возможность к бегству. Все предыдущие месяцы вьетнамцы избегали контактов с чужими патрулями до тех пор, пока они не убедились в том, что сотни американцев попали в засаду.

2-й батальон, зажатый в стягивающемся периметре, подвергся плотнейшему минометному обстрелу. В кратерах от снарядов вповалку лежали трупы. Живые пытались спрятаться под мертвыми. Взводы численностью сорок человек превратились в группки по десять. Погибло от одиннадцати до тринадцати полевых докторов. Все шестнадцать офицеров выбыли из строя, восемь из них погибли. При попытке доставить боеприпасы и забрать раненых были сбиты десять вертолетов.

Члены РПДД не могли сделать ничего, кроме как сидеть и слушать рацию. Они были полностью отрезаны от батальона плотным огнем. Бежать они тоже не могли, поскольку весь холм был во власти Северовьетнамской армии. Они были словно узники в тюрьме, а в соседней камере резали на части их товарищей. Однако далее должен был настать их черед. Если бы даже им удалось связаться с Дакто по рации, не будучи подслушанными врагом при помощи захваченных радиостанций, шансов выбраться из этого пекла у них не было. Оставшиеся вертолеты продолжали кружить, ожидая любой возможности помочь тем, кто был под огнем. РПДД же были отрезаны и, по всей видимости, тоже окружены.

Когда наступила ночь, они углубились в чащу и соорудили заградительную полосу с минами-растяжками. Огонь внизу продолжался еще несколько часов. Потом звуки взрывов замолкли, и ветер доносил лишь стоны искалеченных людей. Через некоторое время раздались одиночные выстрелы – это вьетнамские военные добивали тех, кого не успели оттащить в укрытие. Когда выстрелы стихли, ветер принес запах горелого опиума – этим успокоительным пользовались вражеские солдаты. Для РПДД это стало верным знаком того, что теперь у них есть несколько часов передышки.

Влажная прохлада опустилась на высоту 875. Когда пришел черед Доминика попытаться поспать пару часов, он свернулся в клубок и натянул на себя пончо. «Я лев, и я лиса. Я лев, и я лиса. Я лев, и я лиса».

Бойцы РПДД оставались в укрытии два дня. За это время они израсходовали всю остававшуюся еду и воду. Утром третьего дня, когда призрачный голубоватый туман окутал джунгли, они услышали приглушенные голоса и шум – враг выводил из пещер новые силы и направлял их вниз по склону, где по-прежнему кипела битва.

4-й батальон, отправленный для помощи 2-му, тоже оказался разнесен в клочья. Было сбито еще несколько вертолетов. Раненые умирали без медицинской помощи. Когда горны в стане врага подали сигнал к началу наступления, руководитель РПДД дядя Бен созвал собрание для оценки ситуации. Без пищи и воды дальнейшее нахождение в укрытии не имело смысла. Пока у них оставались силы сражаться, надо было выбираться.

Радиоперехваты говорили о том, что холм находился в руках многотысячной Северовьетнамской армии. Врагу ничего не стоило направить пару сотен человек для того, чтобы гарантированно накрыть РПДД и «убедиться, что мы не ушли», как сказал дядя Бен.

«Они знают, что мы здесь. Они знают, что нам нужно выдвигаться. Когда они атакуют, мы должны рассредоточиться и продолжать движение. Продвигаться вперед и открывать огонь на поражение при необходимости. Мы же не собираемся полечь здесь из-за этих ублюдков!»

Они выдвинулись. Через десять минут спуска по склону, что был противоположен тому, на котором разгорелось сражение, они уловили движение и нырнули в укрытие как раз вовремя, чтобы не попасть под пулеметный огонь. Доминик слышал, как пули свистели у него над головой, издавая щелчки всякий раз, когда преодолевали скорость звука, и шлепки, когда вреза́лись в бамбук.

Группа рассеялась. Один из разведчиков начал стрелять из всесокрушающего пулемета M-60, разнося в щепки стволы и ветви во всех направлениях. Доминик поднял глаза и увидел очередную жуткую картину: мертвые вражеские солдаты висели на деревьях вверх ногами, как туши на скотобойне. Они заранее привязали себя к ветвям для того, чтобы не потерять занятую позицию из-за какого-нибудь легкого ранения.

«Рассредоточиться! – прокричал дядя Бен. – Открывать огонь на ходу!»

РПДД продирались сквозь чащу, пригибаясь и ведя стрельбу очередями. Меняя направление движения, чтобы сбить врага с толку, они напоролись прямо на него. Передергивая затвор обреза, Доминик выпустил несколько пуль в упор. Бойцы попеременно спасали друг другу жизнь, снимая вражеских солдат, появлявшихся сзади. Сорок минут, показавшихся им часами, они бежали, пригибались, стреляли, пока ответный огонь не прекратился.

Промокшие насквозь и смертельно уставшие, разведчики собрались вместе. Джунгли молчали. Птицы и звери давно оставили эти места. По радио разведчики услышали, что еще один батальон движется вверх по тому самому склону, на котором они находились. Это означало, что вскоре они попадут под подготовительный огонь и бомбежку. Дядя Бен составил маршрут для отхода, который пролегал через недавнее поле боя. Боеприпасы были на исходе. Они двинулись в путь.

Перемещались медленно, вдыхая запах смерти и скользя по земле, выжженной напалмом, порошкообразные остатки которого въедались в форму. С наступлением ночи они вновь спрятались. Доминика трясло от обезвоживания. Его губы потрескались и кровоточили, ноги словно горели. Ему приходилось выкапывать углубления в земле локтями, потому что из-за постоянных обстрелов ладонями он прикрывал уши. Через несколько часов шум утих. Он перевернулся на спину и принялся смотреть на звезды. Он лежал неподвижно, как тело, над которым вот-вот должна была захлопнуться крышка гроба.

С первыми проблесками зари, оглохшие от пальбы и изнемогающие от жажды, они снова пошли. У Доминика оставалось всего три патрона для обреза и одна обойма в пистолете 45-го калибра. Они сразу же попали под обстрел: среди деревьев стали разрываться реактивные противотанковые гранаты. Доминик видел, как упал связист Боунз. Он видел, как дядя Бен побежал по направлению к Боунзу, а потом тоже упал. Вьетнамский солдат вырос из-за кустов и навел оружие на Доминика. Тут дядя Бен приподнялся и застрелил его. Доминик укрылся за деревом и выстрелил по направлению движения в кустах. Больше стрелять он не стал, сберегая последние боеприпасы для ближнего боя. Он был готов, когда пули закончатся, выхватить мачете и умереть с ним в руках, как самурай.

Когда, казалось, настала передышка, он обнаружил, что его ноги находились на виду, и встал, чтобы двинуться дальше. В этот момент в пяти метрах сзади разорвалась граната, мгновенно вырубив его. Осколки прошили его спину и ноги, а ударная волна отбросила его на несколько футов вверх. Он рухнул на землю, как рейнджер с нераскрывшимся парашютом. Это случилось 27 ноября 1967 года, за день до Дня благодарения.

Жизни Нино была присуща определенная военная составляющая, которая впечатлила бы его племянника-разведчика. С самого начала существования мафии ее боссы организовывали свои «семьи» в соответствии со строгой иерархией. На низшем уровне находились «солдаты», такие как Нино. Они образовывали «команды», наподобие отрядов, которые были подотчетны «капо», или «капитанам», а те, в свою очередь, – заместителям босса. Заместители же подчинялись самому боссу.

К большой удаче для Нино, с приходом Карло к власти система претерпела изменения. Чтобы успокоить приверженцев Альберта Анастазиа, Карло назначил заместителем босса протеже Анастазиа, но ограничил его власть таким образом, что ему подчинялись лишь определенные команды, позже известные как «Манхэттенская бригада». Пол Кастеллано, капо Нино, отчитывался непосредственно перед Карло, и с годами зять, двоюродный брат и давний приближенный Карло фактически стал вторым человеком в Бруклинской бригаде.

Как бы то ни было, позиции Нино, несомненно, оставались крепки, потому что он работал на Карло и Пола с начала 1950-х годов. Сейчас он и Пол по-прежнему были близкими друзьями; Пол, которому в 1967 году исполнилось 52 года, был крестным отцом сына Нино – Фрэнка; его дочь Конни была крестной матерью дочери Нино – Реджины. Незадолго до того Нино купил земельный участок на частном острове во Флориде, недалеко от кондоминиума Пола на Помпано-бич, и лелеял планы построить там нечто вроде дома, которым владел Рой.

Понятное дело, особые отношения Нино и Пола предвещали хорошее будущее. Несмотря на возможные несогласия «Манхэттенской бригады», Пол был наиболее вероятным преемником шестидесятисемилетнего Карло. Благодаря своей близости к власти Пол в целом имел наилучшие перспективы в отношении самых разнородных операций, осуществляемых «семьей». Вдобавок он показал себя как успешный делец, превратив мясную лавку своего отца в целую сеть мясных магазинов, к которым добавилась еще и оптовая компания: это позволило снабжать куриным мясом чуть ли не каждый обеденный стол в Бруклине. Кроме того, он был крупным ростовщиком; его доходы достигали нескольких сотен тысяч долларов, что было не меньше, чем у самого Карло.

Все то время, пока Доминик пребывал во Вьетнаме, Монтильо продолжали по воскресеньям навещать Гаджи в Бруклине, особенно после того, как сестра Нино узнала о том, что у нее болезнь Ходжкина. Были и дни рождения, и праздники, и особые события – такие, как рождение у Нино и его жены Роуз четвертого, последнего ребенка, мальчика.

Несмотря на частые встречи, у Энтони Монтильо, инспектора отдела автотранспорта на предприятии неподалеку от Левиттауна, не было близких отношений с Нино. Такое положение дел установилось вскоре после того, как Энтони и Мария поженились. Нино попросил разместить некоторую сумму на банковском счету на имя Энтони, а тот отказал ему. Не имея возможности напакостить своему зятю, как он поступил в свое время с Энтони Сантамария, Нино просто поворчал какое-то время, а потом позабыл об этом.

Отношения инспектора отдела автотранспорта с его пасынком-солдатом были гораздо лучше, но, чувствуя, что он не может состязаться с Нино в борьбе за безраздельную преданность и уважение Доминика, Энтони Монтильо никогда не пытался специально их поддерживать. Вдобавок он полагал, что у Доминика не хватит пороху отказать Нино в сомнительной услуге так, как это сделал он.

«Когда-нибудь Нино попытается переманить Доминика на свою сторону», – частенько предупреждал он Марию.

Некогда располневший Нино нынче был строен и подтянут. Он занимался в тренажерном зале, который оборудовал в подвале бункера. Он сам делал сок из апельсинов, не ел консервированных овощей и по-прежнему пил только вино. Его образ жизни не вызывал особого одобрения у людей вроде Роя, которые изменяли своим женам, но, несмотря на это Нино, оставался преданным супругом. Он души не чаял в своих детях – трех сыновьях и дочери, но требовал, чтобы они вели себя хорошо.

Как и его «кадиллак», Нино всегда выглядел безупречно. Его манера одеваться полностью соответствовала стереотипу, сложившемуся в отношении членов мафии: щегольские костюмы, галстук в тон карманному платку, туфли с цокающими каблуками и ослепительная коллекция наручных часов, колец и браслетов. В своих темных очках, которые он подбирал к каждому костюму, он был неотразим. Его стиль был настолько продуманно изящен, что, когда он вместе с Роуз неспешно входил в престижные заведения наподобие «Клуб 21» на Манхэттене, в котором метрдотелем служил Чак Андерсон, его друг и клиент его ростовщического бизнеса, со стороны казалось, будто он и впрямь хотел, чтобы все знали: он связан с мафией.

Несмотря на то что никто в его семье не догадывался, насколько жестоким он мог быть (поскольку они не знали, как он расправился с убийцей Фрэнка Скализе), темперамент Нино по-прежнему оставался предметом всеобщего изумления. Однажды он находился в своей машине на 86-й улице в Бенсонхёрсте, ожидая, пока жена его брата Роя выйдет из кулинарии. Когда же она наконец появилась – темноволосая версия хорошенькой блондинки Роуз Гаджи, – несколько местных подростков засвистели и заулюлюкали. Одним из хриплоголосых юнцов был Винсент Говернара, бывший одноклассник Доминика по государственной школе № 200.

Посчитав подобные действия личным оскорблением, Нино накинулся на подростков с молотком в руке, который всегда хранил под передним сиденьем; он с яростью махнул им несколько раз перед Говернарой, но тот, будучи боксером, вырубил его прямым хуком в нос. И уже после того как Нино выписали из больницы, взбухшая вена на левой стороне его шеи, казалось, готова была взорваться, когда он орал своему брату: «Когда-нибудь я доберусь до этой сволочи. Я убью этого ублюдка!»

Когда Мария услышала об этой истории, она покачала головой: настолько незначительной была обида и настолько несоразмерной реакция. «Я не хочу, чтобы Доминик работал на тебя, когда меня не станет», – сказала она Нино, в очередной редкий раз нарушив обычные приличия их бруклинских ужинов. Помимо очевидных причин, у нее имелись и другие основания для этого.

– Доминик теперь настоящий американец, ты не можешь ему диктовать. Он не будет жить по твоим правилам.

– Все, чего я хочу, – это чтобы Доминик выжил в этой проклятой, глупой войне.

– Он выживет, – сказала она.

К изумлению всей семьи, Доминик действительно выжил. В тот же день, когда он был отброшен взрывом и серьезно ранен на высоте 875, четверо измученных разведчиков группы РПДД, шатаясь, притащили его и связиста Боунза в лагерь рейнджеров у подножия холма. Группа уже находилась на краю гибели, когда северовьетнамские войска внезапно отступили, дав им возможность ускользнуть. Через две недели Доминик очнулся в военном госпитале, а еще через несколько недель лечения был награжден очередной медалью. Боунз тоже выздоровел. Вместе с другими своими товарищами они, предположительно, уничтожили по меньшей мере пятьдесят вражеских солдат.

В начале 1968 года, еще оставаясь в составе Вооруженных сил, Доминик покинул Вьетнам. Он должен был явиться для отчета в Форт-Брэгг в Северной Каролине, но сначала заехал домой. Его мать устроила в Левиттауне настоящий праздник в честь его приезда; Нино, верный своему принципу никогда не ездить в Левиттаун, на него не явился.

На следующий день Доминик приехал в Бруклин, чтобы засвидетельствовать свое почтение. В свете недавних армейских триумфов его обида на Нино за отказ помочь ему стать известным музыкантом померкла. Он даже приписывал часть своего успеха тому, что рос при Нино и с детства переживал драматические события такие как осада бункера во время мафиозной войны 1957 года. Если не считать резких выпадов Нино, Доминик всегда любил его общество. Единственной ценой, которую Нино назначал за это, было почаще обращаться к нему; но поскольку Доминик признал армейский путь правильным, а путь Нино – ошибочным, заплатить ее было легко.

Нино пригласил его составить компанию ему и Полу Кастеллано с женами на просмотре представления в шикарном отеле «Уолдорф-Астория» на Манхэттене. «Надень свою форму, берет и все медали», – распорядился он.

Лицемерие Нино позабавило Доминика, но он сделал так, как было ему сказано, и тем вечером произвел фурор среди отряда уолдорфских официантов, которые сдували пылинки с его безупречно сервированного стола. У него мелькнула мысль (которая, между прочим, была правдой), что «семья» Гамбино практически возглавляла профсоюз работников отеля.

Через несколько недель, после медосмотра у армейского врача в Северной Каролине, Доминику было запрещено прыгать с парашютом из-за ранения колена, полученного на том холме. В сердцах он принял решение, которое позже подвергалось сомнению, но не изменялось: «Больше я в армию ни ногой!»

К смятению его матери, он снова оказался в Бруклине. До увольнения из армии оставалось несколько месяцев. Его определили в подразделение военной полиции в Форт-Хэмильтон, небольшую базу буквально в миле от дома Нино в Бат-Бич.

Доминику пришлось по душе его новое назначение – ловить самовольщиков, вязать пьяных солдат на Таймс-сквер и иногда обедать в бункере, который находился так близко. Естественно, Нино ворчал, что сидеть за одним столом с военным полицейским все равно что любезничать с копом, – и оказался настроен еще более воинственно, когда Доминик сказал, что после увольнения из армии он намеревается сдать экзамен на поступление в полицию штата Нью-Йорк.

– Буду где-нибудь на севере штата выписывать штрафы за парковку.

– Чушь собачья! Коп – он и есть коп!

Мария Монтильо убеждала сына поступить в колледж, желательно как можно дальше от дома. «Мам, я понимаю, что ты хочешь сказать, но не беспокойся, – ответил он ей. – Такая жизнь, как у Нино, – не для меня».

Незадолго до того болезнь Марии оставила бесцветные волдыри на ее руках, вызывая у каждого вокруг нее вопрос о том, сколько ей осталось. Чтобы порадовать ее, Доминик занялся поисками колледжа, в который принимали всякого, кто не выделялся особыми успехами в средней школе, и нашел заведение с двухгодичным курсом в Майами, штат Флорида. Он объявил, что поступит туда немедленно после увольнения.

Внешне Нино демонстрировал по-отечески заботливый интерес к жизни Доминика. Он никогда не упоминал о делах «семьи» Гамбино в его присутствии и не представлял его Рою Демео или кому-либо из тех, кто на него работал. «Дядья» Карло и Пол всегда подавались в социальном контексте – например, на одном из ужинов Нино постарался пробудить интерес Доминика к дочери Пола Конни, которая была весьма недурна собой.

Доминику нравилась Конни, но чувств к ней он не испытывал. Они вспыхнули по отношению к другой девушке, когда он пришел к Нино на праздник дня рождения его двоюродного брата. Нино устроил все так, что среди приглашенных оказалась служившая в семействе няней девушка, жившая по соседству, чей отец держал бар на Манхэттене. Когда в квартире бабушки Доминик увидел ее, сидящую в кресле закинув нога на ногу, он застыл на месте. Она была потрясающе хороша. У нее были черные волосы до пояса, как у Шер, и кожа цвета кофе с молоком; ее короткое коричневое платье с узором в виде турецких огурцов давало простор для фантазий. Он почувствовал, что ей было бы самое место на рекламной полосе глянцевого итальянского журнала – в непринужденной позе на красном «феррари», – и поскорее ретировался на нижний этаж, лишенный дара речи.

Пытаясь прийти в себя, он спросил Нино:

– Кто эта девушка?

– Наша няня, Дениз Деллисанти. Дениз из сонма святых[40]! Красивое имя, красивая девушка! Почему бы тебе не пойти поговорить с ней?

Бывший разведчик набрался мужества и направился обратно наверх, где он оставил Дениз. О чем они говорили, он почти не запомнил – кроме того, что ей было семнадцать лет и она была младшей из пяти дочерей и только что поступила в Университет Сент-Джонс в Куинсе. Помимо того что она была красива, она была умна, скромна и приятна в общении, и ее фамилия так ей шла: Деллисанти. Действительно, Дениз из сонма святых!

Через шесть недель он пригласил ее на свидание. Они сходили в кино, а затем отправились в дом Нино на чашечку кофе. Он сопроводил ее домой в пол-одиннадцатого вечера. Она жила с родителями, и ей строго-настрого наказали вернуться домой не позже одиннадцати. Свидания быстро взрастили отношения, но до физической близости дело пока не дошло. Она была против интимных отношений до замужества. Доминик, влюбленный по уши, не пытался переубедить ее.

Что же касается Нино, то он мог бы остаться темной лошадкой для ФБР, но только не для родителей Дениз. Они знали некоторых его финансовых клиентов и были не в восторге ни от него, ни от его племянника. Они позволяли Дениз сидеть с их ребенком только потому, что Гаджи жили поблизости и хорошо платили. Доминика возмутило такое предосуждение, но он понимал причину их отрицательного отношения к его беспокойному дядюшке.

Доминик еще служил в армии, когда Нино попросил его оказать ему одну сомнительную услугу. Она была представлена как вопрос чести. Дантист, который жил и работал неподалеку, отпустил недвусмысленный намек в отношении одной из своих пациенток – Роуз Гаджи. Нино воспринял это практически как попытку изнасилования и дал Доминику знать, что он собирается заложить динамитную шашку под парадное крыльцо его дома.

«Он оскорбил мою жену и твою тетю. Это ему покажет, что он должен убраться из этого района, пока ему не навредили по-настоящему. Мы подберемся туда сегодня вечером. Ты будешь меня прикрывать».

Зная Нино и будучи наслышан об истории с Винсентом Говернарой, Доминик был удивлен скорее не преувеличенной реакцией Нино, а его уверенностью, будто племянник ему поможет. Однако из-за того, что целью операции был не человек, а всего лишь крыльцо, он все же последовал за Нино. Через несколько дней после такого предупреждения дантист действительно собрал чемоданы и уехал.

Доминик никогда не говорил Дениз об этом происшествии, равно как и о теневой стороне жизни своего дяди, – разве что завуалированно, на таком языке, который местная девушка наподобие Дениз хорошо понимала. «Забавно, что бывает с людьми в этой жизни, – рассуждал он. – Ты точно знаешь, кто в чем замешан, просто по тому, как они себя ведут, но если они к тебе дружелюбны и относятся хорошо, то они считаются хорошими людьми».

Дениз любили все. Через какое-то время студенческое братство Университета Сент-Джонс избрало ее «Мисс Мю-Гамма-Дельта». Она пригласила Доминика быть ее парой на коронации и последующей вечеринке. Со своей короткой армейской стрижкой он казался не на своем месте: в конце 1968 года его сверстники активно перенимали внешний вид и взгляды хиппи.

На вечеринке он пережил свой первый вьетнамский флешбэк. Он стоял у стены, попивая пиво и наблюдая, как танцуют другие, когда в комнате вдруг как будто раздался взрыв и повсюду разлетелись части тел. Он бросился на пол и закрыл лицо руками. Дениз склонилась над ним.

– Ты в порядке? Что, война?

– Нет, хуже.

Она обняла его.

– Я думаю, слишком много перемен на меня навалилось, – наконец сказал он. – Там было ужасно, а здесь я с тобой, и я счастлив. Это все равно что побывать в аду, а потом сразу вознестись в рай.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – на его глаза навернулись слезы. – Ты делаешь меня счастливым. Видишь, я даже плачу. Не могу в это поверить. Хочешь потанцевать?

– Все что твоей душе угодно.

16 декабря 1968 года Доминик был с почетом уволен из армии, но в душе он навсегда остался в ее рядах. В собственных глазах он оставался военным, и это придавало ему уверенности в своей смекалке, удаче и силе. Его внезапная слабость на вечеринке в честь Дениз была всего лишь одним из последствий былых сражений, которым со временем надлежало исчезнуть. Тем не менее он начал скрывать часть своей военной сущности, потому что его стала привлекать другая сторона культуры того времени. Он, конечно, не пошел бы на антивоенную демонстрацию, но начал носить рубашки с длинными рукавами, чтобы скрыть татуировки воздушных войск на правом предплечье.

Его переполнял оптимизм, но, за исключением отношений с Дениз, прогресс был не так уж велик. Он поступил в колледж Майами-Дейд, но редко посещал занятия. Он и еще несколько ветеранов с подобными настроениями проводили время, принимая ЛСД и слушая музыку в грязном подвале, который они снимали в каком-то гетто. Весной неожиданно появились Нино и Роуз. Они приехали во Флориду посмотреть, как идет строительство их роскошного зимнего дома.

Доминик был смущен и удивлен тем, что Нино не обрушился на него со страстной речью, посвященной его неопрятной внешности и такому же окружению. Вместо этого дядя спросил: «Почему бы тебе не приехать домой?» – добавив, что он собирается купить небольшой бизнес итальянского мороженого в Бруклине. «Управляй сколько влезет, только подстригись и приведи себя в порядок».

Когда Доминик позвонил матери и рассказал ей об этом предложении, она постаралась его отговорить. Она вспомнила, как читала где-то о том, что кого-то занимавшегося подобным бизнесом недавно застрелили прямо на рабочем месте.

– Только в Бруклине тебя могут убить за то, что ты делаешь мороженое, – отозвался он, но этот ответ показался ей слишком легкомысленным.

– Это жизнь твоего дяди, – заявила она. – Не забывай об этом.

Устав от обеспокоенности матери, Доминик принялся носиться с новой идеей. В письме к Дениз он предложил ей сбежать вместе с ним и начать новую жизнь в Сан-Франциско. Он посетил этот город, еще когда приезжал домой на побывку, и его с первых минут поразила пьянящая атмосфера легкости, впервые давшая ему ощущение свободы. Кроме того, Сан-Франциско слыл центром музыкальных инноваций, и ему хотелось дать этой части своей натуры еще один шанс. Он описывал город как волшебную страну, где мечты становятся реальностью.

Когда Дениз сказала: «Может быть», он покинул Флориду и снял небольшую квартиру рядом с домом ее родителей в Бруклине. Нино уже нанял на должность управляющего бизнесом итальянского мороженого другого человека, но Доминик поначалу не видел ничего плохого в том, чтобы принять еще одно предложение дядюшки: стать швейцаром и помощником привратника в «Клубе 21» на Манхэттене, где Нино обладал определенным влиянием благодаря отношениям с Чаком Андерсоном – метрдотелем, который был должником Нино. Доминик уже встречал Андерсона – «Мистера Нью-Йорк», каковым он являлся в колонках сплетен городских газет, – на вечеринках в доме Нино. Дядюшка представлял всем Доминика как героя войны, чьи родственники росли вместе с Аль Капоне.

«Клуб 21» был шикарным рестораном, и завсегдатаи у него были соответствующие: знаменитости, политики и стареющие мужчины в компании молодых женщин. Доминик его возненавидел; он чувствовал себя прислужником и ушел с этой работы через два месяца. «Слишком много засранцев», – объяснил он дяде.

Нино и Пол обеспечили ему зачисление в профсоюз официантов. Он работал барменом на банкетах и свадьбах, но снова почувствовал себя прислужником и уволился после нескольких уик-эндов, несмотря на то что пытался отложить деньги на новую жизнь в Сан-Франциско.

Тогда Нино устроил его в небольшую компанию по благоустройству территории, которой владел брат одного из «солдат» Кастеллано, но работа здесь была нерегулярной и неинтересной. Еще учась в средней школе, Доминик однажды устроился в «Макдоналдс», чтобы подзаработать, но уж «зеленому»-то берету столь простой труд был, по его мнению, не совсем к лицу. С его точки зрения, лучше было быть безработным, чем недооцененным.

Из-за его чрезмерного эгоцентризма сбережения для Калифорнии росли не слишком быстро, а мнение родителей Дениз о нем лишь ухудшалось. Когда Нино через Дениз сообщил им о своем намерении обсудить предстоящую женитьбу, они попросили ему передать, что пока делать этого не стоит.

«Они сказали, что первой должна выйти замуж Мишель, – сообщила Дениз, имея в виду свою старшую сестру. – Только тогда они подумают о моем замужестве».

Выход из ситуации предложила именно Дениз. Как-то вечером, когда они припарковались в популярном у городских влюбленных переулке, шедшем вдоль береговой линии Бруклина, она воскликнула: «А нам не нужно ничье разрешение. Давай сбежим!»

Доминик с готовностью согласился – и предложил уехать немедленно и пожениться где-нибудь по дороге в Калифорнию.

– Нет, мы должны сделать это перед отъездом. Если мы уедем вместе, мы станем спать вместе, а я хочу сначала пожениться.

– Так давай же это сделаем! Не могу дождаться, когда мы уедем из Бруклина.

Восемнадцатилетняя Дениз была очарована его описанием Сан-Франциско. Она была «дитя цветов» даже в большей степени, чем он. Кроме того, она не видела проблем в том, чтобы на время прервать учебу в колледже. Ее успеваемость была высокой, и вернуться к занятиям она могла в любое время. «Мы идем, Калифорния!» – повторяла она.

Влюбленные получили разрешение на брак[41] и поделились своими планами с Марией Монтильо, которая пришла в восторг. Она призвала их немедленно сделать ее бабушкой и вызвалась поговорить от их имени с родителями Дениз.

«Не утруждай себя, ничего хорошего из этого не выйдет», – сказала Дениз.

Без благословения родителей Дениз пастор в церкви Святого Финбара в Бат-Бич отказывался провести обряд. Отказался и пастор прихода Монтильо в Левиттауне. Тогда пара наугад зашла в протестантскую церковь под Левиттауном. Священник обвенчал их на следующий день, 19 января 1971 года.

После того как новобрачные объявили эту новость всем знакомым, мать Доминика устроила прием в Левиттауне. Вся «семья» Монтильо была в приподнятом настроении. Родители Дениз выглядели так, как будто пришли на похороны. Нино отказался посетить это мероприятие, потому что Доминик не известил его заранее.

Оказавшись в Сан-Франциско, Доминик и Дениз обнаружили, что не могут позволить себе снять в нем квартиру, и были вынуждены поселиться в близлежащем городке Беркли. Но и там их скудные финансовые запасы быстро истощились. Когда они уже подумывали о том, чтобы отправиться обратно, владелец дома, где они снимали квартиру, предложил Доминику занять должность управляющего зданием. Одним из преимуществ этой должности была бесплатная аренда квартиры, и Доминик мог выполнять работу в удобное для него время. Он и Дениз занимались любовью, принимали наркотики, ходили на концерты, разъезжали по Северной Калифорнии. Их сказочная жизнь продолжалась целый год.

Дениз оказалась невероятным спутником – стойким, преданным и готовым помогать до самозабвения. Решив, что им нужно больше денег, чем он зарабатывал в качестве управляющего, она устроилась кассиршей в супермаркет, по-прежнему не возобновляя учебу; а он стал посещать дневное музыкальное отделение Мерритт-колледжа в Окленде. Наибольший интерес у него вызывал джаз, и она купила ему саксофон за тысячу двести долларов.

Он быстро сделался искусным саксофонистом. Вместе с четырьмя другими студентами он организовал группу, которую назвали Brooklyn Back Street Blues Band. Всех заинтересовал новый звук – «фьюжн», смесь джаза и рока. На один из их концертов в колледже зашел Фрэнк Заппа[42]. Послушав выступление группы, он уверил музыкантов в том, что им нужно записать демо. Результат был ошеломляющий. Их композиции охватывали множество стилей, но в них в то же время прослеживалась единая музыкальная тема. Это была сложно задуманная музыка, в то же время бурная и хаотичная – как схватка врукопашную на поле боя.

Brooklyn Back Street Blues Band разослали свои записи буквально во все звукозаписывающие компании – а потом ждали, ждали и ждали. «Эти засранцы говорят, что у нас слишком авангардная музыка, – с горечью жаловался Доминик. – Нет у нас товарняка. Мы не Фрэнки Вэлли[43]!»

Мария и Энтони Монтильо, вместе с детьми Стивеном и Мишель, приехали навестить их летом 1972 года. Мария извела практически всю пленку для домашней кинокамеры на пейзажи, которые они проезжали по пути. По приезде в Беркли камерой завладел Энтони. Последний фильм в семейной коллекции Монтильо заканчивается кадрами, на которых Мария, скрестив два пальца на правой руке в знак надежды, стучится в дверь квартиры своего сына.

Здоровье Марии к тому моменту существенно ухудшилось, но об этом никто не говорил, чтобы не огорчать детей. Босс Доминика выдал гостям ключи от меблированной квартиры, и они прожили в ней шесть недель. Этот период в их жизни оказался окрашен горечью из-за болезни Марии и разочарования Доминика, которое вызвала очередная неудача в музыкальной карьере.

После того как Монтильо уехали, Доминик и Дениз пошли в кино на новый фильм «Крестный отец». Конечно же, молодой человек отождествил себя с персонажем по имени Майкл Корлеоне, младшим сыном дона мафии и героем войны, который впервые появляется в киноповествовании в военной форме. Семья и проблемы в отношениях этого персонажа были до боли знакомыми. Подобно своему отцу, он поднялся к вершинам власти над тем, что изображалось как темный, но в чем-то очень благородный мир, и это было окружено невероятно привлекательным, романтическим ореолом.

«Это не про бандитов, – серьезно сказал Доминик Дениз, когда они шли домой, – это про семью».

В следующие несколько дней пара приняла два важных решения: постараться завести ребенка и вернуться в Нью-Йорк, где они подыскали квартиру рядом с домом его умирающей матери. Демо-записи группы Brooklyn Back Street Blues Band и саксофон Доминика отправились в чулан вместе с наследием его предыдущей группы Four Directions и медалями времен Вьетнама. Позже, когда он впервые за долгое время побывал в церкви св. Финбара на Бат-Бич, он стал крестным отцом младшего из детей Нино – мальчика по имени Майкл.

В декабре 1972 года Мария Монтильо легла в больницу. Она пробыла там несколько недель. «Я не умру, пока не родится мой первый внук», – сказала она Доминику. Вскоре она тихо умерла в возрасте пятидесяти двух лет.

Она так и не узнала, какую новость в тот самый день сообщил ее невестке доктор: Дениз была беременна. Подготавливая себя к плохим новостям, Доминик одновременно пытался сосредоточиться на хороших, но это плохо у него получалось. Никогда еще он так глубоко не переживал то, как бок о бок идут по жизни боль и радость, сменяя друг друга в ее непрерывном круговороте.

Гроб с телом Марии был выставлен в похоронном зале конторы «Кузимано и Руссо» в Бенсонхёрсте. В первый вечер панихиды, когда все ушли, туда без приглашения зашел сухопарый человек с глазами непросыхающего пьяницы. Владелец похоронного бюро Джозеф Кузимано попытался выпроводить его.

– Умоляю вас, – сказал этот человек, – она была моей женой.

– Как вас зовут?

– Сантамария. Энтони Сантамария.

– Прошу простить, мы закрыты. Вы можете прийти завтра вечером.

Ранним вечером следующего дня Кузимано рассказал Доминику о том, что заходил какой-то тип, утверждавший, будто бы он когда-то был мужем Марии.

– Он сказал, что его зовут Сантамария.

– Если он вернется, впустите его, – ответил Доминик. С того дня, как он вернулся домой, он узнал от матери еще несколько подробностей о разрыве своих родителей. Это пробудило в нем желание услышать версию отца, но он все время откладывал его поиски. В последнюю ночь панихиды он подождал, пока все уйдут, а потом еще немного, но поскольку желающих отдать дань покойной больше не было, в конце концов ушел и он.

Не прошло и четверти часа, как в зал вошел бывший чемпион по боксу Армейского авиационного корпуса Энтони Сантамария, и Кузимано подвел его к гробу. Несколько минут Сантамария простоял около гроба в молчании, потом произнес «спасибо» и удалился шаркающей походкой, направляясь в дом сестры в северном Бруклине.

Услышав об этом, на следующий день Доминик стал подозревать, что отец нарочно дожидался, пока он уйдет: потому ли, что хотел побыть наедине с покойной, или из-за того, что раньше его сын, избегая встречи с ним, переходил на другую сторону улицы. Судьба не дала ему ответа: вскоре его отец был найден замерзшим насмерть рядом с грудой картона на пустыре. Его сестра похоронила его, не сообщив племяннику. «Его душевная боль была настолько сильной, что он решил просто лечь и умереть», – говорила она своим подружкам.

Со смертью Марии Монтильо в «семье» Гаджи произошли кое-какие изменения. В документе о праве собственности на бункер в 1943 году значилось ее имя. С того времени ни одного собственника добавлено не было. Это означало, что ее муж по закону обладал всеми правами на эту собственность, но он сам никогда не поднимал данную тему. Официально Мария умерла, не имея активов. Но даже в этом случае документ о праве собственности стал бы проблемой, если бы Гаджи когда-нибудь захотели продать дом.

Когда сестре Нино был поставлен смертельный диагноз, Нино дал ей обещание позаботиться о ее детях – Стивене и Мишель.

– Доминик, – сказал он, – уже достаточно большой мальчик, чтобы позаботиться о себе самостоятельно.

– Пусть так и будет, – ответила она.

Тем не менее спустя несколько дней после похорон дядюшка осведомился у Доминика относительно его планов. Доминик поведал ему, что он и Дениз собираются вернуться в Калифорнию, чтобы там произвести на свет малыша и предпринять еще одну попытку построить музыкальную карьеру. Звучало это не слишком убедительно.

Нино заявил, что тот, кто собирается стать отцом, не должен носиться по жизни, как щепка по волнам. «Я покупаю автомастерскую. Ты мог бы стать управляющим», – заявил он.

Частные автомастерские переживали расцвет в Нью-Йорке благодаря тому, что подземка находилась в удручающем состоянии, а такси были практически недоступны в любом районе, кроме Манхэттена. «Пора бы остепениться, – сказал Нино. – Твое место – здесь, в Бруклине».

Доминик попросил дать ему время на размышления. Ему было двадцать пять лет. Прокручивая их беседу в голове, он снова не смог избежать сравнения себя самого с Майклом Корлеоне, а Нино – с Вито, отцом Майкла. Если оставить в стороне романтические фантазии, то автомастерская представлялась абсолютно законным предприятием. Это была солидная работа. К тому же идея о Калифорнии становилась все более призрачной.

И вот, когда Доминик спокойно обдумал все за и против, выяснилось, что от новой работы его удерживают лишь желания покойной матери. Он сказал Дениз, что может работать на Нино и без глубокого погружения в «такую жизнь». Она уже смирилась с неизбежностью этого факта – еще с тех пор, как Доминик вдохновился «Крестным отцом». Ее родители были против их свадьбы – ведь вполне могло оказаться, что он станет таким же, как его дядя, – но Дениз все же вышла за него замуж, потому что искренне любила его. В сознании молодой двадцатиоднолетней женщины Доминик, может быть, и был негодяем, но уж точно не преступником. Неделей позже он принял предложение Нино.

Довольный Нино осведомился: «И где вы собираетесь жить? Вы же не можете оставаться в Левиттауне. Почему бы вам не переехать сюда?»

Верхний этаж дома Гаджи был свободен. Дениз понравилась эта идея. В их распоряжении отныне была большая квартира. В ней она когда-то провела много ночей, будучи няней, а несколькими ступеньками ниже встретила своего будущего мужа. Они переехали в начале 1973 года. Некогда он начал свою жизнь на нижнем этаже; затем, когда его отец ушел из семьи, переместился выше – и теперь, после того как умерла его мать, оказался на самом верху своего родного бункера.

На управление автомастерской Нино выделял ему две сотни долларов в неделю, но раз в месяц вычитал из общей суммы 165 долларов в качестве ежемесячной платы за проживание. Доминика это ужасно злило – как-никак его мать помогала выплачивать ипотеку за бункер, – но он принял эти правила как еще одно проявление специфического поведения Нино: одной рукой он давал, а другой забирал. Кроме того, Нино обеспечил молодую пару мебелью на общую сумму две тысячи долларов (правда, за это вычитал из зарплаты Доминика еще 75 долларов в неделю).

1 августа 1973 года у Дениз родилась девочка. Выбирая имя для малышки, новоиспеченная мать и ее муж хотели воздать дань уважения его усопшей матери, но подумали, что имя Мария может принести ребенку несчастье. Они остановились на имени Камария, в котором «Ка» не имело особого смысла, но служило для придания благозвучности.

Ни тогда, ни когда-либо после Нино не усадил Доминика рядом с собой и не объяснил, как устроен этот мир. Он ни словом не обмолвился о том, что Карло Гамбино контролировал целую империю, управляя отрядами солдат, возглавляемых капо, которые подчинялись заместителю босса. Дядюшка просто понемногу приоткрывал занавес. Иногда он приводил цитаты из своего любимого фильма «Крестный отец». Больше всего ему нравился эпизод, в котором больной дон, передавая бразды правления сыну Майклу, говорил так: «Я не сожалею о моей жизни. Я отказался от того, чтобы как дурак танцевать на канате, который держат все эти придурки… Я не извиняюсь».

– Это про меня, – говаривал Нино. – Я тоже не извиняюсь.

4. Порядок вещей

Неторопливо расхаживая туда-сюда в янтарном свете фонарей у входа в «Вилла Боргезе», ресторан на углу, Энтони Гаджи, казалось, поджидал тех, с кем собирался поужинать. Соседи, которые догадывались, чем он занимается, могли бы предположить, что он решает, стоит ли взять реванш после не слишком удачной игры в кости в подвале соседнего дома. Никто и представить не мог, насколько опасно просто находиться рядом с этим человеком.

Было 2 марта 1975 года. До полуночи оставалось несколько минут. С тех пор как умерла Мария Монтильо, прошло два года. Нино жил в районе Бат-Бич, на северо-западном углу 20-й и Бат-авеню. В квартале к западу по Бат-авеню, в 62-м участке полицейского управления Нью-Йорка, или просто «шесть-два», была пересменка. Нино, находившийся в двух кварталах от своего дома, готовился воздать по одному старому счету.

На углу 20-й улицы он увидел каштановый «плимут». Крошечная точка света блуждала внутри по ветровому стеклу. На переднем сиденье угадывались очертания человека. Нино был доволен – все шло как надо. Потом он заметил машину, припаркованную в запрещенном месте, у гидранта, что делало ее легкой добычей для только что заступивших на смену полицейских из «шесть-два». Из-за этой непредвиденной заминки его сердцебиение участилось. Он вглядывался в полумрак вокруг машины в поисках своего партнера, обычно такого надежного, – Роя Демео. Однако того нигде не было видно.

Нино волновался все сильнее. На этом задании Рой был дозорным, прикрывавшим тыл. Если бы кто-то появился на горизонте, он должен был похлопать по багажнику «плимута» и таким образом подать знак человеку внутри погасить фонарик и пригнуться. То же должен был сделать и Нино. Человек в машине закладывал взрывчатку под переднее сиденье и прикреплял детонатор к двери со стороны водителя.

Машина принадлежала мелкому игроку в кости Винсенту Говернаре, тому самому подростку, который двенадцать лет назад сломал нос Нино, когда тот напал на него и его друзей с молотком из-за того, что те слишком откровенно восхищались хорошенькой девушкой, невесткой Нино.

Этим вечером Нино собирался избавиться от слабого места в своей упорядоченной жизни, исполнив свой давний обет: «Когда-нибудь я достану этого упыря». Его позор и поражение от рук местных подростков несмываемым пятном легли на его репутацию. Он не сомневался, что настанет день, когда это пятно будет смыто. И вот такой день настал.

После той драки семья Говернара уехала из города. Лишь за несколько месяцев до описываемых событий один из людей Нино, осведомленный о сути проблемы, увидел, как Винсент проезжает по кварталу; он пытался следовать за ним, чтобы выяснить, где тот живет, но потерял его из виду. В этот вечер, по дороге к Нино, он снова засек знакомый «плимут», припаркованный в двух кварталах от дома Гаджи. Говернара сам шел прямо в руки к Нино.

Но где же, черт возьми, Рой? Вена на шее Нино вздулась. «Прижав» распространителя порнофильмов Пола Ротенберга, а затем убив его, чтобы защитить Нино и себя от разоблачения, Рой действовал эффективно и безжалостно и показал себя хорошим партнером. Однако позднее, когда худшие из его страхов стали воплощаться в реальность и налоговое управление взялось за расследование его отчетов, Рой стал переживать и начал принимать валиум. Нино, который остерегался даже аспирина, поднял его на смех – дескать, все это расследование не более чем карточная игра для юристов, – но Рой выписывал и выписывал себе рецепты.

Нино решил, что Рой снова запаниковал. Обеспокоенный тем, что человек в машине совершит ошибку и разнесет их всех на куски, он прошелся мимо «Вилла Боргезе» в надежде, что Говернара сидит внутри и ужинает. Рой же пропадал неизвестно где, подвергая всех опасности быть обнаруженными.

Внезапно на тротуаре появилась фигура человека, слишком худого, чтобы быть Роем, – просто прохожий, который подходил к машине сзади. Нино направился вперед, чтобы похлопать по капоту, дав сигнал человеку внутри пригнуться, но было уже слишком поздно. Человек в машине закончил свою работу и стал перебираться с водительского сидения на пассажирское. Он открыл дверь, вышел из машины и столкнулся с прохожим лицом к лицу.

Некоторое время мужчины просто смотрели друг на друга. Затем незнакомец быстро отвел взгляд и продолжил свой путь: как гласит народная молва, это самое мудрое поведение в Бруклине. Если бы его вызвали для дачи свидетельских показаний, он никогда не смог бы опознать в человеке, который вылез из машины, Доминика Монтильо.

В свое время Доминик говорил жене, что на Нино можно работать и без глубокого погружения в «такую жизнь», и вот где он оказался через два года – на самом дне. На этот раз он оказывал содействие в подрыве живого человека, а не просто крыльца. С точки зрения же Нино и Роя, это был просто финальный шаг для принятия Доминика в клуб. Убийство было своего рода обрядом инициации.

Его сердце колотилось как бешеное. На углу он догнал Нино и сердито прошипел: «Какого черта, где Рой? Он чуть все не запорол!»

В этот же момент из ресторана появился Рой.

– Где ты на хрен пропадал? – накинулся на него Нино.

– Надо было убедиться, что парня здесь нет.

– Пошел к черту! Он обедает в «Уайт Касл». Он бывает только на игре – больше нигде. Из-за тебя какой-то чувак чуть не спалил Доминика.

Рой попытался спасти положение, попутно продемонстрировав свою силу:

– Так в чем проблема? Избавимся от него – и всё.

– Да пошел ты! Надо убираться отсюда.

Рою не понравился скрытый намек на то, что он повел себя как трус. Он, напротив, полагал, что действовал с умом. Глупо стоять у машины, пока кто-то внутри возится с гранатой. И вот он пытается помочь Нино разобраться с ситуацией, а взамен получает одно огорчение: «Ну кому понадобится соваться в эту машину? Это же Бруклин!»

Они отошли к дому Нино и встали у входа, ожидая взрыва.

В замки всех дверей машины, кроме водительской, Доминик вставил зубочистки, так что Говернара должен был открыть именно ее. К кнопке замка этой двери он прикрепил леску, а несколько рыболовных крючков на другом ее конце зацепил за кольцо гранаты. Он был уверен, что граната взорвется, но сомневался в том, что взрыв окажется смертельным. Граната была ударно-шоковой – это означало, что ее осколки не разлетятся во все стороны. Пластиковая оболочка ее заряда черного пороха[44] плавилась при взрыве. В замкнутом пространстве (например, в туннеле высоты 875) такой гранатой буквально можно было вынести мозги.

«Когда он откроет дверь, его накроет ударной волной, – пояснял Доминик Нино и Рою. – Ему либо сломает шею при ударе о потолок, либо просто вышибет наружу».

Граната была взята из арсенала Роя, который он прятал в подвале бара «Джемини Лаундж». Рой, заявлявший, что знает об оружии не меньше Доминика, убеждал всех, что она сработает. Все те восемнадцать месяцев, что они были знакомы, Рой частенько посмеивался над Домиником, его опытом ближнего боя и всей этой зеленоберетской чушью. Однажды он принялся напевать издевательскую песенку «Из покоев Монтесумы да к берегам Триполи…»[45]

«Рой, – укоризненно произнес Доминик, – это морпехи, а не сухопутные войска». При Доминике Рой никогда не упоминал о Чабби Демео.

О гранате Рой язвительно сказал: «Она сработает. Тут вам не там – здесь не Вьетнам!»

Около часа ночи, когда все было по-прежнему спокойно, Рой уехал к себе в Массапека-Парк – к валиуму и курительной трубке. Если бы налоговые инспекторы расспросили его соседей, то узнали бы, что в разное время он рассказывал им разные вещи: о том, что продавал подержанные машины, работал в строительной компании и занимался розничной продажей продуктов. Он никогда не упоминал Кредитный союз боро Бруклина, в котором теперь был президентом совета директоров, или о корпорации спортивной одежды S&C – бруклинской компании, где он числился сотрудником. Естественно, не упоминал он и о мафиозной семье Гамбино, в которую, к его глубокому сожалению, он все еще не был принят.

Оставшись наедине с Домиником, Нино сказал:

– Никогда не забывай о том, что сегодня сделал Рой.

– Такое не забудешь. Он меня подставил.

– Как говорят в армии, он оставил свой пост. Помни об этом.

Доминик вдруг ощутил, как по спине пробегает холодок – не столько от слов, сколько от непрошеной мысли: что, если Говернара не выйдет из клуба до утра? В квартале от них была государственная школа № 200. Дети пойдут туда как раз мимо них, подобно тому как в свое время и он сам, и Говернара ходили на занятия, махая по дороге рукой полицейским из «шесть-два». Получается, в этой суете организаторы убийства проявили непростительную беспечность.

Бывший разведчик напрягся: он знал, что произойдет дальше. В последнее время страшные образы со времен Вьетнамской войны все чаще проникали в его сознание. Одно из воспоминаний все время повторялось. Он видел, как собственными руками собирает разбросанные головы, кишки и конечности, и все это выскальзывает у него из рук. Стоя здесь, в темноте, рядом с Нино, он почувствовал, как его мысли переполняются этими оторванными частями тел, и опустился на ступени, чтобы не упасть в обморок.

– Все в порядке? – спросил Нино.

– Да, я просто немного устал.

– Я тоже. Пойду внутрь.

Оставшись один, Доминик решил не ложиться спать – и если к рассвету взрыв не прогремит, удалить гранату. С того момента, как он откроет дверь, у него будет четыре секунды, чтобы вернуть чеку обратно. Больше времени можно было выиграть в том случае, если разбить окно и проникнуть в машину, не открывая дверь; так или иначе, это было вполне выполнимо.

Бессонные ночи стали для Доминика привычными: в последнее время он часто видел кошмары. Один из них был о том, как артиллерийский снаряд пробивает в его груди дыру размером с баскетбольный мяч. Однажды он проснулся посреди ночи с такой болью в груди, что наутро направился в больницу, уверенный, что скоро умрет от сердечного приступа. Кошмары становились все более гнетущими, и несколько месяцев назад он наконец обратился за помощью в Министерство по делам ветеранов США.

Доктор выписал Доминику тот же препарат, который принимал Рой: валиум. В заключении он написал следующее:

Ветеран страдает эмоциональным расстройством в умеренной степени, которая может перейти в тяжелую, что является результатом участия в боях во Вьетнаме… Со времени демобилизации показывает сниженную продуктивность для его уровня интеллекта и качества деятельности в прошлом… Данный паттерн противоположен тому, который превалировал до участия в боевых действиях, когда пациент активно занимался спортом, возглавлял музыкальный коллектив и вел активную социальную жизнь… Его кошмары воспроизводят реальные события, участником которых он был.

«Посттравматическое стрессовое расстройство» – таким термином обозначалась та эмоциональная нестабильность, с которой столкнулись многие ветераны после возвращения домой, когда политики, расколовшиеся на несколько лагерей, низвели их до положения пешек, неудачников, а то и вовсе откровенных негодяев. Доминик не видел связи между стрессом, который он переживал, и своей работой на Нино. Ведь даже ветераны, которые занимались с бойскаутами, страдали от подобных симптомов. Просто вышло так, что его собственная жизнь потекла по такому пути с тех пор, как он начал управлять автомастерской Нино.

Автомастерская «Плаза» позаимствовала свое имя у торгового центра, в котором была расположена. «Кингз Плаза», первая в Бруклине пригородная торговая сеть, находилась у южной границы Флэтлендса и была главным местным торговым районом и всего Канарси. В офисе этой автомастерской в 1973 году Доминик впервые встретил Роя Демео.

Рой приехал вместе с Нино, который наведывался туда дважды в день пересчитать деньги. Нино представил Роя как друга, но Доминик понимал, что если бы Рой действительно был другом Нино, то он познакомился бы с ним значительно раньше. Рой был очевидно моложе Нино и сильно отличался от него. Читая между строк, Доминик оценил Роя как партнера «семьи» Гамбино. Если дядя Нино был подчеркнуто аккуратен в выражениях и во внешности, то Рой был первостатейным болтуном, и свою трикотажную рубашку он носил навыпуск в безнадежной попытке скрасить впечатление от своего обвисшего живота.

Пытаясь наладить отношения с новым знакомым, Рой без умолку болтал. За несколько минут Доминик узнал, где тот вырос, где жил, как зовут его детей, а также о том, что он выжил в автокатастрофе, в которой погибла женщина. А еще он узнал, что, возвращаясь однажды домой и увидев, как столкнулись две машины, Рой остановился и помог одному из раненых водителей. «Оказалось, что этот парень – агент ФБР. Можете себе представить? Я помогал агенту ФБР! Если бы это был налоговый инспектор, я лучше дал бы ему умереть от потери крови».

Рой задал Доминику много вопросов о Вьетнаме, но вопросы эти касались не столько военных действий, сколько оружия.

– У них что, действительно есть бинокли ночного видения? – спросил Рой.

– Конечно, – отозвался Доминик. – Я пользовался таким в разведке.

Рой пригласил Доминика зайти в «Джемини Лаундж», переименованный бар, которым он тайно владел во Флэтлендсе. «Там собираются хорошие люди», – добавил он, используя кодовые слова, значение которых было хорошо известно Доминику.

– У Роя есть целая группа ребятишек, – позже сказал Нино, – настоящие партизаны[46].

– Партизаны?

– На вид им лет по двенадцать, но они уже серьезные ребята.

Через несколько недель, когда Нино наконец привел Доминика в «Джемини Лаундж», тот впервые встретил одного из «партизан» Роя – в тот момент невысокий длинноволосый Крис Розенберг вовсе не показался ему серьезным. Рой представил его как «товарища по автобизнесу», и пока Рой и Нино совещались, молодые люди успели друг с другом поговорить.

Крис был заносчивым и неугомонным. Он сказал, что был «с Роем» с шестнадцати лет (сейчас ему было двадцать три); «его человек» Рой был крупным ростовщиком, хотя и не таким крупным, как «твой человек» Нино. Он занимал деньги у Роя под три четверти процента и ссужал их собственным клиентам под три, а то и пять «пунктов» в неделю. Его клиентами были механики и автослесари в Канарси и Флэтлендсе, где он держал магазин автозапчастей.

«Тебе машина нужна? – спросил он Доминика. – Могу достать по хорошей цене «линкольн» 1973 года, в отличном состоянии».

На тот момент Доминик ездил на джипе, который он купил в Калифорнии. По дороге домой он рассказал Нино о предложении, которое сделал ему Крис.

«Я не хочу, чтобы ты покупал машину у Криса. Она может быть краденая. Крис и его друзья работают с крадеными авто».

Крис работал с Роем, а Рой – с Нино, поэтому Доминик пришел к выводу, что Нино тоже получал прибыль от сбыта краденых машин – хотя, возможно, только в виде отчислений. Он получил определенное удовлетворение, вспомнив, как еще в детстве подозревал, что Нино, владевший тогда собственным рынком подержанных авто, каким-то образом делает деньги на угнанных машинах.

Сидя за рулем своего нового «кадиллака», который был уже третьим с тех пор, как Доминик вернулся из Калифорнии, Нино сообщил, что один его друг может предложить хорошую цену и выгодные финансовые условия для покупки новой машины. Друг этот был одним из заемщиков Нино и владел дилерской сетью «Дженерал Моторс» в Бруклине. Вскоре после этого Доминик уже управлял новеньким «Олдсмобил Катлэсс».

Через несколько недель Нино увеличил зарплату Доминика на пятьдесят долларов при условии, что тот будет забирать еженедельную плату у одного клиента-заемщика на Манхэттене. Теперь по вечерам пятницы Доминик уезжал пораньше из автомастерской и направлялся в знакомое ему место, «Клуб 21», чтобы повидать Чака Андерсона, «Мистера Нью-Йорк». Андерсон выказывал ему уважение больше обычного, но никогда не говорил, почему он должен «Мистеру Бат-Бичу» 25 тысяч долларов.

В 1974 году Нино закрыл автомастерскую «Плаза» – прибыли она не приносила. Оставаясь у Нино на зарплате, Доминик согласился собирать долги и с других клиентов. Но больше Нино за это платить не стал. «Это легкая работа», – заявил он. Клиентами Нино являлись вовсе не автослесари или торчки, игроки и мелкие хулиганы. В основном это были вполне законопослушные бизнесмены, которые вдруг обнаружили, что им нужно оплачивать слишком много счетов.

Одним из таких клиентов была компания-застройщик заведения категории «театр и ужин»[47] в пригородном районе округа Вестчестер, в нескольких милях к северу от Бронкса. Ей не удалось продать акции по хорошей цене, чтобы собрать достаточную сумму для завершения стройки «Вестчестер Премьер Театр» в Тарритауне. Стремясь выполнить свои обязательства, застройщик продал акции со скидкой нескольким артистам, включая Стива Лоуренса, Эйди Горме[48] и Алана Кинга[49]. Тем не менее перерасход на строительство театра на три с половиной тысячи мест оставил его без гроша.

Главный инвестор, мафиозо из Калифорнии, связался с Карло Гамбино, который согласился ссудить 100 тысяч долларов, однако и этого было недостаточно. Тогда другой инвестор, племянник одного из капо Гамбино, проживающий в округе Вестчестер, попросил Нино о встрече в театре, чтобы обсудить очередную ссуду. Нино позвал Доминика сопровождать его, таким образом давая тому возможность стать участником первого для него крупного дела в пользу семейства Гамбино.

Второй инвестор, по имени Грегори де Пальма, запросил ссуду в четверть миллиона долларов. «Многовато, – сказал Нино, – но я переговорю с Полом». Спустя неделю он позвал Доминика в свой офис, расположенный в подвале бункера, и вручил ему коричневый бумажный мешок. «Здесь сто двадцать пять косарей – половина от той суммы, что они хотят. Отнесешь их Грегу де Пальма и каждую неделю будешь забирать у них процент – полторы тысячи. Не давай им водить себя за нос».

Собирая еженедельный «налог», Доминик узнал, что Нино и Пол были равноправными партнерами по кредиту и делали ставку на то, что ангажированные артисты обеспечат аншлаг, тем самым позволив застройщику выплатить как еженедельные проценты, так и всю сумму кредита им и Карло. Театр открылся в 1974 году выступлением Дайаны Росс, но неделя закончилась с убытком, потому что «девушка мечты» обошлась слишком дорого – в двести пятьдесят тысяч долларов.

«Мы снова в жопе», – сказал Доминику де Пальма.

Инвестор из Калифорнии связался со своим приятелем, чьим другом детства был Фрэнк Синатра, в конце концов давший согласие на ряд концертов в течение недели за сто двадцать пять тысяч долларов. Синатра рос на другом берегу Гудзона от Нью-Йорка, в городе Хобокен, штат Нью-Джерси, затем – в сообществе, во многом напоминающем нижний Ист-Сайд времен юности Нино. Он начал выступать в нью-йоркских клубах и, подобно Роки Грациано и Джейку Лямотта, был объектом почитания среди американцев итальянского происхождения. Любое выступление Синатры в Нью-Йорке становилось особым событием.

Карло, Пол, Нино, Доминик, их жены и многие другие из тех, у кого были связи с мафией, посетили первое выступление Синатры. Нино также привел свою мать Мэри, которая безумно хотела побывать на концерте. Перед началом шоу все отобедали в зале театра для особо важных гостей. Благодаря связям они получили лучшие места в зрительном зале; за соседним столиком сидел губернатор штата Нью-Йорк Хью Кэри, а за кулисами каждый из них успел сфотографироваться с Синатрой.

Но то, что даже концерты Синатры не приносили достаточной прибыли, стало очередным тревожным звоночком. Стремясь обезопасить свои вложения, как и инвестиции Пола и Нино, Карло одобрил еще один кредит на сумму семьдесят пять тысяч долларов. Нино передал наличные Доминику, а тот отвез их де Пальма. «Теперь проценты составят два куска в неделю», – сказал Нино.

Тем временем Доминик обзавелся новым Cutlass, а Нино – «кадиллаком». Доминик тщательно следил за тем, чтобы его машина всегда была вымыта и отполирована, поскольку на встречах с важными людьми он был представителем Нино. Доминик старался выглядеть солидно: срезал длинные волосы и выбросил всю нелепую «хипповскую» одежду. Теперь он являл собой возмужавшее воплощение себя же самого времен группы Four Directions: ухоженный, загорелый, с четко очерченными скулами и мощной нижней челюстью, статный и мускулистый. В очередной раз он продемонстрировал свою способность, которую отмечали еще его друзья в средней школе: полностью менять свой внешний облик. Как и раньше, он и сам чувствовал в себе изменения. Он оказался в самой гуще событий как правая рука большого человека. Дениз нравился новый Доминик. Она не хотела знать подробностей, и он почти ничего ей не говорил.

Шли месяцы. Нино постепенно открывал для Доминика свой мир. Несмотря на все, что он видел и слышал, будучи мальчиком, и несмотря на шашку динамита, заложенную под крыльцо дантиста, – только сейчас Доминик начал понимать, насколько опасным человеком был его дядя. Момент истины настал, когда Нино вспомнил о своем конфликте с бывшим одноклассником Доминика, Винсентом Говернарой, подростком-боксером, который сломал Нино нос посреди 86-й улицы.

Даже теперь, рассказывая об этом случае, Нино кипел от негодования.

– В день, когда это случилось, я пообещал себе, что когда-нибудь обязательно доберусь до этой сволочи. Я убью этого ублюдка!

– А почему бы просто хорошенько его не поколотить?

– За некоторые вещи в жизни приходится платить дорого.

Когда Нино и Роуз надолго уехали в свой новый роскошный особняк во Флориде, Доминику понадобилось место для хранения всей наличности, которую он собирал. Вдобавок к сундуку с выдвижными ящиками в своей квартире в бункере он соорудил тайник. Через несколько недель в нем уже лежали 60 тысяч долларов.

Как-то вечером позвонил Нино и велел ему прилететь во Флориду с двадцатью тысячами. Двое грабителей ворвались к Нино и Роуз и вынесли все имевшиеся деньги. Им удалось улизнуть, но они успели испытать на себе гнев Нино.

Воры полагали, что в доме никого нет, но для уверенности позвонили в дверной звонок. Когда Роуз открыла дверь, один уже собирался уходить, но второй выхватил пистолет и, оттолкнув женщину, вошел внутрь. Когда на шум вышел Нино, тот грабитель, который был без пистолета, крикнул подельнику:

– Валим отсюда!

– Эй, засранцы! Вы кто, к дьяволу, такие? – заорал Нино.

– Заткнись, придурок! – заорал в ответ вооруженный грабитель.

– Сам заткнись! Убирайся из моего дома!

Безоружный Нино бросился вперед, но бандит наотмашь ударил его пистолетом по лицу, а потом еще и сверху по голове. На лбу Нино выступила кровь, в глазах все помутнело, и мужчина опрокинулся на пол. Роуз склонилась над мужем, а грабители принялись обыскивать дом…

Слушая историю Нино, ощущая его стальной и твердый взгляд – такой же, каким он становился, стоило ему вспомнить о Говернаре («Суди о человеке по его глазам – глаза не лгут», – любил говорить дядюшка), Доминик не сомневался, что грабители обречены, если, конечно, Нино когда-нибудь удастся их отыскать.

В Бруклине в 1974 году связь между Нино и Домиником становилась все прочнее. Чем чаще Нино говорил о прошлом, особенно о Фрэнке Скализе, тем явственнее Доминик ощущал себя потомком королевской семьи, хоть и вероотступнической. «Фрэнк Скализе был самым прекрасным человеком из всех, кого я когда-либо встречал, – однажды сказал Нино. – Когда все начиналось, он был с Лучано. Он и его брат Джо участвовали в обстреле в Чикаго на День святого Валентина[50]. Капоне, знаешь ли, нанимал людей со стороны».

Впервые в жизни Доминик представил свою родословную так: Лучано, Скализе, Гаджи, Монтильо.

– Не знал, что наша семья так знаменита, – отозвался он.

Своими словами Нино подтвердил его собственные романтические представления:

– В молодости я хотел быть как Фрэнк Скализе и умереть на улице с пистолетом в руке.

– Как Фрэнк.

– Фрэнк не носил оружия. Но мы позаботились о том парне, который завалил Фрэнка и Джо.

– Серьезно? – Доминик постарался выпытать у Нино еще немного информации. Он чувствовал, что еще чуть-чуть – и грядущая исповедь Нино станет очередной вехой в их отношениях.

– Его имя было Винсент Скуилланте. Мы подстерегли его в Бронксе: вогнали ему пулю в лоб, запихнули в багажник, привезли на 10-ю улицу и сунули в топку в ближайшей котельной.

Эти слова прозвучали настолько обыденно, что Доминик понял: в сознании Нино лишение жизни не было убийством – оно было воздаянием по заслугам. Таким же оно стало и в его сознании. Скуилланте убил двоих членов его семьи. Отомстить было естественно – было неестественно не отомстить.

– Как хорошо, что вы добрались до этого ублюдка, – сказал Доминик.

Все еще собирая проценты по кредитам Нино, Доминик по предложению дяди стал время от времени подрабатывать на рынке подержанных машин на Лонг-Айленде. Владелец этого рынка тоже был клиентом Нино и Роя. «Здесь ты многому научишься», – сказал Нино, который стал владельцем такого же рынка, когда ему было 27 – столько же, сколько сейчас было Доминику.

Вместе с владельцем лонг-айлендского рынка и одним из его сотрудников Доминик начал посещать автомобильные аукционы в Нью-Джерси. Автомобили поступали от дилеров новых машин, которые хотели избавиться от старых моделей. После одного из аукционов он поехал вместе с этим же сотрудником в магазин автозапчастей в Канарси. Как выяснилось, тот магазин принадлежал другу протеже Роя – Криса Розенберга. Человек с рынка подержанных машин вручил ему незаполненные бланки документов, а друг Криса передал стопку банкнот.

Доминик подозревал, что друг Криса покупал бланки, которые потом мог использовать для изготовления поддельных паспортов транспортного средства и свидетельств о регистрации. Его подозрения подтвердились, когда Крис пригласил Доминика взглянуть на свою «коллекцию машин». Коллекция – пять практически новых «порше» и «мерседесов» – размещалась на втором этаже склада еще одного из его друзей.

– Они с перебитыми номерами, – заключил Крис.

– Как это – с перебитыми?

– Да вот так. Мы их угоняем, потом меняем серийный номер на кузове и продаем как новые, с новыми документами.

– А откуда вы берете эти документы?

– Есть разные способы, – уклончиво ответил Крис.

Каждую пятницу ранним вечером Нино и Доминик заезжали в бар «Джемини Лаундж». Нино говорил, что по пятницам «Рой и его подельники собираются и делят деньги».

«Джемини Лаундж» располагался в передней половине первого этажа мрачного вытянутого кирпичного здания из двух этажей, расположенного на угловом участке во Флэтлендсе. В неуклюжей попытке сымитировать домик в швейцарском стиле строители разместили на втором этаже скошенные деревянные перекрытия и на каждой стороне установили декоративные деревянные накладки. Тот, кто проектировал наружное оформление бара, попытался обыграть тему шале, выкрасив кирпичи в белый цвет и выбрав готический шрифт для вывески. Оставшаяся часть здания была покрашена коричневой краской двух оттенков.

Внутри «Джемини Лаундж» ничем не отличался от тысячи подобных баров в Бруклине: музыкальный автомат, пинбол, с десяток обшарпанных барных стульев и столько же столов с красно-белыми шахматными досками, которые стояли вокруг небольшой сцены для музыкальных выступлений. Возле барной стойки висела знаменитая передовица New York Daily News, сообщающая о первой и единственной победе «Бруклин Доджерс»[51] в Мировой серии в 1955 году.

Рой и его подельники расположились вокруг двух сдвинутых вместе столов, словно совет директоров. Доминик узнал Криса и нескольких его друзей из магазина автозапчастей, в том числе того, кто заплатил за пустые бланки документов на автомобили. Остальных он не знал, но выглядели они довольно юно и были больше похожи на подростков. Доминика представили какому-то Джоуи, какому-то Энтони, какому-то Пэтти и прочим, имен которых он не запомнил.

Доминик был с Нино, поэтому отношение к нему было соответствующим. Когда Нино и Рой отошли переговорить, он остался выпить с остальными. Стало ясно, что Крис, Джоуи, Энтони, Пэтти и другие были знакомы почти всю жизнь – они общались при помощи междометий, взглядов и жестов, словно были членами какого-то тайного общества.

– Что-то не выглядят они серьезными, – сказал сержант Монтильо по пути домой.

– Тем не менее они именно такие, и я не хочу, чтобы ты с ними водился. Это ничтожества и наркоманы. Общайся с ними только по делу.

– А чем они занимаются?

– Автомобилями и наркотиками. А Рой их прикрывает.

Доминик уже знал, что Нино получает прибыль с угона машин, но о наркотиках он слышал впервые. Нино сторонился тех, кто употреблял вещества, – недавно он вышел из кинотеатра посреди сеанса, когда подросток, который сидел через проход от него, закурил травку. И по иронии судьбы теперь он вел дела с человеком, который финансировал наркодилеров.

Конечно, Доминик не сказал Нино, что принимал ЛСД, иногда курил марихуану, а когда был в Калифорнии, несколько раз употреблял наркотик, который по-настоящему любил, но не всегда мог себе позволить: кокаин.

Что же касается Нино, то его признание было еще одним примером той постепенности, с которой он приоткрывал окно в свой мир. Он готовил Доминика к особой роли. Он хотел проводить больше времени во Флориде, где у него был роскошный дом в Голден-Айлс[52] под Халландейлом[53]. Вдобавок к этому из-за проблем очередного клиента к нему в руки вот-вот должен был попасть прачечный бизнес. Будучи в отъезде, он хотел знать наверняка, что кто-то собирает для него проценты по кредитам в Нью-Йорке и, что не менее важно, служит его глазами и ушами. Это объясняло, почему он представил Доминика Рою и его подельникам, но не хотел, чтобы они сдружились.

Однажды Нино спросил у Доминика, знает ли он, что Энтони Сантамария умер.

– Я слышал, что его нашли на каком-то пустыре.

– Это хорошо, а то я был уверен, что когда-нибудь он обязательно появится. Он обращался с твоей матерью как с собакой.

Теперь-то Доминик знал, что сам Нино и стал причиной некоторых проблем своего отца, когда они жили все вместе, но ничего не ответил дяде. Любая попытка как-то повлиять на сформированное мнение Нино приводила к лишнему напряжению, что было бы особенно неразумно теперь, учитывая, что последние два года Доминик жил с ним под одной крышей и всячески стремился оправдывать доверие, оказываемое ему дядюшкой.

Ему так и не удалось точно понять, был ли это вопрос неизбежности, удобства, слабости характера или – как бы смешно это ни звучало – ви́дения себя героем романтического художественного фильма. Раз за разом он задавал себе вопрос, что мужчина способен контролировать в своей жизни, а что – нет? Однако его ответы всегда оказывались слишком сложны, тонули в ежедневной рутине, а в итоге и вовсе теряли всякий смысл. Сейчас он стоял перед простым фактом: жизнь Нино стала его жизнью, и было подозрительно приятно, что Нино настолько уверился в его преданности, что в его присутствии мог рассуждать о гибели его отца так, будто тот был больным животным.

«Все это в прошлом, – добавил Нино. – Когда-нибудь ты примешь мои дела».

В конце 1974 года Доминик заметил машину Винсента Говернары и попытался следовать за ней, но потерял ее из виду. Он обманом заставил отчима Энтони Монтильо, который все еще работал в Департаменте автотранспорта, пробить государственный номер автомобиля, который якобы поцарапал его машину и уехал. Так он получил адрес проживания Говернары, с которого, правда, тот уже съехал к тому моменту, но это никак не помешало Доминику объявить, что у него все на мази.

«Прекрасно, я хочу завалить этого парня».

За все это время посттравматический синдром Доминика только усилился. Бывали ночи, когда ожившие образы из прошлого буквально лишали его сна – кишки, выскальзывающие у него из пальцев, снаряды, пробивающие грудь, – да такие яркие, что он боялся сомкнуть глаза. Для Дениз стало совершенно невозможно спать вместе с ним, и в конце концов она убедила его обратиться к врачу Министерства по делам ветеранов, что он и сделал 20 декабря 1974 года.

В своем отчете доктор Джеймс Дж. Кэнти записал, что пациент откладывал обращение к врачу, потому что «зеленые береты» не должны жаловаться. Его запись, в частности, гласит: «Полагаю, данный ветеран во время исполнения воинского долга во Вьетнаме получил обширную эмоциональную травму, и его жизнь до сих пор во многом осложнена этими переживаниями».

Уверенный, что кошмары никак не связаны с «такой жизнью», и более того – что следование «такой жизни» как раз способно прогнать кошмары прочь (так он и сказал Дениз), Доминик все больше погружался в нее. 2 марта 1975 года он увидел машину Говернары у игорного заведения рядом с рестораном «Вилла Боргезе» и поспешил домой, чтобы сообщить об этом Нино. Дядюшка позвонил Рою, а тот явился с ударно-шоковой гранатой, которая, как предупреждал Доминик, могла не оказать нужного эффекта, потому что ее взрывная волна получила бы неверное направление, стоило Говернаре открыть дверь машины.

– Если для тебя это тяжело, скажи мне об этом сейчас, – сказал Нино, когда они втроем обсуждали план. – Ты не обязан помогать.

– Нет, я это сделаю.

– Слышишь, Дом? Это тебе не Вьетнам, – сказал Рой.

– Дай сюда чертову гранату!

Винсент Говернара вышел из игорного заведения около двух часов ночи, через пару часов после того, как Доминик заметил его машину. Рой был на пути домой, Нино уже спал, а Доминик сидел на крыльце дома Нино, размышляя о том, как удалить гранату, если она не взорвется к утру, когда ученики государственной школы № 200 пойдут на занятия.

Говернара открыл дверь своей машины с водительской стороны и уселся прямо над гранатой. Рыболовные крючки уже выдернули кольцо. Однако, пока он вставлял ключ в замок зажигания, дверь оставалась открытой.

Взрыв был ужасающим – жертву так и вышвырнуло из машины. Потоком воздуха его подбросило вверх. Бедолага приземлился на другой стороне улицы, сломав ногу, но все остальное осталось целым. А вот машина была полностью разворочена, и осколки стекла разлетелись повсюду. Доминик был совершенно прав, когда говорил о действии ударно-шоковой гранаты. Но, по крайней мере, ночные кошмары с участием искалеченных взрывами школьников обошли его стороной.

II. «Такая жизнь»

5. Ночь ножей

Доминик завоевал уважение молодых последователей Роя Демео, когда тот рассказал им о покушении на жизнь Винсента Говернары. До этого Доминик был просто кем-то, кто находился под покровительством дяди. Он сколько угодно мог считать себя бывшим «зеленым беретом», но теперь он был лишь мальчиком на побегушках, тогда как они – действующими преступниками, играющими в прятки с законом. Однако минирование машины на оживленной улице в двух кварталах от полицейского участка выглядело в их глазах по-настоящему дерзким поступком, чуть ли не подвигом, даже несмотря на неутешительный результат. Кроме того, мальцов Роя восхищала та жажда мести, которой был одержим Нино. Это чувство было им близко – и, как вскоре выяснилось, они оказались способны взыскивать по счетам жестоко и беспощадно.

Все они выросли в Канарси, в квартале затаенной злобы. До Второй мировой войны это был курортный район, подобно Бат-Бич, но не для богатых. Безвкусный парк развлечений «Голден Сити», расположенный у самой кромки океана, был единственным местом отдыха для иммигрантов, оказавшихся отброшенными на край жизни, к огромной зловонной свалке, куда свозили все отходы из Бруклина. На заболоченной местности рядом с водными просторами самовольные поселенцы из Сицилии и южной Италии обитали в хижинах из жести и рубероида и выживали только потому, что ловили моллюсков и разводили цыплят.

Канарси был конечной остановкой часового трамвайного маршрута, начинавшегося на Манхэттене. Это была окраина города, его последняя открытая местность, пока тот дефицит жилья, который породил сооруженные на скорую руку пригороды наподобие Левиттауна, не спровоцировал строительный бум. Застройщики придали Канарси более «городской» вид, сродни Флэтлендсу, создав упорядоченный массив стоящих почти вплотную друг к другу кирпичных зданий и многоквартирных домов, напоминающих картонные коробки. К 1970 году там жили около восьмидесяти тысяч человек. В основном это были сицилийцы, итальянцы из южных областей страны, иммигранты из Восточной Европы еврейского происхождения или же потомки их всех – клерки, курьеры, пекари, портные и рабочие нью-йоркских фабрик.

Многие в свое время бежали из «меняющихся» районов на север и северо-восток – в Браунсвилл и Восточный Нью-Йорк[54]. С приходом иммигрантов с юга Соединенных Штатов и из Пуэрто-Рико цвет кожи представителей этих сообществ стал в среднем темнее, а между старыми и новыми группами населения произошло немало жестоких столкновений. Особенно неспокойно стало в Браунсвилле, где изначально были сильны позиции Мафии. Со временем, однако, даже самые стойкие итальянцы выбрались оттуда и перебазировались в Канарси. В 1972 году так поступил Джон Готти, восходящая звезда в «семье» Гамбино из манхэттенской бригады, несмотря на то что жил он в Бруклине.

Подобно нижнему Ист-Сайду в начале XX века и Браунсвиллу в середине, Канарси 70-х годов целенаправленно взращивал наемных рабочих для «такой жизни». Некоторые местные жители по-прежнему не признавали никакую власть, кроме «семьи», и по-прежнему не доверяли правительству, полиции и даже школам. По этой причине еще в 1970 году среднюю школу окончили меньше половины юных итальянцев в Канарси (имеются в виду мальчики).

Отсутствие жизненных достижений молодежи не помешало канарсийцам выдвинуть инициативу о постройке собственных учебных заведений, когда Министерство образования в 1972 году обнародовало планы по автобусной развозке чернокожих учащихся из тридцати двух общеобразовательных школ в исключительно белые до недавнего времени школы Канарси[55]. Лига гражданских прав американцев итальянского происхождения, основанная двумя годами ранее капо «семьи» Коломбо, помогла организовать нашумевший, но абсолютно безуспешный бойкот. Некоторые протестующие, в жилах которых текла сицилийская кровь, изрядно разбавленная кровью арабских завоевателей, были лишь слегка белее некоторых чернокожих детей.

Участники протеста заявляли, что автобусная развозка вытеснит их с очередного места обитания – и на этот раз им было уже некуда бежать. За спиной Атлантический океан, а афроамериканцы и пуэрториканцы стекались сюда с двух сторон: на западе находился Флэтлендс, но он только строился и жить в нем было значительно дороже. Канарсийцы чувствовали себя отрезанными от мира; их наспех построенный район начинал разваливаться на глазах. Хотя большинство домов были построены на бетонном фундаменте, опиравшемся на скальные образования ниже пористого поверхностного слоя почвы, бульвары и улицы не имели под собой такой опоры и довольно скоро начали вспучиваться и проседать – а ремонтировать их никто не спешил, – так что Канарси, при всей своей новизне, уже казался весьма потрепанным.

Строительный бум выявил уникальность Канарси и в другом отношении. Его свалки и болота были идеальными местами для того, чтобы избавляться от трупов. Пока велась активная застройка, на стройплощадках раз за разом обнаруживалось такое количество человеческих останков, что новости об этом довольно быстро стали обыденными.

Кроме того, Канарси был своеобразным могильником для старых автомобилей. Целые кварталы были отданы сборщикам металлолома и компаниям по переработке утиля, привлеченным относительно низкой стоимостью коммерческой недвижимости. В Канарси и, в меньшей степени, во Флэтлендсе, основные улицы были напичканы коммерческими учреждениями по удовлетворению любых автомобильных потребностей: установка трансмиссии, тормозов и выхлопных труб; переборка двигателя; покраска кузова и обивка салона; имелись также мастерские, обслуживавшие любые автомобили – как иностранного, так и отечественного производства.

В начале 1970-х годов развитую культуру автомобильного потребления начало лихорадить. Из-за инфляции цена даже обычной новой машины поднялась на несколько сотен долларов, создав тем самым на черном рынке дополнительный спрос на угнанные авто, удовлетворить который нашлась масса охотников. Краденая машина с поддельными документами или перебитым номером приносила невиданную прибыль, особенно учитывая, что украсть ее не стоило ничего.

Экономика той поры в сочетании с особенностями индустрии автосервиса послужили катализатором для появления еще одного черного рынка – в сфере замены дверей, кузовов, бамперов, багажников и радиаторных решеток. Цены, которые заламывали дистрибьюторы за такие запчасти, росли быстрее, чем цены на новые машины. К 1974 году автомобиль стоимостью 10 тысяч долларов стоил уже 20 тысяч, будучи разобранным на запчасти. Этот парадокс, как и выросшие за четыре года на 240 % зарплаты профсоюзных работников автомастерских, превратили мелкое ДТП в весьма дорогое удовольствие. В попытках держать прежние цены некоторые страховые компании вынуждали автомастерские закупать бывшие в употреблении запчасти – а некоторые мастерские по той же причине начали закупать запчасти у нелегальных поставщиков, не задавая лишних вопросов.

Так называемые авторазборки вырастали повсеместно. В гаражах и автомастерских, от Канарси и до Флэтлендса, люди с ацетиленовыми горелками превращали угнанные машины в ценные груды запчастей. Разница между новыми и бывшими в употреблении запчастями была существенной. Передний обвес – решетка радиатора, фары и бампер – мог стоить восемьсот долларов у дистрибьютора и двести – на разборке.

Угон автомобилей стал самой развитой сферой нелегального бизнеса в Нью-Йорке и по всей стране. Помимо того, что угонщиков манили высокие прибыли и низкие риски, для совершения подобного преступления не нужно было особо мучиться угрызениями совести, а необходимые умения легко приобретались в автомастерской или на заправочной станции. Плотная жилая застройка Нью-Йорка тоже играла на руку автомобильным ворам: у многих водителей не было своих гаражей, и машины, оставленные на улице или во дворе, оказывались легкой добычей. Способствовала преступной деятельности и низкий уровень работы надзорных органов: с увольнением нескольких тысяч полицейских система уголовного правосудия сосредоточилась на более существенных, насильственных преступлениях. Когда же задерживали угонщика, прокуроры и судьи обычно старались заключить сделку со следствием и не доводить дело до суда, чтобы не создавать затор в потоке более сложных случаев.

В 1974 году в городе было угнано 77 тысяч машин – рекордное количество, восемь процентов от общего числа угнанных машин по всей стране. Десятки из них были на счету молодых людей, которых собрал вокруг себя Рой Демео, – в основном бывших учащихся, отчисленных из средних школ Канарси. Главным участником этой группы и самым приближенным к Рою был Крис Розенберг.

Крис, ростом пять футов пять дюймов[56], был готов выколоть глаза каждому, кто явно обратил бы на это внимание. У него было много пар туфель на платформе – и не только потому, что они были в моде в начале семидесятых, но и потому, что в них он ходил слегка вприпрыжку, будто бы приподнимаясь с каждым шагом. Несмотря на невысокий рост, он был жилистый и сильный: случалось, он нападал на превосходящих его по размеру противников свирепо и внезапно, сразу же после забалтывания их миролюбивыми речами, – уловка в стиле Роя Демео.

В 1974 году Рою было двадцать три. С прямыми каштановыми волосами до плеч, слегка обвисшими усами, в цветастых рубашках и джинсах клеш он выглядел как гитарист хэви-метал группы. Он смотрелся абсолютно на своем месте, когда разъезжал в компании девушек по манхэттенской Гринвич-Виллидж – центру притяжения городской молодежи. Однако кое-что все же выделяло его из толпы: белый «корвет» и спрятанный в нем револьвер 38-го калибра.

На самом деле его первым именем было не Крис, а Харви, но он ненавидел это имя – как и фамилию – Розенберг. Назвать его так было все равно что отпустить едкое замечание по поводу его роста. Он ненавидел свое еврейское происхождение и потому жил отдельно от родителей. Подрастая в квартале Канарси, населенном в основном итальянцами, он пришел к убеждению, что евреи – слабые и запуганные, как его отец. В юности Крис попросил друзей и членов семьи называть его именно этим именем – внятным, мужественным, которое было не в ходу в его квартале, – и опасаясь его неоднозначной реакции, ребята выполнили просьбу.

Это положительно повлияло на его самооценку, но не на темперамент. У него были постоянные проблемы в школе и дома, где мать тщетно пыталась приучить его выказывать уважение к старшим. Его родители были не из ортодоксальных евреев, но любили ездить на отдых всей семьей на еврейский курорт в Катскилл, где Крис не отличался примерным поведением и дразнил других еврейских детей. В конце концов родители сдались. Крис был старшим ребенком в семье, и ему позволили идти своим путем. Большой беды в этом не было: младший брат Криса был хорошо приспособлен к жизни, и у него были все шансы, чтобы достичь своей цели – стать врачом.

Крис был умен, если не сказать мудр, и обладал талантом организатора. Когда ему было всего тринадцать, он покупал и продавал марихуану бесконечному потоку взрослых клиентов, которых всегда было в избытке на заправочной станции. Он также был одаренным механиком и знал об автомобилях все. В шестнадцать лет на заправочной станции в Канарси он встретил дружелюбного и не стеснявшегося в выражениях человека, который стал ему вторым отцом: Роя Демео.

Рою было тогда только двадцать шесть. Проживал он на Лонг-Айленде, но в то же время усердно трудился на поприще теневого бизнеса Канарси и Флэтлендса – своих родных кварталов. Крис знал Роя в первую очередь как человека, связанного с мафиозной семьей Луккезе, который держал свалки и пункты приема металлолома в Канарси. Крис мечтал когда-нибудь войти в мафию. Он понимал, что это маловероятно, потому что туда допускались только чистокровные итальянцы, предпочтительно сицилийцы. Тем не менее друзьям он говорил: «Кто знает…»

На заправочной станции Рой обычно всегда пересекался с Крисом, который продавал марихуану уже не косяками, а пачками. Рою нравились амбициозность парня и то, как он ходил вприпрыжку, задрав подбородок. Он видел в Крисе себя – предприимчивого и уверенного манипулятора. В итоге Рой предложил ссудить Крису деньги, чтобы тот мог продавать не только травку в больших объемах, но и более мощный наркотик – гашиш. В своей жизни Рой попробовал их оба, но пришел к выводу, что употребляют их только глупцы; сам же он остался верен своему любимому наркотику – алкоголю.

За несколько следующих лет по меркам теневого мира Канарси Крис добился значительных успехов. Опираясь на свои познания в автомобильном деле и на деньги, полученные с продажи наркотиков при поддержке Роя, он открыл свою автомастерскую. Название, которое он для нее придумал и которое озадачило большинство его друзей, говорило о том, что он нахватался где-то знаний о психических расстройствах: «Ремонт автофобий».

Постепенно мастерская стала перевалочным пунктом для угнанных и разобранных на запчасти машин. Рой обеспечивал Криса клиентами и связями на свалках, которые служили основным складом нелегальных запчастей для автомастерских. Рой относился к Крису по-отечески. Их разница в возрасте составляла всего десять лет, и Рой мог бы чувствовать себя старшим братом по отношению к Крису, но все же опекал его как сына и ставил его достижения себе в заслугу. Крис был первым молодым человеком, которого Рой пригласил к себе на барбекю, и первым, кого он взял с собой на ферму своего друга Фрэнка Форонджи практиковаться в стрельбе из пистолетов и винтовок.

– Я сделал из Криса того, кем он стал, но парень и сам не промах, – хвастался Рой перед Нино.

– Не пора ли ему подстричься? – отвечал Нино. – Он выглядит как поганый хиппи.

К 1974 году Крис начал представляться незнакомым людям как Крис Демео. Он переехал в фешенебельную квартиру во Флэтлендсе и мог позволить себе покупать все, что хотел: электронику, одежду, – а еще нанимать подростков для ухода за личными автомобилями, «корветом» и «порше». Угоном машин для него занимались множество молодых ловкачей, включая двух чистокровных итальянцев, которые со временем стали его ближайшими друзьями, – Джозефа Тесту и Энтони Сентера. Крис познакомился с ними, когда продавал в Канарси косяки с марихуаной. Они были на четыре года младше него – в 1974 году им было по девятнадцать. Окружающим он обычно представлял их как своих братьев.

Джоуи, как обычно называли Джозефа, и Энтони вправду были как братья, более того – как самые настоящие близнецы. Если Джоуи начинал предложение, Энтони его заканчивал. Они были фанатично преданы друг другу: если кто-то обижал одного, за него мстил другой. Они всегда были вместе и даже росли в одном квартале Канарси, познакомившись с жизненными невзгодами с раннего детства и выработав пренебрежительное отношение ко всему остальному миру.

Энтони исключили из средней школы раньше, чем Джоуи. В остальном второй был заводилой, а первый следовал за ним. Джоуи был на два месяца старше. Он родился в семье водителя грузовика, где, помимо мальчика, было еще четыре сестры и пятеро братьев – или даже шестеро, если считать Энтони. Джоуи был еще и слегка посимпатичней. Во взрослом возрасте он стал напоминать певца Фрэнки Авалона[57], за исключением тех случаев, когда широко раскрывал глаза и расплывался в ехидной издевательской улыбке, не предвещавшей ничего хорошего.

Как и Крис, Джоуи улыбался, когда хотел съездить кому-нибудь по роже – что было весьма частым событием с тех пор, как ему исполнилось тринадцать и его мать умерла от тромба, оставив отца в одиночку управляться с таким выводком (на что тот оказался неспособен).

Их общим друзьям Энтони нравился больше, чем Джоуи, но стоило возникнуть какой-либо проблеме, как за помощью все бежали именно к Джоуи. Когда ему было пятнадцать, соседский тринадцатилетний мальчишка пожаловался, что ему угрожал ножом какой-то пуэрториканский парень из Восточного Нью-Йорка. Джоуи сразу известил Энтони, и в результате целая ватага парней, одолжив у кого-то машину, целый день занималась поисками обидчика.

«Сраному латиносу не позволено приходить сюда с ножом! – кричал Джоуи. – Я этот нож ему в задницу загоню!»

Годом позже, когда Джоуи отчислили из школы и он взялся продавать наркотики и красть автомобили, еще один мальчик из его квартала пожаловался: дескать, учитель несправедливо отшлепал его за то, что он кому-то нагрубил. Джоуи отправился в школу, дождался, пока учитель выйдет, и накостылял ему так, что у того искры из глаз посыпались.

До того как связать судьбу с Крисом и Роем, Джоуи перебивался случайными заработками в качестве помощника мясника (как в свое время Рой) и подмастерья у плотника. Он научился виртуозно обращаться с ножами, но чуть не погиб в драке в баре, вступив в схватку с очередным пуэрториканским противником. Из-за сквозного ранения в грудь он получил коллапс легкого[58], последствия которого преследовали его всю оставшуюся жизнь.

Энтони, который пользовался большей популярностью, чем Джоуи, но такой же свирепый, если его спровоцировать, выследил пуэрториканца и чуть не избил его до смерти. Ростом Энтони был пять футов одиннадцать дюймов[59], на два дюйма выше Джоуи, а силы в нем было куда больше. Перед тем как последовать за Джоуи в мир Криса и Роя, он работал в фирме своего отца по вывозу строительного мусора и в ассенизаторской конторе своего дяди. У него была сестра. Когда ему было восемь, родители развелись, а потом, когда ему исполнилось четырнадцать, поженились снова – но к этому времени Энтони уже был предоставлен сам себе, как в свое время Крис и Джоуи.

По Энтони сохли все окрестные девчонки. Если Джоуи был просто симпатичным и походил на Фрэнки Авалона, то Энтони имел внешность скорее экзотичную и чувственную. Смуглая кожа, пухлые губы, зачесанные назад черные волосы: он выглядел бы своим скорее в Риме, нежели в Канарси. Хотя на деле Джоуи был куда опаснее, внешне казался опасным именно Энтони. Некоторые девушки знали, что на правом плече он носит татуировку дьявола.

Благодаря тому что парни все время были вместе, в том числе в баре «Джемини Лаундж», их прозвали «близнецами Джемини», или «двойными близнецами»[60]. Это имя пришлось им как нельзя более кстати: в греческой мифологии Зевс-громовержец воспитал двух братьев, Кастора и Поллукса, и отправил их на подвиги. Их образы увековечены в названии созвездия Близнецов, а также одного из знаков зодиака. Как показало время, Рой стал для Энтони с Джоуи своеобразным Зевсом, а они – его суровыми Кастором и Поллуксом.

Один из младших братьев Джоуи, семнадцатилетний Патрик, или просто Пэтти, все время увязывался за Джоуи и Энтони. Его отчислили из школы, но при этом об устройстве автомобилей он знал все и мог дать фору не только своему брату, но и Энтони и даже самому Крису. Когда Патрику было четырнадцать, на деньги, заработанные в продуктовом магазине, он купил на свалке машину, починил ее, перебрал двигатель и продал с большой наценкой.

Молодые люди из Канарси не чтили закон и не боялись его. Крис был впервые арестован за угон автомобиля в 1970 году. Джоуи в том же году арестовывали дважды. За плечами Энтони к тому времени было уже три ареста, первому из которых он подвергся в возрасте двенадцати лет. В деле Криса вначале фигурировало уголовное преступление, но затем оно было переквалифицировано в проступок, повлекший за собой лишь штраф. Дело 1971 года о хранении гашиша было откровенно спущено на тормозах, как и дело 1972 года, когда он был пойман с поличным при попытке угона снегоуборочной машины из гаража. Джоуи и Энтони не предстали перед судом ни по одному из дел, поскольку в то время были несовершеннолетними. Только Пэтти был обвинен в нападении, но в итоге и его отпустили.

К тому времени, когда они собрались под крылом Роя, по своей натуре и по опыту уже были вполне готовы к более крупным и более скверным «подвигам». В 1974 году Крис под руководством Роя начал продавать два товара, весьма востребованных на уличном рынке наркотических веществ: кокаин и метаквалон, в виде таблеток известный как «куаалюд»[61]. Его связным был молодой фармацевт, который работал в аптеке, где крал разные наркотики, включая кокаин, предназначенный для медицинских целей. Как-то вечером этот фармацевт организовал судьбоносную встречу: он познакомил Криса со своим автомехаником, молодым румынским иммигрантом по имени Андрей Кац.

Андрею Кацу было двадцать два года. Во Флэтлендсе он управлял автомастерской под названием «Верибест Форин Кар Сервис», в которой работал его отец, плохо говоривший по-английски. Она находилась рядом с мастерской Криса. Родители Андрея во время Второй мировой войны были узниками концлагеря. В Бруклин они приехали в 1956 году.

Андрей вовсе не был скромным иммигрантским дитятей пуританских взглядов. Он позволял клиентам платить ему наркотиками и хвастался, что перед его цыганской внешностью и акцентом не может устоять ни одна женщина. Важности и самодовольства он излучал не меньше, чем любой родной сын Бруклина. Когда Крис сообщил, что может достать запчасти для его мастерской, Андрей сразу же догадался, что запчасти краденые. Вскоре они с Крисом и «двойными близнецами» сдружились настолько, что вместе нюхали кокаин. Однажды они устроили такой дебош на квартире Андрея, что соседи вызвали полицию и им пришлось спустить бо́льшую часть украденного фармацевтом кокаина в унитаз.

В последующие два месяца Андрей покупал кокаин и двигатели «порше» у Криса, Джоуи и Энтони. В августе он приобрел у Криса пистолет 38-го калибра и заплатил ему 7100 долларов за пятидесятипроцентную долю в одиннадцати угнанных микроавтобусах «фольксваген» – «с перебитыми номерами», по выражению Криса. Имея в поставщиках Криса, Джоуи и Энтони, Андрей и сам начал продавать кокаин. Теперь они были повязаны – все были осведомлены о преступлениях друг друга.

В сентябре одного из друзей Андрея задержала полиция: было установлено, что автомобиль числится в угоне. Следствие вышло прямиком на Андрея, и в октябре его арестовали. Однако следователей отдела по борьбе с автопреступлениями не интересовало одно мелкое дело – им нужно было что-нибудь покрупнее. Андрею объявили, что он может во многом облегчить свою участь, если расскажет о преступной сети. После внесения залога Андрей отправился домой и, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что Крис плохо перебил номера – фальшивку было видно сразу.

Как только Крис узнал, что Андрея выпустили под залог, он пришел в мастерскую «Верибест Форин Кар Сервис» вместе с Джоуи и Пэтти Теста. Там как раз были Андрей и его брат Виктор. Крис сразу перешел к делу:

– Советую тебе хорошенько подумать, прежде чем что-нибудь сказать или сделать, а не то будет плохо.

– Пошел ты! Убирайся из моей мастерской!

– Говорю тебе, веди себя поразумнее.

– Пошел вон! Я еще с тобой разберусь!

На следующий день Крис явился в конюшню в Канарси, где Андрей практиковался в верховой езде. Теперь румын просто из гордости отказывался уступать, тем более что виной всему был Крис. Крис дал ему по морде и уехал. Через несколько дней два человека выволокли Андрея из его любимого темно-зеленого «мерседеса», избили рукоятками пистолетов, затем отколошматили дубинками и оставили на улице.

Три дня он пролежал в больнице без сознания. Часть его правого уха была практически оторвана. Лицо распухло настолько, что отец и братья не пустили мать к нему в палату. Когда он наконец обрел способность говорить, он сказал брату, что на него напали Джоуи и Энтони.

«Я разберусь с этим сам, – добавил он. – И дам показания против Криса».

С того дня, когда Андрей выписался из больницы, он всегда носил при себе пистолет, купленный у того же Криса. Он больше не ходил один ни на свидания, ни куда-либо еще. Как-то вечером ему позвонила незнакомая женщина, и сказала, что узнала о нем от одного друга и хочет с ним встретиться. Андрей, самопровозглашенный дамский угодник, уже почти согласился, но почуял неладное и дал ей от ворот поворот.

13 ноября 1974 года, открывая ворота своего гаража, Крис попал под прицельный огонь автоматической винтовки. Он получил три ранения, но удача оказалась на его стороне: пуля, которая должна была попасть ему в грудь, лишь оцарапала кожу, когда он круто развернулся на месте, получив пулю в нижнюю челюсть и еще одну – в правую руку. Он провел в больнице всего несколько дней, но теперь его лицо было изуродовано. Впоследствии он сделал пластическую операцию, но остался недоволен результатом: до конца жизни он сетовал на то, что ему приходилось носить бороду.

Стрелявший бесследно пропал, но Крис был уверен, что покушение дело рук румына, и был прав. Настороженные жители Канарси стали ходить группами и обязательно с оружием. На шестой день после нападения охранник городской тюрьмы, проходя мимо машины, припаркованной у «Джемини Лаундж», заметил пистолет за поясом у одного из троих человек, сидевших внутри (это были Джоуи, Энтони и Пэтти). Из участка «шесть-три» был прислан полицейский Элвин Рут, который арестовал Джоуи и Энтони за ношение заряженных пистолетов, а также другого оружия – ножа у Джоуи и дубинки у Энтони.

В этот момент на сцене появилось еще одно действующее лицо. Это был некий Генри Борелли. Задний двор его дома граничил с задним двором дома Джоуи. Когда Джоуи связался с ним из тюрьмы, он не мешкая отправился в суд и внес залог за Джоуи и Энтони. По сравнению с ними двадцатишестилетний Генри был почти стариком, тем более что был женат и имел двух дочерей, – парням он нравился и часто бывал на барбекю, которые Джоуи время от времени устраивал у себя на заднем дворе. С Крисом, своим сверстником, Генри тоже был дружен, но в меньшей степени. В действительности Генри познакомился с Роем раньше, чем Крис, и испытывал нечто вроде ревности, видя, насколько стали близки с годами Крис и Рой. Тем не менее Генри поддерживал хорошие отношения с Крисом и был одним из его поставщиков марихуаны и гашиша.

На Джоуи и Энтони произвело впечатление то, что Генри периодически ездил в Марокко за очередной партией гашиша. Правда, во время последней поездки его арестовали. На его счастье, при нем была лишь пробная партия. Его отпустили, но предупредили, что если он попадется еще раз, то получит пожизненный срок. Этот эпизод настолько обескуражил его, что он стал подумывать о смене работы. Официально он числился в автомастерской своего отца; были времена, когда он хотел стать полицейским и даже успешно сдал экзамен на поступление в полицейскую академию, но затем в связи с дефицитом бюджета набор был прекращен, а вскоре он навсегда лишился этой перспективы: дважды его арестовывали за мелкое ограбление.

После того как Джоуи и Энтони вышли из тюрьмы, а Крис – из больницы, они собрали совещание с Роем и Генри, чтобы решить вопрос, как быть с Андреем Кацем и обвинениями в ношении оружия, выдвинутыми против Джоуи и Энтони.

Рой заявил, что о последнем не нужно беспокоиться: с помощью его адвоката они отделаются легким испугом, то есть будут освобождены на поруки. Но Андрей – это совсем другое дело. Памятуя фразу Роя: «После того как кого-то убьешь, уже нет ничего невозможного» – то, что он сказал им теперь, уже не выглядело столь шокирующим:

– То, что он знает о машинах, может вам навредить. Просто убейте ублюдка. Чего вы боитесь? Шлепните его и избавьтесь от тела. Нет тела – нет преступления.

– Я не боюсь! – сказал Крис. – Эта сволочь разукрасила мне лицо!

Джоуи и Энтони тоже не боялись. Не боялся и Генри. Ведь Андрей пытался убить Криса. Этого было достаточно. Отомстить было естественно; не отомстить было неестественно.

Крис рассудил, что теперь им нужен способ выманить Андрея на неподконтрольное ему пространство. Андрей по-прежнему перемещался в лучшем случае между домом и автомастерской, и всегда в сопровождении брата. Генри, который был ловеласом, несмотря на то что был женат, поведал, что у него есть идеальная приманка – прехорошенькая молодая женщина, живущая на Манхэттене. Когда-то между ними что-то было, а теперь они просто друзья.

Генри позвонил этой женщине и попросил ее приехать в мастерскую к Андрею и пофлиртовать с ним, чтобы он пригласил ее на свидание. Она согласилась (хотя и без особого энтузиазма), но затем пошла на попятную, и об этой идее все позабыли.

Тем временем в январе 1975 года в кабинете окружного прокурора Бруклина румын опознал Криса как главного угонщика автомобилей. Через несколько дней Крис узнал об этом от Роя, которого, в свою очередь, предупредил некто, пришедший как-то вечером в бар «Джемини Лаундж». Не говоря ни слова, этот человек стоял снаружи в тени и ждал, когда к нему выйдет Рой, который в тот момент разговаривал с Домиником Монтильо. Доминик был там на задании по сбору средств для Нино. Рой пообщался пять минут с незнакомцем с курчавыми волосами и лицом, испещренным шрамами от угрей, после чего гость ушел.

«Это мой контакт у окружного прокурора, – сказал Рой Доминику. – Он коп. На любого чего хочешь нароет».

«Контакт» был на самом деле следователем по угонам в Куинсе; брат его партнера работал барменом в «Джемини Лаундж». Он мог служить наглядной иллюстрацией того, почему Рой всегда пытался наладить отношения с людьми и играл на их слабостях. Этот полицейский любил делать ставки на спорт. Рой насадил его на крючок, попросив своего двоюродного брата, заправлявшего в то время букмекерской деятельностью в «Джемини Лаундж», присмотреться к его расходам. Для полицейских и пожарных делать ставки в «Джемини», в том числе при исполнении служебных обязанностей, было обычным явлением. В дни больших соревнований у бара так и толкались полицейские легковушки и пожарные грузовики.

После того как карманный полицейский Роя ушел, снова вернулись к идее Генри Борелли – подключить к делу его знакомую, хорошенькую женщину, чтобы выманить Андрея. Генри вышел с ней на связь.

В возрасте двенадцати лет Бабетт Джудит Квестл попросила друзей называть ее «Джуди» из-за того, что в новом мультфильме, который показывали по телевизору, имя Бабетт носила обезьянка. Джуди родилась в зажиточной семье, жившей на Манхэттене, но выросла в пригородах Лонг-Айленда. На Манхэттен она вернулась в 1970 году, чтобы забыть и оставить в прошлом неудачную помолвку.

Вначале она жила на 27-й улице, после чего переехала вместе с подругой в квартиру на девятом этаже дома на 37-й улице, между Парк-авеню и Мэдисон-авеню, в благополучном квартале Мюррей-Хилл. Дом находился в густозастроенном районе, неподалеку от польского представительства при Организации Объединенных Наций, за углом от консульства ФРГ в Нью-Йорке и в нескольких домах от городской резиденции писателя Уильяма Ф. Бакли. Джуди и ее подруга купили старый диван в клетку и лампу Тиффани[62], расставили по всей квартире свечи и декоративные плетеные изделия, повесили плакат с рекламой мюзикла «Волосы»[63] и начали получать удовольствие от жизни.

Ненастным вечером 1972 года Джуди случайно остановила одну из машин из автомастерской тестя Генри. Водитель, с которым она познакомилась, позже свел ее с Генри. Для него измена жене не представляла сложной задачи, равно как для нее – свидание с женатым мужчиной. Своего жениха Джуди к этому времени уже позабыла; ей было двадцать пять, жизнь ее проходила в танцевальных клубах до утра, она была кокетливой, яркой и носила кожаные сапожки в стиле Нэнси Синатры[64]. После работы они с подругой спали до десяти вечера, потом танцевали до четырех утра, спали несколько часов, шли на работу, после чего цикл повторялся заново. В то время она работала секретарем в «Кац Андервеар Кампани».

Подобно Джоуи и Энтони, высокий, смуглый и симпатичный Генри казался весьма привлекательным. Он был хорошо сложен и придирчиво относился к тому, как выглядели его прическа и одежда, – такой человек был бы идеальным кандидатом на пост у дверей «Клуба 21». При виде него Джуди чуть не выпрыгнула из своих кожаных сапог. Спустя годы она не могла точно припомнить, занялись они любовью на первом или же на втором свидании, – помнила только, что это произошло практически сразу.

После разрыва той давней помолвки Джуди не пренебрегала многочисленными случайными связями. Она успела завести знакомство с несколькими байкерами из «Ангелов ада»[65], но Генри оказался совершенно другим – в нем была какая-то неуловимая таинственность. Он рассказал ей, что был заключен в тюрьму в Турции за контрабанду драгоценностей, и однажды спросил, не согласится ли она помочь ему переправить из Венесуэлы похищенные изумруды.

Генри, обладавший богатым воображением, по максимуму использовал свой опыт ареста в Касабланке – Джуди это казалось чем-то невообразимым. Она считала его безобидным мечтателем, пока однажды вечером он не показал ей пистолет, который носил с собой. Несмотря на это, она продолжила с ним встречаться, но спустя несколько месяцев они все же расстались. Клубная жизнь Джуди и брак Генри не дали развиться их отношениям и они договорились остаться друзьми.

Друзьями они были уже три года, когда в марте 1975 года Генри вдруг появился у нее в квартире, чтобы лично разъяснить подробности дела, о котором он говорил ей по телефону несколькими месяцами ранее. Джуди обратила внимание на то, что ее китайский мопс по имени Агата, всегда любившая сидеть на коленях у гостей, испугалась Генри и выбежала из комнаты. Тем не менее Джуди выслушала Генри. По его словам, некий Андрей задолжал ему деньги, но стоит ему, Генри, попытаться с ним об этом заговорить, как тот либо прячется от него, либо грозится вызвать полицию.

– Я просто хочу, чтобы ты встретилась с этим парнем и он пригласил тебя на свидание. Тогда я смогу поговорить с ним о моих деньгах, – убеждал он ее.

– Ты точно хочешь просто поговорить?

– Я ни за что не втянул бы тебя во что-нибудь нехорошее.

Джуди решила дать ему понять, что она приличная девушка.

– Если ты хочешь поговорить с ним – это одно дело. Но учти, что я не желаю знать, о чем вы там будете разговаривать. И не хочу, чтобы это происходило в моем доме.

Генри ответил, что это само собой разумеется, и предложил купить ей что-нибудь в подарок.

– Нет, – отрезала она. – Пусть это останется просто услугой. Только пообещай, что ты не причинишь ему вреда.

Генри пообещал.

Прошло еще два месяца, за это время была предпринята попытка убийства Винсента Говернары. Генри время от времени звонил Джуди и говорил, что дело затягивается, и просил оставаться на связи. Затем, уже в мае, Андрей обострил сложившуюся ситуацию, дав показания перед бруклинским большим жюри[66] и раскрыв некоторые тайны не только Криса, но и Роя.

Как и все, что касается заседаний большого жюри, это должно было остаться тайной, но тут к Рою снова пришел его «контакт». Сразу после ухода продажного следователя появился Доминик.

Когда речь заходила о букве закона, Рой стремился к тому, чтобы все думали, что он знает столько же, сколько его знаменитый дядюшка-юрист. Поэтому Доминик отчетливо слышал, как Рой говорил Крису, что расследование большого жюри ни к чему не привело. Вот если дело дойдет до суда и Андрей снова начнет давать показания – тогда у них будут проблемы.

«Надо вывести румына из игры, – добавил Рой. – И чем скорее, тем лучше».

В первую неделю июня Генри позвонил Джуди и сообщил, что настала пора воспользоваться ее услугами.

– Мне точно нужно это делать? – спросила она.

– Точно, – ответил он.

Джуди повесила трубку и не мешкая отправилась в магазин одежды. Она выбрала облегающие оранжевые брюки клеш и оранжевую с желтым блузку – ей казалось, что она будет смотреться лучше в теплой цветовой гамме.

Согласно плану Генри, он должен был подобрать ее 12 июня в обед у здания, в которое она недавно устроилась работать, – у туристического агентства Болгарии на 42-й Ист-стрит на Манхэттене, и отвезти в автомастерскую Андрея во Флэтлендсе. В то утро она надела свои обновки, добавив к ним каштановый парик с челкой и белый зонтик с подходящей по цвету сумочкой. Несмотря на то что шел дождь, поверх волос, будто диадему, она нацепила темные очки.

В Бруклине к Генри и Джуди присоединился Джоуи. Они высадили Джуди у автомастерской Андрея. От нее требовалось зайти внутрь и спросить о некой несуществующей машине.

– Как я узнаю этого Андрея?

– Он носит усы, – ответил Джоуи.

– Его имя будет написано на футболке, – сказал Генри. – И он хорош собой.

– Откуда вы знаете, что он пригласит меня на свидание?

Генри и Джоуи ухмыльнулись.

– Пригласит, – в один голос ответили они.

Джуди вышла из машины в нескольких кварталах от мастерской и продефилировала перед «Верибест Форин Кар Сервис». Едва войдя внутрь, она увидела Андрея, разговаривающего по телефону, и какую-то молодую женщину за прилавком. Как она узнала позже, женщина была невестой Андрея, ярой противницей сексуальных отношений до брака. Они с Андреем пришли к договоренности о том, что он может встречаться с другими женщинами, пока они не поженятся.

– Мне нужен белый «порше», его оставила здесь моя подруга, – провозгласила Джуди.

– У нас нет такого автомобиля, – ответила женщина. Джуди изобразила огорчение и продолжила стоять на своем. Тогда Андрей положил трубку – такой клиент явно требовал его личного внимания.

– Чем могу помочь?

– Мне нужно забрать из ремонта автомобиль моей подруги, белый «порше».

– Давайте посмотрим в цеху, – Андрей улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, довольная тем, что ее чары подействовали столь быстро. – Пройдемте со мной.

Мастерская была невелика, в ней стояло всего несколько машин. Ни одна из них даже с натяжкой не подходила под описание Джуди.

– Вот моя машина, – сказал Андрей с лучезарной улыбкой, указывая на свой «мерседес», который он расценивал как «очень даже неплохой». – Может быть, машина, которую вы ищете, находится в другом месте?

– Мне сказали, что она здесь.

Он возразил в том духе, что, очевидно, это все-таки не так, а она сказала, что ее подвезли друзья и теперь ей придется взять такси.

Андрей заглотил наживку.

– Позвольте подвезти вас до дома?

– Да ничего страшного. Я доберусь сама.

– Может быть, встретимся как-нибудь?

Пауза.

– Может быть.

– Вы любите танцевать?

– Еще как!

– Когда же мы встретимся?

– Может быть, завтра вечером?

– Отлично!

Андрей выглядел так, будто выиграл главный приз в лотерее с самым большим призовым фондом в мире. Она дала ему телефонный номер, в котором пара цифр отличалась от ее номера, и сказала, что ее зовут Барбара. Они договорились встретиться около ее дома на 37-й улице.

Ощущая странную смесь стыда и триумфа, она вышла из мастерской и направилась к месту встречи с Генри и Джоуи.

– Похоже, он неплохой парень, и выглядит неплохо, – произнесла она задумчиво. – Вы ведь с ним только поговорите?

– Да, только и всего, – промолвил Генри.

В этот день Джуди взяла выходной. Они довезли ее до дома и поднялись к ней в квартиру. Генри достал стеклянную трубку и выложил дорожки кокаина. Они с Джоуи нюхнули. При Джуди ее друг делал это впервые.

На следующий день, в пятницу 13-го, Генри позвонил Джуди и сказал, что явится к ее дому к семи часам вечера и будет ждать Андрея. Она позвонила Андрею и подтвердила, что будет ждать его перед домом около половины девятого.

Предвкушая незабываемое свидание, Андрей пораньше ушел из мастерской. Он принял душ и надел коричневые туфли на платформе, белую рубашку с рисунком в виде бежевых геометрических фигур и бордовые расклешенные брюки. Свой костюм он дополнил красно-белым шейным платком и свитером нежно-розового цвета. Под брюками на нем было надето то, что судмедэксперт впоследствии опишет как «шелковые желтые женские трусы».

Движение по направлению к Манхэттену было довольно плотным, и Андрей оказался на месте только через пятнадцать минут. Джуди, наблюдая с девятого этажа, увидела его темно-зеленый «мерседес», который медленно двигался на восток по 37-й улице, а затем свернул направо и исчез на Мэдисон-авеню. Через несколько минут он появился снова. Вероятно, Андрей решил, что Джуди не дождалась его и ушла внутрь, и стал парковаться на единственном свободном месте, где как раз нельзя было ставить машину из-за пожарного гидранта.

Внезапно откуда-то появился белый «линкольн», принадлежавший отцу Генри Борелли, и заблокировал машину Андрея у тротуара. Из него выскочили три человека, окружили «мерседес» и распахнули его двери. В одном из них Джуди узнала Джоуи Тесту. Она также узнала невысокого жилистого человека, которого видела с Генри лишь однажды и запомнила, что его звали Крис. Энтони Сентера она не узнала, поскольку раньше никогда его не видела.

Андрей вышел из машины, но бежать не пытался.

Джуди показалось, что она услышала, как Генри сказал из «линкольна»: «Мы просто хотим поговорить».

Она увидела, как на улице Андрей пожал плечами и развел руки в стороны, будто в недоумевающем жесте. Один из мужчин закинул руки Андрея ему за голову и стянул их веревкой. В следующее мгновение Андрея затолкали в «линкольн», и машина скрылась из виду.

Чувство вины волной захлестнуло Джуди Квестл, и она бросилась на кушетку. Она сотрясалась от ненависти к самой себе из-за того, что так подло манипулировала Андреем и оказалась настолько наивной, поверив Генри. Джуди просидела у окна всю ночь, надеясь, что Андрей или еще кто-нибудь придет забрать «мерседес». Она была слишком напугана, чтобы заняться чем-нибудь еще.

Утром взору полицейского Льюиса Фирберга предстало странное зрелище: дорогая машина, кое-как припаркованная у пожарного гидранта, люк в крыше открыт, двери распахнуты, а на заднем сиденье у всех на виду лежит кожаный пиджак. Во второй половине дня машину увез эвакуатор. В голове Джуди, которая это видела, одна страшная картина сменяла другую, но она и представить себе не могла, что́ произошло на самом деле.

Четверо похитителей привезли Андрея в Куинс. Должно быть, он начал умолять их убить его, как только они втащили его в разделочный цех супермаркета «Пэнтри Прайд», где их уже ждал Рой, которого туда впустил один из его друзей; своей банде Рой велел сделать так, чтобы Андрея больше никто никогда не видел. Как они утверждали позже, он должен был именно «исчезнуть». Если бы тело нашли, они сразу попали бы под подозрение.

Испытанным методом Нино было сожжение. Метод же, к которому собирался прибегнуть Рой, предполагал расчленение.

Нельзя сказать, что расчленение было чем-то неслыханным в преступном мире, но даже в мафии такое средство считалось радикальным, и не у всех хватало духа им воспользоваться. Для Роя это был еще один способ продемонстрировать свою силу – как, впрочем, теперь и для Криса, Джоуи и Энтони.

Нервничал только Генри.

– Рой, для тебя я готов пристрелить кого угодно, но это… Нет уж.

– Да это все равно что разделать оленя, – отвечал Рой. – Только будет немного странно, если ты начнешь делать это, пока парень еще жив.

Похитители заранее решили дать Крису возможность отомстить за себя и лично подготовить жертву к расчленению. Его названые братья Джоуи и Энтони держали дрожащего Андрея, а Рой и Генри стояли в сторонке и наблюдали. Крис шесть раз с яростью вонзил длинный разделочный нож в сердце Андрея. Это было сделано с определенной целью: чем быстрее сердце перестанет перекачивать кровь, тем меньше грязи оставит после себя жертва.

Когда Андрей, мертвый, повалился на пол, Крис с маниакальным исступлением продолжил ударять его ножом, теперь уже в спину, – еще пятнадцать раз. Рой и Джоуи, оба обладавшие опытом помощника мясника, показали остальным присутствующим, как нужно разделывать тело. Они вытащили обвалочные ножи и надели белые халаты мясников и желто-оранжевые резиновые перчатки.

«Надо подождать немного, – сказал Рой, – пока кровь не свернется».

Рой и Джоуи принялись стаскивать с трупа одежду. Крис и Энтони развернули зеленые мешки для мусора и бечевку. Генри, почувствовав, что его тошнит, вышел на улицу – якобы для того, чтобы встать на стреме у черного хода.

Нарушая свое же правило не пить на работе, Рой время от времени прикладывался к литровой бутылке виски. Так же пришлось поступить и остальным, пока Рой отрезал жертве голову, а потом – уже вместе с Джоуи – отпиливал конечности. Крис и Энтони заворачивали части тела в мешки для мусора и перевязывали бечевкой.

В конце концов, обезумев от жажды мести за свое обезображенное лицо, бородатый Крис схватил голову Андрея и пропустил ее через машину для прессовки картонной тары.

Когда с «грязной» работой было покончено, вернулся Генри и вместе со всеми занялся методичной отмывкой помещения. Они терли пол швабрами, оттирали раковины и ножи, соскабливали остатки мозгов с поверхностей прессовочной машины. Затем они забрали части тела, одежду, а также пустую бутылку из-под виски и закопали все это поглубже под слоем гниющих овощей в мусорном контейнере за магазином.

Ночь ножей ознаменовала становление банды Роя, союза пяти преступников. Рой обозначил путь, по которому за ним последовали Крис и преданные ему братья Джоуи и Энтони. Слабость Генри не помешала ему стать их полноценным партнером; кроме того, как показало время, огнестрельное оружие отнюдь не вызывало у него рвотного рефлекса в отличие от лицезрения расчлененных тел.

Так образовалась банда, перед которой впоследствии трепетали другие банды и которая могла бы ускользнуть от всевидящего ока закона, если бы не допустила одну маленькую ошибку: по выходным с территории супермаркета вывоз мусора не производился.

Двумя днями позже, в воскресенье, какой-то бродяга рылся в мусоре в поисках пищи. Он наткнулся на большой мешок с мясом и, полагая, что нашел отходы после разделки туши быка, унес его с собой. Расположившись неподалеку, он распаковал мешок. Обнаружив, что в нем находится вовсе не бык, он бросился бежать, но его собака осталась рядом с мешком и начала громко лаять, привлекая внимание прохожих, которые вызвали полицию.

Сальваторе Наполитано, первый полицейский, прибывший на место, отправился к мусорному контейнеру, распаковал еще один мешок и немедленно вызвал судмедэксперта, а та уже развязала остальные восемь, после чего сложила части тела на брезент, как головоломку. Отсутствовавшие гениталии так и не были обнаружены.

Посоветовавшись с судмедэкспертом, детектив Майкл Уолш донес до своих коллег следующую мысль: «Это сделал мясник или некто со знанием человеческой анатомии». Джеральд Керинс, как человек имевший высший полицейский чин, сообщил репортерам, что они имеют дело с «яростным, свирепым, жестоким нападением».

В городском морге главный судебно-медицинский эксперт доктор Доминик Димайо, начиная вскрытие, произнес для записи на диктофон: «Голова отделена от тела и спрессована до состояния блина». Когда-то давно представители одной из бригад «семьи» Димайо начали писать свою фамилию немного по-другому. Доктор Димайо и не догадывался, что ему предстоит стать одним из действующих лиц шоу ужасов, режиссером которого был сын его двоюродного брата Энтони – Рой Демео.

6. Карта убийств

Влекомая Генри, Джуди Квестл ступила на территорию зла, о котором ничего не знала и которое было готово поглотить ее целиком. Если бы она знала, как расстался с жизнью Андрей Кац, она никогда в жизни не позвонила бы в «Верибест Форин Кар Сервис». Но она сделала это – за день до того, как его останки были обнаружены. Как можно более невинным тоном она спросила у женщины, взявшей трубку, на месте ли Андрей.

– А разве он не с вами? – ответила ей обычно миролюбивая, но сейчас не на шутку раздраженная невеста Андрея, не без оснований полагая, что разговаривает с той самой эффектной Барбарой, которая была у них несколько дней назад.

– Он не пришел на свидание. С тех пор я его не видела.

– Странно.

Джуди не знала, что еще сказать, и повесила трубку. В понедельник она позвонила снова. К телефону подошел некто, назвавшийся Джорджем. Разговаривал он с ней весьма резко. «Вам лучше рассказать все, что знаете, полиция церемониться с вами не будет». Джордж попросил ее назвать свою фамилию и настоящий телефон. Джуди пустилась лгать, в том числе о том, что они с Андреем всего лишь договорились встретиться на 37-й улице, а на самом деле она живет дальше от центра города, на 58-й. Потом она повесила трубку.

Во вторник ей позвонил человек, который всегда начинал разговор одинаково, представляясь как Генри. Он извинился за то, что не позвонил раньше.

– Ты, наверное, нервничала.

Джуди говорила отстраненно. Она беспокоилась о том, как бы не показаться сердитой: возможно, она была в опасности.

– Что случилось? Его машина простояла там целые сутки. Что вы с ним сделали?

– Его просто слегка побили. Лежит себе в какой-нибудь больнице.

– Надеюсь, его не убили? Я этого не вынесу!

– Не волнуйся, все с ним в порядке.

В среду Джуди снова позвонила в «Верибест Форин Кар Сервис», на этот раз с работы, но теперь уже никто не брал трубку. Тогда она позвонила в магазин по соседству с автомастерской.

– В семье владельца траур, – ответил ей мужской голос. – Андрей умер. Он попал в аварию.

От этих слов у Джуди перехватило дыхание. Вполне возможно, она упала бы в обморок, но тут зазвонил телефон.

– Генри.

Джуди сжалась от страха, но попыталась взять себя в руки. Она вспомнила, как кто-то говорил, что ФБР прослушивает все телефонные разговоры, особенно туристов. Она разузнала у Генри его номер и бросилась на 42-ю Ист-стрит, где находился телефон-автомат.

– Он мертв, – без предисловий сказала она. – Так?

– Да.

Оказавшись на шумной 42-й улице, одной из самых оживленных в мире, люди поневоле подмечают то, что происходит вокруг. Джуди, которая теперь всерьез начала переживать за собственную жизнь, произнесла:

– Полиция, наверное, уже ищет меня.

– Не волнуйся. Даже если они тебя найдут, просто скажи, что ничего не знаешь.

– Генри, я видела все из окна. Видела, как на шею Андрея что-то накинули. Видела Джоуи. Видела другого – того еврея, как его – Крис? Кто-нибудь еще все это видел?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Gene Mustain, Jerry Capeci. Mob Star: The Story of John Gotti (1988). – Примеч. ред.

Вернуться

2

Алфабет-Сити (дословно: «Алфавитный город») – район в Ист-Вилледж на Манхэттене, Нью-Йорк. Название происходит от авеню A, B, C и D. Примерно с 1900 года в районе жили в основном еврейские, ирландские и итальянские иммигранты. Сегодня Alphabet City – модный район. – Примеч. ред.

Вернуться

3

Традиционное место массовых собраний. В 1960-х годах парк стал местом проведения демонстраций против войны во Вьетнаме. Кроме этого, всегда был прибежищем бездомных и перевалочным пунктом для наркоторговцев. – Примеч. ред.

Вернуться

4

Потогонная форма производства характеризуется крайней степенью эксплуатации трудящихся. Как правило, к работе в неприемлемых условиях привлекались малоимущие, безработные и иммигранты. – Примеч. ред.

Вернуться

5

Около 173 см. – Примеч. пер.

Вернуться

6

Примерно 72,5 кг. – Примеч. пер.

Вернуться

7

Корейская война – конфликт между КНДР и Республикой Корея, длившийся с 25 июня 1950 по 27 июля 1953 года. Часто этот конфликт времен холодной войны рассматривается как опосредованная война между США c их союзниками и силами КНР и СССР. – Примеч. ред.

Вернуться

8

Бетти Грейбл (англ. Betty Grable; 1916–1973) – культовая американская киноактриса 40-х годов, певица и танцовщица, источник вдохновения для художников жанра пин-аппин-ап и любимица американских солдат. – Примеч. ред.

Вернуться

9

Более 90 кг. – Примеч. пер.

Вернуться

10

Примерно 1,72 м. – Примеч. ред.

Вернуться

11

Конфирмация – обряд, который проводится в некоторых религиозных общинах как средство подтверждения духовной зрелости. Согласно традиции (в основном католической и англиканской), в результате конфирмации молодые люди официально становятся прихожанами. – Примеч. ред.

Вернуться

12

Авеню A – улица в боро Манхэттен, проходящая с севера на юг к востоку от Первой авеню и к западу от авеню B. – Примеч. ред.

Вернуться

13

Роберт Фердинанд Вагнер II (младший; 1910–1991) – американский политик, который занимал пост мэра Нью-Йорка с 1954 по 1965 год и был президентом района Манхэттен с 1950 по 1953 год. – Примеч. ред.

Вернуться

14

«Little Darlin'» – известная песня, прославившаяся благодаря группе Diamonds. – Примеч. ред.

Вернуться

15

«At the Hop» – песня группы Danny and The Juniors. – Примеч. ред.

Вернуться

16

Кэтчер (англ. catcher – ловец) – в бейсболе и софтболе игрок обороняющейся команды, который находится за спиной бэттера (отбивающего) и принимает мяч от питчера (подающего). – Примеч. ред.

Вернуться

17

США не были разрушены войной, ветераны возвращались домой с деньгами, поэтому американцы 1950-х годов могли воплощать в жизнь самые смелые мечты. Беби-бум и повышенный спрос на комфортное домовладение привели к серийному строительству доступных загородных домов, рассчитанных на одну семью с несколькими детьми. – Примеч. ред.

Вернуться

18

The Shirelles – американская герл-группа, одна из первых в своем роде. Была очень популярна в конце 1950-х – начале 1960-х годов. На момент образования в 1957 году все четыре участницы были ученицами старших классов. – Примеч. ред.

Вернуться

19

Little Anthony and the Imperials – американская мужская вокальная группа, основанная в 1950-х годах. Образована в Бруклине (Нью-Йорк), стала популярной быстро и надолго. Визитная карточка – баллады про любовные страдания. – Примеч. ред.

Вернуться

20

Дешевое крепленое белое вино, представленное в 1957 году известной калифорнийской винодельней E&J Gallo. Одно из самых популярных калифорнийских вин. – Примеч. ред.

Вернуться

21

Карнеги-холл – концертный зал в Нью-Йорке, на углу Седьмой авеню и 57-й улицы Манхэттена. Одна из самых престижных в мире площадок для исполнения классической музыки. В Карнеги-холле также устраиваются концерты джазовой и легкой музыки. – Примеч. ред.

Вернуться

22

Сонни и Шер – американский поп-рок-дуэт супругов Сонни Боно и Шер, существовавший в 1964–1977 годах. – Примеч. ред.

Вернуться

23

Ричард Бёртон (1925–1984) – валлийский актер, семикратный номинант на премию «Оскар». На пике своей популярности в 1960-е годы считался одним из самых высокооплачиваемых актеров Голливуда. – Примеч. ред.

Вернуться

24

The Four Seasons – американская вокальная группа, добившаяся международной популярности в начале 1960-х годов. – Примеч. ред.

Вернуться

25

Силы специального назначения Армии США (англ. U.S. Army Special Forces, также широко известны как Green Berets «Зеленые береты») – отборные подразделения Армии США, предназначенные для ведения партизанской войны и организации специальных операций (контрпартизанских, диверсионных, контртеррористических и т. д.). – Примеч. ред.

Вернуться

26

Война во Вьетнаме – один из крупнейших военных конфликтов второй половины XX века, оставивший заметный след в культуре и занимающий существенное место в новейшей истории Вьетнама, а также США и СССР, сыгравших в нем немаловажную роль. Развивалась с 1955 года до падения Сайгона в 1975 году. – Примеч. ред.

Вернуться

27

Рейнджеры – воздушно-десантные диверсионно-разведывательные подразделения в составе сухопутных войск США. – Примеч. ред.

Вернуться

28

Один из районов в юго-восточной части Бруклина. – Примеч. ред.

Вернуться

29

Жилой район в юго-восточной части Бруклина. – Примеч. ред.

Вернуться

30

Brooklyn Dodgers – бейсбольная команда Высшей лиги, основанная в 1884 году как член Американской ассоциации до вступления в Национальную лигу в 1890 году. Оставалась в Бруклине до 1957 года, после чего клуб переехал в Лос-Анджелес, штат Калифорния. – Примеч. ред.

Вернуться

31

Prince of the City – американский триллер 1981 года о борьбе с коррупцией в полицейском управлении. Serpico – американский биографический фильм, вышедший в 1973 году и повествующий о полицейском Фрэнке Серпико, выступившем с разоблачениями массовой коррупции в полиции. Ирония судьбы в том, что оба фильма – про полицию, а играет в них настоящий преступник. – Примеч. ред.

Вернуться

32

Капореджиме (от итал. caporegime – глава «команды», часто сокращается до капо) в терминологии итало-американской мафии – представитель одной из высших ступеней в криминальной лестнице, который подчиняется непосредственно боссу криминальной «семьи» или его заместителю. – Примеч. ред.

Вернуться

33

Фейгин (в русских переводах чаще Феджин) – вымышленный персонаж, один из злодеев в романе Чарльза Диккенса «Оливер Твист»: лондонский старик, который учит бездомных мальчиков быть карманниками, а затем скупает их краденое добро. – Примеч. ред.

Вернуться

34

Некоторые любители драг-рейсинга знакомы с «Бродвейским Фредди» ДеНеймом, гонщиком с Восточного побережья, который печально известен тем, что украл Funny Car (тип гоночной машины) Дона Шумахера со стоянки мотеля в конце 1960-х годов. Он также угонял простые автомобили и был киллером преступной семьи Гамбино, когда Нью-Йорк находился под властью мафии. – Примеч. ред.

Вернуться

35

Отмечается 4 июля. – Примеч. ред.

Вернуться

36

Примерно 91,5 метра.

Вернуться

37

Примерно 1,72 метра.

Вернуться

38

Битва при Дакто (англ. Battle of Dak To) – общее название серии самых ожесточенных боев между подразделениями Вооруженных сил США и Южного Вьетнама, с одной стороны, и Северного Вьетнама – с другой, произошедших в ноябре 1967 года на Центральном плоскогорье Южного Вьетнама. – Примеч. ред.

Вернуться

39

Штурм высоты 875 американскими войсками стал самым кровопролитным эпизодом всего сражения. Батальон 173-й команды, начавший штурм 19 ноября, понес тяжелейшие потери. После прибытия еще одного батальона высота была взята 23 ноября. Взятие высоты 875 считается концом битвы при Дакто. – Примеч. ред.

Вернуться

40

Dellisanti – здесь мы имеем дело с игрой слов. – Примеч. пер.

Вернуться

41

Чтобы провести гражданскую или церковную церемонию бракосочетания в США, необходимо заранее получить разрешение на брак (marriage license) в офисе округа, это может быть отдел в мэрии (City Hall) или в суде (Court House). Нужно успеть провести бракосочетание в течение определенного срока после получения этого разрешения – от 10 до 90 дней в зависимости от штата. – Примеч. ред.

Вернуться

42

Американский композитор, певец, мультиинструменталист, продюсер, автор песен, музыкант-экспериментатор, а также звуко- и кинорежиссёр. Выпустил более 60 студийных альбомов, которые записывал как со своей группой The Mothers of Invention, так и сольно.

Вернуться

43

Фрэнки Вэлли (англ. Frankie Valli, наст. имя Francesco Stephen Castelluccio; род. 1934) – американский певец, известный как фронтмен поп-группы The Four Seasons и обладатель мощного фальцета. В середине 1960-х, оставаясь участником группы, Вэлли начал сольную карьеру. Триумфа достиг с песней «Can’t Take My Eyes Off You». – Примеч. ред.

Вернуться

44

Дымный порох (также черный порох) – исторически первое метательное взрывчатое вещество, состоящее в основном из трех компонентов: селитры, древесного угля и серы. Среди его явных недостатков, по сравнению с бездымным порохом, – весьма малая мощность. Кроме того, как следует из названия, при сгорании он образует плотное облако дыма, усложняющее визуальный контроль результатов обстрела. – Примеч. ред.

Вернуться

45

«From the halls of Montezuma to the shores of Tripoli…» («Гимн морской пехоты») – официальный гимн Корпуса морской пехоты США, старейшая официальная песня в Вооруженных силах США. – Примеч. ред.

Вернуться

46

Партизан (от итал. partigiano – сторонник определенной общественной группы) – член народного вооруженного отряда, самостоятельно действующего в тылу врага. В США тоже были свои партизаны – во время Гражданской войны 1861–1865 годов, главным итогом которой стало законодательное запрещение рабства. Некоторые штаты превратились в поистине партизанские края, несмотря на карательные действия армии. – Примеч. ред.

Вернуться

47

Театральное представление в зале перед обедающей публикой. – Примеч. пер.

Вернуться

48

Стив Лоуренс (1935–2024) – американский певец и актер, наибольшую известность которому принесли в основном песни, записанные с женой Эйди Горме. – Примеч. ред.

Вернуться

49

Алан Кинг (1927–2004) – американский актер и комик, известный своим язвительным остроумием. Написал несколько книг, продюсировал фильмы и играл в пьесах. – Примеч. ред.

Вернуться

50

Бойня в День святого Валентина (англ. St. Valentine's Day massacre) – название, которое получила расправа итальянских мафиози из группировки Аль Капоне над членами конкурирующей ирландской группировки Багса Морана, в результате которой было застрелено семь человек. Произошла в Чикаго 14 февраля 1929 года, во время действия «сухого закона» в США. Событие получило широкое отражение в массовой культуре. – Примеч. ред.

Вернуться

51

Бейсбольный клуб основан в 1883 году в Бруклине (Нью-Йорк) как «Бруклин Грейс», и выступал под этим названием до 1932 года. Сейчас клуб существует под названием «Лос-Анджелес Доджерс».

Вернуться

52

Группа из четырех барьерных островов на побережье юго-восточного штата Джорджия, США. – Примеч. ред.

Вернуться

53

Халландейл-Бич – город на юге округа Бровард, штат Флорида, США. – Примеч. ред.

Вернуться

54

После Второй мировой войны большое количество пуэрториканцев с Карибских островов и афроамериканцев с юга эмигрировало в Нью-Йорк в поисках работы. Во второй половине ХХ века Восточный Нью-Йорк оказался населен преимущественно афро- и латиноамериканцами, что принесло множество новых социально-экономических проблем, включая массовую безработицу и преступность. Браунсвилл же всегда отличался высоким уровнем бедности и преступности среди всех районов Нью-Йорка. – Примеч. ред.

Вернуться

55

Имеется в виду лихорадившая чуть ли не всю страну в 1960–1970-х годах борьба с расовой сегрегацией в школах. – Примеч. ред.

Вернуться

56

165 см. – Примеч. пер.

Вернуться

57

Фрэнки Авалон (род. в 1940 г.) – американский певец и актер, один из наиболее талантливых представителей «филадельфийской школы» рок-н-ролльщиков, с 1958 по 1960 год поющий идол подростков. – Примеч. ред.

Вернуться

58

Пневмотораксом называется коллапс (сжатие) одного или обоих легких. – Примеч. ред.

Вернуться

59

180 см. – Примеч. пер.

Вернуться

60

Здесь мы имеем дело с игрой слов. Gemini – латинское название зодиакального созвездия Близнецы и соответствующего знака зодиака. Gemini twins – это и «близнецы из Джемини», и «близнецы вдвойне». – Примеч. пер.

Вернуться

61

Quaalude, сильный транквилизатор. К 1973 году в Америке стал одним из наиболее часто назначаемых седативных и снотворных средств. В это же время метаквалон начал активно использоваться в качестве «клубного» наркотика из-за своего эйфорического эффекта. Из-за токсичности и побочных эффектов был запрещен в 1984 году, но еще долго продолжал неофициальное хождение на вечеринках и дискотеках. – Примеч. ред.

Вернуться

62

Лампа Тиффани – тип лампы с куполообразным витражным абажуром из особого стекла, разработанный Луи Комфортом Тиффани или его коллегами и изначально изготовленный в его дизайн-студии в 1893 году. – Примеч. ред.

Вернуться

63

«Волосы» – психоделический мюзикл, который является вехой хиппи-движения 1960-х годов. Премьера состоялась в Нью-Йорке 17 октября 1967 года. – Примеч. ред.

Вернуться

64

Сапоги гоу-гоу (Go-Go boots) – модная женская обувь на низком каблуке, впервые представленная в середине 1960-х годов. – Примеч. ред.

Вернуться

65

«Ангелы ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов, имеющий свои филиалы по всему миру. – Примеч. ред.

Вернуться

66

Большое жюри (англ. grand jury) – в США коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность и целесообразность предъявления кому-либо официальных обвинений. Большое жюри названо так потому, что традиционно в его состав входит большее количество присяжных заседателей, чем в сам суд присяжных. – Примеч. ред.

Вернуться