# Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики

Валентин Белокрылов

Золото Колымы, морозы. На смену романтикам первооткрывателям приходят суровые золотодобытчики. Школьник Владимир Коршун закончив школу вступает в самостоятельную жизнь. Армия, институт, работа на золотом Колымском прииске. Для кого то золото просто металл, для кого то средство наживы. Маленькие истории советских людей в огромной стране, СССР.

## Часть 1 Забайкалье золотое

### Глава 1

Бориса Пьянкова англичанка выгнала с урока за то, что он так сладко уснул на уроке, что захрапел. Ночь Борька провел за игрой в карты, в который раз крупно проигрался и в школу пришёл с двумя мыслями: где бы раздобыть денег и утром не видеть бы мать. Услышав храп, класс захохотал, и англичанка, разбудив Бориса, отправила его домой досыпать.

Минут через десять Борис без стука вошёл в класс и, шмыгая носом, произнёс: «Помер наш дорогой вождь, Иосиф Виссарионович Сталин».

На мгновение класс замер, оглушённый этим сообщением.

«А ты, Борис, не шутишь?» – спросила вдруг побледневшая англичанка глухим голосом.

– Да что вы, Наталья Андреевна, разве этим можно шутить! По радио передали.

Погодите, ребята, – попросила учительница, – я схожу и всё узнаю. В классе установилась мёртвая тишина, а когда вернулась заплаканная Наталья Андреевна, девчонки взревели.

Занятия 6 марта 1953 года в школе отменили. На улице мела метель, когда Владимир Коршун и его девушка Галина, вся заплаканная, возвращались домой.

– Что, Володя, делать-то будем? Как будем жить дальше? – в который раз спрашивала девушка, размазывая варежкой по лицу снег и слёзы.

Владимир молчал, у него самого в горле стоял комок, был бы он один, тоже всплакнул бы, вылил слезами внутреннее напряжение, но рядом была девушка, это его удерживало от слёз, он шёл, молча, подставив лицо ветру и снегу.

– Да что делать будем, как жить, что с нами станет? – спрашивал он себя дома и не мог ничего вразумительного ответить даже себе. Слишком велика была потеря. Матери дома не было, он включил радио на всю громкость, траурная музыка брала за сердце, и, дождавшись правительственного сообщения о смерти Сталина, радио выключил.

Вспомнился ему погибший отец, которого он помнил смутно. Второй дорогой ему человек ушёл из жизни, и парень задумался о смерти, которая казалась такой нелепой по отношению к дорогим ему людям.

Он на миг решил представить себя мёртвым, хотел бы увидеть, что будут делать Галка, Томка и вообще ребята, но почему-то смог вообразить себе только рыдающую мать, как она тогда рыдала, над похоронкой. Дальше думать о смерти расхотелось, он не мог выносить материнских слез, да и надо было наносить воды для стирки. Вода, дрова, да мало ли чего в доме требовало мужских рук и Владимир, подрастая, постепенно всю мужскую работу отобрал у матери. Он надел фуфайку, заменявшую ему и всем его сверстникам и зимнее и демисезонное пальто, привязал кадушечку к саням и принялся возить воду с ближайшей водокачки, примерно за километр от их дома. Вылив вторую кадушечку в большую домашнюю кадку, он собрался в третий раз, но пришёл Борис Пьянков.

Борис, как и Владимир, был единственным ребёнком у отца с матерью, но контраст был разительный между этими единственными сыновьями. Если у Владимира был один костюм, в котором он ходил и в школу, и на вечеринки, то у Бориса костюмы были и бостоновые, и шевиотовые, под костюмы он надевал шёлковые рубашки. Многие ему завидовали. У него одного из всех ребят в классе были наручные часы «Победа», на которые он то и дело заглядывал на уроках и на переменах. Учились они с пятого класса вместе, и одно время считались, чуть ли не друзьями, много было общего у них в то время. Владимиру не нравилось, что Борька относился к нему пренебрежительно-снисходительно. У Бориса тогда были шахматы, дорогие из слоновой кости, играл он если не отлично, то, во всяком случае, прилично и многих обыгрывал. Когда его обыгрывали старшеклассники, он не кипятился, не горячился, но начинал выходить из себя, когда проигрывал своему товарищу и сверстнику. Владимир был его партнёром, пока учился играть и пока не понял красоты шахматной игры. Поначалу он просто переставлял фигуры, делал много зевков и Борис легко его обыгрывал. Но когда сосед Илья растолковал ему суть игры, и показал азы шахматных комбинаций, Владимир начал всё чаще обыгрывать друга. Этого тот ему не мог простить, и постепенно из почти друзей они стали соперниками.

– Володя, у меня к тебе разговор. Сегодня я не ночевал дома. Если моя мамаша придёт к вам, скажи, что ночевал я у вас.

– С Жучей гуляли? Прижмут вас, он мать родную продаст, чтобы самому не сесть.

– Это моё дело. Ты скажешь?

– Ладно, скажу.

Борис сразу ушёл. Владимир навозил воды, наскоро поужинал. Матери всё не было, чтобы не слушать её рыдания лёг спать. Уснуть не мог, почему то вспомнил Тамару, школу.

До 7 класса Владимиру вроде бы нравилась Княгиня – его соседка по парте, Томка Князева. Она ему то нравилась, а то не нравилась. В 7 классе он стал её выделять, иногда ему больше Тамары нравилась Аська, голубоглазая и пышноволосая блондинка, но она в середине учебного года ушла в другую школу, и он стал её забывать. После окончания четвёртой четверти восьмого класса, после экзамена решили сыграть в лапту. Они с Тамарой оказались в разных командах, он ловил мяч, она убегала, кто-то бросил ему мяч и он, изловив его, оказался с Тамарой один на один на площадке. Она сжалась и ожидала, когда он попадет в неё мячиком. Взгляды их на какое-то мгновение встретились, она, разгоряченная бегом, ждала и то хмурилась, то улыбалась.

– Коршун! – ревела команда,– чего стоишь, сали!

Он после не мог вспомнить, что же он увидел тогда в её глазах?

Если раньше он ходил с ней в школу и из школы, совершенно не стесняясь, как с любым товарищем или другом, то после этого стал он с ней робким и несмелым. После игры они пошли с ней домой, причём она сама его подождала и по дороге предложила, – Володя, давай с тобой сходим на скалы.

Владимир согласился, девушка же предупредила,– ты за мной только не заходи, я сама выйду за город. Сказала и густо покраснела, видимо, испугавшись своей смелости.

За городом, на скале, куда они поднялись разгоряченные высоким подъёмом, дул ветерок, приятно обдувая лица, и этот же ветер оголял сверх меры её полные ножки, плотно обтягивал фигуру, и это так взволновало парня, что он даже отвернулся. Скалу эту он знал хорошо, сразу провёл девушку к плоскому камню, на который они сели.

Гора с каменистым гребнем была одной из господствующих высот, выше неё была только скала с геодезической пирамидой на макушке, с этой высоты ничто не закрывало вида города, и его окрестностей.

Этот скалистый гребень Владимир с пацанами с самых малых лет облазил вдоль и поперёк, здесь парнишки испытывали свою ловкость, смелость и удаль. Он знал дорожки, по которым мог подняться даже ребёнок, но знал и такие тропки, где мог сорваться и скалолаз. Чтобы меньше уставать шли они с ней зигзагами по крутому, заросшему травой склону, отдышавшись, сидели и смотрели на открывающуюся панораму родных мест. Лента речки блестела на солнце, местами темнела зарослями тальников, черёмух и яблонь дичек.

Владимир рассматривал долину реки, город и вдруг попросил,– Тома, повернись ко мне.

– Зачем?– спросила она, взглянув на него в упор, стёкла очков давали блики и он попросил, чтобы она сняла их. Без очков широко открытые глаза выглядели как-то беспомощно, но были красивы и выразительны.

– Что ты увидел? – полюбопытствовала девушка.

– Увидел твои красивые глаза,– ответил, Владимир, слегка покраснев. Было ему впервые очень хорошо сидеть рядом с ней и даже не дышать.

Когда они насиделись и насмотрелись, решили спуститься вниз по отвесной скале. Отвесной она виделась девушке, но на самом деле он повёл её по тропке, по которой мог спуститься и ребёнок, умеющий твёрдо стоять на ногах и ходить, не спотыкаясь. Стал спускаться первым, не подумав о том, что будет заглядывать под подол.

Когда они спустились, то он сделал вид, что ничего не видел, она же сделала вид, что ничего не заметила, рядом пошли к речке, напиться воды. У берега ныли комары, а над заводью громко куковала кукушка, когда она замолкла, девушка попросила:

– Кукушка, кукушка! Сколько мне лет жить? Кукушка, как будто услышав её просьбу, закуковала громко и отчётливо. Считали оба и насчитали двадцать шесть лет.

– Ой! Что-то очень мало! Давай и тебе попросим покуковать,– предложила Тамара, но он отказался.

Напились воды, и пошли вверх по течению, шли вдоль леса неспеша, говорили об экзаменах, о знакомых и товарищах.

– Смотри, Тамара, вот как будто женщина плещет свои волосы в речке,– показал Владимир на иву, ветки которой касались воды.

– Ветки вижу, а вот женщину при всём моём желании представить не могу,– призналась Тамара. В лес я одна ходить боюсь, боюсь медведей, волков и в последнее время, как убили тигра, и тигров.

– А я вот леса, не боюсь. В городе на тебя могут напасть, избить, ограбить, а в лесу этого нет. Зато могу посмотреть на бурундука, посмотреть на белочку, могу увидеть косулю, вспугнуть зайчишку, в своём лесу знаю,– где какая ягода растёт, где какие грибы бывают и где можно заночевать.

– Я бы, Володя, ночью в лесу умерла от страха, я дома, когда одна, боюсь темноты, мне одной всегда кажется, что кто-то сидит под койкой или в тёмном углу.

Расстались они в тот день после заката и стали встречаться почти ежедневно. Он предложил ей дружить, она тогда сказала: «Да», – но ухмыльнулась и спросила: «А тебе разве мало нашей настоящей дружбы?»

– Это чтобы ты с другим парнем не стала ходить, как со мной. Симптомы любви все были налицо, впервые ему была немила даже рыбалка, впервые он не ходил на карасиков. Утрами, когда он вставал после сна, в котором ему снилась Тамара, щёки горели огнём и, казалось, что вода от прикосновения с ними начнёт шипеть и испаряться.

На каникулах, после девятого класса, Владимир ушел работать за город с топографами и за всё лето ни разу не встретился с Тамарой.

Столько денег Владимир с матерью не видели ещё ни разу. Когда он отдал матери получку, она заплакала от радости и гордости за сына, и скоро ушла поделиться радостью с соседкой. А сын собрался в баню и в парикмахерскую. За лето он вырос и возмужал. Осенью, когда начали учиться, написал записку Тамаре, и предложил встретиться за городом, где до самого заката ждал, но так её и не дождался.

С Тамарой он встретился в школе, хотел рассказать ей о себе, как он работал, расспросить её, но она посмотрела равнодушно, да так, что сразу охладила весь его пыл. Он попробовал спросить: «Что с тобой, Тома?»

– Да ничего особенного, – спокойно ответила она и отошла в сторонку. Вечером он ещё раз попытался поговорить с девушкой, но она демонстративно пошла домой с девчатами, не обращая на парня никакого внимания. Владимир растерялся, не в состоянии понять такого поведения Тамары. Он хотел поговорить с ней, а она его избегала.

Первый день занятий прошёл суматошно, тем более что их предупредили о работе в подхозе со второго сентября. На картошку поехал на этот раз даже Борис Пьянков, которого обычно от всех работ выручала мама справками об освобождении, которые она доставала в поликлинике. Причина поездки Бориса была определена сразу,– он увлекся своей одноклассницей Галкой, девушкой красивой и видной. Она же была равнодушна к Борису, это равнодушие злило Борьку, его бесхитростные попытки заслужить расположение Галины были замечены и стали предметом шуток, действовавших на парня, как кусок красной тряпки на быка. Борис не только злился, но и кидался драться. Приехал он, как говорили одноклассники, при полном параде, приехал не копать, а завоёвывать сердце красавицы. Брезгливо порывшись в земле, он вскоре ушёл к речке курить и до обеда не появлялся.

Галка откровенно презирала его за физическую немощь, он один не мог на уроках физкультуры подтягиваться на турнике. Под шёлком рубашек у него было белое, дряблое тело, как у девушки из благородного семейства. Если на силача Кривлякина можно было смотреть и восхищаться его мускулатурой, то на Бориса смотреть без жалости было невозможно.

Галке Борис не нравился, но он нравился другим девушкам. В красивых костюмах, с правильными чертами лица, выделялся высоким ростом среди многих низкорослых ребят, имел успех у девушек, но не у Галины. Особенно она морщилась, когда на перемене накурившись в туалете дорогих папирос, он подходил к ней вплотную. Курил Борис давно, в десятом классе курили многие, курили в основном дешёвенькие папиросы «Бокс», «Ракету». Борис же курил «Беломорканал», «Казбек». Все курили тайно от учителей, Борис же закуривал после урока в коридоре. Жадным он не был и угощал всех, у кого папирос не было. Внешне Борис походил на интеллигента, но этот «интеллигент» на уроках вытворял такое, что если бы не его мать, то Бориса давно исключили бы из школы. Если бы не мать, то школу он бы давно бросил, в ней он отбывал наказание. Чтобы как-то скрасить ненавистную учёбу, решил увлечься Галкой, получил отпор, и это его озлобило. Дружба с Жучей сделала Борьку не в меру наглым, и после работы в подхозе он начал преследовать девушку ещё настойчивей. Однажды, а учились они во вторую смену, Владимир услышал недалеко от школы призывный крик: «Помогите!» Владимир, пробежав метров пятнадцать, в тусклом свете далёкого фонаря увидел, что какой-то парень старается свалить девушку на тротуар. Какого же было его удивление, когда в девушке узнал Галку, а в нападавшем – Борьку. Узнали и они его, Галка прижалась к Владимиру, а Борис, поднявшись и отряхнувшись, стал грозиться: «Погоди, встретимся ещё, падла!»

– Боря, иди-ка отсюда,– посоветовал, Владимир.

Борис знал характер своего бывшего друга, знал, что если Вовка влез в драку, то пока стоит на ногах, драки не кончит, а будет биться до победы или до почётной ничьей. Пробормотав ещё несколько угроз, Борька скрылся, а Владимир остался с Галиной. Девушку трясло от пережитого, Владимир взял её под руку и довёл до дома.

– Володя, можешь меня пока провожать домой? Я боюсь Борьку, он с Жучей дружит.

На следующий день, дождавшись Галину, они медленно пошли по улице.

Вдруг Галина спросила:– Володя, ты хотел бы целоваться?

– Иногда хочется, иногда нет.

– А я тебе, Володя, хоть чуточку нравлюсь?

– Мне не чуточку, а сильно нравишься…

– Рыцарь ты мой,– засмеялась она,– а давай учиться целоваться, а то я тоже не умею, а попробовать охота,– закрыв глаза, попросила,– поцелуй.

Он даже не мог вспомнить потом, куда же он её чмокнул. Именно чмокнул, а не поцеловал, был громкий звук «чмок», и была несказанная радость, которая возросла после того, как сама Галка поцеловала его в губы и, поцеловав, убежала домой.

И было ему так хорошо, что он готов был взлететь и парить над таким чудесным миром, в котором была и жила девушка Галина. Первый в его жизни поцелуй наполнял парня гордостью, делал взрослее, а Галина становилась ему самой близкой девчонкой, за которую стоило, и подраться даже не с Борькой, а самим Жучей. Жизнь с этого дня наполнилась чем-то новым, он стал следить за своей внешностью и даже штанга, которой он занимался второй год, стала вроде легче и послушней.

Зима Забайкальская – суровая зима, но и в суровую зиму, если одеться потеплее, можно сходить на лыжах за город, или покататься на городском катке. В зимний морозный день воздух сверкает от снежинок, а снег видится голубым и кажется, просвечивает насквозь. Берёзки стоят в бахроме инея, переливаясь искристым сиянием под лучами холодного солнца. Ветки сосен гнутся под тяжестью снега, в колке, даже в самые лютые морозы, слышно журчание ручья. По заснеженным берегам видны бесчисленные тропки оставленные рябчиками, здесь они кормятся почками и семенами трав, и всюду на снегу следы, следы, следы....

Собо'лька – его четвероногий дружок, радовался свободе и носился сломя голову по рыхлому снегу. Набегавшись, начинал обнюхивать и разгребать снег в местах, где чуял мышей, грёб снег и скулил до тех пор, пока хозяин не отгонял его. Иногда пёс поднимал с лёжки зайца, бросался за ним, терял и начинал виновато скулить.

– Что! Не догнал? – спрашивал Владимир Собольку и успокаивал не в меру разгорячённого охотничьим азартом друга.

Лес Владимир любил и знал лесные окрестности на многие километры, за эту его любовь лес одаривал его урожаем грибов и ягод, а где будет урожай ягод, он знал уже с весны. Летом мог сам заночевать в лесу и, когда его спрашивали: – Не страшно тебе одному в тайге ночами? просто отвечал,– а кого влесу бояться? Худым людям там делать нечего, а зверь не подойдет, летом всякий зверь в тайге сыт.

Начали они с Галкой ходить на каток. Каждую осень, стадион в городке заливали водой. Пока не было крепких морозов, лёд был гладким, без трещин и давал приличное скольжение, но в морозы, когда сама земля, не выдержав стужи, трещала, каток тоже покрывался трещинами, трещины заливали водой, но вода не растекалась, и ровная ледяная поверхность покрывалась буграми. Каток был единственный и поэтому на него всё равно ходили, выбирая для катания ровные участки, вечерами лёд освещался, и играла музыка. В тёплые вечера на катке было не протолкнуться, такие вечера любила Галка. Каталась девушка сносно, а когда они брались за руки, то получалось просто здорово. Коньки у них были свои, и им не надо было стоять в очереди. Они выходили на лёд, в тёмном углу украдкой целовались, и катались до тех пор, пока у Галки не начинали замерзать ноги. В раздевалке снимали ботинки и грели ноги у круглой железной печки. Сидели на лавочке и тихо говорили о том, как им очень и очень хорошо.

Галка любила танцы, Владимир танцевать не умел и честно сказал девушке, что ему неприятно видеть, как она, танцуя, мило улыбается своим партнёрам.

– Ревнуешь?

– Наверное, мне неприятно видеть тебя довольной с таким же довольным парнем,– объяснил он прямо и откровенно.

– Значит любишь?

Он посмотрел на девушку как на своего лучшего друга: – Я не знаю, Галя, что такое любовь, но ты мне так же дорога, как и мать, мать я люблю, а значит и тебя. Девушка даже ахнула про себя, а вслух прошептала: – Володя! Ты даже в этом неподражаем!

– В чём, Галя?

– Да в своём объяснении в любви…

– Извини, Галя, я до тебя ни кому не объяснялся, нет опыта,– оправдался он так искренне и так смешно, что девушка сама обняла его и прошептала:– Милый ты мой Вовка!

Десятиклассники уже чувствовали, что скоро расстанутся навсегда, предстоящая разлука заставила класс жить дружно и не только в школе. В выходные дни стали собираться вместе на чьей-нибудь квартире, попеть, потанцевать и подурачиться. Собирались чаще всего у Ирины, Галининой подруги, у Ирины был большой дом, была новая радиола, большой набор пластинок, к ним обычно приносили ещё каждый свои, и потому музыка была на любой вкус и на любой выбор. На этих классных посиделках Владимир учился танцевать и к Новому году танцевал лучше всех парней.

К десятому классу девушки расцвели и похорошели, обрели волнующие взгляд пышные формы, и их самих волновало полное сил и желаний тело. Когда Владимир танцевал с подругой медленное танго, девушка плотно прижималась к парню. Он старался хоть немного отодвинуться, но Галка, вроде не замечая этих его попыток, прижималась ещё плотнее, чем приводила друга в неописуемое смущение. Коли бы не плавки и костюм, то можно было бы сгореть от стыда. Галка прижимаясь, делала вид, что ничего не чувствует, но он видел, как после плотного танца она краснела и тяжело, как на физкультуре, дышала.

Большая часть десятиклассников в Новый год и каникулы почти не разлучались, ходили вместе в кино, на каток и на посиделки, которые продолжались в танцах и играх. Самым любимым развлечением было кручение бутылки, все садились за круглый стол, а если народу было больше, то становились в круг и посередине крутили пустую бутылку.

На кого она указывала, тот должен был поцеловать водящего. Многие целовались в первый раз, стеснялись, краснели, кто с охотой, а кто скрепя сердце целовал того, кого недолюбливал, но целовались все под смех и шутки.

## Глава 2

В конце марта милиция забрала Бориса Пьянкова прямо с урока, надев на него наручники, – для городка это было небывалое ЧП. Забурлила школа, прошли классные собрания, вспомнили все грехи Бориса и на всякий случай исключили его из комсомола и из школы. Исключить-то исключили, но никто не знал, за что же забрали Пьянкова. Директор сказал, что так надо. Но за что? Все сходились на одном: из-за мелочей его бы в наручниках не увезли.

Вечером к Владимиру пришла мать Бориса и, поздоровавшись, спросила:

– Так что вы Володя с Борей наделали? О чём с ним говорили, когда он у тебя ночевал?

– Когда это он у нас ночевал?– спросила Владимира мать. Он ни разу у нас не ночевал, да и вообще он у нас уже года, наверное, два не был ни разу.

– Ох, Борька, Борька,– простонала мать Бориса,– заврался, заворовался. Сказала и заплакала, проплакавшись, спросила:

– Это правда, что он у вас не был?

– Правда. Не только не ночевал, а ничего и не говорил мне. А что он наделал?

– Мне не говорят, свидания не дают, но что-то очень серьёзное. Его взяли, раньше арестовали Жукова – нашего соседа и ещё многих взяли. Больше Владимир не стал ничего спрашивать, а она встала и молча, вышла.

– Что хоть, сынок, он натворил? – спросила Владимира мать.

– А я откуда знаю, он же со мной давно не знается, видимо, что-то c Жучей наделали.

Вскоре Ирка Попова, у магазина, рядом с её домом случайно увидела Бориса. Обворовали магазин, чуть ли не год назад, да так, что никаких следов не осталось. Замки и пломбы были на месте в целости и сохранности, сторож на месте, он сдал завмагу охраняемый магазин, а наутро магазин был пустым. Многих тогда брали, у многих, по слухам, делали обыски, но воров не находили, да и не знали, – каким образом из магазина смогли вынести почти всё .

Магазин оцепили, никого не подпускали, но у Ирки Поповой в соседнем доме, жили родные и она из окна их квартиры подсмотрела: – Под угол магазина один подставил штучку, которой поднимают машину, когда меняют колёса, – рассказывала она.

– Домкрат,– пояснил Рыжиков Юрий.

– Да-да, – подтвердила Ирка, – но этот домкрат мужчина не качал, а крутил, когда начал крутить, угол стал подниматься, и когда образовалось отверстие, туда залез наш Борис и стал подавать вещи. Длилось это минут пять, не больше. Потом он вылез, угол опустили, домкрат убрали, землю зарыли, и все пошли вовнутрь, там все были долго, часа полтора, потом все вышли, Бориса нашего посадили в «воронок» и уехали.

– Это был следственный эксперимент, – произнёс голосом знатока Геннадий Вязов, собравший богатую библиотеку о шпионах и преступниках, – значит, наш Боря таким образом сотоварищи обворовали магазин. Умно! Очень умно было сделано, – произнес он с восхищением, – я бы лично не додумался до такого!

Пошли слухи, что во главе банды стоял Жуча, что на счету этой банды и другие кражи, говорили об изнасилованных, об ограбленных, которые, якобы, на очных ставках многих узнали, в том числе узнавали и Бориса. Приходила в школу мать Бориса, чёрная от горя. Говорили, что она просила у директора хорошую характеристику на сына, но тот не дал. Город бурлил, слухи ходили разные и страшные.

Первое мая пришлось на пятницу, вечеринку проводили у Марины, день был солнечный и теплый. Как и прошлый, этот, их выпускной год принёс настоящее тепло в начале мая, холода всем надоели, и горячее солнце делало праздник ещё радостнее. Собрались на вечеринку рано. Как всегда, не было Тамары. Она к этому времени окончательно потускнела в глазах Владимира, Галка полностью завладела всеми его мыслями и думами. Тамара ему иногда снилась, но он старался скорее забыть этот сон. Себя в случившемся не винил, и даже находил какое-то удовлетворение, когда ловил на себе взгляды Томки.

Погода была отличная, и Владимир с Галиной ушли рано. «Зайдём ко мне, – пригласил он Галину, – мать сказала, что заночует у подруги, посидим, попьём чаю, и я тебя часов в десять провожу».

Влюблённые шли по праздничному городу, слышались песни, крики пьяных, в одном месте дрались, и они задолго свернули на другую улицу. Бурчали ручьи, и раза два, вымочив ноги, подошли к дому Владимира. Собо’лька радостно кинулся навстречу и измазал хозяина. В дом Владимир собаку не пустил, чем обидел своего четвероногого друга.

– Пусти,– попросила Галина.

– Перебьётся, – тепло, а он как шпион подглядывает. Пока ждали самовар, разговаривали.

– Сейчас бы нам с тобой, Володя, лечь, прижаться, наласкаться без сна до утра, – помечтала Галка, – просто не дождусь этого времени, когда мы без боязни будем жить как муж и жена.

– Я тоже жду, Галка, этого,– прошептал Владимир и прижал девушку к себе.

С того памятного поцелуя, она разрешала ему многое, кроме главного, головы она не теряла.

– Если любишь, милый, потерпи. Не время ещё.

Им было хорошо, очень хорошо вдвоём, у них была своя тайна, эта тайна их роднила.

Ещё в январе Владимир познакомил Галину с матерью:

– Вот, мама, Галина, с которой мы дружим, – представил он матери подругу, покраснев и смутившись. Ксения назвала мать своё имя и долго смотрела на девушку, она ей понравилась, посмотрела и пригласила за стол: – Раздевайся, Галя, попьём чаю, поговорим. За чаем расспросила, кто её родители, где живёт и давно ли дружит с сыном. Галина просто ответила на все вопросы, и мать сказала:

– Дружите, ваше дело молодое, только без баловства, школу закончите, там, глядишь, и поженитесь. Хотя, мне хочется, чтобы вы учились дальше, а нажить ребятишек успеете.

Мама! – хотел оборвать от такого откровенного совета сын, но мать слушать его не стала и ещё дала пару советов, от которых оба покраснели. Вечером она уже более откровенно поговорила с сыном, не слушая его возражений, – дружи, сынок, только не порти девку, до поры, до времени.

Со своими родителями Галина Владимира ещё не знакомила. Она стеснялась, a Владимир не настаивал, помня откровенно неприличные советы матери. Своего родного отца Галка не помнила, отец у неё был не родной. Родной погиб во время войны, отчим удочерил Галину и её сестру Светлану. Общих детей у матери и отчима не было, но отчим любил приёмных дочерей как родных, и сёстры звали его отцом. Вечерами молодые люди долго не стояли, им хватало дел. Рассиживаться и в этот вечер они не стали. К одиннадцати Галина была дома и скоро спала вполне умиротворённая свиданием с любимым.

В субботу, чуть свет, припёрся друг Владимира – Васька Бондарь.

Это был давний друг, сколько он помнил себя, столько помнил Бондаря. Был Васька длиньше Владимира, но и был тощее, хотя постоянно что-то жевал. Отличала Василия от всех детей любовь к уединению, это походило, скорее, на эгоизм. Володю он чуть ли не ревновал, когда тот заводил знакомство или дружбу с кем-нибудь другим, Ваську это злило, но, позлившись, отходил. Если Васька узнавал место, где хорошо клевала рыба, то кроме своего кореша, Вовки, об этом ни с кем не делился. Если доставал хорошую книгу, давал почитать только другу, а всем говорил, что хуже, чем эта книга, он ничего не читал. Была у Василия самая заветная мечта, о которой знал только Владимир, – хотел Васька прославиться не иначе, как на весь мир, не меньше. Он бредил этой мечтой, но пальцем не пошевелил, чтобы начать воплощать её в явь. Ходил и постоянно мял теннисный мячик, дома у него был набор гантелей и гирь, по его мускулам было видно, что сила в парне есть, выносливость тоже, однако на этом всё его желание прославиться заканчивалось. Давно уже Владимир понял, что друг его страшно боится боли. Несколько раз, ещё по несмышленому ребячеству, приходилось драться со шпаной, от первого же удара Васька на своих длинных ногах давал дёру и приходилось Вовке одному за двоих драться с обидчиками. Боялся Васька заболеть, а страшнее всего умереть.

–Ты что, Вовка! Поранят меня, а ты знаешь, сколько всяких микробов? Попадёт инфекция, пойдёт заражение, а врачи наши! Сам знаешь какие! А умирать я боюсь!

Был Васька усидчивый, настырный и целеустремлённый, но по-своему. Он сам избавился от ошибок в диктантах. Историю выучил и знал лучше исторички, прочитал массу специальной исторической литературы. Был безотказным, если надо было куда-нибудь с ним сходить, но только вдвоём и только туда, где не было драк и мордобоя. После седьмого класса уехал в техникум, даже написал раза два другу и прислал ему свою фотографию. А через полтора месяца Бондарь вдруг заявился к Владимиру в гости.

– Ты понимаешь, Володя, вышел я как-то в лес, походил, и на душе у меня стало так горько и невыносимо, что взвыл я от тоски. Вспомнил тебя, свой дом. Дождался стипендии и убежал. Не для меня все эти переживания по дому, по тебе, по родным местам, лучше я буду здесь жить в бедности, чем мотаться богатым по белому свету и тосковать, взвывая волком.

– А служить, Вась, как будешь?

– А меня не должны взять, у меня к призыву зрение будет -5, не меньше, я уже начал его портить, три года мотаться где-то я не хочу, – объяснил он и показал Владимиру чьи-то очки, которыми он и портил глаза.

– Дурак ты, Васька! Такое зрение потеряешь. Дурак!

Странности Василия становились всё оригинальнее. Он окончил курсы комбайнёров, но работать комбайнёром не стал: – Ты что! А вдруг я сломаю комбайн! Посадят же! В нём знаешь сколько деталек? Каждая может сломаться, а во время жатвы за это и статью пришить могут. Лучше уж умереть, чем в тюряге доходить, там из меня могут и Василису сделать.

О работе в шахте он и говорить не мог без содрогания: – Силикоз уже унёс мужиков без счёта, на кладбище – половина бывших шахтёров. Все наши знаменитости давно посгнивали, а кто жив, те ждут своего смертного часа. Не надо мне больших денег, мне здоровье превыше всего.

Учился он в это время в педагогическом училище, но работать учителем не хотел: «Да я их поубиваю, да я не знаю, что я с этими учениками сделаю, если они начнут выводить меня из себя. А за это посадить могут. Сидеть же я не хочу».

– Так тебе придётся отработать два года.

– Пойду в армию, говорят, с плохим зрением берут в обоз, а лошадей я люблю.

– Так ты в армию идти не хотел,– засмеялся друг.

– Из двух зол нужно выбирать меньшее, – невозмутимо отпарировал Бондарь.

На вопрос Владимира, – кем же он хочет быть, в конце-концов, ответил, что после окончания педучилища он решил поработать грузчиком, чтобы подразвить себя физически.

–Знаешь, как развивают мускулы мешки с сахаром!

– Так грузчиком можно идти работать и без педагогического образования, – заметил со смехом Владимир.

– Молод я пока, Володя, физиологию тебе надо знать, надо, чтобы кости мои окрепли, а окрепнут они как раз к окончанию моей учебы, да и грамота никогда и никому лишней не была.


– Ты что, Вась, с утра пораньше?

– Я рано встал. Ты, я несколько раз видел, ходишь с девчонкой, скажи, ты с ней дружишь?

Владимир ответил ему словами Галки: – С девчонками не дружат, к твоему сведению, а встречаются.

– Значит, ты с ней встречаешься?

– Встречаюсь.

– А интересно?

– Очень.

– Расскажи поподробнее, ты уже с ней целовался?

– Вась, у вас же в училище одни девчата, заведи себе подругу и сам всё узнаешь.

– Стесняюсь, не знаю, что с ней делать, если останусь наедине,– откровенно признался Бондарь.

– А ты попробуй, там всё само собой придёт.

– Я даже, не знаю, Володя, с чего начинать, как начать встречаться, вот ты как начинал?

– Сначала ходили с ней после школы по одной дороге до её дома, то есть я её провожал, вот с этого и началось.

– А о чём вы с ней говорили? – не унимался Василий.

– Да обо всём, как вот с тобой, о книгах, о кино, о товарищах, о школе, – обо всём.

– А в любви объяснялись уже? – спросил тот и замер в ожидании ответа.

– В любви мы с ней не объяснялись, – слукавил Владимир.

– И не целовались, выходит, ни разу?

А целоваться… Мы с ней раза – два поцеловались, но нам что-то целоваться не понравилось, негигиенично, вдруг инфекция одного попадёт в рот другому, а там больница, а врачи у нас, сам знаешь какие, – съехидничал Владимир. Василий понял и засопел.

– Я к тебе, Вовчик, как к другу пришел всё узнать, а ты!

– Так я тебе и говорю, Вася, заведи девушку и сам всё испытай, тем более, что рассказывать обо всём, что мы говорим и делаем, просто неприлично. Вась, а сколько у вас в классе девчат?

– Не в классе, а в группе, а в группе у нас пятнадцать девчонок и нас, парней, четверо.

– А есть в группе девушка, которая тебе очень нравится?

– В нашей нет, а вот в другой, что на курс старше, есть там одна, Клава. Вот бы кто познакомил…

– Вы же в одном училище, что ты её не знаешь?

– Знаю. Но не знаю с чего начать, – вздохнул друг,– а прочитать негде.

– А зачем, Вася, читать? Это, видимо, у всех происходит по-разному.

До седьмого класса Владимир даже опережал Василия в росте, но после окончания семилетки Васька как-то сразу вытянулся и одно время походил на длинноногого журавля. Вскоре оба раздались в плечах, но если Владимир набирал вес, Василий оставался тощим. Самым неприятным в своём обличии, Владимир считал, цвет волос, которые напоминали сноп пшеницы, а вот брови были густые и чёрные-чёрные, казалось, что они у него накрашены.

– Волосы, – объяснила ему мать, – у тебя отцовские, а брови достались тебе от меня, а похож ты обличьем на своего деда, моего отца, а тот, царствие ему небесное, был мужик здоровый, весёлый и не одной девке голову запудрил, липли к нему бабы, как мухи к мёду.

Владимир вскипятил самовар, и они с Василием сели чаёвничать.

У обоих друзей отцы погибли на войне, матери их были ровесницами, грамоты у матерей был минимум, условия жизни были одинаковые. Оба пацана с самой ранней весны и до поздней осени бегали босые и до седьмого класса их учили одни и те же учителя, но из них получались совершенно разные два индивидуума. В одном всё больше проявлялся эгоизм, у другого душа была нараспашку. Один всего боялся, другого ничто не страшило. В становление молодых людей вмешивалось что-то такое, на что не могло оказать влияние ни воспитание, ни образ жизни. С годами вырисовывалось у каждого свое индивидуальное, что, несмотря на почти инкубаторские условия, делало жизнь разнообразной, а всех людей такими разными. Попили чаю, поговорили, и скоро Василий ушел, унося обиду на друга, который не захотел поделиться с ним своими талантами. Только ушёл друг, пришла мать весёлая и чуть пьяненькая:

– Загуляли, сынок, мы с бабами, а что? Праздник. Пришла на тебя посмотреть, скоро пойду догуливать, так что ты, сынок, прости свою мать.

Она хотела с ним поговорить, но махнула рукой и, выпив чаю, ушла.

Владимир накормил Собольку, выпустил из сараюшки кур и решил готовиться к экзаменам по билетам, но ученье не шло, перед глазами стояла Галка, почему то неодетая и соблазнительная. Вышел на улицу, Соболька бросился к нему, и он начал играть с собакой. День был солнечным, тёплым.

– А! Дорогая сношенька пожаловала, – поприветствовал он подошедшую подружку словами матери.

– Здравствуй, здравствуй, милый женишок, а где моя свекруха?

– Праздновать ушла, заходи, – пригласил он в дом Галку.

Пришла она в демисезонном пальто с непокрытой головой, на ногах были резиновые ботики.

– Галка, ты не замёрзла?

– Ты шутишь! На улице так хорошо сегодня, скорее бы уже наступило настоящее тепло.

– Настоящее тепло, Галка, будет после пятнадцатого мая, когда отцветёт черёмуха, а это тепло обманчивое, может ещё запуржить, и не раз.

– Каркаешь, Володя, да? Вчера была такая чудесная погода, люблю я эту пору, а ты?

– А я нет,– грязь, сырость. Вот осень! Самая моя любимая пора – это бабье лето. Сухо, тепло, в воздухе искрят паутинки. Весна, Галка, не по мне. То очень много тепла, то вдруг такой холод, что снова одевайся по-зимнему.

– Тебе что же и весеннее цветение не нравится?

– Так я же тебе не о цветении говорю, а о времени до первой зелени. Снег сойдёт, в апреле тоска пыльная, ветры, сухо, холодно, если бы было можно, то я бы пору от середины марта до середины апреля назвал порой предвесения, по аналогии с предзимьем. Предзимье мне тоже не нравится. Всё кругом уныло, в грязи, ночи тёмные, а вот когда выпадет первый снег, то сразу кругом всё светло, снег искрит и на душе становится так же радостно.

– А я вот, Володя, начало зимы не люблю, надо одеваться, привыкать к холодам, а главное не подружишь,– проговорила она и прижалась так, что парень запыхтел, почувствовав упругость её груди.

– Ты хоть двери сходил и закрыл бы,– попросила Галка, когда он уже обнял её.

– Там у меня всё автоматически закрывается,– успокоил Владимир.

– Вовка! Милый! Видела бы моя мама, чем занята её дочь,– прошептала Галка, прижимаясь к нему.

Она с ним узнала многое запретное. Ирка, её подруга, которая собиралась замуж сразу после школы и уже жила со своим другом, говорила, что лучше этого нет ничего. Но Галке хотелось испытать всё самой лично, она знала, что хорошо одному, то это же бывает плохим для другого. То, что она хотела, она не скрывала от Владимира, и поклялась дать сразу же, как закончат школу. В чувствах Владимира она ничуть не сомневалась, веря в его природную верность и долг перед ней.

Цветение весны приходит всегда неожиданно. Вроде бы ещё вчера всё было серо и однообразно, а сегодня сопки подёрнулись розовой пеленой – это зацвел багульник. Цветёт багульник и, кажется, что утренняя нежная зорька, полюбив этот холодный край, остаётся на сопках, чтобы порадовать людей своим тёплым, алым цветом за их долгое ожидание весны. Берёзовые рощи, голые и продуваемее всеми холодными ветрами, однажды утром вдруг окутываются лёгкой, зелёной дымкой, дымка начинает густеть не по дням, а по часам и аромат, распускающихся нежных берёзовых листочков, льётся в городок. Скоро к запаху берёз примешивается запах хвои лиственниц, которыми полны окрестные леса. В середине мая зацветает черёмуха, зацветает буйно и обычно с похолоданием. Когда цветёт черёмуха, то кажется, что лёгкие кучевые облака с тёплой синевы неба, устав от скитаний, опускаются на землю и отдыхают, источая аромат, от которого начинает кружиться голова. Вздохнув его, хочется вдвоём с девчонкой уйти и укрыться под благоухающим облаком, да так, чтобы их никто не мог отыскать до самого рассвета. За черёмухой вслед распускается яблонька-дичка. Стоит белоснежная красавица под окном, гудит пчелиным гулом, и на рассвете под яблонькой дерутся воробьи. А там идёт в рост и в цвет разнотравье, пахнущее свежим мёдом. А небо весной голубое-голубое. А облака в это время плывут белые-белые да тугие, как…. Да весной что только не почудится, всё кажется таким тугим и упругим.

Эта забайкальская весна цвела для выпускников каким-то необычным цветом, тревожа их сердца неизвестностью. Если Галина давно решила поступать в институт иностранных языков, то Владимир долго колебался и в конце-концов они вместе выбрали ему профессию геолога, в Иркутском горно-металлургическом институте, чтобы и дальше быть вместе.

Последний год пролетел как длинный и сладкий сон, и вот на школьном дворе зазвенел последний звонок. На лицах выпускников улыбки и слёзы. Радовались окончанию школы и печалились перед разлукой. После урока, последнего в их школьной жизни, все пошли в городской парк, а после всем классом просто бродили по улицам городка, разошлись под вечер.

– Володя, приходи к моему дому, я буду тебя ждать,– попросила Галина. Он шёл к себе домой и вспоминал взгляд, которым его одарила Тамара после линейки последнего звонка. Казалось, в нём было и презрение к нему, и какая-то жалость, и ещё что-то такое, что заставило его вспомнить, как было ему хорошо возвращаться с ней домой когда-то. Иногда он вспоминал Тамару. Где-то внутри его души, тлеет как уголёк под толстым слоем пепла, тёплое чувство к ней. Сегодня, она, одарив его таким выразительным и незабываемым взглядом не пошла как все ни в парк, ни по городу. Возможно, она сожалела о содеянном, но отношения у Владимира зашли с Галиной далеко и быть подлецом перед Галкой он ни за что бы не стал, да и встречи с любимой сразу же гасили все другие мысли и чувства. Утончённость и скромность Тамары меркли перед вызывающей красотой Галки. Тело подружки сводило парня с ума и он с нетерпением ждал того мгновения, когда Галка выполнит своё обещание.

Учился Владимир средне, намного ниже своих способностей, Галка поздно вдохновила его на учёбу, слишком много было упущено. Слабое знание русского языка сказывалось на сочинениях, если за раскрытие темы, за образность ему не было равных, то за русский язык, за ошибки он ни разу не получал выше трёх баллов. Плохо знал и иностранный язык, насколько отлично его знала подружка Галка, настолько слабо знал он. Обрадовался, когда им объявили, что по инязу в школе экзаменов не будет, но Галина охладила радость, заявив, что в институте экзамены не отменили, что ему придётся сдавать инглиш при поступлении.

После сочинения выпускники собрались вечером в школе узнать оценки. В последнее время литературу у них вела молодая учительница Нина Филипповна. Нина Филипповна, зачитав оценки, попросила Владимира задержаться для разговора.

– Куда ты, Володя, собрался поступать, если это не секрет.

– Вообще-то я, Нина Филипповна, ещё не совсем уверен в выборе. Но думаю поступать на геологический, стать геологом.

– Зря, Володя. Тебе нужна профессия, связанная с литературой.

– Это мне-то, Нина Филипповна? С моей тройкой по сочинениям?

– Да, Володя, именно тебе с твоей тройкой по сочинениям я бы посоветовала поступить в литературный институт, тройка у тебя за твою безграмотность, а пишешь ты здорово.

– Как умею, – застенчиво ответил он.

– Вот именно, что писать ты умеешь и умеешь по-своему, как не умеет никто другой. В тебе, Володя, есть искра божья. Мыслишь ты самобытно и оригинально, а так дано не всем. Ты, Володя, подумай, – попросила учительница и отпустила его.

– Зачем это тебя литераторша задерживала? – спросила Галина.

– Советовала поступить в литературный институт.

– Не смеши, Володя, скажи зачем?

– Это, с каких же пор я стал тебе говорить неправду, а ты перестала верить мне?

– Так это что, серьёзно?

– Да, нашла во мне искру божью, которая искрит, и просила, чтобы я не затушил её геологией.

– А, по-моему, Володя, она ошибается, я тебя вроде бы тоже узнала за этот год и почему-то не обнаружила в тебе талантов, если бы они были, ты бы не боялся сочинений. Мне кажется, ты прямолинеен, как железная дорога Москва-Ленинград, и лишён всякой фантазии.

– Ты права, Галка, поэтому в литературный не собираюсь. Уж лучше быть средним специалистом, чем посредственным писателем. А если есть во мне талант, который сумела пока разглядеть только одна Нина Филипповна, то он рано или поздно раскроется, а если и нет, то человечество ничего не потеряет.

Хотела Галка к экзаменам готовится вместе, но, едва оставшись наедине, они начинали целоваться, отвлекаться на пустяки, поэтому сидели по домам, а после экзамена остаток дня и назавтра день проводили вместе, отдыхая от предыдущего и на время, забывая о предстоящем. Было бы желание к уединению, а места, где можно было скрыться от всех, Владимир знал. Он уводил её в сопки, где они с ней загорали, а чтобы не кусали комары, он брал с собой мазь и смазывал тело подружки.

Наконец все экзамены были сданы, пришло время долгожданному выпускному балу. Владимир вначале не сразу узнал свою подругу. Галка расплела жидкие косички и завилась, пышная причёска сразу изменила девушку, сделав её взрослее и стройнее. На ней было пышное платье, в нём она походила на собравшуюся под венец невесту. Такой он подружку ни разу не видел. В актовом зале под оркестр вручили аттестаты и после короткого перерыва пригласили десятиклассников в спортивный зал, где вместо спортивных снарядов стояли празднично накрытые столы. Выпускникам налили по стакану шампанского, долго поздравляли, произносили речи, после заката солнца быстро освободили актовый зал от кресел и начались танцы. Пока мать с отцом давали какие-то наставление Галине, Владимира пригласила на дамский вальс Тамара. На бал пришла она одна, одета была скромно, но из косы сделала пышную красивую причёску в виде короны, изменившую девушку, сделав её ещё привлекательнее.

– Ну, сосед, держись! Ведь приревнует тебя ко мне твоя Галка.

– Глупости,– ответил он и стал уверенно кружить девушку.

– А ты здорово научился танцевать, Володя!

Она танцевала, чуть откинув отяжелевшую от пышной прически голову, глядя в упор, будто бы впервые рассматривая его сквозь очки. В её глазах он видел не то сожаление к нему, не то ироническую насмешку. Как будто изучив его и разглядев, она вдруг сказала:

– Какой же ты глупый, Вовка!

– Это так сильно видно?

– Не надо, Володя, не остри. Галка создана не для тебя.

– Ты что, завидуешь?

– Да, чёрной завистью, но и хочу предупредить тебя, Володя, Галка не для тебя.

– Что, не достойна меня?

– Дело не в том, что кто-то кого-то достоин или нет, просто вы с ней не пара.

– А кому я назло стал встречаться с ней? – спросил он со злостью.

Вместо ответа на вопрос она ехидно заметила:

– Вон и твоя явилась, таращится, так и съела бы меня.

– Ты что, злишься?

– Злюсь, Володя, что другие пользуются чужими ошибками, что не прощают ошибок и уводят парней из-под носа. Гляди, как она смотрит на меня, не люблю таких глаз, поэтому разреши откланяться, мне надо идти домой, пока светло.

Он отвёл Тамару на место к девушкам, танец закончился, и он подошёл к Галке, она сразу же спросила: «Что это Томка на меня так вызверилась? Что говорила обо мне?»

– Тебя увидела, сказала, что ты ревновать начнёшь, так как ни с кем кроме тебя я не танцую, – полуправдой ответил Владимир.

– А что она на меня так смотрела?

– Между прочим, она о том же спросила меня, что, мол, твоя Галка на меня так вызверилась?

– Сама виновата.

– В чём?

– Не знаю, если бы знала…

Настроение Тамара Владимиру испортила, он боялся, что Галина это заметит, но выручил подошедший Генка Колотовкин, позвал Владимира выпить, Владимир отказался, а Галине предложил: «Пойдём, Гала, прогуляемся, приглашают выпить, а мне неохота».

– А где они взяли?

– Запаслись заблаговременно.

Галка согласилась, и они долго ходили вокруг школы, разговаривая и осторожно целуясь, обнимать она себя, запретила из-за боязни помять наряд.

– Завтра, Володя, я буду твоя. Уйдём куда-нибудь и там…

## Глава 3

Когда вернулись в школу, Тамары не было. До самого рассвета все пели и танцевали, за час до рассвета ушли за город, с пригорка встретили восход солнца, после восхода почти все разошлись по домам.

– Жди меня после обеда, приду во втором часу,– сказала Галина и ушла отсыпаться.

– Куда пойдём? – спросила Галина, увидев Владимира у калитки.

– Пойдём, там увидишь. Собирались, как она поняла на речку, в лес ведь с удочками не ходят. Вверх по речке прошли посёлок подхоза, между подхозом и городком была широкая долина. Река перекатами и заводями текла к горам, изрезав долину с южной стороны. Из года в год вода подтачивала эти горы, больших весенних разливов не было, берега заросли тальниками, местами намыло песчаные косы, на одном таком участке был даже образован городской пляж. Они пошли по правому берегу вверх по течению, примерно на середине расстояния между городком и подхозом, Владимир перевёл подругу по широкому перекату на другой берег и скоро они оказались между речкой и горой на небольшом песчаном пляжике. Тальники выше и ниже этого микропляжа близко подходили к горе, и был он скрыт от любых глаз. Метра на три в высоту гора представляла собой скальное обнажение, выше на горе, над полосой ковыльника, росли берёзы, скат был такой крутой, что по нему нельзя было спуститься или подняться без специального снаряжения. На песке было хорошо загорать, а спрятаться от солнца можно было в густых зарослях тальника.

– Ну и как? – спросил Владимир.

– Даже лучше, чем у тебя дома,– похвалила Галина и прошептала,– только что-то сильно стыдно. Наверное, из-за того, что светло.

– Ты, Гала, раздевайся и загорай, а я схожу, перемёты закину. Может быть, на уху наловлю рыбки, – сказал он и, забрав снасти, ушёл вниз, скрывшись в тальниках.

Галка сняла кофточку и юбку, на ней остался купальный костюм, расстелила на белом песке тонкое покрывало и легла на живот, разглядывая густые заросли. Тут же над ней зажужжали оводы, и один больно ужалил её, ужалил так, что на месте укуса показалась кровь.

– Володя!

– Что, Гала, случилось?

– Овод укусил.

– А ты помажься, сорви ветку и гоняй, – прокричал он, но пришёл, достал пузырёк с жидкостью и стал натирать её тело.

– Володя, я закрою глаза, а ты сам всё делай,– попросила она и легла на спину....

– Вот и всё, Володя, вот и сделал из меня девушки, бабу. Иди, искупайся.

– Больно было?– поинтересовался Владимир

– Скорее неприятно. Но как говорят испытавшие это люди, через день – другой нам можно будет повторить всё это.

– А кто это говорит? Что за знающие люди?

– Например, моя подруга Ирка, осенью она рожать будет, из-за этого ей на экзаменах было плохо.

Когда они с ней перешли речку и пошли домой, Галина медленно сказала:

– Вот, Володя, мы и обвенчались, стали мужем и женой.

– Может быть, Галя, в Иркутске зарегистрируемся?

– Посмотрим,– ответила она,– хоть регистрация-это простая формальность, а не индульгенция от развода. Я думаю, что у нас это всё очень серьезно, и ты от меня после всего этого отказываться не будешь. Так?

– Конечно!

Вернулись домой они до захода солнца, мать была дома и сразу же рассказала сыну последнюю новость:

– Прошлый год, сын, помнишь, заpезaли Кислякова?

– Конечно, помню.

Об этом случае долго ходили разговоры, а по разговорам дело было, так: 6-го ноября в столовой собралась компания орсовцев с жёнами, мужьями и просто знакомыми. Уже в потёмках завязалась драка, когда женщины и более трезвые мужики растащили дерущихся, то оказалось, что один лежит окровавленный. Следствие зашло в тупик. Долгое время многих, участвующих в вечеринке, брали, держали, но через некоторое время выпускали.

– Так вот, сын, зарезал тогда друг Жучи, который вообще никакого отношения к гулянке не имел. Он работал дежурным электриком на шахте и в тот вечер шёл на дежурство, а до этого он сделал нож, наточил и нёс его на работу доделать ручку. На пути повстречался с дерущимися мужиками и решил испытать новый ножик. Проходя мимо, ткнул в бок первого подвернувшего мужика, и спокойно ушёл на работу. После он похвастался этим перед своими дружками, тогда его боялись, а теперь на следствии выдали.

– Кто это тебе, мама, всё рассказал? Уж не сам ли следователь?

– У нас Лидка работает, а она дружит с милиционером, от него и узнала, но об этом уже весь город говорит. Ещё говорят, что Борис участвовал в ограблении мехового цеха. Видела мать Бориса, она от горя почернела.

На следующий день Галка неожиданно со своей матерью улетела на самолёте в область: «Решили меня одеть родители, так что, Володя, дня три-четыре будем с тобой в разлуке».

Без Галки было скучно, грустно и непривычно, к подружке он привык уже больше чем к матери, друзей своих растерял, даже Васька Бондарь заходил к нему всё реже и реже. Школьные товарищи кто уехал, кто собирался, всем было не до него, и лишь одна Тамара искренне обрадовалась ему при случайной встрече, сообщив, что через два дня она уезжает поступать в финансово-экономический институт.

– Еду в Грузию, где много фруктов, много тепла, вина и мужчин-красавцев.

– За грузина замуж захотела?

– Если меня здесь не хотели замечать свои, то может быть заметят и оценят там, – пошутила она со вздохом.

При встрече у Владимира ёкнуло и защемило в груди, он некоторое время стоял и разглядывал девушку, она засмущалась.

– Сравниваешь? – спросила Тамара, расплетая и заплетая конец своей роскошной косы. Тамара хорошо загорела, на её плечах проступили крупные веснушки. Пойдем Володя, пройдем до магазина. Я слышала, что ты едешь в Иркутск?

– Да.

– А Галка тоже туда?

– Да,– вновь односложно ответил он.

– Везёт же людям.

– Каким людям, и в чём?

– Со знакомыми едет, парня не надо искать.

– Кто виноват?

Тамара не ответила, и некоторое время они шли молча. Было жарко, на небе ни облачка, листва тополей обвисла, обвисли и листья подсолнухов в огородах. Машины пылили, и пыль почти не рассеивалась. Они пересекли главную улицу и пошли по параллельной, удлинив путь.

– У тебя, Володя, с Галкой всё серьёзно?

– Думаю, что серьёзно.

Тамара молчала до самого магазина, а после магазина, по дороге домой, говорили о своих тревогах по поступлению в институты. Тамара боялась всех дисциплин, а Владимир сказал: «Если напишу сочинение и сдам инглиш, то проблем с поступлением не будет, а если нет, то…»

– Куда, если не сдашь?

– Пойду, поработаю, а в октябре заберут во солдаты, Тома. Буду служить, и буду пробовать поступать после армии.

– Не боишься?

– Чего?

– Галка может и не дождаться тебя.

– Я что-то об этом не думал,– улыбнулся и добавил,– говорит, что любит, я ей верю.

– А я вот, Володя, что-то в её любовь к тебе не верю.

Тамара замолчала, а Владимир больше не стал ни о чём спрашивать, понимая, что если она всё же его любит, то ей сейчас тяжело, а помочь ей он уже ничем не мог. Считал он себя мужиком серьёзным, мужем Галины, и изменять жене не хотел даже в мыслях.

У дома Владимира Тамара остановилась и сказала на прощание: «До свидания, Володя, бог даст, увидимся, желаю тебе всего хорошего, даже счастья с Галкой, хочу, чтобы ты был с ней счастлив».

Сказала и пошла, не оглядываясь. Он постоял, и когда Тамара завернула в ближайший переулок, пошёл к себе домой. Встреча с Тамарой взволновала его, появилось чувство жалости к девушке, которая, приди тогда на свидание, могла быть на месте Галки. И, кто знает, может у них с Тамарой, всё было бы иначе. Может, любовь у них с Тамарой была бы не такой обнажённой, как с Галкой. Его тогда тянуло к Тамаре даже без поцелуев.

Галка пришла к нему в гости через два дня совсем не похожая на школьницу, вместо мелких кудряшек волосы были уложены крупными волнами в строгую прическу, которая делала молодую женщину и строже, и взрослее. Губы были накрашены яркой помадой, ногти рук блестели лаком, как и ногти ног, которые были видны в модняцкие босоножки. А на ней самой было надето очень красивое платье с вырезом на груди, который подчёркивал пышную форму.

– Ну и как?– спросила она его в ограде.

– Я тебя, Галка, не сразу даже узнал, – ты вроде стала старше и недоступней.

– Старше быть я не хочу, да и недоступной для тебя я не буду, соскучилась! Сил нет, больше терпеть. Мать на работе?

– На работе.

– Пойдём к тебе в кладовочку.

– Может быть, в комнату зайдем?

– Нет, в комнате светло, когда светло, мне стыдно, а в кладовке у вас ещё и запахи разные, они мне очень нравятся, пахнет там берёзой, мятой, богородской травой и еще какими-то травами, когда закроешь глаза, то кажется, что находишься в поле. Только закройся.

Он быстро закрыл калитку и двери, в узкой и тесной кладовочке Галка сняла платье и осталась в купальнике. В кладовушке пахло травами, грибами, интимный полумрак возбуждал.

Глаза быстро освоились с сумраком и скоро они видели друг у друга даже небольшие родинки и мелкие веснушки.

– Что смотришь, неопытный муж, раздевай жену.

Время шло к вечеру, и она засобиралась домой.

– Не дай бог, если нас в таком виде свекруха застукает, – я всё же, Володя, пока в её глазах и в глазах своих родителей непорочная девушка, и надо не разочаровать их в этом.

Как говорил Лёха Капустин, сосед Владимира, лет на семь его старше, – каждый постигает тайны семейной жизни лично сам, методом тыка. У кого-то это получалось сразу, у другого со второго или с третьего раза, а у кого-то личная жизнь никак не вязалась. Лёху его подруга не дождалась из армии. Женился он, как сам говорил, по пьянке, и жил бы отлично, если бы временами не запивал. Слегка выпив, он мог ответить на все вопросы, касающиеся интимных отношений мужчины и женщины. Любовь как таковую он отвергал, считал, что любви нет, а есть инстинкты.

– Инициатива, Вовка, должна исходить от мужика. С бабой всё проще, а с девчонкой надо поделикатней, поэтапно. Сначала начни целовать, целоваться все любят, а там можно, целуя, и руки распустить. На этом, Вовка, весь мир стоит, смелее, сосед, все когда-то начинали с поцелуев.

Вспоминая нравоучения Лёхи, Владимир находил, что не он был инициатором с Галкой. Всё исходило от неё. После последней встречи с Тамарой, ему неожиданно пришла мысль, – зачем Галка поторопилась? Может быть, чтобы привязать его к себе попрочнее? А зачем? Девка она видная, могла бы и с любым другим задружить. Видимо, как и ему не терпелось всё поскорее самой испытать и пережить. Если бы она не взяла инициативу в свои руки, ей пришлось бы долго дожидаться его смелости. Но всё же одно ему в Галине не нравилось: она во всём знала чувство меры, могла закончить любое свидание на самом волнующем месте, охладив весь его пыл поговоркой, что очень хорошо, Володя, – это тоже нехорошо. Всё у них было впервые, впечатления самые яркие, поцелуи самые сладкие, а объятия…. Объятия были так сладостны, что молодой муж ждал очередного свидания, считал мгновения разлуки.

– В Иркутске, Володя, снимем квартиру и тогда намилуемся, а пока Володя, будь благоразумен.

В области она купила книжку на английском языке об интимных отношениях полов, читала и учила своего молодого мужа терминам.

– Как называют твой по-научному, в книге, мне совсем не нравится, фу противные слова. А от трёх наших букв меня просто бесит. Лучше мы будем его звать … толкушкой. А половой акт Володя называется сексом.

За два дня до отъезда мать усадила сына за стол и сказала: – Сын, тебя я вырастила, поставила на ноги, ты уже взрослый. Сказала и замолчала, собираясь с мыслями и, набираясь решимости.

– Ко мне давно сватается Семён, мужчина, что работает у нас сторожем. Пришёл с войны раненый, жена жить с ним не захотела и ушла. В общем, мы, сын, решили пожениться. Как ты уедешь, он перейдёт ко мне. Ты как, сынок, против или нет? Владимир вздохнул.

– Я даже, мама, не знаю, что и как сказать тебе, но я не против. Тебе одной будет плохо, а вдвоём жить всё же веселее.

Мать заплакала, – спасибо, сынок, и скоро ушла, как понял Владимир, поделиться этим разговором с Семёном.

Поехали в Иркутск четверо одноклассников. Кроме них ехали: Ирина Попова в педагогический институт, Леночка Сёмкина в финансово-экономический. Иван Ерёмин ехал в горно-металлургический институт, но на горный факультет, ехал он во второй раз, в прошлом году завалил математику, вернулся домой, поработал в токарном цехе РМБ и ещё раз закончил десятый класс в вечерней школе. Имел два аттестата и отправил документы, кроме института, ещё и в ангарский техникум на механика, собирался сдавать экзамены в оба учебных заведения. Учиться Иван пошёл на год раньше, чем Владимир, так как родился в августе, а Владимир в ноябре, а в первый класс детей, которым на первое сентября не исполнилось 7 лет, не брали, вот и пришлось Владимиру лишний год ходить в детский садик.

Билеты они достали только в общий вагон и с великим трудом отвоевали две полки в купе, одну среднюю, и одну верхнюю, на которых спали поочерёдно.

Поезд Благовещенск-Иркутск называли "Пятьсот весёлый" состоял он весь почти из общих вагонов, и продавали на него билеты всем желающим уехать не далее Иркутска. Билет давал право на поездку и только, даже без элементарных удобств. На некоторых станциях в вагон не могли попасть даже с билетом, в вагоне было тесно, шумно и грязно. Но молодые люди мало обращали на всё это внимание, а вот полки берегли, даже когда трое ели, то двое лежали и, если не спали, то делали вид, что спят. На остановках бегали за кипятком. Иван вёз огромный эмалированный чайник, который перед Иркутском кто-то взял и не вернул. Ходили по базарчикам, на которых в то время можно было купить за умеренную плату любую еду. Брали малосольные огурчики и горячую картошку, доедали всё, что наложили родители на дорогу с наказом съесть всё побыстрее. Знаменитый омуль в любом съестном виде пошёл у Байкала. Поезд катил не торопливо, и скоро молодые люди привыкли к тому, что он вдруг останавливался в чистом поле, паровоз громко пыхтел, как будто уставал так, что без передышки не мог даже сдвинуться с места. Парни выскакивали из вагона и рвали девушкам цветы, а, если рядом была речка, то успевали выкупаться. Владимир первый раз ехал так далеко, ему всё было интересно.

На одной из бесконечных остановок заметили у речки цыганский табор. Цыгане заторопились к поезду, кто-то побежал бегом, кто-то уже вскочил в вагон. А один цыган посадил на телегу всё своё многочисленное семейство и привёз к поезду. Цыганки сразу же начали предлагать гадание, дети готовы были сплясать за рубль хоть на животе. Цыган, что привёз свою семью, степенно закурил, с ним разговорились.

– Откуда едете?

– Из-под Владивостока, к себе на родину, в Бессарабию.

– Давно едете?

– Сразу же выехали, как узнали, что война закончилась, – ответил цыган, попыхивая толстой самокруткой.

Кто-то вынес гармошку, и цыганята начали лихо отплясывать, цыганки гадали, пассажиры толпились у поезда, и поле, где остановился поезд, походило на шумный воскресный парк.

К Байкалу подъехали на рассвете, а караулить встречу с озером начали задолго до него. Прозрачная байкальская вода оказалась такой же холодной, как в роднике или в лесной речке, пробовали на вкус сами и несли воду в вагон тем, кто не мог сам сбегать и зачерпнуть. Пробовали омуль и пытались считать туннели, которые начались после станции Слюдянка. Было туннелей много, очень много, один пассажир начал после каждого откладывать по спичке из полного коробка и спичек ему не хватило. Туннели были длинные и короткие, были спаренные и поезд, не успев выйти полностью из одного, скрывался в другом. Поезд шёл, труба коптила, скоро все пропахли угольным дымом и покрылись сажей. Горы в некоторых местах нависали над железной дорогой, а с другой стороны совсем рядом плескалась прозрачная байкальская вода.

Иван знал Иркутск и поэтому предложил всем сдать вещи в вокзальную камеру хранения. Сдав вещи, повёл всех на трамвай и посоветовал убрать деньги и документы подальше.

– Тут такие ловкачи, что вмиг повытаскивают. Доехали до пересечения улиц Ленина и Большой, которой название Карла Маркса никак не могло прижиться.

– Вот, Леночка, твой финансово-экономический институт,– показал Иван на огромное здание напротив остановки, а остальных повёл за собой по улице Ленина. Дошли до здания иняза, и Владимир договорился встретиться с Галиной здесь вечером. Иван, показал Ирине корпус её института, а сами они с Владимиром пошли в приёмную комиссию, расположенную в первом корпусе горного института по улице Красная Звезда. Там им сразу дали направление в общежитие, дали приёмные листки, предупредив, что эти листки будут служить и пропусками во все корпуса института. Иван всё знал, поэтому прежде чем идти в общежитие, они заскочили в иняз и быстро нашли Галку. Ей дали направление в общежитие, на улице Ленина, куда её и проводили. Шли пешком, довели Галку, и дальше, прошли мимо огромной действующей церкви, потом пошли по улице Седова до Советской.

– Советских, Володя, тут штук двенадцать, я что-то со счёта сбился, нет у иркутян никакой фантазии, до самого кладбища одни советские.

Иван переговорил с комендантом, как сказал, тет-а-тет и получил два направления в преподавательское общежитие.

– С тебя, Володя, бутылка, пришлось дать на лапу, чтобы нас с тобой не поселили в клоповнике. Клоповники – студенческие общежития. Бараки студенты сами построили, как говорили, в годы войны строили из досок, засыпали опилками и кое-как накрыли рубероидом. Бараки со временем ветшали, чернели и грузли в землю, с годами в них наплодилось столько клопов, не о говоря, о полчищах тараканов, что ночами, когда включали свет, стены, были усыпаны живностью. Худосочные студенты за год клопам приедались, а свежих, полнокровных абитуриентов клопы обожали и ждали.

На первом же письменном экзамене по литературе Владимир получил за сочинение всего три балла, недобрал он два балла на экзамене по английскому и остался за чертой, ниже которой в институт не брали.

– Что делать-то будем, Володя, – в который раз пытала его Галка.

– Пойду, поработаю, а там, на службу, после службы поступать буду, – тоже в который раз говорил Владимир, всё ещё не веря, что в институт он не попал.

– Всё это так, – шептала Галина, – но впереди у нас разлука, и не на день, два, а на три года, а это столько дней без тебя, как только представлю, так меня слёзы душат.

О разлуке она говорила так, как будто в разлуке будет она одна, как будто эта разлука касается только одну неё.

Пошёл Владимир на завод имени Куйбышева, взяли разнорабочим, дали общежитие, а деньги он уже зарабатывал с ребятами, разгружая на пристани речные пароходы. Платили немного, но ему, не избалованному жизнью, эти деньги казались большими. Сила в нем была, Галине он говорил, – а что вместо занятий со штангой с мешками тренируюсь, да еще и зарабатываю. Заводское общежитие, по сравнению со студенческими бараками, в которые он не поселил бы и Собольку, было царским дворцом.

Взяли его на работу, для отправки на сельхозработы, а это означало, что они не увидятся с Галкой до самого призыва. Узнав об этом, он сходил в военкомат.

– Товарищ капитан, – обратился Владимир, – в институт не попал, устроился на работу, а вместо работы меня хотят загнать в колхоз, куда повестка о призыве меня в армию может не дойти. А это не устраивает как вас, так и меня. Кроме того, у меня, товарищ капитан, есть невеста, и я, как мужчина, прошу вас посодействовать мне, чтобы в оставшееся до призыва время мы с невестой смогли оформить наши взаимоотношения и зарегистрировать брак.

Капитан улыбнулся и пообещал, поэтому Владимир в колхоз не поехал, зато Галка почти весь сентябрь копала картошку. Копали будущие педагоги не далеко от города, и они изредка виделись. Работу Владимир освоил быстро, и научился пореже попадаться на глаза начальству. В свободное время изучал город, забирался на самые окраины, куда не ходили даже автобусы. Если ходил в кино и после рассказывал об этом подружке, то Галка злилась:

– Так ты и заведёшь себе прекрасную иркутяночку пока я тружусь на благо дохлого колхоза. Самое смешное, Володя, то, что мы копаем картошку колхозную, а колхозники копают свою.

Галине деньги присылали родители, на мизерную стипендию прожить было нельзя. Владимиру платили зарплату, на кино, на столовую и на развлечения денег хватало.

После возвращения невесты из колхоза кино, театр и просто прогулки вдвоём были у них ежедневно. Как говорил сам Владимир, с культурными мероприятиями у них было всё нормально, а вот с уединением была одна бесконечная проблема.

Полюбили они гулять по Большой, автотранспорт по ней не ходил, и толпы молодёжи заполняли улицу. Улица эта была самой оживлённой и многолюдной из всех улиц города. Раза два сходили на танцы в парк Парижской коммуны, но на танцах было не протолкнуться и они чаще всего сидели и слушали духовой оркестр, исполнявший классику. Темнело и они искали уголок поукромнее. Потом Владимир провожал Галку до общежития и после нескольких поцелуев они расставались до следующего вечера.

Иван Ерёмин успешно сдал экзамены в оба учебных заведения, но в институт не попал из-за того, что, когда шло зачисление, он сдавал последний экзамен в Ангарске, там он теперь и учился, и, как сам признался, ожидая призыв в армию, весело проводил время. Владимир встретился с ним в выходной на Большой. Иван сказал, что здесь он бывает часто, и, закидав его вопросами, повёл к другу, который жил на квартире.

Друга Ивана Еремина – Юрия, Владимир узнал сразу, да и тот засмеялся, когда Иван их знакомил.

– Вместе штангой занимались,– объяснили они Ивану, учились только в разных школах. Иван сходил за водкой, Владимир пить категорически отказался.

– Что так?

– Иду на свидание, а моя девушка не любит, когда пахнет перегаром.

– Девушка – это святое, – согласился Юрий, и они вдвоём с Иваном распили бутылку.

Разговорились, и Владимир заметил, что дело к морозам, а они с подружкой не имеют тёплого угла, где бы можно было нацеловаться перед армией.

– Ключ у меня в почтовом ящике, – сказал вдруг Юрий, – я прихожу поздно, то тренировки, то занятия и вы можете у меня проводить вечер в тепле. Уголь и дрова в сарае, топите, влюбляйтесь и мне будет хорошо, буду приходить в натопленную квартиру. До 22-х я здесь не бываю, а тебе уж недолго гулять на гражданке. Хозяину скажу, что вы мои родственники, живёте по общежитиям, думаю, поймёт, а за бутылку и пищать не будет. Он показал Владимиру, где и что лежит и, смеясь, посоветовал: – что не ясно будет, пиши.

Первый раз Галка шла с неохотою, но три часа проведённые в тепле подняли её настроение.

– Вот бы нам такую найти, – помечтала она.

– Вернусь и обязательно найдём.

Вдвоём они навели порядок в квартире занятого холостяка. Владимир оставил две бутылки водки и написал, чтобы Юрий выгребал золу и приносил бы воды в светлое время дня.

Назавтра они наши на столе письмо: – «Спасибо за порядок, может быть, будете себе и мне варить ужин, а то вечерами питаюсь только чаем».

Вечерами они встречались у кинотеатра «Художественный» и шли на квартиру Юрия. Владимир топил печь и грел чайник, когда печка начинала дышать теплом, выключал свет, приоткрывал дверцу и в колеблющемся алом свете печурки раздевал Галину.

## Глава 4

Октябрь пролетел одним мгновением и вот поезд всё дальше увозил его от любимой, родную станцию поезд проскочил под вечер, сердце Владимира сжалось и заныло от тоски.

Рано или поздно мы покидаем родные дома, родные места, прощаемся с кем-то надолго, а с кем-то навсегда, с отъездом из дома заканчивается у кого затянувшееся детство, у кого розовая юность, весёлая и беззаботная. Ещё недавно казалось, что школа бесконечна, никогда не закончится. Но вот, новые яркие события вытеснили школьные воспоминания, превратив их в тускнеющие обрывки кинофильмов. Школа? Школьная жизнь вдруг стала казаться мелкой и незначительной. Свобода! Неведомое школьникам чувство. Свободы вдруг стало очень и очень много. Настолько много, что, кажется – ты брошен и никому не нужен. Особенно когда бредёшь под серым дождливым небом, по серой улице огромного незнакомого города, натыкаясь на спешащих незнакомых людей. Пройдет какое-то время, послешкольная суматоха уляжется в памяти, и школа займет своё почётное место в длинной, но, увы, не бесконечной ленте воспоминаний. И у кого-то школьные годы останутся лучшими годами всей жизни.

Первое время ест поедом душу грусть-тоска, когда остаешься один на один со своими мыслями и заботами. Ваську – друга грусть-тоска снова заела и победила, бросив очередную учебу, он сбежал домой. Владимиру, да и Галине было легко, когда они были рядом, но вот судьба и их разлучила, Галина в слезах осталась в Иркутске, а Владимир, лёжа на верхней полке, катил куда-то в неизвестность, на Восток, вспоминая минуты прощания с Галкой.

«Галя! Дорогая! Здравствуй.

С солдатским приветом к тебе, Владимир. Скоро стану настоящим солдатом, а пока мы в карантине, проходим курс молодого бойца и готовимся к принятию присяги. Постепенно втягиваюсь в нелегкую солдатскую службу. Трудно привыкать к армейскому распорядку: утром, когда, кажется, всё отдал бы за лишний час сна, подъём, а вечером, когда сна ни в одном глазу, надо спать. Тут чаю не попьёшь, когда захочется, и не пожуешь, когда проголодаешься, всё по команде, всё по распорядку, и только строем, строем даже утром водят в туалет. Дисциплина и ещё сто раз дисциплина. В обед есть хочется, а старшина начинает воспитывать и командует: «Встать!» Встали, кричит: «Сесть!» Сесть не успели, как он ревёт: «Встать!» Такую разминку устроит, что готов съесть его самого с сапогами. Я думал, что самое большое начальство в армии генерал, а оказывается наиглавнейший начальник – это старшина. Как только возразил или даже не так посмотрел, сразу два, три наряда вне очереди. Мыслить здесь запрещено, а нужно всё исполнить, так как думают за нас наши армейские «отцы». Трудно, Галка, отвыкать и от собственного разгильдяйства, но надо. Хорошо смотреть военные парады только в кино и со стороны, красота парадов достигается муштрой выматывающей и изнуряющей. Здесь стараются всё отработать до автоматизма, чтобы в бою не думать, не соображать, а только воевать, только давить на курок. При тревоге, когда всё отработано, солдат одевается в полусонном состоянии, и он не наденет брюки вместо рубахи, которая называется гимнастёркой. Так что при команде «Тревога!» сначала одеваешься, а потом уже просыпаешься. Утрами тот же старшина с секундомером в руках за час до подъёма начинает отрабатывать команду «Подъём»! Тут каждое утро стараешься выкроить лишнюю минутку, чтобы подремать, а он …

Только оделись, командует: «Отбой!» И пошло: «Подъём! Отбой!» До самого общего подъёма или отбоя, а подъём в армии в 6 часов ровно.

Сильно скучно и грустно без тебя, родная моя жёнушка. Иногда ты мне снишься, когда ты снишься, то я и во сне хочу, чтобы сон этот продолжался до конца моей службы, но только это пожелаешь себе, как уже слышишь: «Подъём!»

Пиши, Галка, как живёшь, как учёба, какая погода у вас там, у нас здесь ветрено, сыро и холодно».

После Нового года он неожиданно получил письмо от Тамары:

«Здравствуй, Владимир!

Еле достала твой адрес, не знала и не гадала, что ты служишь. Я, куда хотела, не поступила, не прошла, как и ты, по конкурсу, но домой возвращаться не хотелось, стыдно было за неудачу. На мое счастье, а может и на несчастье прошел слух, что в железнодорожном институте недобор. Взяла свои документы с экзаменационным листком и пошла в железнодорожный, где меня сразу зачислили и даже дали общежитие и стипендию. До института я видела железную дорогу только два раза в жизни да то из окна вагона и на станциях, на которых садилась в поезда, а теперь мне придется изучать всё железнодорожное хозяйство. Тяжело, Володя, мне быть студенткой, осенью был колхоз, мы здесь убирали виноград, яблоки. Наелась, насмотрелась на фрукты и разные южные овощи. Грузины мне объяснялись в чувствах и сватались. В городе на меня и сейчас заглядываются и заговаривают. После сельхоз работ нагоняли программы, так как их никто не отменял, я дозанималась до того, что со мной было плохо. До меня сразу же не доходит то, что остальные понимают сразу, ты же знаешь, что мне в школе хорошие оценки доставались зубрежкой. До сессии и после сессии у нас отчислили четверых, говорят, что будут отчислять до третьего курса, пришлось до дури разбираться в начерталке, это так называют курс начертательной геометрии, а высшая математика, думаю, загонит меня в гроб до срока. А впереди меня ожидает теоретическая механика, про которую говорят, что, если сдашь её, то можно влюбляться, а после сдачи экзамена по сопротивлению материалов уже можно выходить замуж. Не знаю, Володя, как это всё уместится в моей дурной головушке? Если не чокнусь, то буду инженером железнодорожником. Если погибну, грызя гранит наук, то помяни хоть однажды рабу божью по имени Тамара.

Снятся сны о школе, а вот ты мне не снишься. Когда я на лекциях или с девчатами, то забываюсь, а когда остаюсь одна, то заедает грусть о доме, о матери, о школьных товарищах. Тебе, Володя, тоже, наверное, тоскливо? Прости меня, за все дерзости, которые я тебе наговорила, завидно стало, что Галка увела тебя из-под носа.

Когда ещё до Галки мы возвращались с тобою домой и говорили о всякой всячине, мне было хорошо с тобой, и я думала, что это любовь. А когда ты задружил с Галкой, то злость я восприняла за ревность, вот из-за этого я нагрубила и надерзила тебе и мне сейчас стыдно за себя.

Пишу я, Володя, тебе из-за того, что старый друг лучше десяти новых. Мне бывает очень грустно и тоскливо, и я всегда вспоминаю, что, когда мы возвращались домой, ты был спокойный и уверенный в себе и своих силах, это спокойствие передавалось мне, и я была с тобой, как за стенкой, которая может меня защитить. Сейчас у меня есть парень и с ним я поняла, что ты мне всего лишь нравился.

Володя, если у тебя есть фотка в солдатской форме, то вышли, а то я не могу себе представить тебя солдатом.

Твоя бывшая одноклассница».

Так подписала Тамара письмо.

Письмо для солдата – праздник, а от девушки – праздник вдвойне, настроение от хорошего письма солдата может выразить только музыкой, и в груди Владимира эта музыка звучала не переставая. Послание от Тамары он прочитал несколько раз, читал и думал: или это крик души, или это напоминание того, что она есть и не забывает о нём, или же намекает, что не всё ещё потеряно для них…

Он ей ответил:

«Здравствуй бывшая одноклассница и соседка!

От всего моего сердца спасибо за письмо. Судьба преподнесла мне огромный подарок в виде службы в армии, в которую я не собирался так быстро попасть, но коли попал, то надо служить. Дисциплина нам ни кому не нравится, а здесь всё на все 100% держится на дисциплине. Утром в 6 утра нас не добудятся, а вечером в 22 нас никак не уложат спать. Скомандуют отбой, все ложатся, а сон не идет, а идут разные прекрасные мысли и одолевают воспоминания.

Если бы не дисциплина и не разное мелкое армейское начальство, то жизнь здесь, если не рай, то вполне приличная. Вечером уложат, утром поднимут, накормят, напоят и весь день займут делом и займут так, что ни о чём постороннем думать не хочется. Если ты видела кино «В 6 часов вечера после войны», то помнишь, что артиллерию называли там богом войны, так вот, я пока не бог, а солдат-артиллерист, служу в расчёте, который обслуживает 122-миллиметровую гаубицу, гаубица – это та же пушка, но только с коротким стволом. Без каши эту гаубицу катать не станешь, поэтому каша – это основная еда наша, не будь каш, даже не знаю, чем бы нас здесь кормили.

А сейчас, Тамара, пользуясь, случаем, мне хотелось рассказать, наконец, тебе то, что так тебе и не сумел сказать. В то лето я работал в топографическом отряде, в городе бывал редко, страстно хотел тебя увидеть, но ты не встречалась, а сам зайти к тебе я стеснялся, мне казалось, что ты останешься недовольной, если заявлюсь к вам. Если бы был жив отец, или же моя мать зарабатывала больше, то жизнь не заставила бы меня вкалывать всё лето, а за то лето я заработал столько же, сколько мать получает, чуть ли не за полгода. Ждал я тебя до тех пор, пока не замёрз окончательно, мне хотелось рассказать тебе о работе и, мне казалось, что поймёшь меня и простишь, но ты все мои попытки поговорить с тобой отвергла. Однажды, когда я в очередной раз ждал тебя, Борис Пьянков напал на Галину, он, давно добивался её внимания, Галка закричала, когда он её валил, я отбил её, даже не знал, когда нападал на обидчика, что это был Борис, а помощи просила Галка. Она попросила меня проводить, а у дома попросила, чтобы я её некоторое время провожал до дома после школы. Вот с этого и началось у нас с Галкой всё, что привело к взаимной привязанности. Ты была горда и неприступна, а Галка была рядом. Возможно моя вина перед тобой в том, что я не настоял на встрече, но, поверь, во мне есть гордость и самолюбие и тогда я считал, что ты на них покусилась и мне, откровенно говоря, захотелось тебе отомстить. Я тогда подумал, что если я не нужен тебе, то нужен Галке. Своим упорным молчанием ты помогла мне сделать выбор. Насколько хорош он или плох, – покажет время. Если ты хочешь понять меня, то мысленно поставь себя на место Галки».

Очередное и последнее письмо от Тамары пришло примерно через месяц.

«Володя, здравствуй!

Пока не забыла, сообщаю, что обидчику Галки, Борису Пьянкову, дали 12 лет, дали бы больше, но благодаря его матери срок уменьшили, об этом мне написала мама. У Галкиной подруги Ирки родилась двойня, поступило наших всего семь человек, кто остался дома, а кто и не вернулся, но об этом тебе напишут ребята, я дала им твой адрес.

Володя, что было, то сплыло, стало былью и покрылось пылью, которую я бы не хотела вытирать. Время всё расставит по местам. Вспомни, как ты мне говорил, – всё, что ни делается в жизни, – к лучшему, я не останусь, одна, найдётся парень, который меня охмурит, выйду замуж, чтобы исполнить долг, завещанный от бога нам грешным женщинам продлить род человеческий. Хотелось, чтобы суженный был по уму и по сердцу, с которым придется век жить.

Целую, Тамара».

До конца службы она его поздравляла со всеми праздниками, но писем больше не писала.

Галка писала часто и много, как тоскует, как скучает.

Самое странное письмо он получил от друга Васьки Бондаря, который со всеми подробностями написал, – сколько вёдер картошки он накопал с огорода, сколько насолил капусты, как будто капусту солил он, а не мать, сколько дров перепилил и переколол. А еще писал: – голубицы нынче было очень много, много и брусники, на брусничнике, в пади Мельничной видели медведя. А грибов было не очень много, но я натаскал груздей и насолил. Осень была длинная и тёплая, а вот зима сразу загнула и долго стоит такой дубарь, что лишний раз выходить на мороз не хотелось.

Сообщил и главное:

«Перед Новым годом у тебя родился братишка, к матери я иногда захожу, живут они с Семёном хорошо, собирались на месте вашего домика строить хороший дом».

Новость эта была радостной, он постоянно завидовал ребятам, у которых были братья или сестры, особенно младшие.

После каникул, которые Галка провела дома, написала письмо.

«Извини, Володя, что не написала из дому, но, поверь, что дома мне было абсолютно некогда. Приехала домой поздно вечером, а на завтра пошла к вам. Свекровь свою даже не узнала, так она помолодела, а помолодела она из-за сына! Да, Володя, у тебя есть теперь братик, маленький, симпатичный толстячок, мальчик спокойный, свекровь говорит, что похож на тебя. Живут, как я поняла, они с мужем дружно и, кажется, счастливо. Сидели долго, про тебя говорили, а потом я пошла к подруге Ирке, которая родила двойню и день у меня прошёл. Пришла, а мать начала выговаривать, что полгода не было, а приехала и сразу куда-то убежала, мол, не посмотреть, не поговорить, так что назавтра я сидела дома. Зима холодная, пока до Ирки добежала, щеку обморозила. Без тебя здесь была тоска зелёная, иду и думаю, – вот здесь мы с тобой первый раз поцеловались, а там …, в общем, все там мне напоминало тебя и наше с тобой счастье. Дома мать взяла толкушку, а я заулыбалась, она на меня посмотрела и спрашивает, – ты это чего так улыбаешься, что я такая смешная стала? Пришлось мне что-то выдумывать, не скажу же я ей, о чём я вспомнила. В общем, у голодной одно на уме. Квартирку к твоему приезду я подыскала, как-то меня пригласила в гости местная девушка, с которой мы учимся в одной группе, она живёт в своём доме, а в ограде у неё есть времянка, которую она сдаёт сейчас девчатам из лесотехнического техникума. Мы с ней договорились, что к твоему приезду она будет свободна, то есть у нас будет своё гнёздышко, в котором мы будем только вдвоём, где никто и ни что не помешает нам с тобой».

Внешне солдаты вроде бы все одинаковые и все поставлены в равные условия. Но индивидуальность каждого проявляется сразу же, с первых шагов службы. Даже одинаковая солдатская форма сидит по-разному, на одних она как влитая, а на других висит мешком, одним служба даётся легко, а иные, как бурлаки, тянут лямку, для них единственный просвет – это дембель.

Самое трудное для Владимира было привыкнуть рано ложиться и рано вставать, а остальное всё для него было привычным с детства. Нянек у него не было, всё умел и не считал зазорным мыть полы в казарме, чистить картошку и заниматься разными хозработами, делал все, добросовестно и, если бы не Галка, по которой он скучал больше чем о матери, то служба его бы не тяготила. Много раз он с благодарностью вспоминал топографа Данилыча, который так просто и доходчиво объяснил ему о координатах. Артиллерийская буссоль, была проще теодолита, а то, что вместо градусов и минут она показывала тысячные, он тоже не удивился. Данилыч ему рассказывал, что в Германии есть теодолиты, у которых вместо градусов лимб разбит на грады. Помня уроки топографа, Владимир быстрее всех научился работать с буссолью, панорамой и прицелом, и стал наводчиком.

Армия собирает юношей со всего Союза, поэтому под внешне одинаковой солдатской формой были очень и очень разные солдаты. Был у них рядовой Волубуев, который учитывал всё: кому одолжил пачку махорки, кому дал конверт и листок бумаги для письма и кому и когда оказал какую-то услугу.

Служил и Андрей Чикин, если не сын, то родня самому Василию Тёркину, – он мог спеть, сплясать и вовремя развеселить загрустившего шуткой.

Изводил он частенько Чулкина Виталия. Чулкин представился как студент московской консерватории, которую, как потом оказалось, он, может быть, и видел, когда проходил мимо.

– Представляю себе, ребята, идёт наш Витюнчик этаким фраером после сытых армейских каш. Морда – во, в руках гитара, он на ней вот так небрежно тренькает. Чика преобразился, походка его стала расслабленно вихляющей, взгляд томно отрешенным и ищущим.

Идёт и видит девушку на скамеечке рядом с консерваторией, ну той, из которой Витюнчика – фьють, и проводили в армию. Небрежно закурив воображаемую папиросу, Чика подошел к Коршуну, сидевшему на станине гаубицы, подсел и спросил: «Скучаете?» – «Я тоже скучаю». Помолчал, пуская воображаемый дым от воображаемой папиросы, и вдруг представился:

– Да, девушка, разрешите представиться, – профессор консерватории Витольд Чайкин. Да, да, девушка, Витольд Чайкин. Разрешите узнать ваше имя.

– Неужели Клава!? Клава! О, боже, Клавочка! Божественное имя! Не имя, а симфония! Хотите, Клавочка, я сыграю вам, как играл я на конкурсе во Париже? Да, да, в самом Париже! Он рукоплескал мне, когда я стал там лауреатом. Я обременён, Клавочка. Обременён всемирной славой и всем, всем, всем. Но я одинок. Одинок я, Клавочка, всю жизнь мечтал встретить свой идеал женской красоты, своё божество, и вот, наконец-то, Клавочка, я его встретил. Это вы! Нет! Нет, Клавочка, не говорите мне этого длинного слова «нет», я хочу слышать только короткое «да»! И тогда я вам брошу под ноги Париж, Рим, Лондон… Мы с вами объедем весь земной шар…

Всё! Вот так или примерно так будет охмурять Клавочек наш Витюнчик, наш Витёк-кобелёк,– закончил Чика под хохот батареи.

Начитанный парень с десятилетним образованием, вчерашний неудавшийся студент, ярко выделялся среди солдат, у большинства было только семилетнее образование, а рядовой Кобзев говорил, что он с трудом закончил всего пять классов, работал в колхозе, в самой глубинке Сибири, и, кроме своего родного села, он не видел даже района. Электрический свет видел, когда к ним приезжала кинопередвижка, а радио ходил изредка слушать к бригадиру трактирной бригады, у того была рация и батарейный радиоприёмник. Этому все было в диковинку и в новинку, он свято верил, что в кино люди гибнут самым настоящим образом, и всё происходящее на экране воспринимал как самую настоящую жизнь.

Любил он, когда его спрашивали про поезд.

– Ты, Лёнчик, когда паровоз первый раз увидел?

– Привезли, значит нас призывников на станцию, – начинал он, и все готовились насмеяться от души. Увидел я этот паровоз, и мне даже стало страшно, все у него внутрях шипит, пыхтит и тут еще он как зашипит, как загудит! Чуть со страху не умер, а тут гляжу, покатил по рельсам и потянул за собой вагоны, которые я считал домами на колёсах. Тогда я и понял, что это поезд, который я до этого видел только в кино. В вагоне он пересчитал все полки, все зеркала и всё остальное, что можно было сосчитать. Вначале думали, что парень их разыгрывает, но скоро убедились, что он вполне искренен в своих рассказах и впечатлениях, что он ничего не видел в своем глухом, сибирском селе.

– У нас многие женщины поезда вообще ни разу не видели, ни куда из села не выезжали, если бы парней не брали на службу, то и мужики тоже бы не видели ни чего кроме своей деревни.

Владимир знал, вернее, слышал, что и у них в районе тоже есть такие глухие сёла, жители которых, как и земляки Кобзева, не видели ни электричества, ни поезда и не слушали радио. Что было говорить о глухих сёлах, если у них в городке до войны был один мотоцикл марки «Красный Октябрь», который по воскресеньям, чтобы завести, толкали всей улицей. Было несколько полуторок и два ЗИС-5, которые не годились для фронта. Во время войны на них установили газогенераторные двигатели. Владимир помнил, что у автомашин по бокам кабин висели огромные баки, помнил одну шоферицу, которую звали Таней-Ваней, она по утрам обычно на вопрос: «Куда машина?» – отвечала: «В гортоп на заправку». В кузове её «Захара», так она называла свой ЗИС, четверть кузова занимали чурбачки, гортоповские чурбачки были вечно сырыми, и она постоянно материлась, когда приезжала с заправки и забирала желающих уехать на железнодорожную станцию. Сверстник Владимира по кличке Вова-сало мог только по звуку работающего мотора определить не только номер машины, но и сказать, кто на ней шофёр и кто на ней стажёр.

После войны в городок понагнали разных заграничных машин, и ребятишки щеголяли друг перед другом знаниями иномарок: «Маки», «Студебеккеры», «Доджи», «Опели», мотоциклы: «Харлеи», «Зундапы», «БМВ».

Сразу после волны со станции гнали своим ходом экскаватор «Воронежец», когда он появился в городке, на него ходили смотреть и стар, и мал, а когда прилетел кукурузник и самолёт сел за городом, то у самолёта побывал весь город. Во время войны и сразу после многим было не до учебы, поэтому, когда парней обязали перед армией закончить хотя бы начальную школу, в школах появились переростки, которые брились и уходили в армию после четвертого, пятого класса.

Посёлок, где служил Владимир, на берегу моря был расположен дугой вдоль залива, а их казармы стояли почти у самой воды, за казармами находился артиллерийский парк, где и проходили все занятия с техникой. Морозов, как у него на родине, не было, но было сыро, ветрено, а когда ветер стихал, было туманно и сумрачно. Тут восемь с половиной месяцев стоит гнилая погода, а вот с половины июля и до ноября, если раньше не задует, стоят золотые деньки, дни солнечные, море тёплое и ласковое, песочек бархатный и тогда! «Ещё бы девушек, и не служба бы была, а курорт», – говорили старики, которые весной должны были дембельнуться, почти все готовили дембельские альбомы и все, кто мало-мальски рисовал или умел что–то складно сочинить, были нарасхват.

Все новобранцы видели море первый раз. Владимир мог часами в выходные дни сидеть в затишке за скалой и любоваться заливом, вода которого меняла свой цвет по многу раз в день. Прибоем на берег выбрасывало разную живность, и он очень удивился, когда впервые пощупал морскую звезду. Была она, как настоящая звезда, пятиконечной, а на ощупь походила на язык коровы, шершавая. Попробовал он морскую воду на вкус, и она оказалась не солёной, а горькой. Если вода Байкала была голубой, то морская вода чаще всего была зелёной.

На очередных летних армейских учениях Владимир увидел знаменитое на весь мир озеро Хасан, размеры которого не соответствовали его славе.

– Наш Кенон под Читой размером побольше, – подумал он.

Батарея была к концу учений измотана вконец, все устали и отупели от бесконечного мотания по краю. Владимиру казалось, что это не учения, а издевательство над солдатами. Подняли их по тревоге, о которой они знали за неделю наперёд, собрались и выехали быстро, но после долго ждали приказа. А потом приказы всем надоели, так как, не успев занять одну огневую позицию и наблюдательный пункт, следовал новый приказ, батарея срочно снималась и мчалась дальше, а катать гаубицу – удовольствие малоприятное. Занимали очередную огневую позицию, рассчитывали данные цели, вновь снимались и мчались дальше.

Понравилась всем танковая атака. Сидя на сопке, смотрели, как танки мчались по полю и стреляли без остановки, но всё испортили химики, они внезапно организовали газовую атаку, пришлось натягивать противогазы. А тут получили очередной приказ и поехали занимать очередную огневую позицию.

«Здравствуй, мой ненаглядный!

Как и в пошлом году, была колхозная картошка, вновь вся я огрубела, но уже как второкурсница и это скрашивает сельхоз работы. Всех нас заинтересовало, – а как убирают урожай в капиталистических странах? Тоже студенты? Задали мы этот вопрос своему руководству, а руководство посоветовало нам таких вопросов не задавать, чтобы у нас не было неприятностей. Наверное, совсем не так, поняли мы и больше не спрашивали».

Это письмо, как и все ее остальные, писались по одной схеме и по одному плану, вначале о том, чем она занята, потом она описывала свою тоску, далее писала о всём, что узнала о родине. В одном письме сообщила, что прошёл слух о смерти Бориса Пьянкова, что-то заставило его броситься на колючую проволоку, и охранник не промахнулся.

Письмо это взволновало Владимира и долго он вспоминал Борьку, которого сгубил Жуча.

Они с Галиной ещё на родине со всей юношескою откровенностью и чистотой своих помыслов договорились не утаивать друг от друга ничего – ни плохого, ни хорошего, но очень скоро каждый понял, что это бывает иногда невыполнимо, у каждого вдруг обнаружились секреты, выдавать которые было нельзя.

Он не писал Галине ничего о Тамаре, а она ему не писала о Германе. Герман – студент-старшекурсник, заметил Галку на новогоднем вечере в институте и начал оказывать всевозможные знаки внимания.

Галина, обладая прекрасной фигурой, умела подчеркнуть её одеждой, имея прирождённый вкус, она сообразно этого своего вкуса и последних мод, умела нарядиться так, что подруги в группе ахали, ахали ещё и из-за того, что эти наряды были и им по карману. Шила Галка сама, переняв это умение у матери, и поэтому даже простое ситцевое платье она старалась украсить чем-то таким, что платье смотрелось на Галке, и не было похожим на остальные.

Герман, как и Борис Пьянков, был единственным сыном у родителей, был воспитан, одевался по последней моде, парень был заметный, на лекции приезжал на подаренной отцом в честь поступления в институт «Победе». Институт был для Германа трамплином для поступления в московский институт международных отношений.

Покорила его сердце Галина, и он стал добиваться её внимания. Девчата это сразу заметили.

– Везёт же тебе, Галка, – позавидовала Дуся, девушка толстенькая и конопатенькая, жившая вместе с Галкой в одной комнате.

– Чему это ты так завидуешь?

– Да тому, что можешь выбирать из двух лучшего, а тут хоть сдохни, хоть с тоски засохни, ни одного нет даже завалященького, – сказала Дуся и горестно вздохнула.

– Как это из двух,– возмутилась Галина,– если Герман вздыхает, то это не значит, что он мне нравится, пусть вздыхает, от этого ни чего не изменится.

– Дурная ты, Галка, когда есть двое, то это очень хорошо, один разонравится, есть другой, с одним что-то не получится, можно попробовать с другим.

А ты, Дуся, знаешь, что получилось с одной, которая пробовала?

– Что?

– Пока пробовала, семерых родила.

Жила с ними симпатичная миниатюрная евреечка Наталья, похожая на прекрасную куколку, говорила она, картавя, катая букву «р» как горошину:

– А я бы на твоём месте, Галка, так закружила бы голову Герману, чтобы он ползал у тебя в ногах, а потом бы ты ему в рожу наплевала за его барские замашки.

В поселке, где служил Владимир, жили и гражданские, и военные. В гарнизоне смеялись, что все девчата с самого рождения были на учёте, из-за них часто местные парни дрались с солдатами, на танцплощадке всегда был какой-нибудь патруль. Владимира в посёлок не тянуло. Летом было очень хорошо и в части, выходные дни он проводил на море, купался и нежился на песочке.

–Эх! Сюда бы хоть на недельку Галку! – мечтал он. В части были маски и когда, надев маску, он первый раз нырнул в прозрачную воду, то сразу был атакован крабом, который бесстрашно пошёл на него боком, подняв грозно клешни. Удивили его морские собаки, так похожие на ангарских бычков, попав на удочку, они сразу же раздувались и превращались в круглый пузырь, пузырь долго плавал, но выпустив из себя воздух, юрко уходил в родную стихию. Медузы вызывали у Владимира отвращение, он удивлялся, что коренные, жители используют медуз для приготовления салатов. Ловили навагу, варили уху и, наевшись, лениво лежали на песке. Горько-соленая вода нежно принимала их в свои объятия, и он с первого раза почувствовал, что плавать в море намного легче, чем в своей родной речке. Он ложился на спину и подолгу смотрел в небо, где проплывали лёгкие кучевые облака, смотря на них, Владимир забывал об армии, обо всём и так же лениво, как облака, медленно плыл по воде.

Море он полюбил. В любое время года и суток спокойное оно было то голубое, то зелёное, иногда фиолетовое у горизонта и синее, как само небо, чуть в стороне. В штиль море было спокойное и таинственное, шумное в шторм. Море спокойное ласкало взгляд, а штормовое вселяло суеверный страх своей необузданной силой. В шторм море с рёвом катило волны, по свинцовому небу неслись рваные клочья туч, задевая у горизонта верхушки волн. У берега волны начинали расти в высоту, вставали на дыбы и выскакивали на берег. У скального обрыва море по-мужицки, как молотобоец в кузне, с выдохом било со всей своей силушкой о наковальню берега. Искрами взлетали брызги и, не успев упасть на берег, вновь взлетали ввысь с новым ударом. Море било, и било без устали кувалдой волн, и казалось, что нет в мире никакой силы, способной утихомирить взбунтовавшуюся стихию. Но море, наигравшись, натешившись силушкой, успокаивалось, его поверхность ритмично вздымалась и опускалась, говорили, что море гонит мёртвую зыбь, которая выматывает еще хуже, чем шторм. Набушевавшись, исполин становился похож на ласкового мурлыкающего котёнка, который нежно тыкается мордочкой в берег, как бы извиняясь за свой озорной нрав.

Галка на каникулах была дома и писала:

«Ирка со своим живут очень плохо и, наверное, разойдутся. Пока она его одаривала детьми, он завёл себе женщину, Ира узнала и устроила скандал.

Твой братик растёт. Видела Княгиню, учится в Грузии на железнодорожницу, похорошела, загорела, но ты даже не представишь, что она наделала. Она срезала свою роскошную косу и сделала завивку. Ей все так завидовали, а она лишила нас этой зависти…»

Весть о Томкиной стрижке огорчила Владимира, он не мог себе представить девушки без косы. Али повзрослела, или же одурела.

Написала Галина и про Бориса, оказывается, он в лагере проигрался в карты и был вынужден броситься на колючую проволоку.

Армейские годы пролетели как один день. В загруженной армейской жизни это обычное дело. Стоя на утреннем построении, кажется, что время остановилось, или даже попятилось назад. Но вот уже последнее Торжественное Построение. Последняя Порция Армейской Каши. Уложив дембельский альбом в чемоданчик Владимир с лёгкой грустью сел в поезд до родной станции. Под стук колес вспоминал свою жизнь. А вот уже и станция скрылась за горизонтом.

## Глава 5

Домой Владимир заявился без предупреждения. Братик сидел у отца на руках, увидел незнакомого дядьку, хотел зареветь, посмотрел на улыбающегося отца, и реветь раздумал. Вместо этого потянулся к братовым значкам и начал их изучать, стараясь отвинтить или оторвать, они явно понравились Андрейке.

Да вот, сынок, попыталась объяснить мать, скучно нам одним, и решили себе сына завести, тебе братика, неплохо бы было еще дочку заиметь. Оно бы и не надо, да и поздно, но без детишек скучно, ты уже вырос, уедешь, поди, сразу женишься, а нам Андрюшка в радость. Мать говорила и металась по кухоньке от стола к печке, от печки к столу, на печке у неё уже что-то скворчало.

– Ты, сынок, давай-ка мне Андрейку, – попросил отчим, – иди, умойся да садись за стол, наверное, проголодался в дороге?

Владимир отдал Андрейку отцу, а когда умылся, то на столе в окружении тарелок стоял литр водки.

– Это мы давно для твоей встречи купили, – объяснила мать, – Семён почти не пьёт.

Мать усадила Владимира за стол. Он не стал отказываться от выпивки, но и пить много не собирался. Выпили, закусили.

Мы вот, сынок, решили с Семеном дом на месте этой избушки поставить, думаем за год, другой построиться. По всему видно было, что эту тему они обговорили много раз, а от Владимира ждали одобрения.

– Конечно, надо, а то бы эта заваль как бы совсем не завалилась, что-то совсем низкая стала да дряхлая.

– Вот мы и решили с матерью, что надо, – проговорил отчим, наливая по второй стопке. По второй Владимир выпил, а от третьей отказался. После мороза водка согрела и спьянила, он стал зевать, почти сутки просидел у окна поезда, даже не задремав от радости предстоящей встречи.

– Может быть там и Галка? – думал он, хоть знал, что у Галки учёба, а каникулы будут после января.

– Галка, мама, заходила к вам?

– А как же! Как приедет, сразу сюда идёт, придет, мы с ней посидим, поговорим, чай попьём, часто заходит, тебя ждёт не дождётся. Тамара приходила, такая краля стала! Долго сидела, я её чаем поила, она у меня твою фотокарточку со службы выпросила, адрес взяла, хоть раз написала?

– Два раза писала.

– Ты бы её сейчас не сразу узнал, такая пригожая стала, а вот свою косу зачем-то обрезала, а она ей так шла, так её красила. Ещё немного посидели и сын начал сладко зевать.

– Я тебе сейчас постелю,– сказала мать.

– На пол постели. Когда лёг, то слышал, как мать отчитывала Семёна за то, что тот допивал бутылку.

На следующий день мать рассказала, что Ваську друга все же взяли в армию.

– Всё себе зрение портил, всё говорил, что его не заберут, но забрали как миленького, где-то на дальнем Востоке служит. Зашёл он к матери Василия, чтобы поподробнее узнать,– где друг служит, и взять адрес.

– Здравствуй, здравствуй, Володя, какой ты бравый да рослый стал,– проговорила мать Василия, обняла и трижды поцеловала, как сына.

– Давай раздевайся, хоть потчевать у меня особенно нечем, но посидим, чаю попьём, самовар я сейчас мигом поставлю, раздевайся, не обижай старуху. Он разделся, помог поставить самовар.

– А Василий-то мой не помощник мне, ох, не помощник,– начала Фёкла, разжигая самовар. Скоро самовар разгорелся и загудел.

По весне он сам огород вскопает, сам посадит, сам поливает, об этом я ничего плохого не скажу, а вот денег мне не даёт ни копеечки. Почти до самой армии учился, где только не учился уже: и на учителя, и на комбайнёра, и на киномеханика, и ещё на кого-то, но работать по своим дипломам не хочет, боится ответственности, перед армией пошёл в «Золотопродснаб» грузчиком, силу развивать, а до каких пор её развивать? Начал бы работать хоть киномехаником, там, может быть, дали бы квартиру, да и женился бы. А то какой-то непутёвый. Учился, получал стипендию, начал работать, стал зарабатывать больше, чем моя пенсия, но денег мне не давал. А еще хуже, что возьмёт, то всё под замок, наберёт конфеток, пряников, как куда уйду, так он гужуется один. Говорю ему: «Вася, надо дров на зиму выписать, зима скоро, надо заготовить дрова летом, чтобы к зиме просохли, а то ведь у нас возят берёзу с зелёными листьями, прямо с корня», а он мне: «Изба твоя, сама бери, сама и топи». Говорила и утирала слезы, видимо, уже по привычке.

Не знаю, что с парнем, вроде бы вы были всегда вместе, а вот такая разница. Закончил он педучилище,направили его в село Гирюнино, но там он и месяца не пробыл, сбежал. Деньги, что появлялись, тратил на сладкое или уносил на сберкнижку. Говорю ему: «Ты бы хоть оделся, а то ведь вахлак вахлаком ходишь», а он меня и не слушает.

Сидел Владимир, слушал и видел, что дом у них тоже сильно осел в землю, пол в избе перекосился ещё больше, ничего в доме нового не было, даже старое радио в форме тарелки совсем охрипло.

– Служит мой Вася на Сахалине, из-за плохого зрения, которое он сам же себе и испортил, посадили его в штабе на писарскую работу, службой, вроде бы, он доволен, может быть, армия хоть немножко его исправит, прямо не знаю, в кого он таким удался?

Только одну неделю погостил Владимир дома. Жил, гостил, а душа его была с Галкой. Снегу, как всегда в это время года было мало, а морозы жали и по ночам были уже под минус сорок. Зашёл в школу, посидел, поговорил с учителями. Пошёл к Ирке, но та разошлась с мужем, детей оставила родителям, а сама уехала куда-то. Через несколько дней уехал и он, и через тридцать три часа его встретила Галка…

– Вовка! Милый! Наконец-то! – шептала Галина, вытирая слезинки. Они поцеловались, но не так, как им обоим мечталось, разлука принесла скованность и стеснительность, и они по дороге к их новому дому присматривались и привыкали друг к другу.

– Володя, ты стал настоящим мужчиной, – прошептала Галина в трамвае.

– А ты, Галка, настоящей женщиной, – ответил он, улыбнувшись.

Всю дорогу они что-то спрашивали друг у друга, что-то отвечали. Встреча после долгой разлуки оглушила влюбленных радостью, они и дома, если можно было назвать домом времянку, которую сняла Галина, первое время не знали, с чего начать разговор. Закидывали друг друга вопросами, часто не слушая до конца ответов, но мало-помалу разговор начал налаживаться.

– А возмужал ты, Володя, здорово!

– А ты расцвела и похорошела!

– Комплимент?

– Какой ещё комплимент, просто говорю, что вижу.

– Скучал?

– А ты?

– Не разлюбил?

– А ты?

– Не изменял?

– А ты?

– Что ты попугайничаешь? – улыбнулась Галина.

Оба засмеялись и поцеловались так, что дыхание перехватило, сердца учащённо забились, кровь забурлила и зашумела в висках. Галка почувствовала, что терпеть становится не в силах, поэтому резко отшатнулась от мужа и прошептала: «Должна зайти Клава, новая хозяйка, потерпи чуть, она хочет познакомиться с тобой. Успокойся, а я на стол накрою».

В дверь постучали минут через десять.

– Заходи, Клава, – крикнула Галина, и в комнату вошла их хозяйка, глазастая и миловидная девушка ростом чуть ниже Галины. – Это Володя, Клава, а это Клава, мой долгожданный Владимир, – представила Галина их друг другу. Хозяйка сделала шутливый книксен, а Владимир галантно поклонился и сказал: – Здравствуйте.

– О! Я совсем забыла поздороваться, – засмеялась Клава, поздоровалась, спросила ещё что-то и быстро ушла, пообещав больше им не мешать.

– Нет, нет, Галя, мне надо ехать в институт, там у нас сегодня собрание, лучше сходить, чем быть битой, – отказалась она от приглашения к столу и сразу ушла.

Дом был построен родителями Клавы, лет пять назад. Родители один за другим умерли, оставив сиротами дочь и сына. Брат школу бросил, пошёл работать, потом служил в армии, после армии женился, разошёлся и уехал на Север. Сестре он не писал, и она даже не знала не только где он, а жив ли? Так как пил брат, по её словам, сильно. Недалеко от Клавы жили её тетка и старый дед, отец её отца, одной жить ей было страшновато, и поэтому она пускала квартирантов. Квартплата была весьма кстати к её маленькой стипендии. Кроме Галины и Владимира у неё в доме жила семья – муж с женой, детей, у которых не было. Галина считала, что с квартирой им сильно повезло, сами себе хозяева, а то, что далековато от центра, то это их не смущало, просто надо было чуть раньше вставать и чуть позже ложиться спать.

– Будем, есть? – спросила Галина.

– Какая ещё еда, – ответил Владимир, закрыл дверь на огромный крючок и выключил свет, – сначала главное, после всё остальное…

– Да! – прошептала Галина, – теперь верю, что ты был верен мне. Накопил силушки, думаю, что сегодня не усну. Физическая близость раскрепостила их, и скоро они вели себя так же, как и до разлуки. За встречу, они выпили по стаканчику хереса, который Галка купила ещё в сентябре. Вино и ужин сняли излишнее возбуждение, поужинали, усталые и довольные легли спать.

Целую неделю, отдыхал Владимир, проводя дни в ожиданиях возвращения Галины с занятий. Угловатость у Галины исчезла, и с этим закончилась её девичья пора, движения стали плавные и уверенные. Владимир любовался ей всякий раз, как она ложилась с ним доступная. К концу недели она уже полностью была удовлетворена и начала выказывать неудовольствие, когда он хотел её ещё и ещё: «Пора, Володя, и норму знать, ты же не собираешься меня калечить, да?»

Через неделю Владимир встал на воинский учёт, прописался и решил, посоветовавшись с женой, идти работать на стройку политехнического института, который строили на левом берегу Ангары. Политехническим институтом должен был стать Горно-металлургический, куда решил поступить Владимир, но на этот раз не на геологический факультет, а на горный, помня большой конкурс на геологов. В кровати с ним спала почти англичанка, русский язык он решил освоить сам, а остальные предметы вспомнить на подготовительных курсах. Дней десять у него ушло на знакомство с иркутской бюрократией, вставал на учет, прописывался, подписывал заявление на работу, проходил медицинскую комиссию, прошел инструктаж в учебном комбинате и начал работать плотником-бетонщиком по второму разряду.

Праздник встречи сменился будничной, размеренной жизнью. Всё время было расписано и занято, свободными для них и то условно остались только воскресенья. В кино ходили не часто, только на новые фильмы, больше ходили первое время по театрам. Галка полюбила театр музыкальной комедии, и они посещали все премьеры, реже бывали в драматическом театре и изредка посещали театр юного зрителя. Галина покупала билеты не самые дорогие и скоро они с ней, как заядлые театралы, обсуждали все новые постановки, расходясь во многих своих суждениях об игре артистов. Галка оказалась хорошей хозяйкой, и им хватало их денег и на развлечения и на жизнь, больших покупок не делали, лишних расходов тоже не было, жили скромно, мечтая о лучшем будущем.

– Можно жить, Володя, и на эти деньги,– говорила Галина,– угощая мужа варениками с творогом,– зато у нас потом будет масса воспоминаний. Потом у нас буду пельмени и бифштексы, а пока варениками мы будем с тобой ковать наше великое будущее. На потом они откладывали все свои желания, а в настоящем были счастливы уже тем, что были наконец-то вместе. Вместе они начали осуществлять задачу Владимира – поступить в институт. С английским языком было легко, находясь рядом с почти готовым преподавателем.

– Всё ничего, – смеялась Галина, – но произношение у тебя, Володя! Произношение гуронское, англичанина из тебя не получится, и навряд ли кто-то ещё кроме меня тебя поймёт.

– Становиться английским джентльменом я не собираюсь, мне нужно сдать английский и уметь переводить технический текст со словарём, сойдёт и забайкальский акцент. В их времянке, состоящей из крохотной кухоньки и чуть большей по размеру комнатки, было минимум мебели, но много книг, учебников и тетрадей. Если Галина имела хоть дешевый, но разнообразный гардероб, то Владимир обходился одним костюмом и одним полупальто, которое тогда называли «москвичкой». На работу ходил в солдатском обмундировании. С возмущением рассказывал о порядках, царящих на работе.

– Мы, Галина, собрались на стройке все молодые, сильные, с нами можно горы перелопачивать с места на место, а мы обычно сидим да анекдоты травим про Хрущева. Государству убыток, но главное у нас заработок мизерный, а начальству до лампочки наши деньги. Пойдешь ругаться, тебе же хуже, как будто мне больше всех надо. В газетах одно, а в жизни совсем всё наоборот. Про армию тоже такое пишут, что не армия, а образец, на самом же деле бардак. Зачем, Галка, ежегодно набирать малограмотных парней, учат их, от некоторых в армии вообще толку нет, хотя бы взять моего друга Ваську Бондаря, этот воевать не пойдет, в тюрьму сядет, будет, есть баланду, но воевать не станет.

– Не очень-то ты высокого мнения о своем друге.

– А если он такой и есть, а там говорят,– не хочешь – заставим, не умеешь – научим. Да как учить парня, если он не может учиться. Мы все разные, а нас зачем-то делают одинаковыми?

Образованные родители Галины сумели привить ей и её сестре практические взгляды на жизнь. Сестра Галины, как только появилась возможность, сразу же вышла замуж в Свердловске за местного инженера, который был вполовину старше нее, и постаралась побыстрее стать матерью. Галка говорила, – охмурила мужичка и теперь, если не отлично, то уже прилично устроилась в жизни.

Владимира воспитывала мать, была она малограмотной и с детства вдолбила сыну, чтобы он слушался учителей и старших, что в газетах печатают только правду. Наверное, поэтому он верил в светлое будущее, верил газетам, свято верил, что зло будет наказано, а бескорыстное служение родине – благо, которое рано или поздно будет обязательно замечено и отмечено.

Галка же считала, что каждый в жизни ищет свою лазейку. Часто спорили, Владимир злился.

– Напрасно, Володя, злишься, ты ведь тоже ищешь в жизни свою лазейку?

– Какую это лазейку?!

– В институт ты поступаешь не по зову сердца, а туда, где и с тройками платится стипендия, и хочешь получить профессию, которая оплачивается лучше, чем другие, не так ли?

– Разве, Галина, это лазейка? Я беден, мне некому помогать, иду в горный от бедности.

– Я, Володя, не нахожу разницы в твоих и своих взглядах. Ты ищешь, где лучше, не так ли?

– В этом ты права.

– А я всегда права, когда дело касается серой прозы жизни.

– Не хвастай, Галя!

– А я и не хвастаю, жизнь в своей основе элементарно проста. Жизнь – это борьба за существование. Лучший кусок раньше доставался сильнейшему, в наше время достаётся пробивному, хитрейшему человеку со связями или человеку с могущественной роднёй. Сейчас уже многие стали понимать, что жить надо ради себя, а не ради каких-то потомков.

– Может быть, Галина, и советские ученые, по-твоему, хитрят и живут по хитрости, по связям?

– Не путай, милый, божий дар с яичницей! Не путай одно с другим, хотя мне кажется, что и среди ученых тоже есть и выскочки и прихлебатели. Ты вот объясни мне, почему плохой человек ходит в начальниках, а хороший, талантливый у этого плохого в подчинении?

– Значит, он по деловым качествам лучше того, что в подчинении, а возможно, есть в этом и доля везения…

– Значит, ты не исключаешь, Володя, доли везения?

– Конечно!

– А мне, Володя, кажется, что из двух ставят начальником того, у кого есть наверху родственник, или того, кто более обтекаем и более удобен для начальства.

– Галя, не нужно мне общих рассуждений, ты приведи мне примеры, в которых бы ты назвала мне конкретные лица, – просил муж, но Галина не могла назвать ни одного начальника, которого бы они знали оба, которого поставили по принципу угодничества или родства.

– Вот видишь, Галка, что кроме общих слухов и разговоров у тебя нет примеров, – улыбался Владимир, спор стихал.

Жена утверждала, что деньги – это все.

– Конечно, – соглашался Владимир, – когда их много, это очень хорошо, но деньги – не всё. Деньги – это только материальное благополучие и только.

– А что ещё человеку нужно кроме материального благополучия. Ради чего мы все работаем? Ради денег, миленький муженёк, ради личного благополучия, то есть ради денег работаем и живём. На деньги всё можно купить.

– Даже любовь и дружбу?

– Допустим не саму любовь, а женщину, её тело. Не дружбу, но преданность и сотрудничество купить можно.

– Да, ребята на стройке говорят, что в городе есть подпольные притоны, где за деньги можно переспать с девкой. Но говорят, и без денег такую не надо, на неё, говорят, трезвому смотреть – стошнит.

– Зачем Володя, покупать грязных и неопрятных, за деньги можешь переспать даже с нашей Беллочкой, говорят, она подрабатывает собой.

– Как это подрабатывает собой?

– Ты что с луны свалился. Стипендия маленькая, а жить по-человечески девушкам охота, вот и спят за деньги, только тайно, втайне от властей и от своих же подруг.

– Да ты что, Галка!?

– Да то, Володя! Каждый живёт, как хочет и как может. Беллка и другие пошли, конечно, по самому лёгкому пути, но каждый сам себе хозяин, я её не осуждаю сильно. Родители не всем помогают. В конце концов, жизнь одна и ее нужно прожить, если не красиво, то, по крайней мере, по-человечески, сытой, одетой и при деньгах.

– Галка! Я поражаюсь! Беллка твоя, наверное, комсомолка, советская девушка, воспитанная, как мы все нашей советской властью. Спать с каждым за деньги? Это что же, растоптать всё светлое в себе? Это же аморально!

– Брось, Володя. Ты как агитатор, девушки выросли, им нужно одеваться, обуваться, а комсомол и моральный облик на себя не наденешь. Нашей стипендии, милый мой, хватает только на трамвай и то, если на трамвае ездить два раза в день. А ведь еще надо хотя бы дважды в день поесть, а Беллка, сама говорила, за одну ночь имеет самое малое стипендию. На кой чёрт ей комсомол?!

Они помолчали, Владимира ошарашила новость, сообщенная женой, а Галину злило мировоззрение мужа, которое было оторвано совершенно от действительной жизни.

– Мы Володя, должны прожить свою жизнь безбедно, без материальной нужды. Даже у нас с тобой понимание благосостояния, разное. Тебя вполне устраивает один костюм, а мне и дюжины платьев мало. Я хочу, чтобы ты стал знаменит, чтобы я могла греться в лучах твоей славы.

Владимир слушал и молчал, после длительного молчания высказал: – Тебе бы, Галка, с такими взглядами на жизнь нужен не такой муж, как я.

– Если бы, Володя, не любовь, то бы возможно и послушалась бы твоего совета, но любовь слепит, туманит разум, против любви мы бессильны и при всём у нас с тобой есть будущее, – сказала она, чтобы хоть как-то уменьшить у мужа впечатление от её чистосердечного высказывания. А вообще-то, чтобы нам не договориться до ссоры давай-ка, муженек, займись своими супружескими обязанностями.

После бурной послеармейской встречи, жена хотела установить трехразовый лимит в неделю, но спали они на одной коечке, поэтому хоть и ворчала, но раз в ночь разрешала мужу обладать собой. Любые его попытки повторения прерывались женой самым решительным образом.

– Володя! – говорила она, – медицина рекомендует раз-два в неделю, а ты! Часто – вредно, кроме того ты должен считаться со мной, а мне не хочется часто.

– Галка, откуда медицина знает обо мне? Верю, что какой-нибудь дохлятик писал о такой норме, мне его недельный лимит и на ночь мал.

– По тебе это и видно, один нос остался. Если бы ты ел не картошку, а мясо, и не кирпичи на стройке таскал, а жил, как барин в своём поместье, тогда бы и говорил, что тебе раза в ночь мало, а пока молчи, я за тебя знаю – сколько раз ты можешь.

– Галка, а ты не боишься, что вся моя хроническая неудовлетворенность однажды может обрушиться на другую женщину?

– Нет, не боюсь. Без любви секс – гадость, а ты у меня политически грамотен, морально устойчив и не будешь брать греха на душу перед своей любовью. Грех тебя замучит.

Жизнь шла с её заботами и повседневными делами, что-то забывалось, что-то запоминалось, были маленькие огорчения и были большие радости. У Галины весной началась сессия. Если, как поётся в песне, от сессии до сессии живут студенты весело, то уже перед сессией всё веселье в сторону, если хочешь сдать экзамены на стипендию. Жизни студента в этот период не позавидуешь. Экзамены вымотали Галину основательно.

– Ты посмотри на себя, на кого только стала похожа! Глаза на затылке, а живот к спине прилипает, съезди домой, отдохни. Я буду сдавать экзамены в первом потоке, сдам, вернее, как только зачислят, если зачислят, то сразу подам телеграмму.

– А если не зачислят?

– Пойду работать на завод, буду получать профессию, и буду готовиться к очередному поступлению в институт.

– До седой бороды, что ли? А когда учиться? Когда жить?

– Успеем, Галка, выучиться и пожить, – бодро отвечал Владимир, но на душе у него скребли кошки. Он знал и верил, что экзамены он сдаст, а вот хватит ли ему баллов? Летом простоев на стройке стало меньше, и Владимира взяла к себе в бригаду отделочников Ольга Саватеева – бригадирша женской бригады.

– Сергей Владимирович, обратилась она к прорабу сразу, как только положила глаз на молодого и здорового парня, – ты мне дай в бригаду Коршуна, а то даёшь одних дохляков, а работу требуешь, у нас ни одного путевого мужика нет. Долго она спорила с прорабом, но уговорила, и Владимир стал готовить штукатурный раствор, когда техника отказывала, то и таскать этот раствор на носилках с другим подсобником. Если бы не простои, то работа бы выматывала, но простои были, Владимир уставал, но не так, как уставали отделочницы, некоторые из них к концу дня просто валились с ног. Профессиональные женщины строители в бригаде были в меньшинстве, большинство девчат работали мало, и быстро уходили, едва попробовав тяжелой, физической работы. Сама бригадирша говорила: «Работа наша только в кино красивая, а на деле как за целый день накидаешься, так вечером мужика уже не хочется, а скорее бы на койку и полежать». Новеньких надо было учить, а план этого не учитывал, план давался на каждого человека, кроме плана ещё требовалось и качество.

– А откуда, Сергей Владимирович, я тебе дам это качестве, скажи мне, кто это качество мне даст? Нынче если заплатишь как в прошлом месяце, то и последние девки уйдут. Все почти новенькие, говори спасибо, что хоть квадраты даём. Сама работаю как рядовая, если хочешь качества, дай мне дипломированных отделочников, понял?

– Я тебе их что, рожать буду? Готовь.

– Плати, тогда хоть эти будут держаться.

– Работай с качеством и платить буду. Спорили, пока им же самим не надоедало. Часто споры доходили до матов, матерились, но дело от этого не двигалось.

Ольге было около тридцати лет, на стройке работала более десяти лет, мужала характером, наливалась силой и выносливостью, а также освоила все мыслимые и немыслимые маты. Вышла замуж за такого же строителя, как и сама, родила двух сыновей. Муж уже второй год работал на Братской ГЭС, где платили деньги. Дома бывал редко, иногда раз в месяц, а этого для любой нормальной женщины в тридцать лет было явно недостаточно. В перекурах женщины сплетничали о мужьях и женихах. Когда Ольгу спрашивали о муже, она грубо шутила: «Я не корова, чтобы мне хватало раза в год, приедет, как на случку, раздразнит и уедет, я ему говорю: «Завязывай, а то однажды приедешь и найдёшь прибавку в семействе», а он смеется. Ему там хорошо, сам себе хозяин, дети уже начали отвыкать от отца. Вот заведу себе любовника, хотя бы Коршуна, и пусть тогда совсем не приезжает. Ты как, Володя, согласен?»

– Нет, – отвечал Владимир и краснел от такой откровенности.

– А что так? Я что, не женщина? Вроде бы всё при мне, кое-кто даже лапает и убеждается в этом, хочешь – потрогай!

– У меня жена есть.

– Так я тебе не в жёны набиваюсь. Девчата смеялись, а он вставал и уходил.

– Ты что, Вова, обиделся? Я же не серьёзно, язык-то без костей, вот и мелет, мог бы, и поддержать шутку. Хотя ты глуп, Володя, как и всякий верный муж.

Самому ему понравилась хозяйка квартиры, стройная, чернявенькая, больше похожая на цыганку, с большой и пышной шевелюрой вьющихся волос, она была ярким подтверждением движения материального мира. «Тебя, Клава, при рождении, наверное, ключиком завели», – смеялся Владимир, наблюдая за непоседливой хозяйкой. Губы у девушки были выпуклые, сочные, и он раз не выдержал и сказал: «С тобой, Клава, должно быть хорошо, целоваться, везёт же всяким Генкам!» Дружила Клава со студентом из финансово-экономического института, длинным и тощим парнем, которому, как все это находили, девушка была не парой из-за его высокого роста. Хозяйка часто заходила к Владимиру с Галиной, когда надо было что-то занять, или отдать или забрать ключ от избы, когда дома не было ее квартирантов, а те часто уезжали в Усолье Сибирское к родителям молодой жены. Ходила к ней часто Галина, но сам Владимир у нее в доме ни разу не был, да и на девушку серьёзно ни разу не взглянул.

Вскоре после отъезда Галины Клава зашла к нему и села на стул, Владимир, увидев её без движения, которые были так характерны девушке, спросил: – Что случилось, хозяюшка? Заболела?

– Какая я тебе хозяйка, у меня же есть имя. Мой Гена уехал на практику, Галина твоя отдыхает, а ты работаешь, зашла узнать, может быть, тебе нужна какая-нибудь помощь?

Владимир улыбнулся, девушка покраснела, но ничего не сказала, а Владимир поставил чайник на электроплитку и сказал: – Посиди, сейчас попьем чаю, а то, как и тебе, мне что-то грустно.

Разговорились, и Клава рассказала ему о своей жизни и о брате.

– Пять лет назад мы остались совсем одни, брат ещё при матери бросил школу и пошёл сапожничать, пока мать болела, он почти не пил, а как только мы её похоронили, запил, пил действительно, как сапожник. Возможно, если бы он работал где-нибудь в другом месте, все было бы по-другому, а то работал в будке на базаре, место бойкое, план он выполнял быстро, а потом начинал колотить на себя и все внеплановые деньги шли на водку и пиво. Начал пить, связался с такими же женщинами, на одной из таких женился, прожили месяца три, с работы его выгнали, он разошелся и уехал на Север. Не знаю,– жив ли.

– А что не ищешь?

– Не хочу,– ответила она и вся залилась пунцовым цветом.

– А с Геннадием, почему не поженитесь?

Она посмотрела на Владимира и призналась:

– Боязно, но, если бы сильно любила, возможно, мы бы и поженились, но как выходить замуж, если душа к нему не лежит.

– А зачем же ты с ним дружишь? Она неопределённо пожала плечами.

– Выходит, что на всякий случай?

– Может быть ещё понравится, я одна боюсь вечером даже в кино сходить, а с ним не страшно. Первый раз Владимир видел девушку грустную и такую спокойную.

Тройка по сочинению на вступительных экзаменах расстроила Владимира. Но не всё было потеряно и он сумел все остальные экзамены сдать на отлично. После того как его зачислили, отправил телеграмму: – «Зачислен».

– Зачислен, Клавочка, – поделился своей радостью с хозяйкой, та принесла букет и поздравила, чмокнув в щеку.

– Не так, – засмеялся Владимир и поцеловал в губы девушку так крепко, что та погрозилась: приедет Галина – нажалуюсь.

– Жалуйся, она поймёт мою радость!

– Но не поймёт твоего поцелуя, – парировала Клава.

Огромное нервное напряжение спало, и он некоторое время слонялся без дум и без дела, как потерянный. Послонялся, прилёг и уснул. Проснулся, вышел во двор, очумело смотрел по сторонам и не мог сообразить, – где он и какое время суток на дворе. Вид его был так смешон спросонья, что хозяйка прыснула смехом, – ну и горазд ты спать, Володя! – проспал почти сутки без отдыха и перерыва.

– Неужели это вчерашнее завтра? Выходит, я сдал и на студента, и на пожарника!

– Есть хочешь?

– К черту, Клава, еду! Одевайся, пойдём в город. Сначала в ресторан, потом на танцы или куда хочешь. Надо отпраздновать моё зачисление.

– Да как-то неудобно, Володя,– запротестовала она.

– Чего же в этом неудобного, просто прошу тебя разделить со мной мою радость и только. Так что одевайся! В городе уже чувствовалась осень. Большое количество молодых людей, заполнили улицы. Все они приехали сдавать экзамены в учебные заведения, приехали, с надеждой пройти конкурс, а конкурсы были разные, на некоторые специальности на одно место съезжалось до двенадцати претендентов. Прогулку начали с парка «Парижской коммуны» там Клава затянула Владимира в комнату смеха, они её быстро проскочили, но зато долго стояли и смотрели, как буряты танцуют свой национальный танец «Ехор». Сам танец был прост, буряты с буряточками ходили взад и вперёд по кругу, обнявшись за плечи, и кто-то один пел на бурятском языке. Выделялся высокий стройный парень, он пел мощно и мелодично. Насмотревшись, и наслушавшись, прошли на летнюю эстраду, где любительский симфонический оркестр исполнял вальс Штрауса «Весенние голоса». На танцплощадке, было так тесно и душно, что Клава решительно увела Владимира, и они вышли на набережную Ангары. Напротив, парка на противоположном берегу был железнодорожный вокзал, видно было, как отходили поезда, и вид отходящего на восток поезда нагнал на Владимира тоску. Солнце давно село, сумерки сгущались, от реки несло холодом, Клава зябко поёжилась, и он повёл её в город. В городе они зашли в кафе, поужинали, после ужина немножко походили по Большой и когда совсем стемнело, уехали домой. Клава ушла спать, а Владимир вскипятил чайник, напился чая, закрылся и лёг спать, но сон не шёл, и разные мысли одолевали Владимира. За месяц без жены, женщины, почему то становились все красивее. Когда возвращался с Клавой, из города, начал смотреть на неё как кот на сладенькую мышку и только усилием воли заставил себя оставаться внешне равнодушным. Иногда он задумывался о своих отношениях с Галиной и многим поступкам своей жены не находил объяснения. Он видел, что Галина всё больше и дальше уходит от своей юношеской непосредственности и всё ближе приближается к черте, за которой начинается жизнь с холодной расчётливостью, когда всё заранее взвешивается и рассчитывается. Кроме этого она хотела и добивалась матриархата, малейшее «но» со стороны мужа вызывало у жены раздражение, в таких случаях молодой муж поступал согласно древней мудрости, он выслушивал жену, соглашался с ней, но делал по-своему. Армейская разлука изменила молодых как внешне, так и внутренне. Галина ещё со школы знала, что она привлекательна и старалась быть ещё неотразимей в глазах представителей сильного пола. Знаки внимания, оказываемые мужчинами, приятно щекотали её самолюбие, а вот её муж комплиментов делал всё меньше и более того, часто не соглашался с женой. Это задевало Галину и злило, до разлуки ей нравилась лирическая сторона их отношений и кроме любви она ничего видеть и слышать не хотела. В то время она даже в книжках выбирала только написанное о любви, остальное пропускала, считая, что там серая обыденность, которой жизнь полна и без книг. Разлука сделала Галину решительной и приучила к мысли, что всё должно быть так, как она задумала и решила. Спокойная рассудительность мужа выводила её из равновесия, когда он на все её пылкие мечты и задумки выливал ушат холодных доводов, а ей ничего холодного не нравилось, даже не нравилось по утрам умываться ледяной водой.

Галина считала, что завоевала и привязала парня накрепко. С ним они прошли все этапы сближения, от робкого поцелуя до интимных таинств, не хватало только ребенка, но жена заявила, – рожать-то мне милый мой, а рожать я пока не буду.

Они тогда по этому поводу чуть не разругались, но Владимир засмеялся,– мы с тобой, Галка, как цыгане, как цыган, который чуть не избил сына за сломанную спину не родившегося жеребёнка.

Их интимные отношения вызывали недовольство обоих, мужу явно не нравилась норма, которую установила для него жена, а жене не нравились покушения мужа на пересмотр этой нормы в сторону увеличения. Владимиру иногда казалось, что в их жизни что-то начинает расклеиваться, но что, он понять не мог.

С утра он ушёл рассчитываться на стройку, и, вернувшись, домой, через некоторое время услышал стук в ворота. Заявилась жена.

– Ты бы, Галка, хоть телеграмму дала, чтобы я тебя встретил.

– А я, может быть, хотела без телеграммы, – съехидничала жена, – муж молодой, хозяйка тоже молодая и кто знает, – не захотел ли ты в моё отсутствие прочувствовать на губах всю жгучесть поцелуя.

– Да ты что, Галка!

– А что тут такого? В жизни всё может быть, стоит жене только ослабить бдительность, и нет мужа. Но ты у меня паинька, смотрю, честно ждёшь любимую жену. Выключай светило, полежим рядом, а то я сильно соскучилась. Сказала таким тоном, что соскучилась только она одна. Галка приехала загоревшей, посвежевшей и поправившейся. На ее коричневом теле были две белые полоски, которые в свете прикрытой настольной лампы притягивали взгляд и руки мужа….

– Вот и все. Как прекрасно, Володя, если бы ты меня больше не тревожил, это был бы верх блаженства. Хорошо отдохнув, она разрешила мужу ещё раз овладеть ей, предупредив на будущее: – только сегодня, так и быть, ещё раз разрешаю ради нашей встречи.

Утром, когда сели пить чай с домашней вкуснятиной, которую Галина привезла из дому, она его обрадовала:

– А свекруха родила тебе, оказывается, сестрёнку, уже агукает, назвали Светой, девочка очень забавная.

– А мать мне и не сообщила, наверное, стесняется меня.

– Конечно, растащило её под старость лет, – заявила Галина недовольным тоном, так как его мать почти не помогала им, в отличие от её родителей, которые не забывали незамужнюю дочь. Жили они с Галкой, не регистрируя брак, Владимир настаивал на женитьбе, но она ему возражала:

– Говорила со своей маманей о замужестве, но она и слушать не желает об этом до моего окончания института, так что ты дома не ляпни, что мы с тобой живём вместе. Матери сказала, что только дружу с тобой, что, если мы поженимся, то к моему окончанию института. Пусть мои старички живут в приятном неведении, да и что тебе, нашей любви мало? И одинокой дочке родители помогают лучше, не так ли? Владимир сидел, пил чай и любовался женой:

– А где это ты так загорела?

– В Чалбучах, в доме отдыха, куда мы ездили с мамой. Я приехала, она посмотрела на меня, поохала, а через день принесла две путевки, и мы там с ней загорали, но если бы туда приехали без денег, то отощали бы вконец. Да! Ирка уехала в Иркутск и здесь замуж вышла. Ребятишек перед отъездом привела к мужу и оставила у него, а он отвел их к Иркиным родителям, те их и воспитывают. Со своей любимой жить не стал, сейчас ходит к какой-то продавщице, та его поит, и мужик спивается окончательно. Твой друг Васька не то купил домишко, не то арендовал, не то занял нахально, как рассказала мне твоя мать. Женился на женщине, у которой уже взрослый сын, живут плохо, он жмот и жена собирается уходить от него. А жмот он изрядный. Жене на восьмое марта купил в подарок, в уценённом, губнушку и пудру.

Оставшиеся дни до первого сентября они провели не просто чудесно, а превосходно. Загорали на Кае, ходили в кино, и просто бродили по городу. По вечерам Галка надевала на обнаженное тело халатик и начинала, где надо и где абсолютно не нужно нагибаться, да так, что Владимир от таких видов начинал сопеть, хватал Галку на руки и нёс в комнату. И у Галки к этому времени глаза пьянели, и они в оставшиеся дни августа выполняли месячную норму. Потом Галка блаженно разваливалась на кровати, и долго парила как в невесомости, забыв обо всём…

Оба знали, что Владимир должен был первого сентября явиться в институт с вещами для поездки на сельхозработы. Был слух, что студентов отправляют на целый месяц, поэтому одна разлука, у них едва закончившись, перерастала в другую.

## Глава 6

Вечером первого сентября весь первый курс погрузился в вагоны специального поезда, и студенты отправились в Куйтунский район. Ребята познакомились ещё абитуриентами, некоторые были хорошо знакомы друг с другом, живя в одном общежитии во время сдачи экзаменов. Ещё до переклички собрались вместе и решили занять места в одном вагоне. У первокурсников разница в возрасте превышала десять лет. Трое студентов из группы Владимира – бывшие фронтовики, и потому на запрет не пить спиртное, как сами сказали, плевать хотели и сразу, как только поезд тронулся, остаграммились, повторили и через час спали. Старшекурсники учили первокурсников студенческой карточной игре «Кинг». Игра не требовала сообразительности, как «преферанс», и все, кто мало-мальски умел играть в «66», играли на равных с учителями. Вот только бить четырьмя картами по носу проигравшим, получалось пока плохо, но это только пока. Зато старшекурсники били мастерски, лишний раз доказав, что слаба теория без практики. В Куйтун, районный центр, приехали поздним вечером, было пасмурно, пока дозвонились до колхоза «Победа», пока оттуда отправили автобусы – обычные грузовики, пока доехали, была ночь.

Колхозное руководство ждало студентов только через день, поэтому ни ужина, ни жилья не было приготовлено. Примерно час их разводили по домам и устраивали на ночлег по два-четыре человека у хозяина или хозяйки. Владимир с Зуйковым попали в один дом, им постелили на полу, на полу спала вся семья, в хате, как сказали хозяева, было тепло. Тепла было примерно, как в пустыне Сахара в полдень. Четверо ребятишек и сами хозяева спали на полу покатом. Свет местная электростанция уже отключила, стелили при керосиновой лампе, погасив её сразу, как ребята легли спать. Владимир, не смотря на температуру раскаленной пустыни, уснул сразу. Приснились ему соревнования по штанге, вроде бы он заказал такой вес, который ни разу не брал и вот вес этот он взял на грудь, вес его давит, и он никак не может сделать толчок. Штанга давит, он обливается потом и вдруг начинает погружаться в землю, дышать не чем, и он просыпается, чувствуя, что грудь его действительно что-то или кто-то сдавил. Вспыхнул свет фонарика, и Владимир разглядел хозяйского сына, который, приняв Владимира за родителя, устроился у него на груди и сладко спал. Освободившись от ребёнка, почувствовал, что тело всё горит и чешется, а когда Зуйков посветил на него, то понял: это клопы, которые очень любили свеженьких, новеньких, давить их не было смысла, они кишели, под утро Владимир всё же уснул, а его товарищ так и промучился всю ночь без сна. Утром, а встали рано, хозяева как бы в насмешку спросили:

– Ну как спали?

– Плохо, – ответил Зуйков, – клопы заели.

– Клопы? – удивился хозяин. – А мы к ним привыкли.

– Есть немножко, – сказала хозяйка.

Село сказалось хохлацким, предки жителей попали сюда во времена Столыпина, до коллективизации многие жили хуторами, во время коллективизации хуторян объединили в один колхоз, хутора стали заимками.

В колхозе с весны до глубокой осени трудились рабочие самых разных предприятий области. Кроме студентов работали на своих автомашинах шофера из Ангарска, девушки из самого Иркутска, со швейной фабрики, с чаеразвесочной фабрики и еще с нескольких мелких предприятий. Этих людей специально устраивали на работу, на сезон, для поездки в колхоз, это был единственный выход, – со специалистами выполнять Госплан, и выполнить разнарядку в помощь селу.

На колхозных полях колхозников почти не было видно, они убирали урожай на приусадебных участках, но всё это студенты увидели и узнали чуть позже. Позавтракали, в столовой, организованной специально для рабочих, присланных в помощь колхозу, пошли в управу, где колхозный голова, он же председатель должен был переговорить со студентами, и вдохновить их на уборку урожая. Потом их должны распределить по бригадам и решить другие вопросы. Почти всем расселение по хозяевам не понравилось, они спросили у председателя, есть ли в колхозе пустые дома.

– Есть, – ответил он, – даже есть выбор, а зачем они вам?

– Мы, понимаете ли, первокурсники, хотим пожить все вместе, перезнакомиться, да и наше подселение в семьи несёт неудобства и хозяевам, и нам. Может быть, кто-то решит с дивчиной побыть подольше, после надо стучать, будить хозяев, а так будет и вам лучше, мы будем жить вместе, и никого искать не надо.

Дали им на всю группу заброшенный дом, застеклили окна, подремонтировали дверь, дали матрасовки, студенты набили их соломой, выдали покрывала, и вопрос с жильем был разрешён.

Владимира и ещё такого же физически крепкого парня, Юрия Крайнова, определили на погрузку-разгрузку зерном автомашины. Ангарский шофёр, как и остальные командировочные шофера, себя рейсами не перетруждал, самое большое они делали три рейса, а если на хлебоприёмном пункте была очередь, то делали один-два рейса, один – это когда шоферам надо было заночевать в колхозе. А если собирались остаться у подруг в районе, то ребят на последний рейс не брали, те уходили или в лес, или дома занимались кто чем, чаще всего играли в карты на носы.

Студенты, поставленные на комбайны, до обеда не работали, утрами выпадала обильная роса, которая перекашивала брезентовые транспортеры на комбайне. К обеду роса высыхала, и после обеда ребятам доставалось, особенно тем, кто стоял на соломокопнителях. Стояли с двух сторон на площадках и вилами уплотняли солому. Копнитель наполнялся, ребята жали на педаль, но солома не хотела вываливаться полностью, и тогда приходилось работать вилами. Вместо аккуратной копны появлялась соломенная дорога, оканчивавшаяся жалкой кучкой. Ребята работали без очков, без рукавиц, глаза воспалялись и гноились, на руках красовались мозоли и многочисленные заусенцы.

На току работали в две смены, с тока приходили в пыли с покрасневшими глазами. Если машин не было, или они ломались, студенты вручную загружали зерно из бункеров комбайнов в мешки. У комбайна у бункера была площадка, на площадку возчик ложил по десять пустых мешков, двое парней быстро наполняли мешки, завязывали, и укладывали в штабель. Штабель сталкивали, и возчик – крепенький мужичок подъезжал на лошади, грузил полные мешки на бричку, а пустые забрасывал на платформу. На полевом току, студенты разгружали бричку, мешки были по двадцать килограмм, вроде бы и не тяжелые, но было их так много что после работы первое время, измотанные ребята, сразу падали и их не трогали.

Студенты были разные и отличались друг от друга, были вчерашние школьники, были отслужившие в армии, были и фронтовики, которые успели изрядно поработать. Деревянкин Александр Александрович, которого сразу стали звать Сан Саныч, был на 13 лет старше Владимира, успел три раза жениться, успел навоеваться и поработать, и, если бы был диплом, то работал бы и дальше, но наступило новое время, когда в основу ставили не работника за деловые качества, а дипломированного специалиста. Сан Санычу диплом был нужен, он не хотел работать в шахте и не скрывал этого. Жизнь он знал с изнанки и ничему не удивлялся.

Степан Зуйков был на два года младше Владимира и оказался заядлым шахматистом, с собой он привёз пару шахмат, книги по шахматам, и карманные магнитные шахматы, с которыми никогда не расставался. Владимир играл от случая к случаю и к своему удивлению первую партию он выиграл у Зуйка.

– Ты, Коршун, по какому разряду играешь?

– По самому высокому,– ответил с улыбкой Владимир.

– Мастер что ли?

– С другого конца, Стёпа. Любитель, а разряд то ли пятый, то ли шестой. В общем, самый высокий.

– Да, ну! Но если это так, то мой совет,– займись серьёзно теорией, познакомишься с теорией, и я тогда гарантирую самый высокий разряд, но не с другого конца, а мастерский.

Не хочу я, Степан, ни высокого разряда, ни шахматной славы, играю в своё удовольствие, когда-то решил обыграть своего зазнавшегося друга, обыграл и к игре потерял интерес.

Володя, ты меня не понял. Не обязательно завоевывать высокий разряд и добиваться славы, теория создана для того, чтобы не повторять ошибок и понять всю красоту комбинаций. Не то чтобы Владимир послушался совета Зуйкова, а от того, что времени свободного иногда было много, он взялся за учебник. Ему помогал Зуйков, и Владимир иногда стал выигрывать у Степана не только случайно. Больно ему полюбилось решать шахматные задачи и этюды. Проигрывал он без злости, выигрывал без радости.

– Неужели тебя, Коршун, не злит, что ты мне проигрываешь?

– А чего злиться-то?

– А вот меня, Володя, проигрыш, как спортсмена, злит, – сознался Зуёк, бесит, когда я допускаю зевки и проигрываю. Во мне всё кипит и клокочет, когда получаю мат, драться хочу, но приходиться улыбаться и жать сопернику руку.

– Ну и заехал бы по морде, не копил бы зло в себе. Правда, при твоей комплекции, ты был бы чаще бит.

– Драться нельзя, шахматы игра интеллектуальная, но злость моя полезная, спортсмен должен быть злым, зло заставляет самосовершенствоваться, стремиться к победам, к реваншу в случае проигрыша. А вот у тебя этого нет. Я стал злым от бессилия, в школе натерпелся обид от сильных и наглых. Не было у меня ни авторитета, ни силы, когда мне вдруг понравилась одноклассница. Чтобы хоть как-то стать выше в её глазах, начал играть в шахматы. Пока учился, моя симпатия закрутила с другим, но к этому времени я серьезно увлёкся этой древней и красивой игрой, увлечение переросло в любовь, любовь перешла в привычку и я уже не представляю себя без шахмат.

Студенты считали, что отправили их ненадолго, многие приехали без теплой одежды, каждый день ждали, что вот-вот их отправят в город, но сентябрь перешёл середину, а об отправке студентов назад и разговора не было. Парни завозмущались:

– Мы, кажется, поступали в институт, а не в колхоз, – заявили студенты руководителю, – одежды тёплой не взяли, деньги закончились, даже на курево нет. Вы нам внесите ясность: или нас на днях отправят в Иркутск, или мы будем здесь штатными колхозниками? Руководитель начал возмущаться, сама Родина отправила студентов на уборку урожая, но Деревянкин его осадил:

– Мы советские люди, будущие специалисты, а не мальчишки, и претензии наши законны и обоснованны, если нам здесь ещё работать, то должны нам выплатить стипендию за сентябрь, а колхоз должен дать хотя бы фуфайки тем, у кого их нет.

Через три дня руководитель привёз и раздал стипендию, но об отправке и не заикнулся.

– Чудной вы, товарищ Торшин,– сказал руководителю всё тот же Деревянкин,– делаете служебную тайну из такого простого вопроса. Лучше скажите честно, что мы будем здесь и весь октябрь, мы настроимся на это и будем к этому приспосабливаться. Может кто-то подженится, кто-то напишет домой или даст телеграмму, и им вышлют тёплые вещи, что скрывать?

Через день на доске объявлений перед конторой появилась запись: «Товарищи колхозники! Поможем студентам в уборке урожая!»

Руководитель рвал и метал, грозился отправить с волчьим билетом написавшего этот лозунг. На этот раз с Торшиным говорил Виктор Чёрный тоже бывший фронтовик, но, как сам говорил, войну он только понюхал, так как призвали его в 1945 году, пока доехал, война закончилась, и он служил в оккупационных советских войсках.

– Я не знаю, кто это написал, но факт правильно схвачен. Вы обратите внимание, что студенты и откомандированные работают на колхозных полях, а сами колхозники кроме механизаторов, работают на себя, на своих огородах, если на огородах всё убрано, то на полях много чего уйдёт под снег. Может быть, этого писать и не надо было, но факт есть факт. Писатель не был найден и Торшин уехал.

Однажды Владимир вернулся в посёлок поздно, шофёр заехал к подруге и задержался перед очередным запоем. На радость ребят, в столовой виднелся свет, и они вошли туда через кухню.

– Девушки, на ужин что-нибудь есть?

– Где это вас черти носили? – спросила Нина, выглянув из кладовушки.

– Да Иван нас сегодня задержал в Куйтуне, дай что-нибудь пожевать, – попросил Владимир.

– Чай да хлеб, – объявила она ребятам.

– Погоди, Нина, пугать парней, – остановила её Полина, выходя из той же кладовушки, – я тут своей чернобровой симпатии кое-что оставила.

Володя, – попросила Полина, – подмогни переставить баки с водой.

Владимир переставил баки и сказал Полине: «Накладывай, если будет невкусно, будешь сластить».

– Сахар закончился.

– Согласен на сладость поцелуев. Ты согласна?

– Сейчас или когда попробуешь?

– Давай авансом, – попросил он, и Полина, нисколько не стесняясь, подошла и поцеловала его в губы, спросив: «Сладко?»

– Не понял, – удивился он, и когда она поцеловала ещё раз, произнёс: «Теперь понял, но не совсем».

– Ты что, пришёл ужинать или целоваться? – засмеялась Нина. Раз дивчина целует, то ужин может и подождать, так, Полина?

– Конечно, – и стала накладывать в тарелку, приговаривая: «Черпаю самое густое, самое пригорелое да черное, чтобы у парня бровки были ещё чернее. Кушай, страсть люблю чернобровых».

Когда ставила ему тарелку, прошептала,– ты меня проводи, Володя, ладно.

Он кивнул и, отужинав, отправил напарника домой, а сам остался. Помог девчатам приготовиться к завтрашнему утру и, закрыв столовую, Нина пошла в одну сторону села, а они с Полиной пошли в другую. Ночь была лунная, на току работала вторая смена, оттуда слышался визг девчат и песни.

– Нравишься ты мне, чернобровенький, – сказала Полина и прижалась к его руке. Давай немножко побродим. Ты холостой или женат?

– Женат.

– А я замужем. Ты счастлив?

– Да вроде бы живём хорошо, – ответил Владимир, – наверное, счастлив, если любим друг друга.

– А вот у меня с мужем нет счастья, – выдохнула она, – нет у меня с ним жизни, а ведь тоже по любви сходились.

– А в чём дело?

– Запил, стал пить, ревновать, ревнует к каждому мужику, ревнует, бьёт, всю любовь мою к нему вышиб. Думала, что ты холост, хотела к тебе присвататься, а своего бросить.

– А я может быть тоже стану, как твой муж.

– Нет, Володя, мы бабы хорошего мужика сердцем чувствуем.

– Так ты и своего мужа сердцем чувствовала, по любви же замуж выходила.

– Тогда я девушкой была, слёз не лила, жизни не знала, да и про бабье сердце тебе сказала, а не про девичье.

Как ни медленно шли, но скоро прошли село и вышли на проселочную дорогу, которая шла по краю убранного пшеничного поля. Дорога резко вправо повернула к сосновому бору, у дороги была растрёпанная соломенная копна, видимо, её сделали студенты. После он не мог ни сообразить, ни вспомнить, – кто кого первым толкнул на копну? Он стал неловко целовать Полину, и она была совсем не против. Со стороны бора послышался шум автомашины и показался свет.

– Увидят, – шепнула Полина, – спрячемся на другой стороне копны.

Минуты через три, обдав их пылью и выхлопным газом, автомашина ушла в сторону села, а они остались лежать на соломе.

– Что, долго у тебя мужика не было?

–Долго, Володя, ой, как долго. Слаб мой муженёк в этом деле, – прошептала она, – от этого у нас с ним и происходит вся неувязка. После службы он работал где-то на Урале, на секретном заводе, зарабатывал деньги, деньги заработал, а здоровье потерял. Вначале у него всё было хорошо и нормально, после свадьбы я даже забеременела, но не доходила, был выкидыш. А у мужа его инструмент совсем размяк, сначала его лечили, а потом он узнал, что это всё от его работы на Урале. Узнал, начал пить и ревновать. Первое время в трезвом виде после пьянки извинялся, а скоро перестал и стал ревновать уже трезвый. Видимо, нет ничего страшнее для молодого мужика, когда у него не маячит, когда рядом лежит женщина, а он не может. Жена, наверное, у тебя живет и радуется, … кто хоть из нас двоих тебе слаще?

– Полина, – вопрос твой неприличен.

Прохлада ночи давала о себе знать, да и время было позднее, Полина поднялась: «Как ни хорошо, но надо идти, хозяйка, наверное, ждёт и не ложится, беспокоится, да и мне завтра рано вставать». Дорогой она призналась: «А ты мне понравился сразу, как только тебя увидела. Ты весь, Володя, простой и бесхитростный, даже соврать не смог, что не женат».

– Ну, спасибо за комплимент, – засмеялся Владимир.

– А я уеду, Володя, от мужа. Уеду или на целину, или на Север, командировка моя заканчивается через десять дней, раньше меня председатель не отпустит, я уже говорила с ним, он ни в какую, так что доработаю, дома у себя рассчитаюсь и уеду, а там…

Луна прошла по небу изрядную дугу, когда они расстались. Издали он видел, что в их доме вроде бы светилось окно, но, когда подошёл ближе, света не было.

– Спят уже, – подумал он, открывая дверь, и тут же его обдал ледяной душ, раздался хохот да такой, что ему показалось, – грохнула гаубица.

– Подстроили, черти, да? – спросил Владимир, отряхивая с себя воду, ребята зажгли лампу, включили фонарики, и он разглядел сложную блочную систему, автором которой оказался Стас, который отцепил ведро и побежал к колодцу наполнить его – не было ещё двоих. Когда ведро подвесили, Юрий Смирнов пошёл на улицу караулить следующего влюблённого, дабы охладить колодезной водой пылкое чувство загулявшего студента.

Юрий Смирнов был длинным и тощим, похожим на знак интеграла из-за сутулости. Спать Смирнов мог везде и всюду, ему хватало пяти минут, чтобы заснуть. После целого дня бодрствования он приходил после ужина в дом и тут же отключался. Первый раз ему сонному пририсовали сажей чёрные усики, зная, что по утрам он лучше останется без завтрака, чем умоется ледяной водой. С этими усиками он и заявился в столовую. На него смотрели и прыскали от смеха, а Юрий в полудремотном состоянии съел первое и подошёл к окну за вторым, где женщины и дали ему зеркальце.

– Ты смотри! «Какие у меня симпотные усики за ночь отросли», – произнёс он, – дайте-ка, девчата, тряпочку, подправлю. В следующий раз его размалевали как индейца, таким он и ушёл в столовую.

– А что это Смирнов-то не спит, детям давно пора бай-бай, – спросил Владимир.

– Да закоптили кружку, и не охладили, приложили к нему, он и проснулся. Проснулся и захотел отомстить за себя хоть кому-то.

Окатили Игоря Кирьякова, этот работал на току во вторую смену и ходил провожать местную дивчину. Он чуть не разодрался со Стасом, но Владимир его остановил:

– Ходить, Игорёша, надо вовремя, я вот тоже задержался, и меня окатили водой, ложись, скоро придет Чёрненький, может быть, он после ледяного душа побелеет. Но Виктора так и не дождались, вечером не приходил, а утром оказалось, что спал вместе со всеми. На все вопросы только ухмылялся и говорил, что заблудился.

С утра парни сделали с Иваном один рейс в Куйтун, второй рейс они помогли Ивану с его махинацией с баллонами и он уехал один. Студенты снимали два баллона, которые Иван возил как запаски, он ехал и загружался, взвешивался, брал накладную, и ребята после всего этого ставили запаски на место. Владимир сразу понял весь смысл Ивановой возни с запасками и прикинул количество уворованного Иваном у колхоза «Победа» хлеба. По его скромным подсчетам только Иван уворовал около двух тонн, этого ему хватало на подарки любовнице в районе, а по две запаски было и у его коллег по профессии.

В столовой студентов обедало мало, большинству обед, возили прямо в поле.

– Я свободен, – сообщил Владимир Полине, – когда пришел на обед.

– Пообедаешь, поможешь мне?

– Конечно.

– Тогда останься.

Скоро женщины закрыли зал, принялись мать посуду и убирать зал, а Владимир нарубил дров, наносил воды. Скоро Нина собралась уходить: – В четыре, Полина, приду. Оставайтесь.

Сказала и взяла замок, ухмыльнулась и ушла.

– А мы не пойдём? – спросил Владимир.

– Мы останемся, пойдём в подсобку.

При закрытой двери в подсобке было темно и потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к мраку. В подсобке стоял топчан с настланными пустыми мешками. Чтобы стало удобней, Владимир принёс два наполненных наполовину мешка, в одном был сахар, в другом – рис, и положил их вместо подушек. Топчан явно не был рассчитан на любовные утехи.

– Свалимся! – громким шёпотом предупредила Полина.

– Вижу, – ответил Владимир и встал. Принёс ящик, ящик не доставал, он одной рукой приподнял топчан вместе с Полиной, а другой положил на ящик мешок с рисом, и мешок, который положил себе вместо подушки.

– Пошевелил топчан и заявил, – свалимся.

В подсобке было тепло, их разморило, и они затихли. Первой очнулась Полина: «Володя, вставай! Наверное, мы уснули, и как бы ни пришла Нинка, давай одевайся, посидим от греха подальше», – сказала, встала, быстро умылась, причесалась и подкрасила губки. Пока Владимир приводил себя в надлежащий вид, выглянула из окна на улицу, которая большую часть дня была пустынной. Напарницы не было видно, и она вздохнула, жалея, что их часы кончились.

Сели с ней в кухне за стол и стали тихим голосом говорить, Владимир за разговором рассматривал Полину, как бы отвечая себе на вопрос, – что же в Полине такого, что заставило его изменить жене. Круглолицая шатенка с карими глазками, по верху щёк и по носу чуть ниже переносицы пробежала тропка веснушек, брови, судя по их ширине, были выщипаны, губки пухленькие, носик аккуратный. Красавицей она не была, но без платка, который её старил, была чем-то привлекательна.

– Володя, ты любишь жену?

– А ты любишь мужа?

– Любила, Володя.

– Я тоже по любви женился.

– А сейчас?

– Полина, не будем об этом.

– Володя, я не набиваюсь к тебе в жены и не отбиваю у тебя твою жену, а хочу узнать, – нравлюсь тебе или нет?

– Если бы не нравилась, то я бы не пошёл с тобой ночью в поле.

– Володя, а кто для тебя лучше ночью?

– Полина, тебе я скажу, что с тобой мне лучше, но прошу, – больше не будем говорить о жене, зачем о ней вспоминать, когда, как ты сама говоришь, отбивать меня не собираешься. Полина вздохнула и замолчала, помолчала и произнесла:

– Ну, хоть в этом я лучше твоей жены. Замолчала, и в это время послышался шум открывающейся двери.

–Вечером я буду тебя ждать, Володя, проводишь?

– Как вчера?

– Ещё лучше, – ответила она с улыбкой. Вошла Нина, и он вместо ответа кивнул ей головой.

Нина сделала вид, что ничего не случилось, а она будто бы на минутку оставила их и вернулась, продолжая прерванную работу и разговор: – Разжигаем печь, готовим плов, Володя, наруби мяса, а ты, Полина, начинай чистить морковку, сколько её есть. Думаю, плов и чай на ужин сготовить, закладку сделаем, и с Володей сходите за продуктами на завтрак, у них сейчас лошади нет, завтра продукты с утра завезут, а кладовщица, известное дело, придет только после завтрака.

Примерно через час он освободился и пошёл, в общежитие, успевшее всем изрядно надоесть своей элементарной неустроенностью.

– Справку принёс? – спросил Стас, как только Владимир переступил порог.

– Какую ещё справку?

– Как какую! От врача, что ты здоров, а то где-то шлешься по ночам, неизвестно с кем, а даже корь, да будет тебе известно, передаётся ближним и окружающим его людям, усёк?

– Усёк, – ответил Владимир, – а тебе, Стас, мне кажется, бояться не стоит, ты проспиртован до того, что ни одна микроба в тебе жить не будет.

– Я же не о себе, а о ребятах радею.

Радетель! «Выйди лучше и покури на улице, а то не корью, а чахоткой наградишь ближних и окружающих тебя людей», – сказал и достал станок для бритья.

– Что колешься?

– Колюсь.

– И ей не нравится?

– А какой понравится с ежом целоваться?

Стас хохотнул, видимо представив, как целуют ежа, и вышел на улицу, покурил, и зашёл, заявив:

– Не позже чем завтра будет дождь.

– Передали сводку или кто-то нагадал?

– Нога, Володя, нога, она у меня на дождь показывает без ошибок.

– Очень плохая твоя нога, Стас, если дождь предсказывает, он сейчас вообще ни к чему.

– Что дружить не даст?

– Не дружить, а работать по грязи заставят, уж лучше бы снег, пора бы по сезону.

– Не, будет дождь, – уверенно заявил Стас.

– Это ты что, как ворона, накаркиваешь дождь? – спросил Сан Саныч, входя в дом.

– Не я, Сан Саныч, а мой барометр, – сказал Стас и похлопал себя по ноге.

– Отпили и выкинь свой барометр, – посоветовал Деревянкин, скинул фуфайку и лёг на свое место.

Стали появляться ребята и скоро дом загудел от голосов.

– Коршун, что там, на ужин будет, – спросил Кибирев, бровастый студент тоже из Забайкалья.

– Я что тебе завстоловой?

– Зав не зав…, но свой там человек, дрова рубишь, воду носишь, Полину любишь, должен знать, должен.

– Для тебя, Гоха, я заказал на ужин плов и чай с сахаром, устраивает?

– Вполне, – заявил тот, скажи Полине, чтобы наложила тарелку пополнее.

– Ты, вроде бы её домой не провожаешь, за что она тебе должна накладывать пополнее?

– А за то, что я сплю рядом с тобой, – сказал и сам засмеялся. Подкалывали, подсмеивались ребята над всеми, но больше и чаще над теми, кто шуток не понимал и злился. Владимир это знал с детства, для шуток был, не пробиваем, как и Смирнов, поэтому посмеялись и переключились на других.

Позубоскалили в столовой, когда на ужин им дали предсказанный плов, отужинали и ушли. Владимир помог женщинам на завтра и пошёл провожать Полину.

– Едва дождалась конца дня, – шепнула она и прижалась к плечу Владимира, как девчонка школьница.

– Что сильно захотелось?

– Захотелось с тобой побыть, а то, о чем ты говоришь, это само собой приходит, если парень нравится, – сегодня мы с тобой спрячемся в бабкиной бане, только туда пойдём не прямо, а из леса.

– Разговоров боишься?

– Парней местных и девчат, увидят, если, подопрут дверь, а утром всем селом придут отпирать, – объяснила она. Если бы я тебя представила своим женихом, то положила бы к себе, как Нинка вашего Чёренького, а то бабка знает, что я замужем и мне немножко неудобно перед хозяйкой тебя к себе ложить, да так и романтичнее.

– Так Виктор, значит, с Нинкой спит, – спросил Владимир.

– А что?

– Сказал нам, что ушёл на квартиру, так как болен, и спать, у нас ему холодно.

– Конечно, или у вас на полу валяться на соломе или под бочком у Нинки, где лучше? Только ты меня не выдавай. Еще Нинка хотела бы знать, – женат он или нет? Ты не знаешь?

– Про него не знаю.

В нетопленной бане было холоднее, чем на улице и темно так, что глазами нельзя было ни чего разглядеть.

– Завтра протоплю и свечку принесу, – пообещала Полина, думая уже о завтрашней ночи.

Ощупью она провела Владимира к полку, на котором они и устроились в кромешной темноте и чтобы не застыть, стали греться, согревшись и отдышавшись, начали шёпотом разговаривать, абсолютная темнота способствовала их интимно-откровенному разговору.

– Полина, – спросил Владимир,– значит, у тебя с мужем ничего нет? Спали вы вместе или на разных кроватях?

– Спим рядом, он всё руками делает. И когда хочет сильно, у него даже не дыбиться. Ревнует, плачет, матерится. Мне его жаль. Давно хотела решиться и уйти от него, но как-то не получается, да и парня или мужика мне подходящего не попадалось. С тобой я почувствовала себя женщиной. А мой муженёк сопьётся, иногда я боюсь его пьяного, зверь – зверем, грозиться убить и может вполне.

– То жалеешь, то хочешь бросить, что же ты намерена делать?

– Уйти. А жаль мне его, потому что я женщина. Хотела, чтобы стало лучше, но врач сказал, что лучше не будет, болезнь прогрессирует….

Холодная тьма действовала угнетающе. Полина пошла и открыла окошечко в предбаннике, которое сама закрыла вечером, лунный свет осветил пол, и глазам стало, на чём остановиться....

– Давай ещё раз и разойдемся, – предложил Владимир,– а то, как в подземелье с тобой лежим.

– Завтра протоплю,– пообещала ещё раз Полина и прижалась к Владимиру, ища его губы для поцелуя.

## Глава 7

Парни не спали, шумели, и Владимир скоро понял, они узнали, отправки в сентябре не будет.

– Программу из-за этого урезать не станут, – говорил Деревянкин, – будем наверстывать, а это значит, парни, придётся очень туго. Здесь уже не уборка, а одно мучение, хлеб на корню ссыпался, дождь пройдёт, мороз ударит, и остатки картошки замерзнут в земле. Зло берёт, – мы вкалываем, а колхозников на поле не видно. Ходил к председателю, он говорит, что мы прибыли сюда по разнарядке обкома до конца уборки, а район и область ещё не рапортовали об окончании. Даже не знаю, что делать. Наш руководитель скользкий как рыба-налим, сам ничего не решает, надо узнать, парни, мы одни такие или весь курс ещё на уборке?

– А если все? – спросил Стас.

– Тогда будем, как и все, дальше здесь мерзнуть, пока не придёт команда грузиться.

– Cуки, насеют сверх всякой меры, а мы должны за них вкалывать, что это за колхозы!?– возмущался Кибирев, – какой хозяин так сделает!?

– Сеют согласно плану и разнарядке, – начал объяснять Ермаков, но его перебил Стас. Как будущий горняк, выражений он не выбирал.

– Муд@к тот и д##&…б, если так планирует и даёт такие разнарядки.

– Вот ты, Стас, при встрече с планировщиком эти самые слова и скажи ему, – посоветовал Деревянкин, а пока будем укладываться спать. Вы грузчики узнайте в районе об остальных, работают или кто уже уехал.

– Хоть бы газет нам давали, а то, как в каменном веке, ни радио, ни газет, куда только парторганизация колхоза смотрит, – протестовал Ермаков.

– Может, уже весь мир погиб в атомной войне, и только здесь, в колхозе «Победа», мы одни остались живы, – засмеялся Стас.

– Парни, спать! – скомандовал Сан Саныч и ребята стали укладываться, матеря порядки в колхозе «Победа».

Утром было пасмурно.

– Похоже, Стас прав, – заметил Владимир, думая, что им придется возиться с брезентом.

Полина, увидев Владимира, заулыбалась:

– Не облили?

– Нет.

– В район едете?

– Не знаю. Иван уже был здесь?

– Не видела, – ответила Полина, – сегодня я после обеда не буду, а буду тебя ждать, где мы с тобой договорились.

Автобусы в район не ходили, и жители села договаривались с шоферами, чтобы те их взяли с собой, чаще ездили женщины с детьми в больницу, пассажиры ехали в кабине, грузчики в кузове, зарывшись в зерно, укрыв головы брезентом. Дождь в тот день пошёл после обеда и застал ребят на хлебоприёмном пункте, куда они и приехали поздно, и где была очередь. Пока сдали, пока Иван заехал к своей любовнице, домой приехали к ужину.

– Где это вы были, Володя – спросила Полина. Дождь сеял и сеял, не переставая, квася дороги.

– Тебя же с обеда здесь не должно быть, – напомнил ей Владимир.

– Договорилась с Кулачихой, она не пришла, а ты в обед не появился, душа у меня изболелась, не дай бог, думаю, сломается машина где-нибудь в дороге, насидитесь в холоде и голодом, остальные-то все давно вернулись.

– Да Иван наш пока весь Куйтун не объездит, сюда его не затянешь.

– Ты обедал?

– Да, перекусили.

Полина наложила ему полную миску макарон по-флотски.

– Ты куда мне столько, Поля?

– Ешь, набирайся сил, – шепнула она, – завтра будет дождь, передали из района, отоспишься завтра днём.

– У нас днем не поспишь, или «балалайку» сделают, или «велосипед», а то что – нибудь ещё придумают.

– А ещё что?

– Потом одной расскажу, – пообещал Владимир и пошёл к столу.

Поужинав, помог женщинам и когда они с Полиной вышли на улицу, сразу окунулись в холодную и сырую тьму. Пришлось постоять, чтобы глаза привыкли и стали видеть хотя бы силуэты и контуры домов, заборов и столбов.

– Мы в такой тьме можем и мимо дома пройти, – заметила Полина, но глаза её привыкли к темноте первой, и она, взяв под ручку друга, уверенно повела к своим воротам.

–Ты подожди меня немножко, забегу к себе спички возьму, ты не куришь, а свои я в столовой оставила. На этот раз в баньке было тепло, а свет свечки рассеивал тьму и делал встречу таинственно- возбуждающей.

– Печку я протопила, а воду не грела, воды надо таскать очень много, а у меня нет на то ни сил, ни времени, так что спину тебе тереть не придётся,– прошептала извиняющимся тоном Полина.

– А я могу потереть тебе условно, – пошутил Владимир и начал целовать подружку.

– Хочешь? – спросила Полина.

– Спрашиваешь…

Скоро они с ней лежали и разговаривали полушёпотом.

– Ты давно женат, Володя?

– Скоро уже второй год пойдет, а ты давно замужем?

– Уже пятый год,– выдохнула она.

– Жалеешь?

– Нет. Его мне жаль, Володя. Ему только тридцать лет, а ни волос на голове, ни силы в инструменте. Говорит, что если бы знал, то эту работу на Урале объехал десятой дорогой. Когда работал, радовался, что почти ни за что платят большие деньги. Иногда, говорил, смена его продолжалась минут тридцать, сорок. Балдеешь, говорит, возьмёшь свинцовую плиту и отнесёшь метров за сто в другое помещение и смена заканчивается, говорит, подходит человек и сообщает, что работать на сегодня хватит, даёт расписаться в журнале и после этого можно идти переодеваться, идти в столовую и пообедать на талон, на который наедался любой мужик. И это всё скоро сказалось, государство денег зря ни кому не платит, Володя. Каким он парнем был, и каким стал сейчас! Это небо и земля и всего за два года работы. Виноват сам, и государство, на которое работал, а злость всю срывает на мне.

Ещё в армии, если бы встретилась ему такая женщина, как Полина, он бы изменил Галке, порой не хватало сил терпеть без женщины, но там, в закрытой, пограничной зоне женщин было мало, да и он сам ни когда бы, ни стал инициатором знакомства и домогательства. Здесь тоже, если бы Полина сама не проявила инициативы, он бы не посмел, не было смелости, не было опыта и не было желания изменить жене. Однако желание перетянуло боязнь измены. Хотеть бабу, – оказалось сильнее его моральных устоев. Физическую близость с Полиной он не считал страшным грехом, его гораздо более волновало до конца им не осознанное чувство к Тамаре, которую забыть, как ни старался, не мог. Иногда она ему снилась, и всегда с укоризненным взглядом. После такого очередного сна он долго думал о ней, что-то тёплое наполняло его, и тогда он хотел видеть её хоть издали. Он даже сам себе боялся признаться, что любит Томку, что она не ушла из его сердца окончательно, а затаилась искоркой где-то в самой глубине, отыскав для этого тайник, и временами эта искорка напоминает о себе. В такие моменты он начинал оказывать внезапные знаки внимания Галке, которые чаще всего вызывали её недоумение:

– Это что с тобой, Володя? – насмешливо спрашивала она, когда он приносил букетик и дарил со скромным поцелуем. Ты, как влюблённый мальчишка, а не муж,– смеялась она и назидательно говорила,– пора и взрослеть.

– А зачем?

– Как зачем,– удивлялась каждый раз она,– пора нежностей прошла, пора и о будущем задумываться. Может быть сознательно, а скорее всего, неосознанно Галина гасила в муже его пылкость, сердечность и его стремление в любви к ней всякий раз, когда он начинал сомневаться в своем искреннем чувстве к молодой жене.


– Сколько же тебе лет? – поинтересовался Владимир.

– Муж старше меня, а я рано вышла замуж, – ответила Полина, уйдя от прямого ответа. Родом я со станции Половина, которая расположена как раз посередине между Москвой и Владивостоком, так все у нас говорят. Школу я не закончила, ушла работать на местный фарфоровый завод, но работа мне не понравилась. Окончила курсы кройки и шитья, к этому у меня душа лежит с малых лет. Поработала немножко в местной пошивочной мастерской, пришел Михаил и мы с ним, поженившись, уехали в Иркутск. Сняли в Глазково квартирку, я там устроилась на работу в ателье, на Урицкого, там и работала всё время. Если бы была старая, прежняя заведующая, то я бы в колхоз не поехала, а с новой сразу не законтачила и она от меня избавилась, пока на время, но чувствую, что мне бы так и так пришлось уйти.

В темноте белел прямоугольник печки, банька представляла собой чёрную закопченную коробку со стороной примерно четыре метра, освещенную слабым огоньком свечки. При тусклом свете не видны были детали, на лице Полины не были видны веснушки, нельзя было разглядеть цвета глаз, но зато все её формы приобрели округлость и большие размеры, чем они были у неё на самом деле. На полке было тепло и они, прекратив расспросы и разговор, стали ласкать друг друга.

– Полина,– спросил Владимир, когда дыхание и сердцебиение у него пришли в норму,– скажи, что такое любовь для тебя.

Полина помолчала, она или вспоминала, или думала и, помолчав, ответила – это какое-то сумасшествие, мне мой Мишка так нравился, что, казалось, всё бы отдала, чтобы быть с ним рядом, а потом он из меня всю любовь выколотил. Всё с ним было вначале интересно, пока у него стоял, я даже как то забеременела, а вскоре после выкидыша он переживал, совсем ослаб… . Сейчас мне кажется, что любовь – это когда с мужем ночью хорошо, он не пьёт, меня не бьёт и не материт, а относится ласково и заботливо. А когда, я рожу такому мужу ребенка, то мне кажется, это и будет самая настоящая любовь. У девчонки любовь одна, а у женщины уже другая. Когда Мишка первый раз залез на меня, я вытерпела и думала, – зачем это всё, нам с ним и без этого хорошо. Девчата не замужние спрашивали, – как, да что? Врала, что очень хорошо, а потом, слушая женщин, поняла, что хорошего – то я и не знала. Сейчас думаю, что если бы мы сошлись с тобой, чернобровенький, то я бы от тебя млела счастьем. Ты мне чем-то сразу понравился, а уж, как мужик, ты такой у меня, считай, первый. Так что любовь, по-моему, когда обоим очень хорошо и днём и по ночам.

Помолчала и спросила: «А ты свою жену сильно любишь?»

– Временами кажется, что сильно, из армии к ней летел как на крыльях, потом пожили, видимо, привыкли друг к другу, успел здесь соскучиться по ней, но вот встретились с тобой, и о ней не скучаю, а хочу тебя и жду вечера, и мне с тобой, Полина, очень хорошо. Ты у меня первая женщина, с которой я изменил жене, ты мне нравишься, но обещать тебе, что я разойдусь с женой и останусь с тобой, не хочу и не могу, Поля. Не хочу быть мотыльком и порхать по красивым цветочкам. Если брошу жену, то могу после так же легко и тебя бросить.

– Понимаю, – прошептала Полина, вздохнула тяжело и сказала, – не будем больше говорить о своих половинах, давай говорить о том, что есть. Давай, милый, останемся здесь с тобой до утра.

– Проспим.

– Нет, третьи петухи пропоют, и пойдем.

– А откуда спросонья знать,– третьи это петухи поют или первые?

– Доспим в столовой, ключ у меня,– успокоила она Владимира,– а Нинка придёт, разбудит.

– А тебе, Поля, не кажется, что мы с тобой до этих третьих петухов не уснём?

– Ну и что? Днём выспимся…

Владимир открыл глаза, почувствовав потребность выйти, зашевелился, чтобы встать, проснулась и Полина, свечка ещё горела, но от неё остался совсем небольшой огарок.

– Что проспали? – всполошилась Полина.

– Не знаю, – Владимир сел, поёживаясь от прохлады, – дай мне выйти и посмотреть. Полина улыбнулась и, поёжившись, тоже принялась одеваться. На улице было темно и сыро, с севера тянуло ветерком, как сквозняком, звёзд не было видно, стояла гнетущая тишина. Сходила и Полина, вернулась и, прижавшись к Владимиру, попросила, – погрей. Сколько мы с тобой проспали? Сколько сейчас времени? Не услышав ответа, предложила,– а давай согрешим ещё раз и будем ждать утра, я вроде бы уже выспалась.

В столовой, при свете керосиновой лампы разожгли печь и принялись чистить картофель.

– А у тебя, Володя, ловко получается.

– Опыт есть, – в армии любого научат, а молодую картошку чистить одно удовольствие.

– Тебе, удовольствие, а мне надоела эта кухня до чёртиков, радуюсь, что через неделю я здесь работать не буду, жаль только с тобой расставаться. Сказала, посмотрела на Владимира и, подвинувшись к нему, прижалась.

– Сколько же времени? – спросил Владимир не то Полину, не то себя, – наверное, я схожу и посмотрю, у нас на окне будильник стоит, может подремать, ещё есть время.

Встал, сладко потянулся, вымыл руки и ушёл, вернулся быстро.

– Во сколько же мы с тобой, Поля, встали, если сейчас половина пятого?

– Да, наверное, часа в три сюда пришли, давай уж дочистим и подремлем,– предложила Полина.

– Слушаюсь, товарищ начальник! После картошки решили попить чаю.

– Володя, а что он чай, вода она и есть вода, как ты говоришь, вода мельницы ломает, а человеку сил не прибавляет, так?

Владимир засмеялся, так.

– Поэтому подожди, я картошки зажарю.

В колыхающем пламени печи Полина выглядела молоденькой школьницей, сравнение усиливалось от её белого фартучка, лицо от пламени и от жара плиты раскраснелось и, когда она улыбалась ему, Владимиру казалось, что он знает её давным давно такую родную и близкую. Полина заметила это и спросила:

– Что с тобой, Володя?

– А что именно?

– Да ты так на меня смотришь, что мне становится как-то не по себе.

– Плохо или хорошо становится?

– Очень хорошо, очень. Нравишься ты мне, милый, отбить бы тебя у твоей жены! – мечтательно проговорила Полина шёпотом и прижалась к парню.

Позавтракали, выпили чаю, поговорили, Владимир засыпал ещё ведро угля в печь, когда пришла Нина.

– Вот здорово! Вы что с вечера здесь? Всё кипит, картошка, смотрю, начищена, ай да молодцы! Но, что случилось?

– Да часов нет, ни у Володи, ни у меня. Сидели, сидели, замёрзли и пришли сюда, думали, что уже утро и ты уже здесь, а раз пришли, то печку затопили, картошки начистили.

– А на улице погода мерзкая, что-то сыпет, холодина и ветерок тянет пронизывающий,– говорила Нина раздеваясь. Разделась, повязала передник и попросила Владимира:

– Володенька, наруби мясо.

Когда всё стояло на плите и кипело, он ушёл. Ребята спали, и он завалился в свободный промежуток, не раздеваясь, сняв только сапоги.

Первый раз он был удовлетворен женщиной до конца, первый раз вместо желания обладать ей ещё и ещё он чувствовал усталость и хотел отдохнуть, ни о чем не думая. Но не думать он не мог хотя бы о том, что с чужой, ещё недавно для него женщиной, он получил то, что не мог получить от жены, неужели, думал он, я должен ради этого изменять Галке? Это у всех или только у них? У Полины муж инвалид, она хочет иметь ребёнка, хочет разойтись и беременность у неё вызывает не страх, а радость. А у Галки логика была железная, ребёнок им пока не нужен, особенно ей, который бы связал её, как мать, по рукам и ногам.

– Нет, милый, говорила она ему, – до моего окончания института ни о каком ребёнке не должно быть и речи. Куда мы с ним? Няньку не на что нанять, а в ясли не устроить. Матери, хоть моей, хоть твоей отвозить стыдобушка, потому потерпим.

Он терпел, а, теперь Полина дала ему то, чего он не испытывал с женой, о чём не было написано в её дурацкой книжке. Жена была далеко, а Полина рядом и сейчас её тело соблазняло больше чем тело Галки. Усталость сказалась, и он даже не заметил, как провалился в сладкий омут сна.

– Ишь как губами чмокает, наверное, во сне Полинку целует,– услышал он голос, но не разобрал, чей и проснулся. Парни встали, кто зевал, кто курил, а кто материл начальство, погоду и задержку в их отправке в Иркутск. Владимир огрызаться не стал, помня, что только огрызнись и начнётся. Обулся, пошёл, умылся. Погода была отвратительной для предстоящей работы. Гуськом быстро пошагали в столовую. Иван ночевал в селе, пришёл завтракать, увидев ребят, сказал, что сегодня не поедут.

– Всё равно зерно не примут из-за высокой влажности, я сказал председателю, чтобы начали подсушивать зерно сами здесь. Я встану на ППР, а то всё разболталось, в рулевой люфт надо выбрать, а то не дай бог ГАИ остановят, проверят, права отберут, а они у меня одни.

– А нам что делать, – спросил Владимир.

– Что в такую погоду делать? Спать! Надо будет, найду,– сказал Иван и наклонился над миской.

Цветущая Полина сообщила,– я немножко вздремнула, но все равно спать хочу, если никуда не поедешь, приходи помогать перед обедом.

– Может быть, сейчас остаться и помочь?

– Так даже лучше будет,– согласилась Полина,– ты поедешь?

– Иван не хочет, говорит, что зерно все равно не примут, надо куда-то уйти и спрятаться до обеда, дома спать не дадут.

– Я тебя закрою, спи здесь, согласен?

– Согласен.

Проспал Владимир весь скандал, связанный с отправкой ребят на работу в этот день. Студентов решили вывести в поле на уборку за картофелеуборочным комбайном, шестеро пошли, девять отказались. Пока их стыдили и писали акт, вернулись с матами мокрые и грязные те, кто уходили. На этот раз был возмущен даже Зуйков: – Мы не рабы, чтобы над нами издевались,– заявил он,– это же не тёплое лето, а осень, смотрите,– показал он на фуфайки ребят, от которых в избе валил пар, – насквозь промокли.

Остальные тоже молчать не стали: – А этот ваш картофелекопатель превратился в гряземеситель, чуть помесил грязь и сломался, машина сломалась, а мы что крепче железа?! Где обсушиться? Спим как свиньи, не помыться, не побриться толком, даже газет почитать нет. В конце концов, мы поступали в институт учиться, а не убирать в колхозе «Победа» за колхозников картошку.

В обед начал падать снег, резко похолодало и ребята, натаскав от столовой угля, затопили печь, которая пока грелась, сильно надымила. Нагревшись, печка даже загудела и многие уснули. До ужина Владимир выспался. Днём он купил свечек, а перед уходом взял будильник, пообещав утром разбудить парней, если задержится. В комнате было тепло, разомлевшие студенты, лениво переговариваясь, собирались на ужин:

– За хутором Чаловкой начали запахивать поле пшеницы, не убранной, – возмутился Стас.

– Вредители, – поддержал Кибирев.

– А зерно давно уже высыпалось, мы в последнее время почти ничего не намолачивали,– пояснил Киселёв, постоянно работавший на комбайне,– зря столько посеяли.

Было темно и холодно, слышно было, что работала колхозная дизельная электростанция, был виден свет у клуба, у конторы и на току. Окна домов светились слабо, в столовой, не смотря на то, что горели две лампочки, было сумрачно.

– Хоть бы лампочки помощней вкрутили, – зло сказал Стас.

– Я, думаю, ты и в темноте ложку мимо рта не пронесёшь,– съязвил Смирнов, который любил подкалывать Стаса, любителя приврать и преувеличить.

– Ложку-то и ты не пронесешь мимо рта, а вот таракашек можешь наесться, съешь и не заметишь.

– Я тебе Стас, о тараканах не говорил, а от одного ничего страшного не будет, китайцы вон едят всё, что шевелиться.

– Я же тебе не китаец и тараканов не ем, понял?

– Ну, как? Выспался?– спросила Полина

– Отлично, – ответил Владимир.

– Дружить будем?

– Где?

– Там же, я баню протопила.

– А я часы взял, взял свечек. Ты спала?

– Поспала.

– С таким помощником работать легко,– заметила Нина, когда они уходили. Сама она осталась, надо думать, дожидаться своего Виктора, который, всё еще думал, что о его романе с Ниной никто не знал, хотя всё село их уже поженило. Любой колхозник мог показать на Виктора как на мужа приезжей поварихи, не зная ни его имени, ни фамилии.

– Хотела устроить баню, но всё будет мокрым, поэтому воды нагрела совсем не много, только ополоснуться.

Подошли к хатке бабки, у которой квартировала Полина: – Ты подожди, я бабке сахар занесу, пусть чая с сахаром попьёт. Вернулась быстро и они пошли в баньку.

– Бабка говорит,– веди его в хату, мол, Нинка твоя подружка живёт с таким же студентом, но мне неудобно, бабка плохо спит, долго ворочается, а при свидетелях всё это уже не то?

– Так, Поля, так. Вообще-то свидания в бане романтичны, долго помнить будем.

– А что, тебе не нравится в бане?

– За неимением барыни, служанка сходит, за неимением дворца и баня хорошее место, особенно если она протоплена.

Деревянкин ушёл на фронт в 1943 году и успел навоеваться. Чёрный попал в Германию в конце войны, служба его прошла при штабе танкового полка, и он больше знал немочек, чем что-то другое. Сан Саныч насмотрелся на жизнь немцев и, когда рассказывал, то если бы рассказывал кто-то другой, то можно было и не поверить.

– У немцев скотина живёт лучше, чем советский студент. В коровнике у них такая чистота, какой здесь в избах у некоторых хозяек нет, у нас ферму нос за версту чует, а там зашёл и не поверил, что коровы содержаться, чисто, светло, тепло. Стоят буренки и жуют жвачку, захотела пить, мордой ткнула в поплавок, налилась вода, морду подняла, вода перестала течь, не успела кучу навалить, как тут же скотник убрал и смыл, коровы дородные, чистые, ухоженные, а у нас вся заcрaна, посмотришь и молока пить не захочешь. В каждом доме ватерклозет, в каждом доме ванна, если вода горячая не подаётся централизованно из котельной, то стоит колонка, в которой за считанные минуты вода подогревается, и мойся, сколько хочешь, спят в разных спальнях родители и дети, причём дочери отдельно от сыновей. Кругом асфальт, перед домом асфальт моют, ни грязи, ни мусора. А честность просто удивительная. Подоят коров, нальют бидоны и выставляют или за ворота, или у дороги. Едет сборщик молока, полные забирает, тару оставляет, в таре оставляет квитанции о приёмке и уезжает. У нас бы и бидоны стащили, не только молоко.

– А что же они, если такие умные и богатые, пошли на нас войной?

– Земли мало, богатств в земле мало, а Гитлер хотел мирового господства, да и думал, что в войну вступит Япония, а Америка и Англия останутся нейтральными, вот и пошёл на нас. Я на фронт попал, когда мы уже начали наступать. Наступление, парни, нам доставалось дорого. Много ребят осталось и в нашей земле и за пределами Союза. Война – это, ребята, страшная штука, привыкнуть нормальному человеку к войне нельзя, мне она до сих пор снится, до сих пор я воюю. А жили фaшиcтики, ребята, очень хорошо, но, как говорят блатные, фраера жадность сгубила.

Чёрный больше рассказывал о немочках, о проститутках, которые там живут в домах, лучших, чем в Союзе у профессоров и чиновников.

Из всей их группы только человека четыре жили в нормальных квартирах со всеми удобствами, это были дети родителей, живущих в областных городах, большинство этих удобств не видели, или о них только слышали. Поэтому Владимир и Полина были рады баньке, где они могли уединиться.

Владимир зажег свечку, заметил время, чтобы знать, за сколько она сгорает.

На этот раз они более походили на супружескую пару, которой торопиться было незачем, да и они почти не стеснялись друг друга, особенно при слабом свете свечки. Разделись в предбаннике, как будто собирались мыться.

Загар, который получил Владимир на стройке, стал бледнее и был чуть светлее Полининых чулок, она же была белая, как снегурочка.

– Давай, милый, потомимся, чтобы разобрало лучше,– попросила Полина, прижимаясь к нему всем телом.

Сан Саныч, который женился три раза, объяснил, что женится и в четвертый и в пятый раз, если жена не будет удовлетворять его в койке.

– Койка, – говорил и повторял он, – главное в жизни супружеской пары, детей у меня нет и, наверное, не будет, и я хочу жить в свое удовольствие.

Виктор Черный считал так же как Сан Саныч, и, если бы надо было выбирать что-то из удовольствий, он выбрал бы женщин. Ради них он не пил, не курил, а главное любил менять партнёрш, рискуя стать пациентом венерологического диспансера.

– Самое лучшее в жизни наслаждение, – повторял он, – если у меня упадёт, то… . И он выразительно показывал, как набросит петельку на себя.

– Любовь без этого самого, – говорил он, – пустое времяпрепровождение, вся любовь, в конце концов, сводится к постельным утехам, там можно и наговориться, и нацеловаться, и наобниматься, так что, парни, не теряйте зря времени.

– А ты, Виктор, что же не любил ни одной девчонки, ни разу?

– Нравились, а научила меня всему баба. Вся моя родня по отцу жила в деревне. Чтобы подкормиться во время войны я ездил к ним и работал в колхозе, люблю сенокос и пору сенокоса, работал на волокуше, возил копны к метаемому зароду, потом работал на граблях, да и косой умею косить. Во время сенокоса жили на поле в балаганах, огромный шалаш, в котором спишь на сене, как на сеновале. Мужиков не было, одно бабьё да подростки, а я был самый старший. И вот, летом я работал там. В бригаде были молодые бабёнки, у которых мужей на фронт забрали. Как-то среди ночи чувствую, что кто-то в штаны лезет, а спали в штанах, столько комаров было, что не раздевались. Проснулся и действительно поймал руку, поймал и слышу: «Тише!» – шепчет, а сама тянет меня за него, обезумела баба, ни стыда, ни страха.

Стали мы с ней уединяться, научила она меня многому. После неё я начал дружить с девчонкой, полез и получил отпор, посчитала, что я её обидел, ей была нужна чистая любовь, а мне нужна была она как женщина, вообщем разошлись мы с ней. Потом нашёл я себе другую бабёнку, у неё меня отбила её подруга, вот так я и начал свою взрослую половую жизнь.

– А ты не боишься?

– Да пока бог милует.

–Вить, ты, что не можешь на одной остановиться?

– Не могу, все такие разные, ни как не могу выбрать лучшую.

До встречи с Полиной Владимир знал об измене только теоретически, а теория без практики зачастую «в одно ухо залетает, а в другое вылетает» и похожа, скорее всего, на колыхание ветерка. Полина заставила Владимира взглянуть на любовь и семейную жизнь более широко.

– Возможно,– размышлял он,– человек, как и во всём остальном, проходит различные стадии любви, уже в детском садике мальчишкам начинают нравиться девчонки, в школьные годы это уже что-то более сильное, чем детсадовская симпатия и парень начинает искать пути к сердцу девушки, скорее это пока только тропка, которая может и оборваться. Но вот тропка найдена, идут свидания, на которых парень и девушка привыкают друг к другу настолько, что рано или поздно происходит их телесное сближение, за которым в нормальных условиях должно последовать деторождение, появляется семья, семейные заботы. Или же только получение удовольствия, как у Сан Саныча. А если нет ни того, ни другого? Вспомнилась Томка, какое место в его жизни занимает она? С Галкой он прошел и пережил пору юношеской любви и почти дожил до поры отцовства, которое на неопределенное время отодвигается из-за их бедности и неустроенности. Почему не забывается Томка и часто встаёт немым укором перед ним?

Полина, отдохнув, вдруг спросила:– Володя, почему так происходит, встречаешь человека и сразу веришь ему.

– В чём веришь?

– Во всём, веришь и готов идти за ним хоть куда, и с замиранием сердца ждёшь, чтобы он тебя позвал, поманил.

– Я же тебя, Полина, не звал, не манил.

– А я жду, Володя, жду…

– Если бы я был каким-нибудь турецким пашой, то взял бы тебя в жёны, но я не паша, а нищий студент, да и женат.

– Вот в этом-то вся, Володя, наша беда, что выходим замуж, женимся, чуть ли не детьми, а когда поумнеем, разберёмся что к чему, уже поздно что-то менять в жизни.

Слушая Полину, он вспомнил откровения Чёрного о его первой подруге: «Лежим мы с ней на сеновале, а у меня мысль из головы не идет: – всё, теперь ведь жениться на ней надо, стыдно, как представлю, что я уже муж. Раз набрался смелости и спросил: Вера, мы что, муж и жена уже? Она как захохочет! Муж, говорит, у меня есть, ты вроде моя вторая половинка, и от нее мне только нижняя часть нужна». Говорит: «Нам, женщинам, как и вам, мужикам, тоже хочется, и что бы я делала, если бы все мои мужики на мне женились?!»

В таком же точно положении находился, и Владимир, слушая Полину. Она или поняла его состояние, или просто лишний раз хотела напомнить ему, что она сама хотела этого сближения, прошептала,– молодец, что не соврал, с тобой я почувствовала себя женщиной, поняла, ещё не всё у меня потеряно. Видно на роду у нас с тобой написано встретиться друг с другом. Я, как вроде бы староверка, беру этот грех на себя.

– А что староверы все грехи на себя берут?

Полина объяснила: «У нас одна женщина работала, из староверов, муж у неё умер, она овдовела и больше двух лет жила одна. Однажды её какой-то мужичок зажал, а она ни в какую, мол, грех, не дам. Тогда тот и говорит ей: «Знаешь, этот грех я беру на себя. Твой грех беру на свою душу». А у них, если кто-то грех берёт на себя, то, значит, грешить можно».

– Согрешила?

– Да так, что мужичок утром от неё сбежал враскоряку.

Полина на жизнь смотрела много проще Владимира, требования к мужику у неё были минимальные, чтобы по ночам старался, чтобы не пил чрезмерно и не дрался и делал то, что положено делать мужику.

– Работаю я с женщинами, девчонок у нас нет, есть вдовы, есть разведёнки, есть, что замужем не первый раз. По первости у меня уши вяли от их разговоров. Есть у нас одна, по имени Ирка, которая всё ищет мужа по себе. Раз приходит и говорит: «Видела я кино, в лесу на поляне глухари дерутся из-за курочек. Курочки скромно сидят в сторонке и смотрят, как из этих петухов перья летят. Так вот, один победил другого и к курочке, а та на него ноль внимания, вот тут-то, бабы, меня и осенила мысль! Мужей-то выбираем мы. Мы, бабы!»

За мной, – говорит она, – долго бегал один парень, а он мне не нравился, я с ним не стала дружить, а вот другой сразу понравился, он добился своего и ушёл в армию, а после армии я ему стала не нужна. Мол, беречь тебе было нечего, и ты всем давала. А кто первый был? Назло ему на другую ночь с его другом переспала, и первый раз мне это понравилось, пожалела о трёх напрасно потерянных годах. Поняла, – говорит, – и пошла, давать всем, кто не попросит, а однажды и милый заявился, мол, всем даёшь, дай и мне по старой памяти. А вот тебе! Не дам и не дала! Так, значит, кто даёт, тот и выбирает.

В школе о любви, о семье и о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной говорили благопристойно. На стройке разговоры были более откровенные, но так как они не касались Владимира, то он не очень к ним прислушивался. Здесь среди суровых сибиряков и суровой природы, он столкнулся с грубой прозой жизни, в которой возвышенная любовь тускнела, высвечивая почти животную сторону любви. И эта сторона, оказалось, была не менее важна в жизни, чем чистая юношеская любовь.

Свеча тускло горела, тело Полины белело, как магнит, притягивая взгляд и руки Владимира. Каждое прикосновение вызывало страсть. Полина выматывала его полностью, после неё организм у него отдыхал, тогда, как после Галки он от напряжения часто долго не мог уснуть. Галка спокойно относилась к его ненасытности, считая, что, как и ей, ему будет достаточно раза в неделю.

Во втором часу ночи они с Полиной уснули и проснулись от звона будильника, поставленного на шесть часов. Было темно и холодно, Владимир зажёг новую свечу, старая не сгорела до конца, а упала и погасла сама. На улице было холодно, тихо и бело, выпал снежок и тонкой пеленой покрыл землю. Забежала Полина холодная, вся покрывшаяся пупырышками, прижалась и прошептала: – Давай для сугрева разок согрешим. После сугрева пошли топить печь в столовой, только печь разгорелась, пришла Нина, и Владимир ушёл к себе будить парней.

Иван провёл ППР и Владимир с напарником, зарывшись в зерно и укрывшись брезентом, поехали сдавать последнюю пшеницу. Колхозы района старались быстрее закончить хлебосдачу, машин было много, больше двух раз ездить не получалось, работа была не трудная, подъемник работал и парни не переутомлялись. Сил у Владимира хватало и на Полину, которая дорабатывала последние дни.

– Завтра я уже не выхожу, а послезавтра уеду,– сказала она Владимиру и зашмыгала носом.

– В Иркутске увидимся, – предложил он, но она ответила, – навряд ли, я даже не хочу дома показываться, поживу у подруги, рассчитаюсь, за день должна выписаться и уеду.

Утром он наносил в баню воды полные баки, она затеяла постирушки.

– Вечером будем мыться, париться, а переночуем у меня, бабка пойдёт домовничать к знакомым, те уедут в район. Будем вдвоём, так что не задерживайся после обеда.

После обеда, вместо него поехал Стас, а Владимир, проспав до вечера, пошел мыться и париться. В бане было жарко, очень жарко, пахло берёзой и хвоей.

– Давненько я в такой баньке не парился, – восхитился он, втягивая горячий воздух.

– Давай сначала помоемся, а потом ты парься, я сильной жары не переношу, – попросила Полина. Намылив рогожку, сказала: «Давай потру первой». Пошоркала спину и заставила помыть голову.

– А теперь ты три, – приказала Полина и повернулась к нему спиной. Ополоснувшись, она разрешила ему париться, и он плеснул два ковша в дверцу, где были раскаленные камни. Густо повалил горячий пар, он сел на полок и слегка прошелся по телу веником.

– Красотища! Полина, садись рядом, попарю немножко.

– Нет, не надо, я только посижу, просто погреюсь. Согрелась она буквально сразу же, а он постепенно стал бить себя веником, все сильнее и чаще.

– Поля, сдай-ка еще пару ковшичков, – попросил он её и лёг на полок. – Да смотри не обожгись, плескай со стороны, да плесни горячей.

– Вовка! Как ты терпишь? У меня, кажется, уши отпадают, а кожа пузырится и облазит. Сказала и выскочила, а он принялся истязать себя, сладко постанывая от удовольствия. Минут через десять он, облившись холодной водой, вышел в предбанник.

– С ума сошёл! Ты как рак варёный, Володя, как только терпишь? Что, всё?

– Нет, отдохну да ещё один заход сделаю. Минут через десять он ещё раз попарился, вышел и сказал: «Всё!»

– Теперь мне с тобой всё ясно, – проговорила Полина с восхищением, – пойдём в хату.

– Поля, если можно, я ребятам скажу, чтобы помылись, жаль, что такой жар зря пропадёт.

– Да, наверное, можно, пусть моются, но не все сразу, а по очереди.

Парни закричали ура! стали собираться, а он ушёл к Полине. Последние помылись к девяти часам, Владимир сходил, закрыл баню, и они с подружкой закрылись в хате.

Утром, как и договорились с Иваном, Полина с Владимиром поехали в район, к обеду он посадил её на поезд, поцеловал и помахал рукой.

Жили и работали студенты ещё неделю, по привычке Владимир помогал Нине. Друг её Виктор раздобыл бюллетень и уехал.

– Что-то мужичка хочецца!– пропела Нина и сладко потянулась. Владимир промолчал.

–Тебе что не хочется? – спросила она? Полинка говорила, что ты сильно любишь.

– Ну и что?

– Как что! Баба ему сама на нос вешает, а он как не понимает,– засмеялась Нина,– вечером приди попозже, буду ждать. Придёшь?

– Ну, если хочешь, жди,– сказал он и ушёл. К вечеру Нина срочно уехала домой по телеграмме и, назад уже не вернулась.

12 октября в субботу отметили день рождения Стаса, а в четверг их повезли в Иркутск, подав к обеду состав на станции.

## Глава 8

– Где это тебя, милый мой муженёк, черти носили? – спросила Галина, как только он переступил порог дома. Вовка, милый, я тут вся извелась, каждый день тебя ждала, ходила к вам в институт, звонила, но у вас никто не знал, когда вас привезут. Отвечали, что сами, мол, ждём, программу то никто не сокращал, надо будет нагонять, тоже вас ждали и ждут.

– Ты что, не получала моих открыток?

– Нет.

– А я-то думаю, почему нет от тебя ответа, – сказал он, раздеваясь.

– Так, где вы были?

– Колхоз «Победа» Куйтунского района Иркутской области.

– Ваши что, с ума посходили, когда учиться?

– А это не наши, а обком, так нам объяснили? Целый месяц каждый день ждали отправки назад. У тебя, Галя, вода горячая есть? Не знаю, как у меня, а с нами в вагоне буровики из колхоза ехали и говорили, что обовшивели до такой степени, что вши им чуть яйца не отгрызли.

– Да ты что!

– А что! Спали, как свиньи на соломе, на полу вповалку, и за всё время три раза в бане помылись.

– Да я тебя на койку не пущу,– постращала Галина.

Всю свою одежду отнёс за времянку и долго мылся.

– Ну, теперь давай, жена, поцелуемся.

– Погоди. Ты там себе прекрасную пастушку не завёл?

– Что ты Галка!

– Вечером проверим. Хотя … тебя не проверишь. Жена была верна себе, дав ему только два раза.

Занятия в институте начались во второй половине октября, и первое время собрания следовали за собраниями. Выбрали старосту, им стал Сан Саныч, комсоргом стал Зуйков Александр, профоргом Кибирев Георгий. Выбирали физорга, агитатора и ещё ряд товарищей на общественные должности. Вступали в профсоюз, в физкультурное общество «Буревестник», в научное студенческое общество, в перерывах бегали на занятия из корпуса в корпус. Первый и третий корпуса находились на улице Красной Звезды, второй корпус на улице Ленина напротив гостиницы «Сибирь». Первый корпус считался корпусом горняков, второй корпусом металлургов, третий – геологов, но это разделение было чисто условным по месту нахождения деканатов и основных лабораторий, фактически учились везде. В корпусе металлургов была кафедра военного дела, а в актовом зале и в аудитории № 3 читались лекции всему потоку по общеобразовательным дисциплинам. День в неделю отбирала кафедра военного дела, и здесь Коршуну повезло, изучали 122 миллиметровую гаубицу, которую он изучил на службе в армии.

К беготне, как и ко всему прочему в жизни советского человека, первокурсники быстро привыкли, экономя время на гардеробе, раздевались в том здании, в котором должны были слушать последнюю лекцию или, где должны были пройти практические занятия. Трудно было отвыкать от школьной системы, где всё основывается на ежедневном опросе. Здесь один преподаватель читал лекции, другой вёл практические занятия. По некоторым предметам практики начались раньше лекций, и преподавательница начертательной геометрии, Кирилёк, нагнала на ребят такого страха, что казалось,– без знаний этой дисциплины будут они в жизни полными Митрофанушками. Владимир появлялся домой к ночи и, перекусив, садился за учебники. Галина приносила билеты в театр, в филармонию, но муж отказывался, ссылаясь на занятость:

– Галя, я же тебе говорил, что ходить по театрам будем только по субботам, чтобы высыпаться по выходным, по будням я не могу. Жена обижалась и вроде бы соглашалась с ним, встречались они часто только ночью, а утром расставались на весь день. Скоро Владимир стал замечать, что Галина стала нервной и дёрганой.

– Что с тобой, Галина?

– Да ничего! Отстань!

– Не отстану, давай говорить серьёзно.

– О чём, Володя, серьёзном? – спросила она и из её глаз брызнули слёзы. Владимир подождал, пока она проплачется, успокоится и спросил ещё раз.

– Что с тобой, Галя?

Она встала, тряхнула кудрями: – Ты сам по себе, а я тобой предоставлена сама себе, ты залез в свою учебу с головой и совсем забыл, что рядом с тобой живет живой человек, твоя жена. Ты начисто забыл о её интересах, а я – то живая, Володя! Мне хочется куда-то сходить, поговорить, я тоже учусь, нельзя жить только одной учёбой.

Он подошел и хотел её обнять, но она воспротивилась.

– Заводной я, Галка, ты же сама видишь, как доберусь до чего-нибудь, обо всём остальном забываю, но сейчас мне очень трудно. Преподы нагоняют время, стращают, никаких поблажек не дают, учебников на всех не хватает, и читалка, библиотека отбирают массу времени. У нас уже есть кандидаты на отчисление, а поступать, чтобы быть отчисленным после первой сессии, – это глупость. Потерпи, Галя, до конца моей первой сессии, ты тоже начинала, и тебе было трудно. Трудно привыкать к институтским порядкам, да и, сама видишь, первый семестр у нас вышел такой взбалмошный, по восемь часов одних только занятий. Ты, Галя, потерпи, сдам сессию, и все у нас наладится.

Парни, что жили в общежитии, об учёбе думали мало, играли в «кинга», в «преферанс», карты отбирали время, появлялись «хвосты». На групповом собрании перед сессией выступил Владимир: «Стас с Игорем, конечно, кампанейские ребята, но безответственные, да и приехали, похоже, не учиться на горняков, а осваивать курс картёжных наук. Кто, скажите, видел их в читалке, в общежитии за учебниками? А вот за картами вас видели все. Институт, парни, это не школа, где с каждым могут нянчиться и каждого уговаривать, здесь вся система построена на доверии к студентам, нам верят, что мы самостоятельно осваиваем науки, а на деле – кто-то осваивает, а кто-то и нет». То, что группу тянут назад, не смертельно, но ведь вас могут отчислить, – вот что страшно, пройти конкурс, отработать в таких условиях в колхозе и оказаться за бортом института из-за собственного безделья? Это мне не понятно. Удовольствий много, а времени на сессию из-за сокращённого семестра остается всё меньше и меньше и, если парни не одумаются, их отчислят, что очень жаль.

После первой сессии двоих отчисли за академическую неуспеваемость, а их напарники по картам остались без стипендии. На собрании группа решила помогать им. Но Владимир выступил против: «Затея, парни, хорошая, но я против! Чем наши неудачники лучше нас с вами? Тем, что жили семестр беззаботнее нас? Если бы они учили и учились, и что-то до них не доходило, или что-то они недопонимали, то я согласен – у парней ума мало, мы не помогли. Но все знают, как Серёга играет мизер – это ас, а ловить на мизере не каждый сможет, что говорит о его незаурядном уме. Пусть идут и подрабатывают, пусть знают, что здесь не богадельня, а высшее учебное заведение. Предлагаю вопрос о помощи снять с обсуждения». После его выступления отношение одногруппников к Владимиру сложилось различное. Одни считали Владимира жмотом, другие – выскочкой, преследующим какие-то свои цели, третьи считали высокоидейным, но большинство решило, что он всё-таки жмот и лишен чувства товарищества.

После собрания его отозвал староста: «Кто ты есть, Коршун, на самом деле? Вроде бы парень ты ничего, почему против помощи?»

– Сан Саныч, скажи честно, если бы ты сам лично весь семестр проиграл в карты, ты потом, после сессии, стал бы молить о помощи?

Тот промолчал.

– Мне было бы стыдно Сан Саныч. Отец у меня погиб, может быть, воевал с тобой вместе, мать работает уборщицей, так почему я должен заботиться о себе и об этих лодырях? А, Сан Саныч? Ты мне это объяснить можешь? Мне из дома переводы не присылают, а им и посылки шлют и деньги. Мне червонца не жалко, но почему я должен идти разгружать вагоны, а они их разгружать не могут? Я хочу, чтобы они хоть раз почувствовали сами за себя ответственность, мужиками стали, а не попрошайками.

– А ты ведь, Володька, прав. Прости, что не то думал о тебе.

Второй семестр начался вполне нормально, не было гонки, у Владимира появилось свободное время, он стал чаще ездить на разгрузку вагонов и с Галкой зажили, если не душа в душу, то вполне мирно и счастливо.

– Вот видишь,– говорил Владимир Галине,– всё утряслось, начало всегда трудным бывает, надо только уметь ждать и верить в лучшее будущее. Вообще-то в жизни больше огорчений, чем радостей и радость бывает, тем радостней и дороже, чем она долгожданнее.

Герман, прознав про приезд мужа Галины, обходил её стороной, он знал, что влюбился и влюбился по-настоящему. Галина, как считал он, задела его самолюбие. То ли такая неудачная любовь его, то ли что-то ещё, но он опасно заболел, врачи нашли у Германа серьёзное нервное расстройство, родители оформили сыну академический отпуск и после лечения отправили на юг. Оттуда он написал первое письмо Галине на адрес института. Письмо дышало нежностью, и было полно упреков:

«Из-за тебя я чуть не покинул этот мир, наверное, мне не следовало возвращаться в него, где ты мне чужая, где мне нет даже надежды, а без тебя, зачем мне всё это солнечное одиночество?»

Письмо приятно щекотало Галкино самолюбие она часто его перечитывала, тем более, что как ей казалось, муж за своей учёбой совсем её забыл. Письмо было на английском языке, пришло на институт, и рассказывать о нём мужу она не собиралась. На первое письмо она не ответила, на второе промолчала, а на третье ответила, дав понять, что ей лестно получать такие послания, но попросила письма посылать до востребования, на почтовое отделение, которое было далеко от дома и института.

К 8 марта Владимир подарил Галине шерстяной отрез на платье и серебряный кулончик. Купил подарок на деньги, заработанные на разгрузке вагонов и утаённые от жены.

– Ты бы лучше что-нибудь себе купил, – сказала она больше из вежливости, и тут же принялась обсуждать с ним, как ей лучше сшить платье.

Герману она написала: «Прости, Герман, меня, но это была минутная женская слабость, это было желание поддержать тебя в трудную минуту, в настоящее время ты, как я поняла, здоров, поэтому не пиши, не надо». Написала и всё же оставила ему искру надежды, приписав:– «всё в жизни течёт, всё изменяется».

После непродолжительных сентябрьских сельхозработ студенты второкурсники приступили к занятиям. Отсыпал листопад, листья прибило скучным осенним дождем. На улицах было сыро, холодно и неуютно. В один из таких дней Владимир возвращался из института, по дороге он заглянул в гастроном, что находился рядом с кинотеатром «Художественный». Галка наказала купить бутылку уксусной эссенции. Как всегда он прошёлся вдоль витрин посмотреть, что есть, что появилось новенького. Внезапно его внимание привлекла девушка, которая показалась ему до боли знакомой. Он начал вглядываться, и, когда она повернулась и улыбнулась, узнав его, он даже не поверил себе – это была Тамара, которая подошла к нему, поздоровалась и спросила: «Не узнал?»

– Узнал! Но какими судьбами, Тома? Али я сплю, или ты действительно в Иркутске, ущипни меня, чтобы проснуться или очнуться,– попросил он.

– Перевелась я, Володя, второй месяц учусь здесь, и перевелась специально, чтобы посмотреть на твоё счастье. А если серьёзно, то поняла, что железнодорожницы из меня не получится, здесь поближе к дому, да и были ещё причины, чтобы переехать сюда. Учусь в финансово-экономическом, живу в общежитии при институте, комната на третьем этаже, так что заходи в гости.

– Тома, а где твои косы?

– Значит, обрезала, если кос нет, слишком много времени они отнимали, да и не модно нынче с длинными волосами стало жить. В Иркутске хоть вода мягкая, а там расчесать после бани не могла, а вообще-то косы – это лишние заботы, да и кто полюбит, полюбит и без кос. А ты, я слышала, женился, это правда?

– Правда,– сказал Владимир,– да и ты писала, что у тебя есть парень.

– Это был самооговор, Володя, – созналась она и посмотрела так, как будто решалась сказать что-то серьезное, но произнесла, – поздравляю с законным браком. Ты извини меня, девчата уже, наверное, заждались с хлебом, побегу, а ты, если захочешь, приходи. Назвав номер своей комнаты, на ходу, быстро скрылась за дверью магазина.

Моросил мелкий дождик, когда Владимир шёл к остановке трамвая, которая была как раз напротив её общежития, в одной из комнат жила Тамара, с которой получилось у него всё так нескладно. С этой встречи всякий раз, когда он торопился на трамвайную остановку и ждал трамвая, он смотрел на окна третьего этажа, и иногда казалось, что видит её.

Через неделю после их первой встречи он не выдержал и зашёл к Тамаре в общежитие. Лариса, девушка, что жила с ней, сразу исчезла. Тамара засуетилась, поставила чайник и мало-помалу они разговорились. Разговаривая, рассматривали друг друга. До встречи с девушкой она ему снилась с косой, которая так её красила.

– А косу, Володя, я обрезала, честно говоря, из-за денег, однажды меня такая нужда припёрла, что не знала, как и выкрутиться, а тут на глаза попалось объявление, что в театре берут волосы, пошла много не дали, но я выкрутилась. Нужда, а не мода, жаль было до слёз, знаю, что и тебе косы нравились, но обстоятельства заставили. Это я тебе первому рассказала, знай и не выдавай меня. Еще я не знала, что вы поженились, во мне всё же жила искра надежды, что с Галкой у вас всё это временное, но теперь остается издали смотреть на ваше счастье, хоть я в него так и не могу поверить. Трудно расставаться с иллюзиями, с надеждами. Буду откровенной с тобой, Володя, поверь, мне нелегко было на этот разговор решиться. До конца учебы я останусь девушкой, а там…. Там выскочу замуж, как только мне представится возможность.

Владимир от такого признания Тамары растерялся, сидел, сопел и молчал. В нем была к Тамаре и нежность, и жалость, и зло на себя и на неё.

– Прости, Тамара, я причинил тебе страдания, обещать что-то не могу, врать не умею. Сказал и стал одеваться.

– Ты что? Уже уходишь? – спросила она и встала.

– Ухожу, если можно, зайду в другой раз.

– Подожди, Володя,– попросила она,– я тебя немножко провожу. Накинув пальто, она спустилась с ним во двор

– Постоим немножко, – попросила Тамара, – запахивая пальто.

Ветрено и неуютно было в этот час. Ветер, пролетая вверху домов, врывался во двор и крутил вихри, перед тем как улететь дальше. Окна общежития светились теплом и уютом, мимо них пробегали студенты, торопясь быстрее попасть в тепло.

– Как ты хоть, Володя, учишься?– спросила она.

– Сейчас хорошо,– ответил он, ежась от холода.

– Многое я хотела тебе сказать, но огорошила, видимо, своей откровенностью, не смогла удержаться. Сказала и замолчала. Каждый размышлял про себя и думал, Тамара думала, что судьба ей так и не улыбнулась, а Владимир смотрел на Тамару и жалел её. Налетел ветер и распахнул полы пальто и халатика, оголив её ноги. Она стыдливо тотчас же запахнулась, а Владимир попросил:

– Иди, Тома, холодно, кроме простуды у нас сегодня уже ничего не будет, лучше поговорим в другой раз.

Всё пытается объяснить человек, многое объясняет, но вот любовь остаётся для него загадкой, которая волнует сердце. Когда любви нет, о ней и думают, и мечтают, и ждут. Когда любовь приходит, то чаще всего начинают страдать, добиваться взаимности, не, задумываясь над её природой, совершенно не думая, что это? Дар природы? Жизненная необходимость, способствующая размножению? У любви нет эталона, каждый уверяет возлюбленную, что так, как любит он, ещё ни один и ни когда не любил и любить не будет. Может быть это и правда, каждый любит по-своему….

Создала природа прекрасное чувство, но зачем она создала и неразделённую любовь? Зачем она к своему красивому дару придумала ещё увлечение, которое наделила такой страстью, что люди стали принимать проходящее увлечение за саму любовь? Владимир, молодой человек с математическим складом ума и не лишенный литературного дара разработал свою теорию любви и счастья. Он твердо считал, что у человека бывает только одно настоящее чувство, а, если так, то должна быть и единственная женщина, предназначенная судьбой, с которой он должен быть искренне счастлив. В таком его понимании счастья главной задачей было найти или не пройти мимо той единственной, которая написана человеку на роду. А такая трактовка вела к понятию судьбы, в которую Владимир и верил, и не верил. В эту его теорию, где любовь единственная и прекрасная не вписывалась Тамара. Такая стройная теория дала глубокую трещину. Пришлось в теорию ввести понятие – увлечение. Увлечение он считал – суррогатом любви, которое природа дала людям для проверки истинной любви. Он допускал, что в некоторых случаях увлечение может перерасти в настоящее чувство. Увлечение, каким бы сильным на первый взгляд не было, должно было рано или поздно пройти. Увлечение походило на опьянение, после которого должно наступить протрезвление. Пока Тамара была где-то далеко и только изредка снилась, у него всё вроде бы сходилось и объяснялось, но встреча с девушкой путала его стройную логику. Галка была для него первой девушкой, с которой он прошел путь от робкого мальчишки до знающего мужа, она с ним прошла тот же путь. Всё у них начиналось с азов. Робость, таинственность, стыдливость – несли захватывающее чувство знакомства с интимностью, всё их чаровало и захватывало.

Будь Владимир побессовестней да побезжалостней, Тамара, могла бы стать его лёгкой добычей. Стоило ему приласкать её, пообещать, что разойдётся и, глядишь, не устояла бы Томка, которая возможно ради него только перевелась в Иркутск. Но к девушкам он испытывал рыцарские чувства: «И без меня всяких подлецов, любителей девчатинки, хватает, а девушка есть девушка, любая мечтает стать счастливой. А обман – это душевная травма и разочарование в любви на всю последующую жизнь». Неизвестно чем может обернуться её душевный надлом, так что лучше грубо оттолкнуть, чем калечить душу. Что он любил Галку, он почти не сомневался. Что она вошла в его по жизнь случайному стечению обстоятельств – не отрицал, а то, что иногда Княгиня врывается и лишает душевного спокойствия, то это должно быть оттого, что только из-за неё он нашёл Галину, как подругу и как жену. Галка была его первой женщиной, может быть, у них с ней не всё ещё получается складно, но у кого всё идет хорошо с самого начала? Так он думал, но иногда ловил себя на мысли, что думать о Томке ему приятно, что, думая о ней, он обретает душевное равновесие. Но когда он думал о Тамаре, он как бы двоился. Он чувствовал, что Тамара ему нужна для этого душевного равновесия, из которого его часто стала выводить Галина. Когда Тамара была далеко, то споры и размолвки заканчивались примирением и сближением. Томка забывалась, но теперь она была рядом, и он мог в любое время увидеть её.

Самостоятельная жизнь – это суровая школа, когда в серых буднях серой прозы с любимых часто слетает позолота и исчезает ореол романтичности, исчезает поэтизация образа. Постепенно проходит время слепой и вседоверчивой любви. К одним приходит разочарование, к другим приходит любовь настоящая, у кого-то меняются казавшиеся незыблемыми взгляды. Если бы Владимира ещё прошлым летом спросили,– кого бы он взял в жёны,– девушку или опытную женщину, то он бы, не задумываясь, сказал, что он женился бы только на девушке. Полина изменила это его убеждение. Он всем своим существом понял, что настоящая любовь всепрощающая. Если бы судьба раньше свела его с Полиной, если бы она стала его женой, то он бы не стал ей напоминать о прошлом.

Примерно через неделю он сказал Галине:

– Знаешь, кого я встретил?

– Скажешь, узнаю, а так что гадать.

– Княгиню.

– Перекрестись,– посоветовала жена,– застегивая халатик, – она же в Грузии, что ей здесь делать?

– Она здесь учится в финансово-экономическом институте, перевелась на курс ниже, я тоже, когда увидел её, то сразу не поверил, думал какая-то другая, похожая. Сказала, что грузин так привязался, что грозился выкрасть и силком сделать женой, – присочинил Владимир, – пришлось, говорит, срочно уезжать.

– Да! Они, грузины, такие, страсть как любят русских барышень, – подтвердила Галина, как будто сама только что убежала от усатого кавказца. Хоть и поверила она в грузина, но всё же засомневалась: – А всё же, милый мой, мне кажется, что не один грузин тут виновен, не виноват ли в этом и ты, мой чернобровенький? Что-то я никак не могу забыть её взгляд на выпускном вечере, не ты ли главный виновник?

– Это ты её спроси сама, она мне об этом не говорила.

Жена со злостью рассмеялась и произнесла:

– Пусть пострадает, если любит.

Владимиру стало не по себе от её сердитого лица и злости в голосе. Чем дальше они жили с ней, тем больше он открывал в милой половине черты злобного индивидуализма. Он как-то подумал, вышла бы она за него замуж, если бы он пошёл не учиться, а работать? Он спросил её как-то об этом вроде бы шутя. Она назвала его дураком, но на вопрос прямо не ответила, а после в порыве откровенности сказала, – рабочий, в смысле заработка? Лучше инженера, но в смысле перспективы, инженер лучше. У инженера есть возможность роста, продвижения по служебной лестнице, а рабочий выше бригадира не поднимется. Если не думать о будущем, то рабочий женщину устраивает больше, чем инженер, после школы я бы вышла за тебя любого, а вот сейчас…, я бы подумала.

– То есть перспектива стать инженершей для тебя выше, чем любовь?

– Не утрируй, не придирайся, а то опять мы с тобой начнём спорить,– ответила она, поняв, что сильно разоткровенничалась.

Молодые не думают над смыслом самой жизни, им просто некогда, они торопятся жить, и в этой жизни они делают открытия ежедневно и ежечасно. Непосредственность, свежесть чувств и восприятия жизни иногда заставляют их горячиться и принимать торопливые решения, порой не понимая, что это сама жизнь испытывает их сердца и души, подкидывая суровые испытания. Галина часто, оставшись одна, задумывалась над настоящей и будущей их жизнью. Бывая в театре, на вечерах, она завидовала женщинам, а вернее, завидовала их нарядам, туалетам, завидовала чёрной завистью. Зависть к нарядам рождала в ней мечту о славе, ей было лестно, когда сильная половина рода человеческого заговаривала с ней, бросали на неё взгляды, полные восхищения её красотой, молодостью, фигурой. Тогда ей хотелось нравиться всем и каждому, чтобы о ней все и всюду говорили как о красавице. Завидовали бы! Она стала думать, что с таким характером, как у Владимира, прямолинейным и откровенным, он далеко не пойдёт, пока не поймёт, что кое-где надо и смолчать, а где и просто поступиться своими убеждениями и принципами. Одна надежда – это счастливый случай, но счастье чаще всего улыбается дуракам, а он не дурак. Раньше её устраивало звание инженерши, но в городе, где этих инженеров готовили сотнями, она скоро поняла, что после института направят его в какой-нибудь захудалый городишко, как их родной городок, жизнь её будет серой и скучной. Нарожает ребятишек, будет работать простой училкой, жить и мечтать о театрах, о шуме большого города, об Иркутске, к которому успела основательно привыкнуть. И вспоминать, вспоминать дни своей студенческой молодости. Скоро эта мысль завладела ей и, как моль, начала точить. Она скрывала эти свои мысли, как могла, но нет-нет, да и высказывала их в минуты раздражения или в мгновения какой-нибудь временной неудовлетворённости. «Сейчас мне только-только за двадцать, он закончит, будет все двадцать пять, плюс три года отработки и… боже! Уже под тридцать! Вся молодость позади, а впереди… Да и кто знает, сколько мне вообще лет жизни отпущено?» Рожать она боялась, да и не хотела, пока она говорила: – Что мы, Володя, с ребёнком делать будем? Ты студент, я студентка, подождём, как окончу институт, тогда и мечтать будем. Доводы, конечно, были более чем серьезными и они разговор о ребёнке вообще больше не заводили. А у Владимира за это время появились и сестрёнка Светка и братишка Андрюшка, мать работу бросила.

«Купили пару поросят, купили коровёнку, курочки были, но ещё прикупили», – писала мать. Живём с Семой, слава богу, очень хорошо, собираемся дом начать строить, начнём, наверное, нынче…

Владимир жил с Галиной неплохо в материальном отношении, две стипендии плюс его приработок на разгрузке вагонов и барж позволяли им жить сносно, без экономии на еде и ради лишнего выхода в театр. Были и другие способы добывания денег, именно добывания, но эти способы вели к знакомству с Уголовным кодексом. Некоторые студенты, как знал Владимир, записывались в очередь на автомашины, ходили и регулярно отмечались, записывались под разными фамилиями, брались отмечаться за отсутствующих иногородних очередников, продавали очереди, причем, чем ближе к покупке, тем дороже стоил талончик на машину. Можно было заняться спекуляцией, в городе спекулировали всем: пластинками, женскими сапожками, билетами в кинотеатры на вечерние сеансы, можно было продавать очереди в магазинах на ковры и другие дефицитные товары. Весь город ахнул, когда начали судить уборщицу магазина по продаже легковых автомобилей. По слухам, у скромной уборщицы с её более чем скромным окладом конфисковали три «Волги», дачу на Черном море, много дорогих вещей, сберегательные книжки на огромные суммы денег, а продавала она и отмечала очереди. Попадались и студенты, которые занялись таким же бизнесом. Был громкий процесс над скупщиками облигаций. Судили барыгу, который был, чуть ли не миллионером от выигрышей на облигации. Облигация может выиграть, может и не выиграть, как говорится, – бабушка надвое сказала. Иному мужичку ох, как нужны деньги, чтобы подправить своё пошатнувшееся после вчерашнего здоровье. Утром такой страдалец тайно берёт драгоценную бумажку и несёт к пивнушке, в надежде, авось, кто-нибудь и купит хотя бы за бутылку водки. Целая группа организованных барыгой пацанов занималась скупкой, он выдавал каждому утром деньги и говорил: «Сумеете скупить дешевле, значит, деньги ваши». Пацаны и старались заработать выше гонорара. Накопив ценных бумаг, он вскоре стал получать доход в виде выигрышей, этим и жил.

Всех поражала жадность подсудимых, которая принимала какое-то уродливое стремление, скорее всего похожее на манию. Владимира удивляла находчивость осужденных, он поражался тому, что можно так обогатиться, не работая физически. «Они хоть и преступники, но люди с соображением, головы их варят», – говорил он Галине, а Галину больше всего возмущало то, что такие деньги были конфискованы!

Летом следующего года Галина оканчивала институт и сообщила родителям, что вышла замуж, что зарегистрировалась, что теперь она уже Коршун. Сделала это она, чтобы взять свободный диплом, так как муж учится, и ехать без него она никуда не может. Родители на этот раз были не против, и Владимир был узаконен. Попробовала она найти себе работу по профессии, по специальности. В городе была настоящая биржа труда для дипломированных педагогов, в самом городе педагогов был избыток и все места, с педагогическим уклоном, были заняты. Одни не могли уехать, как Галина, из города, другие не желали ехать на периферию, не представляли своей жизни вне Иркутска. Галина начала искать работу ещё весной, после неудачного посещения очередной школы, она прогуливалась по центру города, и в книжном магазине по Карла Маркса случайно повстречала Германа. Поздоровались, как старые знакомые, и разговорились, Галина поведала ему о трудностях трудоустройства.

– Галочка! – воскликнул Герман, – зачем напрасно ходишь, работа тебе будет, – уверенно пообещал он.

– Ты так уверенно говоришь, – улыбнулась она.

– Место я тебе найду, – повторил он, – хоть и трудно в городе с работой, но тебе место найду и неплохое.

– Буду тебе премного благодарна. Но что-то мне это сомнительно.

– Ты бьёшь в лоб, а я зайду с тыла, – смеясь, объяснил он, – использую свои связи, знакомства и думаю, что работа найдется. На этот раз он не говорил ей о своей любви, а только изредка вздыхал, было видно, что он смирился с мыслью, что для него Галина потеряна. При всей его физической немощи, Герман был привлекателен и обаятелен. Тонкие, длинные пальцы выдавали в нем музыканта, и он действительно хорошо играл на рояле. Герман после института должен был остаться при кафедре и наряду с преподавательской работой хотел бы заниматься научной. Но МГИМО был для него путеводной звездой, к которой он шёл. Примерно с час они ходили и говорили, как старые и добрые знакомые, болтали о всякой всячине и расстались, улыбаясь друг другу.

Полюбила Галина Иркутск – город студенчества и юности, она могла, часами ходить по его улицам, любила толкаться в магазинах, а устав от ходьбы, заходила в какой-нибудь сквер, сидела, отдыхала и просто наблюдала за прохожими. Расставшись с Германом, она по улице Урицкого пошла на центральный рынок, чувствуя себя в толпе так же, как вероятно чувствует себя рыба в родной стихии. Прошлась по рынку и медленно пошла к Центральному парку, который открыли на месте старого Иерусалимского кладбища.

Иркутск, его главная часть, расположена на правом берегу реки Ангары, в своё время город был застроен частными, деревянными домами. Старые одно и двухэтажные дома были богато изукрашены деревянной резьбой и выглядели нарядно, застроен город был плотно, стоило заглянуть в любые ворота, и обнаруживалось, что во дворе находится, чуть ли не поселок таких же домиков, старых и потемневших от времени, довольно глубоко осевших в мягкую сибирскую землю. Площадь Декабристов, на которой был пустырь, начинала застраиваться, и Галина каждый день отмечала, насколько стройка продвинулась вперёд. Любила она заглядывать в низкорасположенные окна домов, в которых на подоконниках стояли красивые цветы, каких она у себя, в городке не видела. Поднялась в парк и столкнулась с мужем.

– Ба, Галка!

– Ты?! – удивилась она.

– Пришёл посмотреть на цветущую черёмуху.

– Я пришла за тем же, – засмеялась Галина.

– Ты отметь, Галина, мы уже начинаем совершать одни и те же поступки, пойдём вместе посмотрим, понюхаем.

Владимир дома с нетерпением ждал цветения черёмухи, начинала цвести черёмуха, и начинался карасиный клев. После кратковременного похолодания ночи становились тёплыми и, собравшись в ватагу, пацаны уходили на старую речную протоку рыбачить с ночевой, всю ночь не спали, жгли костёр, пекли картошку, рассказывали сказки, всякие небылицы. А утром, когда только серело, шли ловить карасей.

– Эх, Галка, сейчас бы на рыбалку, – помечтал Владимир.

– Скажи, рыбак, почему ты не на занятиях?

– Окно образовалось, и я решил сходить сюда.

– В такую даль, – спросила Галина и подозрительно огляделась.

– Какая же это даль?! Совсем рядом, рукой подать.

Галина невольно сравнила Германа с Владимиром, Герман был худосочным интеллигентом, Владимир забайкальским здоровяком, у которого редкий воротник на рубашках сходился. Кисти рук были развиты, и вся её ладошка полностью пряталась в его ладони, всё обаяние Владимира было в его карих глазах, его черные брови были как накрашенные и никак не вязались с соломенным цветом его волос.

– Если бы, – думала она мечтательно, – Герману здоровье Владимира, а Владимиру интеллигентность Германа, то им бы цены не было, но всё же мужская сила Владимира ей импонировала больше, чем немощь Германа. Если Владимир и не был Геркулесом, то по крайне мере он был силён, физически развит, мог постоять за себя и защитить Галину, с ним она себя чувствовала, как за крепостной стеной. Что касалось его характера, то она собиралась со временем его исправить. Она хотела научить его мыслить и жить не идеями, а требованиями, которые были людям нужней, чем все его фантазии.

В мае же Владимир встретился с Тамарой, встретились они у ворот её общежития. На бледном и осунувшемся лице девушки вспыхнул яркий румянец, когда они поздоровались и остановились.

– Ты что-то закопалась в науки, тебя совсем не видно, – начал Владимир, который действительно не встречал Тамары на улицах города.

– Это как сказать, Володя, тебя я, допустим, часто вижу не только из окошечка.

– У меня нет такого наблюдательного пункта, как у тебя, – кивнул он на окна общежития.

– Я же сказала, что вижу тебя и не из окна, иногда я опускаюсь с высот своего этажа на грешную землю и на этой грешной земле вижу тебя, – заметила Тамара и напомнила, – ты же хотел зайти, всё жду.

– Ты куда собралась?

– Часики пошла, забрать из ремонта, если не спешишь, то зайдём со мной в мастерскую, она здесь рядом у «Гиганта».

– Как у тебя, Тамара, с учёбой, ты что-то сильно осунулась.

– Да, слава всевышнему, даёт закончить семестр в нормальном здравии, но через год, наверное, надо будет оформлять инвалидность, все умственные физические и душевные силы из меня вытряхнет учёба. Тамара забрала часы, и они пошли вниз по улице, к Ангаре.

– Как живёшь, Тамара?

– Среднестатистически, – один день хорошо, другой не очень, но в среднем жить надо.

Было тепло и молодые люди шли медленно.

– А нас твоя не застукает?– вдруг спросила Тамара.

Владимир улыбнулся и ничего не ответил, так как встреча с Галкой кроме скандала ничего не сулила.

– Меня, Володя, не покидает мысль, что у вас жизни не будет, по крайней мере, нормальной, у тебя с ней будут крупные неприятности.

– Почему ты так думаешь?

– Интуиция мне подсказывает.

– Давай о чём-нибудь другом поговорим, Тома, – попросил он девушку.

– А я в поэзию ударилась, – призналась, Тамара, слегка покраснев.

– Ну и как?

– Пока учусь выражать свои мысли складно, вроде бы научилась, дальше требуется талант, а его у меня нет. В стихах много сентиментальности, возвышенных чувств, нашла для себя приятное времяпрепровождение, лекарство от безделья и скуки.

– Прочти что-нибудь.

– Как – нибудь я тебе пришлю по почте, – пообещала она, а сейчас не могу. Скажи, ты нынче у себя дома будешь, у матери?

– Думаю, они там хотят дом строить, отчим инвалид, мать с ребятней малой, надо помочь.

Они вышли на берег Ангары, голубые ангарские воды, быстро неслись, крутясь и завихряясь. Лодки рыбаков, стояли на якорях неподвижно, когда Владимир долго на них смотрел, они вдруг начинали стремительно нестись вверх по реке.

– Река, как время бесконечна, несёт прохладу своих волн, а на волне её беспечно, плывёт короткой жизни чёлн, – вдруг продекламировала Тамара.

–Ты что сама и сейчас это сочинила?

– Кажется сейчас и, если никто меня не обвинит в плагиате, то, значит, сама.

– Здорово у тебя получается. А я вот в жизни и пары строчек не срифмовал, а так когда-то хотел тебе стихи сочинить, – с сожалением сказал он.

– Ты? Хотел сочинить мне? – спросила Тамара.

– Да, хотел сочинить тебе, о тебе. Тогда так тебя ждал…

– Володя, а как тебя Галка охмурила, до сих пор не знаю.

– Я же тебе писал, когда я был зол на тебя, тогда, однажды вечером её подкараулил Борис Пьянков, стал её тискать, она закричала, а я в это время караулил тебя, чтобы поговорить. Услышал крик, бросился и освободил её от Борькиных объятий. Она меня попросила проводить до дома, а у дома попросила попровожать, поохранять. Мне показалось лестным быть телохранителем девушки, а ты всё из себя строила обиженную недотрогу. И это провожание вылилось …

– А я тогда и не знала про Бориса, мне показалось, что ты назло мне стал дружить с ней. Я так тогда разозлилась на тебя, что злюсь до сих пор. Тогда я хотела позлить тебя немножко, весной мы же договаривались о встречах, а сам на все лето запропастился, ни разу глаз не показал, какой бы девчонке это было не обидно?

– Ты же знала, что я работал.

– Знала, вернее, узнала, но ведь все работают.

– Если бы в городе или рядом с городом, а то с топографами я работал за «Коврижкой», а топографы работают не по восемь часов, а весь световой день. За день с рейкой так находишься, к вечеру ног не чувствовал. Тогда я на свой заработок первый костюм справил, Тома. А ты даже выслушать не захотела…

Сказал и замолчал, замолчала и Тамара, которая поняла, что большая часть вины в случившемся лежит на ней.

Чтобы закончить, неприятный для неё разговор спросила, – а ты сам, Володя, писать пробовал?

– Нет, – и в ближайшее время не собираюсь, может быть когда – нибудь на пенсии или ближе к пенсии.

– Когда- нибудь на пенсии далекой, я мемуары настрочу, – так ты хочешь? – спросила она и продолжила, – и о девчонке кариокой, как объяснялся, не смолчу.

Владимир рассмеялся, – а здорово у тебя, Тамара, это всё получается, зря о таланте прибедняешься!

– Не хвали, Володя, пойдем лучше назад, а то мне уже пора на занятия, а по дороге я тебе расскажу одну быль, чтобы не скучать.

Дорогой к институту она рассказала: – Учится нас одна девушка, местная. А у них дома, за стенкой живёт мужчина, который не ходит. В Москве перед парадом победителей в июне месяце он упал в строю, отказали ноги и с той поры он стал инвалидом. Госпитали, курорты, вновь госпитали, но всё и все оказались бессильными перед болезнью, болезнь редкая, она называла её, но я уже не помню названия. Он так и не вставал, хрящи начали костенеть, он перестал даже самостоятельно переворачиваться, болезнь сопровождалась приступами, которые он глушил морфием, со временем он дошёл до последней стадии морфинизма и стал колоть в вену тройную дозу. Лежал, в ногах его стояло радио, телевизор, под рукой телефон. Эта девчонка заходила к ним, разговаривала и жалела. Время шло девчонка стада девушкой, и вдруг она влюбилась в этого, по сути дела, калеку. Видимо, жалость переросла в любовь, да и он тоже со временем так привык к ней, что тоже влюбился. Однажды они объяснились, и он, чтобы не быть ей обузой, стал разрабатывать свои окостенелые суставы, бросил колоться морфием, бросил курить и до изнеможения двигал и двигал ногами, через год он уже мог встать на костыли и делать первые шаги, стал учиться ходить. Вскоре он заключил договор с артелью инвалидов, его обучили плести сетки-авоськи, и стал он надомником, зарабатывает деньги к своей пенсии. Все это, Володя, заставила его сделать любовь. После некоторого молчания спросила, – ты понял, зачем это я тебе рассказала?

Он промолчал, она продолжила, – родители чуть с ума у девушки не посходили, были против, но она стала его женой.

Перед улицей Ленина, когда стали видны окна общежития, остановилась и сказала, – буду ждать и надеяться, насколько сил и терпения хватит, а там будь, что будет.

Сказала и без «до свидания» перебежала улицу и скрылась в подъезде.

После весенней сессии весь поток был отправлен на воинские сборы. Тактические занятия по военной подготовке проходили в действующих войсках Забайкальского военного округа, в летних лагерях. Надев солдатское обмундирование, они под жарким забайкальским солнцем катали пушку, месили грязь дорог после и во время дождей. Рыли окопы и укрытия в полный профиль. Студенты, которые не служили в армии, роптали и возмущались, Владимир смеялся:

– Месяц вытерпеть не можете, а каково солдатам?! Сейчас лето, а зимой, когда руки липнут к металлу, когда земля, как бетон, надо её родимую долбить и рыть точно такие окопы и укрытия, а гаубицу силами одного расчёта, а не силой всей группы, выкатывать на огневую позицию – это, каково?

C Деревянкиным они учили парней, как скатать шинель в скатку, как быстро по тревоге одеться и обуться, как носить форму по уставу и учили ребят многим другим тонкостям солдатской науки. Владимир, который еще не забыл солдатской службы, быстро втянулся в распорядок дня, а многие спали на ходу, трудно было привыкнуть к подъёму в 6 часов утра и отбою в 22:00. Спали в палатках, а в палатки к ночи набирались комары, которые нудно пищали над ухом каждого. Утрами под матрацами оказывались гадючки. Гадюк в степи было много.

Владимир был на сборах за старшего, ему, как артиллеристу, всё было знакомо, и он выручал своих неопытных товарищей. При стрельбе прямой наводкой по движущимся мишеням, он буквально изрешетил «танк», а «дзот» разворотил первым же выстрелом. Боевыми учебными стрельбами заканчивались сборы. Первый раз Владимир видел стрельбу легендарных Катюш, так прославившихся на фронтах Отечественной войны. Его удивила простота конструкции, он несколько раз обошел её кругом, потрогал направляющие, потрогал снаряды и ещё больше удивился примитивности пускового устройства. Стреляли Катюши дивизионом, сразу после заката солнца, зрелище было захватывающим. Днём они наблюдали стрельбу по неподвижным целям из гаубиц и минометов.

Внезапно в части объявили проверку. Студенты-курсанты мели дорожки белили деревья, натирали до блеска технику. Но всё пошло не по плану. Прибывший генерал выскочил из вертолета и бегом побежал в уборную. Раздался треск, все замерли. Старый пол не выдержал излишней полноты большого начальника. Генерал вышел с разорванной штаниной. Гроза пронеслась в верхах. Студенты под руководством Владимира выполняли генеральский приказ – ускоренно строили новый деревянный дворец.

На следующий день, после знакомства с новой боевой техникой и праздничного обеда студенты строем ушли на станцию, где переодевшись в гражданскую одежду, погрузились в вагоны и покатили в Иркутск. На станции Карымская, Владимир, как договорился с Сан Санычем, пересел на поезд, которым и уехал домой.

Галина стала замечать, что её любовь к мужу стала какая-то неровная, стала напоминать море с его отливами и приливами. Приливы нежности и бурного выражения чувства сменялись периодами апатии, равнодушия и раздражения. В такие моменты она могла вспылить от его, не так сказанного слова. Если в приливы нежности она могла кинуться на шею, едва увидев его улыбку, то в период раздражения эта же его улыбка могла вызвать слезы, тогда она могла надерзить ему и замкнуться в себе. До поры до времени она не очень задумывалась над этим и считала, что это вполне нормальное явление, тем более, муж не очень реагировал на её капризы. Владимира по складу характера вполне можно было отнести к флегматикам, он сохранял олимпийское спокойствие и постоянную уравновешенность по отношению к Галине. Но это было внешне, порой он еле себя сдерживал, и ему приходилось мысленно уговаривать себя, чтобы не разругаться с женой. Он считал, что мужчина должен всегда быть на высоте, быть выше всяких мелких ссор и дрязг.

– Что, не с той ноги встала? – спрашивал он Галину, когда видел, что та готова завестись с пол-оборота.

– Да, не с той,– дерзила она.

– А ты ляг, полежи и встань с другой.

– Вот сам ложись и вставай,– заводилась Галина.

– Что с тобой? Позлиться захотела с самого утра?

– Да! – почти кричала она.

Владимир, в таких случаях молча, собирался и уходил. В приливы нежности она постоянно допытывалась:

– За что ты меня, милый, любишь? Владимир отвечал,– не знаю.

– Почему ты меня выбрал, а не другую? Он жал плечами и молча, улыбался.

– А вот я сразу решила, что ты будешь моим, как сказала себе, так и получилось, добилась своего, хоть ты мне вначале не нравился. Я захотела тебя отбить у Томки, но после поняла, что и отбивать-то тебя не надо, у вас с ней ничего не было. Вернее, у тебя с ней, а она на тебя, видимо, глаз положила, никак не забуду её взгляда на выпускном. Иногда мне тебя охота приревновать хоть к какой-нибудь бабёнке, но ты мне даже повода не даёшь, неужели тебе ни одна не нравится?

– Ты одна мне нравишься.

– А если я влюблюсь в кого-нибудь, и ты об этом узнаешь, что будешь делать?

– Откуда я знаю, но, мне кажется, что не изменишь.

– А вдруг изменю?

– Не знаю.

– Кто-то в таких случаях стреляется, кто-то убивает жену-изменщицу, кто-то избивает, а вот ты, что бы ты стал делать?

– Ты что, уже влюбилась или изменять собралась, раз допытываешься?

– Что ты! С ума сошёл! Просто хочу узнать,– как бы ты стал реагировать.

– Скорее всего, ушёл бы.

– Даже не вспылил бы?

– Откуда я знаю, Галка?

– Иногда, Володя, я боюсь. Любую газетку открываешь, а в ней одни объявления о разводах, как хорошо, что ты у меня не пьёшь и не куришь, ведь говорят, что 50% разводов происходит от пьянок мужей. Вообще-то, Володя, брак проверяет прочность любви, не так ли?

Да, брак как бы высвечивает, рассекречивает своим таинством любовь, высвечивает до того, что становятся видны все пятнышки души и тела, таинственность любимой манит, привлекает и поэтизирует любимый образ. В браке все это приобретает серую прозаичность, превращается в нудную повседневную обыденность, в которой надо и постирать, и обед сготовить. Безоблачные и радужные мечты влюблённых сталкиваются с нудной однообразностью жизни, и кое-кто не выдерживает этого экзамена, – высказал он свои мысли Галине, добавив, – мы, кажется, этот экзамен с тобой выдержали.

## Глава 9

На госэкзаменах Галина часто встречалась с Германом, и он каждый раз с юмором обрисовывал её недалёкое будущее: «Попадёшь ты с мужем куда-нибудь на захудалый рудник, хорошо, если он попадёт в Черемхово. Посёлок будет грязный и неустроенный, развлечений нет, телевизора нет, и не ведомо время. Единственная радость – это кино, да по праздникам пьяные компании сибирских баб и мужиков. Скука! Скука! Особенно осенью, когда дожди, и грязь не позволяют лишний раз выйти за порог дома. А живём мы все, между прочим, всего раз, а молодость наша ещё короче».

–Взгляды, Герман, у тебя на жизнь никак нельзя назвать патриотическими,– смеялась она, только к чему ты это всё мне рассказываешь?

– А затем,– говорил он и сам зажигался от собственных речей,– пока я молод, хочу, есть бифштекс, пить марочное вино, любить и быть любимым. А зачем мне это всё в старости, когда нечем жевать, когда вино не пьянит, а жена, как женщина, уже не нужна. Зачем мне ждать красивое будущее, когда я хочу жить в настоящем. Всему свой срок и нужно этим пользоваться, разве я не прав, Галина?

В другой раз убеждал: – Честные и благородные, Галина, нынче не в моде. Честные нравятся девушкам, честных показывают в кино, но начальство честных не любит и не балует. Начальству больше подходят подхалимы, угодники, а честные – страдальцы. Все высокие посты уже заняты, и чтобы продвинуться по служебной лестнице, надо или ждать смерти кого-то, или нужна мохнатая лапа где-нибудь в министерстве. Может конечно, подвернутся счастливый случай, подобно выигрышу по облигации, когда должны сойтись и номер и серия, но это так редко бывает. Можно, продвинутся, если попасть на новостройку. Начать с жизни в палатке, но меня, лично, это не интересует, романтика палаточной жизни мне чужда, я хочу жить с комфортом, в уюте, а уж если менять место жительства, то Иркутск буду менять на Москву или другую, какую столицу.

Он часто приглашал Галину в гости, но она отказывалась. Согласилась, когда он пригласил вместе с ней Наталью, и привез их к себе домой на своей "Победе". Жестом хлебосольного и доброго хозяина распахнул двери, пригласил женщин войти в его двухкомнатную квартиру. В квартире не было ничего лишнего.

–Старики для единственного чада расстарались, – объяснил он, – показывая комнаты.

В кухне стоял холодильник «ЗИЛ-Москва», мечта многих, для многих недоступная. Стол, стулья, кухня отделанная белым кафелем. В зале стоял телевизор, полки с книгами, а в спальне широкая кровать, шифоньер и тумбочка, на которой стояла настольная лампа в форме какого-то идола. Женщины заинтересованно стали его рассматривать, Герман небрежно бросил,– отец из Египта привёз.

– А кто он у тебя, если по загранкам шастает, – спросила Наталья.

– Мерзлотовед, работает в академии вместе с матерью.

Воспользовавшись, случаем, когда Наталья рассматривала его книги, Герман тихо сказал Галине:

– Пусто и неуютно в квартире без жены, без женских рук, особенно вечерами. Ты одна смогла бы разделить со мной моё одиночество, и только ты смогла бы стать здесь полновластной хозяйкой.

Это был более чем намёк, это было его предложение.

– Поздно, Герман, поздно,– натянуто улыбаясь, прошептала она.

– Почему?

– Поздно,– повторила она и пошла к Наталье.

Потом они пили кофе, сваренный самим хозяином, болтали о чем-то несущественном, и нужно отдать должное Герману – он больше не навязывался и больше не говорил на тему личной жизни.

Галина сдала госэкзамены, а Герман сдержал слово и нашел ей место в школе, которая называлась экспериментальная, с уклоном в изучение английского языка. Галина рассыпалась в благодарности, но Герман скромно посоветовал: – Получай диплом, устраивайся. Если согласна, то после, мы всё это с тобой отметим.

– Конечно, согласна, – торопливо ответила Галина.

– Ловлю на слове, а пока поздравляю, желаю быстрее оформиться.

Когда Владимир в военном лагере со товарищи, по приказу генерала, строили уборную, Галина была у Германа.

– Времена, Павки Корчагина прошли, Галина. Деды наши мечтали, чтобы внуки их жили богато и счастливо и времена эти настали. Кому нравится романтика, пожалуйста,– есть целина, строительства ГЭС, есть Крайний Север. А кто хочет жить в городе, то живи. Мы все люди разные, я, например, лингвист, а есть булочники, сапожники, рабочие и крестьяне. Пусть каждый занимается тем, чем нравится. Кому нравится ходить пешком – пусть ходит, а мне нравится ездить за рулём своего автомобиля. Ты не создана быть чернорабочей, ломовой лошадкой, ты ещё сама себя не знаешь, не открыла себя, ты создана чаровать сильный пол. Но пока в тебе ещё школярство, оторванное от жизни. Твоему мужу может нравиться палатка, или жизнь на Севере в простой рубленой крестьянской избе, но тебе, Галина, больше подходит жизнь в благоустроенной квартире, как эта. Кто хочет – осваивает новые земли, новые месторождения, а я хочу заниматься любимой наукой, длинных рублей мне не надо, и я бы хотел иметь в твоём лице красивую и любимую подругу.

И она осталась у него. Трудно было ей переступать через свои принципы, убеждения и даже через саму себя, но она решилась и переступила, решив, что муж не уйдет, а вот Германа надо иметь на всякий случай. Если её муженёк не останется в Иркутске и возьмет направление в дурацкую провинцию.

– Чем я, собственно говоря, рискую? Посмотрю, на что этот тощак годен в постели, может быть, не стоит моего, забеременеть я не смогу… В постели Герман оказался не октябренком, а настоящим, знающим дело партнером, и скоро он ей признавался: «Я тебя люблю, Галина, давай поговорим откровенно. Ты не девственница, да и я сам не мальчик. Мы сошлись, может, навсегда сойдемся, я тебя за прошлое упрекать не буду, не буду и ревновать. Думаю, что и ты не будешь, решайся».

Когда она шла в ванную, зашла на кухню, прошла через зал, всё трогала руками и думала,– если я соглашусь, то буду здесь хозяйкой. Это всё будет моё!

Утром она ему сказала: – Знаешь, Герман, не так сразу, как ты хочешь. Согласна с тобой встречаться, привыкнем лучше друг к другу, да и разойтись сейчас я просто не могу.

– Хочешь сказать, что согласна быть моею любовницей?

– Если ты это называешь так, то пусть будет по-твоему.

– Галка! Меня передергивает от злости, что кто-то другой будет обладать тобою, – запротестовал он, не соглашаясь на роль любовника.

– Ну, во-первых, обладать он будет мной редко, а во-вторых, только с резиночкой.

– Что, ни разу, ни разу не имел тебя без презерватива?

– Ни разу.

Герман посмотрел в глаза Галине, но промолчал.

Светланка и Андрюшка в первый же день настолько привыкли к брату, что ни на шаг не отставали от Владимира. Он взял их с собой и пошёл обходить друзей детства и юности, чтобы парни помогли матери и отчиму в постройке дома. Почти все, согласились прийти в воскресенье, а с Василием Бондарем и Иваном Дымовым он начал заливку фундамента уже через день. Дом решили ставить рядом со старым с тем расчётом, если дом в этом году не поставят, то в старом можно будет перезимовать. Владимир впрягся в работу, отдавая ей все силы, и время. К воскресенью фундамент уже был готов и с самого утра в четыре топора начали ставить сруб. Отчим был у них за главного инженера и за консультанта. У него все было продумано и заготовлено, все работали как на себя и к позднему вечеру сруб уже стоял, были поставлены оконные и дверные коробки. Вечером мать угощала парней ужином с водочкой, подвыпив, они смеялись, – ну, Ксения Николаевна и вы дядя Семён, за такой выпивон только скажите, всё сделаем! Всю неделю с Владимиром постоянно работали его друзья, они настилали полы, дранили стены и готовились еще к одному воскресенью, чтобы подшить потолки и закончить крышу.

К концу второго воскресенья дом стоял под крышей, а в понедельник нанятый отчимом печник сложил печь, вернее руководил, а кладку вели Владимир с Василием, и не печник, а они его подгоняли, когда он выводил колодцы. К вечеру печь затопили и опробовали. Отчим стеклил окна, конопатил, навешивал двери и делал разную работу, которая не требовала большой физической нагрузки.

В середине второй недели Владимир пошел на речку, забрав с собой братика и сестрёнку, а когда накупались и шли обратно, встретили Тамару.

– А тебе, Володя, идёт быть многодетным отцом,– засмеялась девушка.

– Тебе тоже пойдет, если будут. Вот Светуля, а вот Андрюша, который не боится даже раков.

– А я лаков очень пугаюсь,– заявила сестренка и спряталась за брата.

Тамара взяла Светланку за руку, и они медленно пошли к дому Владимира.

– Чем занят?

– Строительством, Тома. Собрал парней, и трудимся, молодцы, здорово помогли.

– Ты давно дома?

– Вторую неделю.

– Ни разу ко мне не заглянул.

– Времени не было.

– Днём не можешь, вечером приходи, немножко побродим, поговорим.

– Если тебя, Тома, устраивает, сегодня приду после заката, где встретимся?

– Давай в конце улицы.

Вечером они встретились в конце ее улицы и медленно пошли за город. Тёплый вечер был тих, небо безоблачное. Солнце давно село, сумерки густели. Люди готовились ко сну, сон витал над крышами домов.

– Как живёшь?

– Вкалываю, охота чтобы мои въехали этим летом в новый дом.

– Устаёшь?

– Если бы уставал, то не ходил бы сейчас с тобой, но руки и ноги к вечеру гудят.

– Галка здесь или в Иркутске?

– В Иркутске, госэкзамены сдавала, диплом получала, сейчас на работу устраивается, писала, что повезло.

– А мне, Володя, надоело уже отдыхать, скучно. Ты знаешь, я не особенно в школе дружила с девчонками, задушевных подруг не было, да и знакомых в городе почти не осталось. Зашла как-то в школу, никого нет. Прошлась, заглянула в классы и так тоскливо стало. Кажется, что осенью снова пойду ученицей, сяду за свою парту, давно ли это всё было?

Сделав круг за городом, они вернулись в улицу и не далеко от дома девушки сели на лавочку. Владимир вроде бы в шутку обнял Тамару за плечи, и она тоже как будто в шутку прижалась щекой к его щеке. Он повернул голову и жадно поцеловал ее в губы. Она смолчала, и он еще раз поцеловал Тамару и осторожно сжал рукой её грудь.

– На большее, Володя, не рассчитывай, я и так тебе многое позволила.

– А ты не боишься, что я тебя силой возьму?

– Если бы боялась, то бы не пришла и не разрешила тебе всего этого, ты первый это делаешь. Знаю, что ты настоящий джентльмен и не обидишь. Он её целовал, обнимал, она покорно принимала его ласки, и только учащённое дыхание выдавало её волнение. Когда дыхание её стало отрывистым и частым, она встала и сказала: «Поздно, Володя, проводи, а завтра встретимся».

У дома он её обнял и ещё раз поцеловал, она выскользнула из его объятий и, прошептав: «До завтра», – ушла к себе.

Дома он лег в новом доме на раскладушку и долго не мог уснуть.

– Интересно,– думал он,– разрешила почти все кроме главного. Или хочет меня отбить у Галки? Не понятно что-то.… Издевается.

Утром его разбудили мелкие родственники, которые бесцеремонно залезли к нему на раскладушку.

– Я их потеряла, а они вот где, – засмеялась мать, глядя, как Владимир возится с детишками, а те визжали от удовольствия.

Вечером всё повторилось. После поцелуев, она запротестовала,– нет, нет, Володя!

– Тома, ты вроде издеваешься своей полудоступностью.

– Уже, Володя, каюсь, что разрешила тебе всё это. Я, Володя, девочка и не дам тебе, это я позволю сделать только мужу, чтобы он меня потом не попрекал всю жизнь.

– Ты хочешь, чтобы я разошёлся с Галкой?

– Я этого тебе не говорила – прошептала она.

– Что ты хочешь?

– Не знаю, Володя. Всё так запуталось, что я и сама уже ничего не соображаю порой. Хочу быть с тобой, но не хочу встать на пути Галки. На чужом счастье, Володя, своего счастья не построить.

– Буду с тобой откровенен, Тома. Мне было с тобой очень и очень хорошо, когда мы с тобой ходили домой вместе из школы. Сейчас я много раз покаялся за то, что тогда тебе предложил дружбу, если бы этого не было, ты бы меня не ждала лето, и осенью бы у нас всё было бы хорошо. Даже в самые лучшие моменты наших отношений с Галкой, ты у меня не выходила из головы. Мне кажется, душа моя так и осталась с тобой. У меня, как и у тебя, всё перепуталось. Иногда думаю, что счастлив, а порой мне кажется, что всё это счастье я выдумываю. Когда мы ходили с тобой из школы домой, я так хотел тебе сказать,– любимая! Извини, меня, что опоздал, любимая…

Девушка замолчала и прижалась к Владимиру, а он гладил ей кудряшки, глядя на ночное звёздное небо, которое равнодушно взирало на человеческие судьбы. Помяв кудряшки, он повернул её к себе и поцеловал, да так, что она чуть не задохнулась.

– Конечно, пока Галку не целовал, она тебя не любила,– прошептала Тамара, отдышавшись,– мне, Володя, иногда становится как-то не по себе чувствовать и знать, что это же самое ты делаешь с другой.

Владимир ни чего сразу ей не ответил, а молчал, и молчал долго.

– Я вот чувствую, что если судьбе будет угодно, чтобы мы были с тобой вместе, то этот упрек я буду слышать от тебя постоянно, прямо или косвенно ты меня будешь в этом упрекать.

– В чём

– А в том, что сохранила для меня девственность, а я нет. Тамара промолчала.

– Мне кажется, Тома, что лучше бы ты её потеряла.

– Перекрестись, до чего уже договорился! Просто у меня к Галке неприязненное чувство, много из себя строит. На неё злюсь. Cучка!

– А на себя не злишься?

– И на себя злюсь, – прошептала девушка, – и на тебя. Помолчала и спросила: – А у вас хоть свадьба-то была?

– Не было.

По всему было видно, что ответ удовлетворил Тамару, услышав его, прижалась к Владимиру.

– Огрубели руки, Тома, тебе не больно,– спросил он, лаская её тело под кофточкой.

Она, молча, пожала плечами, видимо, давая понять, что ей нравится грубость, вернее огрубелость его ладоней. Если бы на встрече не витал незримо образ Галки, то она бы решилась…. Но последнее обстоятельство действовало на неё отрезвляюще.

– Володя, я хочу быть девчонкой в прямом смысле. Я же учусь и живу среди женской половины человечества, у нас есть и такие, что своим телом зарабатывают на жизнь. Наслушалась всего и всякого. От её откровенного шепота Владимир очнулся, глубоко вздохнул и расправил плечи, одернул ей кофточку и сказал,– пойдем, поздно уже, а мне рано вставать.

– Ты обиделся, Володя?

– Нет, я просто упустил из виду, что мы переросли пору розовой юности, не скамеечка нам нужна, а широкая коечка. И где мне нет места рядом с тобой.

Она хотела возмутиться, но Владимир встал и сказал,– не надо! Пойдём лучше по домам.

Молча, дошли до дома Тамары.

– Тебя ждать, Володя, завтра?

– Нет,– ответил он,– для души мне вполне хватает видеть тебя издали, а для полного счастья ты нужна вся. Возможно, мы достойны большой любви, а не жалких подачек. До свиданья, Тома, – сказал он и решительными шагами ушёл, ни разу не оглянувшись.

Да, если бы и оглянулся, то не увидел бы в темноте девушки, у которой глаза были полны слёз. Она постояла некоторое время, повздыхала и пошла в дом.

Оставшиеся дни перед отъездом, а вернее в часы перед сном, он старался не думать о ней, и это ему удавалось, за день он уставал так, что сразу засыпал.

– Княгиня уехала,– сказал Бондарь через несколько дней после их расставания,– с работы шёл, видел, её мать провожала, наверное, на вечерний поезд.

– Может быть, правильно сделала,– подумал Владимир и ничего не сказал Василию. Но на душе стало пусто-пусто. Зашёл в калитку, к нему подскочил Соболька. Каждый раз он взвывал от счастья, как только видел хозяина, набираясь радости на целый год, а то и больше.

Дом был почти готов, потолки решили не штукатурить, оббить их сухой штукатуркой. Осталось покрасить полы, прибить плинтусы, отчим собирался сделать на окна ставни и ещё на раз побелить. Главное дом стоял, и Владимир со спокойной душой поехал в Иркутск.

Перед распределением на работу, хозяйка их Клава, по совету Галины, тоже вышла замуж за парня, которого знала не очень долго. Купила полированный стол, наняла автомашину, чтобы довезти стол до дома и дорогой познакомилась со своим будущим мужем Мыколой, шофёром автомашины. Родом он был с Украины, но на родине, где жили родители, работы было мало, он после армии остался в Иркутске, собирая деньги на домик, и был сильно рад, когда Галина намекнула ему на женитьбу на хозяйке, и он, посватавшись к Клаве, отказа не получил. Всем был парень хорош, но был очень уж экономным и любое начинание просчитывал наперёд на несколько раз, чтобы была хоть маленькая, но выгода. Он сразу же положил глаз на времянку, но Клавдия предупредила,– я сдала им её до окончания института Владимиром, закончит, освободят, там и решим, что нам с ней делать.

– Галына! – закричал Мыкола, здороваясь с Владимиром. Выскочила Галина и кинулась на шею мужу, выскочила и хозяйка, подошла, поздоровалась.

– У наших был? – спросила Галина.

– Вот эта сумка от них,– ответил муж и кивнул на сумку.

– Дом построил?

– Да, почти, строили всем миром, остались мелочи. Готовь, Галка, чай и будем все вместе пить, пробовать, чем угощают родители. А я умоюсь. Да, Галка, картошка есть? Там груздей банка.

– Картошка есть и горилка е! – засмеялся Мыкола.

Говорили за столом, который вынесли на улицу, говорили дома и ещё ночью. Галина рассказывала о том, как ей повезло с работой, о Германе она даже не обмолвилась, как не обмолвился и он о Тамаре.

– Длительная разлука явно пошла на пользу Галке,– думал Владимир, вроде как бабка отшептала Галкины завихрения.

Закончились общеобразовательные дисциплины, осталась в прошлом преподавательница Кирилюк, нагонявшая страх на первокурсников, не такой страшной оказалась "Теоретическая механика", сдав которую, можно было влюбляться, а сдав "Сопротивление металлов" можно было жениться. Выветривались из студенческих голов дифференциалы и интегралы, даты партийных съездов и многое, что два года вдалбливалось в их головы и портило кровь. Без спешки читал им преподаватель Елькин курс "Система разработок пластовых месторождений" и даже после второго или третьего объяснения начинал понимать что-то сам, – смеялись студенты над молодым преподом. Уже не носились они, сломя головы, по корпусам, а ходили солидно, не торопясь. Уже отношение преподавателей к студентам стало совершенно иным, к ним уже относились как к будущим специалистам, успешно прошедшим через два взбалмошных курса, которые в большинстве своём были ни уму и ни сердцу. Чем больше часов было отдано на изучение той же "Истории КПСС", тем меньше приходилось часов на спец. дисциплины. Начались курсовые проекты, и многое доверялось студентам самим изучить и осмыслить. Всё складывалось самым лучшим образом, как казалось Владимиру, в его судьбе. И если бы Тамара была не в Иркутске, то она, возможно, и забылась бы, но Владимир изредка видел её и видел, что она его избегала, и только когда от встречи было не увернуться, они с ней говорили на отвлечённые темы.

Иногда Галина пыталась узнать о планах мужа, на после институтскую жизнь, но Владимир отмахивался,– дай мне хоть до четвёртого курса дойти и закончить его. А там будет видно. Жена вроде бы согласилась с ним, но постоянно внушала мысль, что своей жизни без Иркутска она не мыслит. Владимир на это не обращал внимания, считая, что со временем у них всё будет ещё лучше.

В революционные праздники они ходили на демонстрацию каждый в своей колонне, за этим следили, за неявку, если не наказывали, то кровь портили. Новый год они первый раз встречали в Горно-металлургическом институте и танцевали в актовом зале второго корпуса, который Галине очень понравился.

После семестра и сдачи экзаменов у студентов горняков была первая производственная практика, которая должна была закончиться осенью. Владимир выбрал рудник в Забайкалье, который славился высокой скоростью проходки подготовительных выработок.

– Коршун,– обратился к нему руководитель практики, возможно, я к тебе и не приеду, так как нынче вас у меня много, много и рудников, и все вы разбросаны. Я даю тебе задание,– посмотри и посчитай возможность перевода на скоропроходческий режим проходки всех бригад рудника. Это очень важно, а так же посмотри,– как и чем можно ускорить проходку, какие технические мероприятия можно внедрить, чтобы увеличить скорость.

Дома Галина уговаривала его,– сильно не задерживайся, я нынче в отпуск не пойду, то есть пойду, но домой поеду не больше чем на одну недельку, надо планы составлять, работы предстоит очень много, а без тебя мне будет скучно.

– А если я устроюсь на рабочее место, начну зарабатывать деньги, задержусь немного. Или что? Бросать и ехать к тебе?

– Смотри, Володя, сам. Но, прошу, не очень задерживайся, а если задержишься, то пиши чаще.

Поезд уже не ходил по берегу Байкала от Иркутска до Слюдянки. Все туннели остались в стороне, поезд тащил электровоз прямой дорогой в горы. Преподаватель буровзрывных работ рассказывал, что этот участок дороги строили во время войны. Строительство было секретным, участок должен был дублировать старую железную дорогу. Опасались, что, если японцы произведут диверсию или бомбёжку и выведут из строя хотя бы один туннель, то это грозило бы надолго лишить железнодорожного сообщения Забайкалье и Дальний Восток. Поехал Владимир мимо Байкала специально днём, чтобы посмотреть на суровые горы Хамар Дабана, на озеро Байкал, которым он не уставал восхищаться.

Станция Слюдянка поразила его тем, что не было базарчика, да и на всех последующих станциях их не было. А когда он ехал поступать в Иркутск первый раз, по той, по старой дороге, которая теперь оставалась в стороне и внизу, базарчики были на каждой станции. Тогда продавался везде и всюду знаменитый байкальский омуль, но теперь его не было, омуль исчез. Шли разговоры, что Хрущев продал уловы омуля на корню чехам не то на 15, не то на 20 лет. Шли слухи, что на Байкале появилась строжайшая рыбная инспекция, которая обыскивает все проезжающие машины и, если обнаруживает омуля, то штрафует самым безжалостным образом. Если кто-то попадается во второй раз, дело передается в суд, по которому конфискуется и машина, как орудие преступления, а нарушитель получает срок за кражу государственного имущества. Исчез омуль, а бабки, что тайно выходили к поездам, объяснили,– замучили нас эти краснопёрые, так они называли милиционеров, гоняют, конфискуют, штрафуют. А про омуля и говорить не хотели, и оглядываясь, сразу же отходили, боясь провокации.

## Глава 10

На руднике Владимира встретили, как встречают любого командированного, быстро оформили общежитие, вручили направление и он пошёл получать койко-место на всю производственную практику. Общага гудела, пили после получки, песни и маты доносились почти из каждой комнаты. Полнотелая комендантша очень удивилась, когда Владимир попросил место в комнате, где не пьют.

– Ты что больной?

– Да нет, я же в шахту иду работать.

– Тогда будешь пить, научат,– уверенно заявила она, но место дала, где по её словам парни не напивались до потери пульса, то есть выпивали в меру.

До глубокой ночи шарашились пьяные холостяки, дверь нельзя было закрыть на замок, так как всё равно её бы вышибли. Иной заходил, бессмысленно таращился и, постояв, ничего не сказав, уходил. Утром Владимир пошёл устраиваться на шахту.

Для себя он решил, что будет лучше для него, как для будущего горного инженера, если он освоит за время практики несколько горняцких профессий. Вначале он попросился в бригаду проходчиков учеником. Взял его к себе в звено сам бригадир, Валерий Черепанов, которого все звали «Черепушкой». У бригадира было среднетехническое образование, когда он увидел Владимира у начальника участка, то сам попросил:

– Юрий Гаврилович, дай мне парня в бригаду, парень здоровый, а у меня в бригаде, сам знаешь, кто болеет, кто в отпуске. Я из него в два счёта проходчика сделаю, если он не лень и работать хочет.

– Добро, Валера,– согласился начальник и, кивнув в сторону бригадира, спросил: – Коршун, слышал? К Черепанову пойдешь на выучку.

В свою первую рабочую смену Владимир собирался только завтра к 17:00. Светило солнце, было тепло, и шахтеры не торопились опускаться под землю, во мрак и сырость. Проходчики грелись на солнышке, курили, балагурили и совсем не обращали внимания на призывы стволовой спускаться вниз.

– А ну, поехали,– просто приказал бригадир своим и ещё двое, кроме самого бригадира и Владимира поднялись и пошли к клети. Подошло ещё одно звено, стволовая закрыла клеть, решётку и дала сигнал к отправлению. Клеть приподнялась, зависла, за это время стволовая убрала "кулаки" и клеть пошла вниз, набирая скорость. Владимиру показалось, что пол резко ушёл из-под ног, и он схватился за поручни. Скорость нарастала, уши заложило, светом шахтёрских фонарей высвечивало сплошной сруб ствола шахты, два раза внизу начинало светлеть, но клеть проносилась мимо ярко освещенных горизонтов. Наконец Владимир почувствовал, что его вдавливает в пол. Началось резкое торможение, он на какое-то мгновение даже засомневался в прочности пола и еще сильнее ухватился за поручни, клеть очень плавно стала опускаться и скоро прочно стала. Появился стволовой в широченнейшей шляпе, открыл решётку, двери, и объявил:

– Остановка конечная, выходи!

– Лёха, а где порожняк? – спросил стволового бригадир.

– По забоям развезли, Валера, но порожняка мало. Отвечая, закрыл двери, решётку и дал сигнал для подъёма клети. Валера, что там телятся? Почему смена не опускается?

– А то ты не знаешь? На улице красота, кому в этот ревматизм опускаться охота, мастер выйдет из раскомандировки и загонит,– объяснил бригадир и направился вглубь квершлага. Шли долго, с освещённого квершлага, который был прямой и широкий, свернули в штрек, освещение скоро закончилось, захлюпала вода, со стоек крепления свешивались длинные белёсые нити плесени, нарастал шум работающего вентилятора. В забое после взрывных работ пахло горькой миндальной косточкой, а около работающего вентилятора ничего не было слышно. Бригадир выключил его, и наступила вдруг такая тишина, что скоро стало слышно журчание воды. Тишина, казалось, звенела.

– Стас, займись уборкой, ты Никола, ороси, да получше, а то, как поссышь. Лей, чтобы меньше пыли было, а мы, Володя, пойдём с тобой порожняк в разминовку загоним.

– Дело дрянь,– порожняка мало, у ствола, крепёжника тоже нет, как бы ни пришлось нам загорать.

Владимир не стал расспрашивать бригадира, а принялся с ним перекатывать порожние вагонки из штрека в разминовку, девять они закатили, а десятую покатили с собой к забою.

– Смотри и запоминай,– бригадир стал показывать Владимиру, где и что у них лежит. Где, что, и как подсоединять, как страховать прикрученные шланги. Всё трясётся, всё вибрирует, а давление в магистрали около шести атмосфер, если сорвёт шланг, а ты обрати внимание на накидную гайку, и этой гайкой, не дай бог, по виску шарахнет. Вот я и страхую цепочкой шланг, чтобы не летал по выработке, а если сорвёт, то падай и лежи, выжидай, чтобы кинуться и перекрыть воздух.

Объяснял, показывал, прицепил вагонетку к погрузмашине и сходил, показал ученику-студенту, где и как открывать воздух, воду. Открыв воздух, стал легко, играючи, подбирать ковшом машины породу с рельсового пути. Валерий грузил, а парни по два человека катали гружёные вагоны вниз по штреку за разминовку и по одному из разминовки подкатывали к машине. Двое катят, один отдыхает, быстро загрузили все десять, и бригадир пошёл к стволу за порожняком, дав задание звену проходить водоотливную канавку.

Бригадир ушёл, Николай и Стас закурили.

– Ты что, студент, не куришь?

– Нет.

– Плохо,– засмеялся Стас.

– Чем плохо?

– А кто не курит, кто не пьёт, тот здоровеньким умрёт. Может быть, ты и не пьёшь?

– Угадал, не может быть, а не пью.

– Что так? Антабусник, или какая другая причина? – поинтересовался всё тот же Стас.

– Причина, парни, одна, на четыре сотни стипендии не разгонишься.

– И по чуть-чуть не потребляешь?

– По чуть-чуть мараться не охота, а на большее нет денег. Владимир, взял лопату и начал прибирать канавку, бросая породу, как научил его бригадир, за крепление. Пока бригадир ходил, парни курили и давали советы Владимиру как лучше и быстрее работать. Он успел пройти метров десять канавки, когда пришёл Валерий и отматерил Николая со Стасом:

– Работнички, мать вашу в душу, с палкой я над вами стоять не собираюсь, не хотите вкалывать, катитесь из бригады к чертям собачьим. Лучше новеньких наберу и обучу, чем с вами работать, что в забое работы не стало? Порожняка, скорее всего не будет, а крепление у нас отстало раза в два больше допустимого, не хотите канавку проходить, поставили хотя бы раму, стойки в разминовке есть.

Николай со Стасом привезли на "козе" брёвна, Владимир к этому времени закончил канавку, помог бригадиру откайлить приямки под стойки рам крепления. Тот показал ему как топором рубить лапу "верхняка" без "пропеллера" и предложил попробовать самому зарубить с одного конца для пробы. Владимир попробовал лезвие топора и быстро вырубил лапу.

– Колян, иди, посмотри, парень первый раз рубит и без "пропеллера", а ты ни как не можешь,– позвал бригадир Николая и показал лапу.

– Так он же студент, грамотный, а я кто?

– Ты проходчик пятого разряда, а он всего-то ученик проходчика, сейчас ты скажешь, что у тебя руки разные, одна, мол, правая, другая левая,– так? – сказал со смехом и стал показывать ученику как клинить крепление, чтобы раму не выбило взрывной волной.

– Смотри, Володя, вот так будет не выбивать, а наоборот взрыв будет помогать клинить раму. До конца смены крепили, порожняк подали в конце смены, так что грузить им уже не пришлось. Выдались "на-гора", когда стояла ночь. Ярко светили звёзды, было тепло и пахло травой, пахло так, что после затхлого и сырого воздуха шахты у Владимира закружилась голова.

– Какая же всё же благодать – чистый, земной воздух,– подумал он и поспешил за всеми в бытовку. Сдал фонарь и самоспасатель, получил свой номерок, сбросил в сушилке брюки и брезентовую куртку, повесил их сушиться, остальное грязное поместил в шкафчике и пошёл в душевую. Он постоянно ходил как тень за кем-нибудь из своих, помылся, переоделся в чистое и пошёл со всеми ждать автобус.

Пока ждали автобуса, один из проходчиков спросил Стаса: – Стас, ты научил студента заводить перфоратор?

– Мы сегодня не бурили, завтра научу,– откликнулся тот.

– Я тебе научу,– пригрозил бригадир, который оказался рядом. Сам то, давно ли бегал в восстающий1[1], по солнцу время смотреть? Проходчики дружно хохотнули и стали вспоминать розыгрыши.

– Валера, а помнишь хохла, что просил у тебя рельсы для восстающего?

Тот засмеялся: – Как не помнить! Хохол он и есть хохол, настырный, надоедливый, как комар. Я тогда мастерил, он меня заколебал. Давай, говорит, мастер рельсы, стелить будем. Спрашиваю: «Какие рельсы, куда стелить?» Знаю, что он в восстающем работает. А он мне: «Геннадий меня послал за рельсами, старые закончились, а новых нет, как породу откатывать будем?» Еле втолковал ему, что в восстающем рельсы не настилают, говорю, что подшутили над тобой, над новеньким. Дошло, наконец, что Генка его разыграл. Ну, он ему при первой же пьянке и поставил фонарь, чтоб светлей в шахте было, говорят, врезал и посоветовал, рельсы фонарем освещать.

В шахту городские парни приходили малограмотными, шли деревенские, в шахтёрском деле ничего поначалу не понимали. Вот их старые шахтёры и учили: то перфоратор заводить, то для погрузмашины ведро компрессии принести, то сбегать в восстающий и посмотреть, высоко ли солнце на небе, не пора ли смену заканчивать. А потом всей сменой, как жеребцы ржали над новичками. Особенно любили учить их заводить перфоратор.

– Работал я сменным,– рассказывал бригадир,– звеньевым был Сашка Патылицин, дали ему в смену новичка, он идет с ним и спрашивает,– ты хоть раз перфоратор пробовал заводить? Тот говорит, что вообще такой машины не видел. Тогда, говорит, сходи и попроси у вон того парня верёвочку, скажи, что не знал, никто не сказал, поэтому и не принёс. Отправляет его к хохмачу Пошехонцу Юрке, тот сразу врубился, дал ему верёвочку – оплётку от огнепроводного шнура. Дал, а сам позвал ребят, и пошли смотреть на комедию. Забой был чистый, Саня всё объяснил новенькому. Сам густо-густо намазал штангу солидолом, всё приготовил, намотал шнурок на буровую штангу и говорит: заводят перфоратор, как моторную лодку или трактор с пускача, от верёвки. Даёт ему конец и говорит: «Дёргай, как скажу. Я, говорит, до трёх досчитаю, ты дёргай, понял?» Досчитал и включил перфоратор, тот вроде дёрнул, а Саня резко выключил и говорит: «Видел? Мотор схватывает, идёт дело, повторим, только, говорит, смазка кончилась, надо штангу ещё сильнее смазать». А у новенького и без того вся рожа в солидоле, одни глаза сверкают, заводят дальше, тут и парни подошли, как увидели новенького, так аж за животы схватились, ржут.

– Что с ними?– спрашивает парень

– Припадочные, не обращай на них внимания,– говорит на полном серьёзе Сашка, а это он умел делать, и дальше заводят.

– Я как раз захожу, разогнал этот спектакль. Сашке тогда выговор вкатил да фонда мастера лишил.

– А помнишь, как Ванька Пахомов Зимина отправил в восстающий солнце смотреть?

– Помню. Тот сбегал и говорит,– видно дождь идёт, всё небо затянуло, солнца не видно.

– Дурак,– смеётся Пахом,– какой дождик? Какое небо? Какое солнце? Мы же на триста метров ниже земли, по которой ходим. А восстающий выходит на следующем горизонте.

На вторую смену Владимир спросил бугра: – А ты почему, Валера, сменным мастером не работаешь?

– У меня раз проходчика на смене задавило, под суд не отдали как члена партии, но в проходчики разжаловали, с той поры я уже четыре года работаю бригадиром, зовут в мастера, когда мастеров нехватка, но я ни в какую. В бригаде я сам себе хозяин, а на смене у мастера число забоев иногда доходит до пятнадцати штук и на всех трёх горизонтах. Один мастер просто физически не в состоянии побывать перед началом работ во всех забоях, как того требует инструкция. Да и в течение смены, иногда, ни во всех бываешь. Хорошо, если на смене всё нормально и всё есть, а если что-то не клеится? То порожняка нет, то электровоз где-нибудь забуриться да и мало ли чего может случиться. Мастер один на всех, а иногда и по две смены приходится вкалывать, вдруг кто-то запил, заболел из тех же мастеров, вот и подменяешь. Главное за час-два до конца работы нужно передать взрывникам на склад заявку на взрывные работы, а это, значит, нужно знать,– сколько забоев, сколько шпуров, сколько взрывчатки им везти. Были сумконосы, их отменили, сократили, а когда забоев много, сам хватаешь сумку, а то и две и пошёл работать за взрывника, чтобы успеть к началу следующей смены закончить взрывные работы. Обычно мастер выдаётся, когда следующая смена уже опускается, а надо ведь ещё все журналы заполнить. Смена считается шесть часов, а фактически растягивается на все десять, хорошо, если план есть, а если нет? Тогда утром иди в комбинат и пиши объяснение, почему плохо сработал, втык получай, а каждый втык – это проценты лишения премии. Прав почти никаких, а спрос по большому счёту. Поэтому молодые специалисты даже свой положенный срок не отрабатывают, сбегают. И тянут тут лямку в основном, такие как я – техники. Когда я мастерил, то кроме @буков ничего не имел и не видел, а как стал бугром, то одними благодарностями можно стенку оклеить. К награде, говорят, представили, а о деньгах я не говорю, намного больше получаю.

Я ещё помню, когда не было комплексных бригад, были бригады по профессиям, бригада бурильщиков, у них буроносы были, у взрывников были сумконосы, а сейчас взрывник, как ишак на себе и взрывчатку тащит, и средства взрывания. Были крепильщики, откатчики, путейцы, канавщики, а сейчас проходчик – это всё в одном лице. Брак, если принимать работу проходчика по всем буквам требований, стопроцентный. Слышал, что где-то вывели маркшейдеров из подчинения шахт и передали их в Госгортехнадзор и сразу же маркшейдера забраковали почти все метры проходки за месяц, а брак есть брак, за него спрос на всю катушку. На следующий месяц такая же картина и пришлось возвращать всех маркшейдеров в родное лоно шахт, брак сразу исчез, вроде и не было, премия оказалась той волшебной палочкой, которая всё исправила.

Валерий рассказывал, учил студента премудростям проходческих работ, учил терпеливо и доходчиво, расскажет и заставляет делать: «Пробуй, смелее Вот эту самую машину, – говорил бригадир, – когда-то осваивали чуть ли не из-под ружья. Вспоминать смешно. Набросают в ковш породы, а тот, что у рукояток, кричит: «Берегись! Выгружаю! Сойдёт машина с рельс, по-нашему – забурится, целое ЧП не только на всю шахту, а и из комбината приезжал представитель, чтобы руководить разбуриванием. Сейчас за смену эту машину десяток раз забурят и разбурят, а тогда это было ЧП. Прогресс произошел в горном деле буквально на моих глазах. А саму проходку догнали до десяти метров готовой выработки на человека в месяц, и платят уже за это достижение только тариф, а ещё недавно за это платили огромные деньги. Тогда бурили, правда, вручную, бурили на сухую, без орошения, глотали пыль, на сто процентов состоящую из силикоза. Умирали быстро и в расцвете сил, тогда говорили, что чахотка, мол, съела. А какая чахотка, когда пыль забивала и цементировала лёгкие.

Робел поначалу Владимир, да и побаивался подземных работ, но скоро за работой стал забываться, боязнь уходила, появлялась осторожность и осмотрительность.

– В шахте, Володя, травмирует либо новичков зелёных, либо проходчиков с большим стажем, так называемых асов. Первые страдают от отсутствия опыта, а старые теряют чувство опасности, дорабатываются до такой степени, что начинают чувствовать себя в шахте, как у себя дома. Ткнешь его носом в "закол" – висит на кровле огромная глыба и чуть держится, говоришь ему,– убери! А тот посмотрит, улыбнется и отвечает,– чего его трогать? Я его не трогаю, и он меня не тронет, знает, что я свой в забое. А закол, Володя, есть закол, и падает он вопреки всем теориям вероятностей почему-то на своего человека и прямо своему человеку на голову, а весят некоторые заколы с тонну, вот за такой камень, и за такого своего проходчика я чуть и не сел. Ещё, Володя, проверяй во время работы все гайки на шлангах со сжатым воздухом, это главное на смене. Забуриваться мы должны с помощью забурников, но их нет, да и это пустая трата времени, проходчик забуривается сразу штангой, я вот только взгляну на его работу, сразу же у меня о нём мнение складывается, как о специалисте. Настоящий забуривается сам без посторонней помощи, иногда, когда нужно забуриться на плоскости скольжения разлома, тогда можно и помочь, но хороший проходчик и на скользуне один справляется.

Скоро уже Владимир учил Николая: – Зря ты так на молоток давишь, не налегай, сильнее шести атмосфер тебе не быть, а поставь лучше колонку поположе, чтобы всё давление шло на штангу и скорость у тебя увеличится. Тот бурчал, но пробовал. Вскоре Николай всех обгонял, и ухмылялся. Но однажды у него что-то застопорилось, его начали обгонять, и он так разозлился, что в ярости бросился на молоток, начал его кусать и выть по волчьи. Стас, смеясь, сказал Владимиру: – Ты на него не обращай внимания, с ним это бывает, он в эти моменты ничего не понимает.

На руднике гремела бригада Дмитрия Куфаева, местные остряки окрестили его проходчиков «дикарями». Называлась бригада скоропроходческой, и она давала в три раза больше метров, чем любая обычная.

– Мы бы тоже давали не меньше,– говорил каждый бригадир и проходчик,– если бы и нас снабжали, как дикарей. Им порожняк перед сменой стоит как минимум на две отпалки, дежурные слесарь и взрывник сидят прямо у забоя, крепление готово. Канавку и очистку выработки ведут ИТР на субботниках, а дикари только вперёд, за метрами. За счёт этого они и дают по четыре цикла за смену. Положено, допустим, проветривать забой после взрыва хотя бы полчаса, а у них минут пять, и лезут в пыль, один тянет шланг с водой, другой со сжатым воздухом, с непривычки после такой смены чумеешь от газа.

Когда начальство тыкало бригадой Куфаева, ставило скоропроходчиков в пример, над начальством откровенно издевались.

– Вы нам рты не закрывайте, – басил Походун, – дай условия, и мы дадим, на Митьку вся шахта вкалывает, они у вас сыночки, а мы пасынки. Да и в оплате вы не только нас, а и дикарей зажимаете.

– Вот ты, Походун, здесь лясы точишь, а бригада Куфаева метры даёт,– упрекал начальник, но Походуна не так-то просто сбить с толку.

– Какая мне разница, начальник, где сидеть? Здесь, по крайней мере, сухо, не капает, а за простой вы мне все равно ни больше, ни меньше положенного не заплатите.

Бригадир рассказал Владимиру о "дикарях" подробнее:

– Геологи подсекли богатую жилу, её нужно было срочно вскрыть, квершлаг получается длинный, если идти его обычным способом, то это долго, вот и организовали бригаду скоропроходчиков. Взяли туда лучших, пообещали снабжать, платить, и снабжают, как сам видишь, за наш счёт. А платят за их метры мало, премия как у нас – сорок процентов, остальные метры выходят даже дешевле наших. Представь себе, что ты идёшь сто километров, так первую половину идти легче, чем вторую, логика подсказывает, что за последние метры должны платить дороже, а у наших – умников наоборот. Если я бригадой дам план, то у меня заработок лишь чуть меньше "дикарей", но зато не дышу газом и пыли съедаю меньше, чем они. Мы даём за смену цикл, а они до пяти, вкалывают, как говорится, парни от и до, а нового они ничего не придумали, интенсификация проходческого труда за счет чёткой организации труда и чёткого разделения всех операций. У них не сидят и не курят, как Стас с Николой, забой у них разделен на пять секторов, бурят в пять перфораторов одновременно, на молоток приходится максимум три шпура, заряжают в четыре трамбовки, пятый убирает инструменты, большой резерв во времени получают и за счёт вентиляции. Но! Быстрее силикоз схватят и на тот свет быстрее уйдут. Был бы перегружатель, то еще бы выигрывали на погрузке. Сам Куфаев на героя тянет, но ребята его заставили, чтобы он поставил вопрос об оплате. Я ему советовал, чтобы первые сто метров оплачивали по существующему тарифу, следующие на десять процентов больше, ну а после четырехсот метров, каждые десять метров должны стоить раз в пять дороже, чем первые сто. Все вроде бы согласны, всё обещают разрешить вопрос, но каждый боится взять ответственность на себя лично. Фонд зарплаты, как священная корова в Индии. У нас здесь парадокс на парадоксе, у очистников ещё смешнее. Платят им за кубик отбитой породы, чем больше отобьет, тем больше заработок. Геологи против этого, они требуют отбивать только жилу кварца и по двадцать сантиметров породы с каждой стороны. Но тогда можно и не пролезть. Слишком узкая жила бывает, золото в ней, вся остальная порода пустая, разбавляет содержание золота, или по-нашему разубоживает. Пустую породу не выгодно добывать, пустота и есть пустота, чем меньше, казалось бы, разубоживание, тем лучше всем. Но эксплуатации выгодно давать кубы, неважно какие, лишь бы кубов было больше, все идут на выполнение плана. Геологи давно ставят вопрос,– чтобы премию платили от вынутой мощности жилы, чем уже отобьют, тем выше премия. Но тогда кубов и тонн не будет, вот и получается, чем похабнее и расточительнее работаем, тем лучше для плана. Главное, что все это понимают, все вроде "за", но на месте никто ничего не решает и решить не может.

У нас, Володя, система закостенела, как девственность старой девы. Я понимаю, в довоенные годы грамотёшка у всех была не высокая, но сейчас, инженер сидит на инженере, а мыслят вчерашними категориями и понятиями. Жизнь, стала какая-то двойная. Сидим, выпиваем и такие умные речи ведём, что умнее, нас кажется, ни кого и нет. А как на собраниях начинаем выступать, то мельчаем, и голосуем чёрт знает за что, проголосуешь, и стыдно после бывает за себя. А рабочий класс у нас, Володя – золотой класс. Ему бы других хозяев и цены бы нашему проходчику не было. Будешь работать, не суди всех огульно, как наш начальник. Наш шеф шахты не знает, он не работал в ней, это номенклатура горкома, а в шахте, если хочешь быть хорошим начальником, к каждому нужен свой подход. Есть тут проходчик – Юра Пошехон, мужик, как бугай, на спор, что хочешь, сделает. Любит славу, но не любит, когда его награждают деньгами, с ходу их пропивает с ребятами, попадает в ментовку, и там ещё всё разворотит. Любит, чтобы была почетная грамота, чтобы подарок к ней был и чтобы это всё ему вручали принародно. Этого на горло не возьмешь, приказов не любит, прикажешь, он смену профилонит, найдёт сотню причин, чтобы не выполнить приказ. А раззадоришь, голову сломит, разобьется в лепёшку, но докажет, что может. Когда мне надо было, то я подходил и с ним по ручке, любит он, когда мастер или вообще начальство с ним ручкается. Здороваюсь, спрашиваю,– Юрий Митрофанович, как жизнь твоя? Как жена? Как дети растут? А потом, как бы, между прочим, говорю,– ты Пашку, Юрий Митрофанович, знаешь? А знаешь, что он говорит?

– А что он может сказать?

– Да говорит, что забой сегодня обурит за три часа и утрёт Пошехону нос. Мол, Пошехон что-то слабаком стал в последнее время. Тогда Пошехон и говорит,– засекай мастер, время, Юрий Митрофанович ещё может кое-кому носы утирать. Тут можно не сомневаться, забой обурит и придёт, доложит.

Мой совет, Володя, тебе,– пройди все служебные лесенки, побудь в каждой шкуре хоть понемножку. А ещё советую,– вступи в партию. Костьми ляг, но в институте вступи, там легче, если ты, конечно, хочешь роста по служебной лестнице, вероятность подняться вверх у партийного гораздо выше. Между нами, Володя, хоть и дерьма в партии стало навалом, но у партии власть, она у нас одна и только из-за партии я на свободе.

Кажется, что работы проще, чем управление погрузмашиной, не бывает. Две рукоятки, если повертываешь вперёд, машина едет вперёд, и обратно, если повернуть рукоять назад. Вторая рукоять поднимает и опускает ковш, но у одних машина легка и послушна, а у других она рыскает и мечется, как неуклюжее чудовище. Много шума, много суеты и мало работы. Поначалу она и у Владимира рыскала, дёргалась, ковш не наполнялся или загружался, рассыпая породу. У бригадира работа на этой же машине была лаконичной и даже артистичной, ни единого лишнего движения, со стороны казалось, что машина и человек составляют единое целое.

– Не торопись, Володя, не торопись, главное,– почувствуй машину, чтобы она стала продолжением твоих рук и мыслей.

Ежедневно он давал ему погрузить один, два вагона, а если не было порожняка, то Владимир тренировался дольше. Через месяц у него стали появляться мгновения, когда он начинал чувствовать машину, до мастерства бригадира было далеко, но уровня среднего проходчика он достиг.

## Глава 11

Владимир и недели не отработал учеником проходчика, когда во вторую смену, часа через два после начала работы, произошла авария на шахте. Стволовой, что работал в это время на нижнем горизонте, заметил опускавшийся трос клети, трос опускался петлёй, что говорило о том, клеть где-то застряла, лебедка работает, и … он мгновенно дал сигнал остановки длинным звонком, означавшим "стоп", а сам кинулся к селектору:

– Машинная! Лебедочная! – заорал он. – На 366 горизонт пришла петля каната, клеть где-то застряла, выбирай осторожно трос!

Трос начали выбирать, и только петля исчезла, как в стволе шахты раздался нарастающий грохот. Шахтеры, находящиеся в ожидании порожняка рядом со стволом шахты, бросились вглубь рудного двора, подальше от ствола, грохот нарастал, что-то заскрежетало и клеть, на мгновение, мелькнув, ударилась о кулаки так, что в стволе сверкнуло, зашипело и вскоре стало тихо-тихо.

Всё! Приехали, – объявил мастер смены, находившийся среди проходчиков, и направился к телефону, приказав стволовому: – Крикни на-гора, что отработались, пусть слесарей собирают и что там ещё надо по аварийной ситуации.

Сам мастер стал звонить главному инженеру домой, а бригадир позвал Владимира:

– Пойдём! Это, если не на сутки, то больше, подберём всё в забое, да и с богом на-гора по ходкам, если ходки только остались целыми. Наверное, нам все равно до конца смены сидеть, сейчас вызовут горноспасателей, осмотрщиков ствола, они обследуют ходки, сам ствол и если можно, то дадут добро. Двое проходчиков оставшихся в забое, обрадовались, что работать сегодня не придется, на что бригадир сказал со злостью:– Ты, погляди, Володя, на этих отцов семейств! Нет, ты только погляди на них! Плакать надо, а они радуются, как дети, переменке. Плана нет, отстаём, а тут, чёрт знает, насколько встали, давайте всё прибирайте и пойдём к стволу, если и отлив оборвало, то ….

Скоро звено толкалось у ствола, их оттуда попросили, чтобы не мешали, и бугор позвал Владимира в зарядную: «Пошли. На смене сегодня Дуся, не выгонит, а там тепло, светло. Подождём, а как проверят, пойдём ступеньки лестниц считать, завтра ноги будут как вставленные. 366 метров до солнышка, а я давно уже по ходкам не ходил».

– Привет, красавица! Всё хорошеешь, да? Пусти погреться.

– А! Это ты, Черепок. Что там случилось?

– Придётся нам, Дусенька, сегодня резвыми ножками выдаваться на-гора, – пообещал он зарядчице.

– Да ты что, Черепушка! Назавтра я же не встану, когда это мы последний раз ходили ножками? Даже и не упомню. Что там у них стряслось?

– Клеть оборвалась и судя по всему подкулачную раму вывернуло, "кулаки" позагнуло, ну и, естественно, клеть сплющило, да по стволу собрало направляющие, одним словом, Дуся, надолго встали.

Владимир с трудом вспоминал термины: «кулаки», «подкулачная рама», «проводники», «вандруты», «расстрелы», – всё это относилось к стволу шахты, а ствол – это длинный, длинный лифтовый проём в земле, если говорить о стволе более понятным языком. Ствол шахты – это проём лифта, где на шахте вместо этажей здания – горизонты, высота или расстояние между горизонтами в шахтах как на этой, 50 метров. Между этажами ходит клеть, в клети, как в лифте, опускают людей, выдают вагонки с рудой и порожние после их разгрузки в бункеры надшахтных сооружений. Для вагонеток, в полу клети приварены отрезки рельс, когда клеть опускается на нужный горизонт, то для горизонтальной стыковки рельс в клети и на рудном дворе существуют эти самые подкулачные рамы и кулаки. Кулаки выдвигаются, как стопоры, внутрь ствола и клеть плавно опускается на них. Когда клеть стоит на кулаках, то вагонки легко вкатываются по рельсам в клеть и легко выкатываются. Здесь же клеть не плавно, а с высоты 50 метров, пролетев по стволу в свободном падении, искорежила и погнула все посадочные приспособления, деформировалась сама, и нарушила крепление ствола.

– Хорошо, что не с людьми,– заметила Дуся.

– Что ты! Что ты! – затараторил бугор, я помню, лет четырнадцать назад здесь комиссия вся погибла, тогда клеть на всем ходу села на кулаки на 266 горизонте, где никто не работал. Головы, говорили, у них в животы позалазили, может кто-то специально кулаки поставил, может быть.… Но только с тех пор, до автоматики, на промежуточных горизонтах стали дежурить стволовые.

– А помнишь, Дуся, как мы зимой, в понедельник, чуть к праотцам не отправились? Ты кажется, тогда тоже в клети была?

– Когда клеть морозом прихватило?

– Да, сигнал дали, трос пошел, мы стоим, смотрим, варежки все разинули. А клеть в это время трещит, хрустит, хорошо камеронщица Клавка стоп дала, да так спокойно распорядилась, чтобы трос выбрали.

Зашли погреться проходчики, вспоминали, закурили, достали карты, поиграть в "66".

– Ты, студент, обучен? Играешь?

– Нет, в эту не играю.

– Ну, ты, как святой. Не пьёшь, не куришь, в карты не играешь, а баб то хоть любишь?

– Не баб, а маму люблю,– улыбнулся он.

– Во! Наша Дуся кандидатура для любви,– сказал вдруг Гоха.

– Гоха, замолкни! – приказала хозяйка зарядной.

– Дусенька, знаю, что выгонишь, но я хотел как лучше,– оправдывался Гоха, отвернулся и принялся в упор рассматривать карты.

Карты были розданы, игроки начали торговаться за прикуп, прикуп взяли, началась игра и скоро все так увлеклись, что перестали замечать студента и хозяйку.

– Ты что на самом деле студент: – спросила Дуся Владимира.

– Наверное, если такую кликуху дали.

– Значит, студент…, на практике что ли?

– На практике.

– И не пьешь и не куришь?

– И не пью, и не курю.

– Ну, если ты не святой, парень, то тебя должны записать в Красную книгу, я что-то тут ни одного трезвенника ещё не видела.

– Так погляди,– улыбнулся Владимир и спросил,– а ты сама выпиваешь?

– Конечно, в праздники, или по иному случаю, иногда,– призналась Дуся.

– А муж тоже пьёт?

– Сидит за пьянку, – вздохнула она, помолчала и спросила,– а ты женат?

– Два года уже,– сознался он.

– А дети есть?

– Детей нет.

Шахтёрский фонарь был у него зацеплен за каску, голова от него устала, он его отцепил и осветил себе лицо.

– А ну-ка, студент, взгляни на меня, – попросила Дуся

Он взглянул.

– Ты что брови красишь?

– Да нет! Но все этим интересуются, клянусь бровями усопшего дедушки, что я их не крашу. А если не веришь, то могу поклясться прахом моей любимой бабушки, что я таким родился, чернобровым.

Дуся засмеялась.

– Что, студент, начал уже клинья под Евдокию подбивать?

– А ты, рыжий, заглохни, а то расскажу, как сватался,– пригрозила Дуся.

Раздался громкий хохот, похожий на ржанье табуна жеребцов.

Когда хохот смолк, Дуся пригрозила: – С вами, проходимчиками, по – хорошему нельзя и поговорить, одни бабы, водка, маты, а почему мне не послушать умных речей образованного человека?

Игра продолжилась, парни уткнулись в карты, и Евдокия стала расспрашивать с равнодушием в голосе. Она его спрашивала, а он отвечал.

– Живёшь, поди, в общаге?

– Да,– вздохнул он.

– Что, наша пьянь замучила?

– Да есть и это.

– Хочешь жить без пьянок у одной бабушки? Будешь жить как на даче, но за это ей дровишки наколешь, огород иногда польёшь, воды принесёшь и вообще, как мужик, поможешь по хозяйству. Если будешь платить, то она тебя и кормить будет, правда, разносолов у неё нет, но всё лучше, чем в столовой.

– А бабушке не семнадцать лет?

– Да нет, ей седьмой десяток, адресок записать или так запомнишь?

– А ты, Дуся, так обо мне только побеспокоилась или обо всех студентах печёшься?

– Да нет, студент. Если ты не пьешь и не куришь, то тебе в нашем вертепе трудно будет, знаю, как наши пить умеют и что представляет из себя наша пьянь.

– Тогда, Дуся, спасибо. Схожу, завтра же, а зовут меня Владимиром. Разговаривая с ней, он присматривался к хозяйке зарядной. В грубой шахтерской робе фигуру нельзя было рассмотреть и оценить, но судя по выпуклостям, что не могла скрыть даже роба, всё было в норме. Рост её был в пределах пяти с половиной футов, что в метрической системе соответствовало примерно 165 сантиметрам, личико было приятное, кругленькое, больше ничего он рассмотреть не смог, на ней был платок, который она надевала под шахтерскую каску. А платок закрывал лоб до бровей, даже прически не было видно.

Часа два парни играли, Дуся ходила и проверяла огромные аккумуляторные батареи, заряжавшиеся для подземных электровозов, и Владимир успел задремать, когда бугор позвал его.

– Давай, Володя, готовь ноги, пойдем помаленьку.

Зашёл мастер и сказал Дусе, чтобы и она собиралась.

Скоро Владимиру показалось, что ходкам, по которым поднимались, не будет конца. Он в уме поделил 567 метров ходок на 3 метра и получил 189 лестниц, умножил на среднее количество ступеней, получил больше 1300 штук, это было количество только ступенек лестниц, а ещё были вбиты скобы, которых он сосчитать не смог, да и вообще после 500 штук считать бросил.

Лестницы в ходовом отделении ствола располагались в шахматном порядке. Пролез 3 метра – площадка, топай в противоположную сторону, это на случай, если сорвешься, чтобы падать не более 3 метров, а еще нужно было перелезть эти 366 метров под проливным дождем подземных вод, под ледяным дождём. Иногда Владимир смотрел вверх и видел бесконечную цепочку огней шахтёрских фонарей, и точно такая же цепочка виделась ему снизу. Вначале нижние напирали на верхних, но постепенно скорости выровнялась и интервал соблюдался на всем подъёме.

Подъём, казалось, тянулся бесконечно долго и хоть он был молод, но к концу почувствовал, что ноги стали деревенеть, а пальцы рук, мокрые и холодные почти перестали держать ступеньки. Было настоящим блаженством оказаться, наконец, на земле под тёплым летним небом, с которого смотрели яркие звёзды. Владимир вылез из ствола, пролез немного на четвереньках, встал, с трудом разогнулся, почти на полусогнутых добрался за впереди идущими до раздевалки. Сдав фонарь с самоспасателем, долго стоял под горячим душем.

Уже в чистой одежде шахтёры собирались в раскомандировке в ожидании смены и автобуса. Смену привезли, но тут же отправили обратно по домам, пока то да сё, и попали шахтёры домой задолго за полночь.

– Завтра, парни, на работу не выходим, – объявил мастер перед отъездом. Авария серьёзная, но послезавтра или звоните, или выходите на остановку, чтобы узнать – выходить или нет. За простой оплата согласно КЗоТ, 1/3 тарифной ставки, будем писать акт на простой и оплачивать.

Приехал Владимир к себе в общежитие даже позже, чем, если бы он вернулся со смены. Выспался и с утра пошёл по адресу, который ему дала Евдокия. Почти на окраине городка жила одинокая старая женщина, которую звали Марина Егоровна, сама она жила в бревенчатом домике, а во дворе стояла времянка из досок с засыпанными между досками опилками или чем-то другим, народ называл такие постройки – фаршированными.

– Марина Егоровна? – спросил он, когда остановился у калитки, и к нему быстро подошла худенькая женщина.

– Да, я и есть самая Марина Егоровна. Вы ко мне?

– К вам, меня Дуся направила насчет квартиры.

– Дуся адрес дала?

– Да.

– Тогда заходи, молодой человек, заходи, Дуся плохого квартиранта ко мне не пошлёт.

Марина Егоровна оказалась подругой умершей матери Дуси. Здесь он узнал, что муж Дуси Кеха Пузыренко после свадьбы приревновал по пьяни к молодой жене своего же братана и зарезал его. И дядю, который полез разнимать, порезал. Дали Кехе 12 лет и сидит он уже пятый год у Ангарска. Дуся – дура, ездит к нему каждый год на свидание, но он всё стращает её, всё ревнует. Такая девка, а вот, поди, ж тебе, нет жизни. С Мариной Егоровной договорились быстро, и он уже после обеда принёс к ней свои вещи, устроился во времянке и занялся дровами, чтобы хоть немножко размяться, все тело ныло, ноги плохо слушались, а кисти рук опухли. Это всё от ночной прогулки из шахты по ходкам.

Превозмогая боль, начал махать топором и скоро почувствовал себя лучше. Размявшись, собрался сходить пообедать, сдать койку в общежитии и зайти на почту, проверить письма на «до востребования».

Часа через три он уже возвращался, случайно или совсем не случайно, но недалеко от общежития повстречал Дусю. Он не узнал её, и когда она его назвала студентом Володей, остановился, соображая, где он видел эту миловидную женщину.

– Ты что же, студент, своих не узнаёшь?

– То ли это Дуся, то ли царица Савская: – Засмеялся Владимир

– Это что ещё за царица?

– О! Царица Савская – это библейская царица, которая свела с ума самого царя Соломона, у которого, как известно, было 1300 жён и наложниц.

– Неплохо жил,– засмеялась Дуся и спросила,– а я что на самом деле похожа на эту царицу?

– Бери выше, поэтому-то я тебя сразу и не узнал. Ты даже представить себе не можешь, Дуся, как тебя красит эта твоя одежда и как обижает тебя роба!

– Спасибо за комплимент, студент, скажи по моему адресу ходил?

– Спасибо,– поблагодарил Владимир,– уже живу, приходи в гости.

– Непременно загляну,– пообещала она, и, оглянувшись, тихим голосом сказала: – Жди, сегодня приду, только, Володя, тихо, понятно?

После обеда он вновь занялся дровами. Сырые берёзовые чурбаки с зелёными листьями были привезены гортопом недавно и очень плохо кололись. Окликнул его сосед, который подошел незаметно для Владимира:

– Квартируешь что ли у Егоровны?

– Да, квартирую, пожил в общежитии, а там!

– Знаю,– засмеялся сосед,– если не пьёшь, то бабке понравишься, пойдём,– позвал он,– я тебе клин и кувалду дам.

У себя в ограде предложил:– может хоть за знакомство выпьем по чуть-чуть?

– Спасибо, мне нельзя.

– Что так? Лечился что ли?

– Давление,– отговорился Владимир

– Правильно,– не то одобрил, не то пожалел парня сосед,– не пей эту заразу.

Поговорили, Владимир взял клин, кувалду и пошёл к себе, дело сразу же наладилось. Хозяйка вышла, взглянула и всплеснула руками:

– Гляди-ка! Ведь расколотил чурбак-то! Этому лет пять уже, думала, что он у меня так и сгниёт, вот что значит мужик!

После ужина повела на огород и стала показывать, где и что у неё растёт. Объяснила куда наливать воду на тот случай, когда её не будет дома, а водовозка приедет, как расплачиваться с водовозом. Потом они загнали кур, заперли сарай, хозяйка закрыла ставни и, едва стало темнеть, ушла спать.

Времянка имела на кухоньке две двери, на улицу и во двор. Когда в ней никто не жил, обе двери запирались снаружи на висячие замки. Времянка не отпиралась, хозяйка ходила через калитку, которую на ночь велела своему квартиранту закрывать на два крючка.

В послевоенное время, когда подрастали довоенные и послевоенные дети, жизнь на улицах бурлила и пылила до глубокой ночи, но дети подросли и разъехались, в новых семьях детей был минимум. Повзрослевшие ребята уезжали ещё и потому, что в шахте заработки стали до смешного малы, а умирать от силикоза молодые не хотели, профессия шахтёра становилась непривлекательной, а скорее позорной. В шахту шли те, кто не могли ни куда поступить, или же вообще не хотели учиться. Население таких городков старело, старики рано ложились спать и рано вставали, хозяйка любила часок-другой вздремнуть днём, поэтому, когда хозяйка закрылась, Владимир уже не ждал Дусю и решил лечь спать. И только лёг, в дверь тихо стукнули.

– Кто?

– Гость…

Он открыл дверь, не включая света, и Дуся легкой тенью проскользнула в дверь, шепнув: – закройся.

## Глава 12

– Нет! Свет не включай, я тут всё знаю,– предупредила Дуся Владимира, увидев или почувствовав, что тот хочет зажечь лампу. Села на кровать и объяснила: – Связалась с придурком и даже хуже. Сам сидит, а тут пооставлял соглядатаев из родни и своих дружков. Подлюки так и смотрят – куда и с кем пошла. Не думай, что я бл@дь и кидаюсь первому встречному на шею, потом ты всё поймёшь. Со своими алкашами я не связываюсь, так как болтают языками хуже нас баб, а ты не пьёшь и здесь не живёшь.

Прижалась и прошептала: – Ты уже догадался, что я к тебе не на чай пришла?

– Да вроде бы,– шёпотом ответил он, нащупав, что на ней ничего лишнего не надето. Койка скрипнула, и она шепнула: – давай на полу. Первый раз они, молча сопели, молча, целовались, да так, что задыхались. Когда после вспышки неистовой страсти дыхание у них успокоилось, Евдокия шепнула: – Видно сам всевышний послал мне тебя.

– И часто он тебе посылает?

– Да когда как, – созналась она,– но не чаще двух раз в год, если считать, что раз в год я езжу на свидание со своим каторжником. Ты у меня нынче после мужа первый. Недавно я слушала ревнивый бред, теперь только на следующий год мне предстоит очередное "счастье". Счастье она произнесла с иронией, помолчала и спросила: – А я у тебя, которая по счёту?

– После жены вторая.

– Да ну!?

– Сколько есть, лишнее не могу на душу взять.

– Другой бы и прихвастнул, значит, я не ошиблась, тебе, как и мне, слава не нужна, шепнула она, повернулась к нему и, попросила: – Поцелуй меня….

– Бог дал мне такое желание, но не дал нормального мужика, даже плохонького и то отобрал, где же, милый, справедливость? Когда я девчонкой встречалась с Кехой, он уже тогда ревновал меня к каждой собаке, думала, что поженимся и пройдет эта его дурь, а он приревновал меня к родне. На свидании в первый год спросила: – Что мне делать, если захочу мужика?

– Узнаю,– закричал,– убью! А когда приезжаю к нему, то какой из него муж? Первый раз начала раздеваться, он штаны обтрухал, меня голую увидит, трясётся весь, толком ничего сделать не может. А меня от этого, от злости аж трясёт, утром выйду от него, и не поверишь, первому встречному хочется отдаться. У меня и квартира хорошая, но боюсь, узнает и зарeжeт. Или на свиданке, или когда придёт. Иногда думаю, – бросить все к чёртовой матери, уехать, выйти замуж, родить, как все бабы, но опять подумаю, – кому нужна? Куда ехать? Да и если заведу семью, Кеха освободится, найдет и не только меня, но и безвинного человека порешит. Да и боюсь я куда-то ехать, в незнакомые места.

Евдокия была старше Владимира на шесть лет, довольно плотная с небольшим избытком веса для её роста. Ноги были короткие, несоразмерная,– так можно было сказать о её фигуре и безмерная, так можно было сказать о ней самой, так как, едва отдышавшись и отдохнув, она начала вновь настраивать Владимира.

– Как ты с мужем живёшь?– поинтересовался он после третьего раза.

– Когда это у меня систематически, то больше двух раз в сутки мне не требуется, а если на работе устану, то и раза довольно. С тобой у меня – это, как разрядка сейчас, во мне, как в электровозной батарее накопилось столько энергии, что мне её нужно растратить.

– Значит, когда растратишь, будешь накоплять впрок, так что ли?

– Да,– не скрывая, созналась она. Тороплюсь я из-за того, что у меня сейчас наступили "золотые" денёчки, когда можно не предохраняться, через неделю, если тебе не надоем, у нас будет перерыв.

– А ты беременела?

– Аборт сделала, когда Кеха сел, а зря. Испугалась тогда, что ребёнок свяжет по рукам, и сделала, о чём уже много раз пожалела. Помолчали. Дуся вдруг спросила: – А жена тебе голой даёт?

Владимир промолчал, а она прошептала:– жаль мне тебя, наверное, с презервативом?

– Минимум с двумя.

– Дурочка она у тебя. Да, Володя, на людях делай вид, что ты меня почти не знаешь, договорились? Завтра мы не работаем, если ты не против, то я приду, согласен?

– Согласен,– прошептал он ей и поцеловал.

– Володя, я пойду, проводишь меня, вернёшься и спи. От хозяйки можешь не скрывать, то есть не врать, что ты со мной что-то имеешь, но и не говори лишнего. Жизнь научила Евдокию тайным утехам и как бы она не хотела провести с ним всю ночь, и даже день, она ушла. Вернулся он, когда петухи пели во второй раз.

Авария на шахте оказалась более серьёзной, чем определил бригадир, кроме подкулачной рамы и "кулаков", осмотрщики ствола обнаружили, что клеть сорвала примерно 20 метров направляющих брусьев, по которым она скользит в стволе, выбила расстрелы, к которым крепятся направляющие, и это всё потребовало дополнительных работ. Был повреждён и трос, когда нарушенную часть троса отсекли, оказалось, что на барабане подъёмной лебёдки его на два витка меньше, чем это требовали правила безопасности. На складе техснаба троса не оказалось, и полетел снабженец комбината "Забайкалзолото" на завод изготовитель выбивать новую бухту. Новый трос требовал испытаний. Созданная комиссия искала не столько причины, сколько виновника, стрелочника, за любую аварию кто-то должен был обязательно понести ответственность. На виновника сваливалась вся вина, его наказывали, следовал общий вздох облегчения… до новой аварии.

На шахтах существуют довольно жёсткие требования к шахтному подъёму, каждый день, утром, по стволу на крыше клети проезжают осмотрщики. Они проверяют состояние крепи ствола и делают отметку в специальном журнале. Машинист, который работает на лебёдке, по шкале глубины шахты и по движущейся стрелке, знает в каждый момент, где, на какой глубине находится клеть. Но вся беда состояла в том, что не было у машиниста информации – как движется трос по стволу шахты,– с нагрузкой или без, в ту смену машинист не смог определить, или клеть движется, или только один трос, а клеть где-то висит заклиненная. Ликвидация аварии затягивалась, по крайней мере, до конца следующей недели.

На вторую ночь Евдокия заявилась чуть позже, Владимир окна закрыл, на двери повесил покрывало, чтобы не светило на улицу. Включил настольную лампу, которую купил днём, и снял рубашку. От вида мускулистого тела женщина мгновенно вспыхнула таким желанием, что Владимиру показалось, что она озверела, что озверев, готова съесть его живьем, глаза её заблестели, она громко задышала, в одно мгновение сбросила с себя всё, представ перед ним в прекрасной наготе. Хоть и говорят, что все женщины одинаковые, что нет большой разницы, но и на своём малом опыте Владимир убедился, что интимная встреча может быть обязанностью, как, скажем, ежедневная работа, а может быть праздником, наслаждением.

Вторая ночь прошла не менее бурно, чем первая, узкий луч настольной лампы превратил комнату в дикую пещеру, разбудив в них первобытную страсть.

По дороге домой договорились сходить днём в лес, июль был с жарой, дождями, и говорили, что уже появились грибы. Евдокия самым подробным образом проинструктировала Владимира, куда, во сколько и какой дорогой идти, и где её ждать. На этом они расстались.

Владимир взял у своей хозяйки ведро побольше и, как условились, пошёл, в указанном Дусей направлении, только дошёл до берёз, сразу стали попадаться молоденькие подберёзовики. Плотные, ровные крепыши как бы говорили,– ищи нас и не пожалеешь. Окрестностей Владимир не знал, далеко от дороги не заходил, шёл вдоль неё, медленно продвигаясь до третьего мостика через ручей, который петлял по широкой пади. Вышел к третьему мостику чуть позже условленного времени и тут же увидел Евдокию, махавшую рукой из березняка. Встретившись, они прошли метров сто по ручью. Евдокия знала это место, и сразу направилась к скале, нависавшей над зарослями, которые густой стеной укрывали нишу от чужого взгляда, случайного прохожего. Под майкой и простым костюмом х/б у Евдокии ничего не было надето, а в двадцать четыре года ещё нет необходимости долго готовиться к любовным утехам. Почувствовав обнаженные тела, начали звереть комары, к которым тут же присоединились злые оводы. Туча гудела и больно кусала самые нежные части тела.

– Ну, cуки! Не дадут даже, прочувствовать мужика, – прошептала Евдокия, не успев даже раздеться. Обмахиваясь веткам, выскочили на заросшую лесную дорогу. В глубине леса грибов почти не было, земля в рощах ещё не прогрелась, и все грибы попадались вдоль дороги и по опушкам. Хоть грибы и не были главными в их встрече, грибов они набрали, набрал, конечно, Владимир.

– Я очень редко, Володя, хожу в лес, одна ходить боюсь, да и лень вперёд меня родилась, мне бы лучше полежать…

– С мужичком? – съязвил Владимир.

–Это моя голубая мечта,– созналась Дуся, не заметив в вопросе Владимира язвительной насмешки.

Расстались они, когда тени от предметов вытянулись, вдалеке небольшое стадо коз, прошло, поднимая пыль. Евдокия ушла домой другой дорогой, сказав на прощание: – Приду, жди.

Хозяйка обрадовалась первым грибам и тут же принялась их чистить, на грибную жареху.

– Много напрело?– спросила она квартиранта.

– Начали только, где прогрело, там есть.

– Грузди не попадались?

– Да нет, я что-то даже мест груздёвых не встретил, на родине у меня они чаще всего по визильнику встречаются, а здесь, если будут, то позже.

– Володя, сходи лучку да укропчику нарви,– попросила хозяйка, мешая грибы и с удовольствием вдыхая грибной запах.

Солнце зашло, когда они сели за стол.

– Может самогонки под грибы налить?

– Зачем? Вкус перебивать,– отказался Владимир.

– А я уже второй год в лес-то не хожу, зайду в березняк, и у меня от берёз голова начинает кружить. В городе я ничего, хожу, а вот в березняке не могу. Не ходок, а вот грибов попробовать охота.

– Грибы я вам, Марина Егоровна, нынче организую, люблю собирать, грибы будут, и ягоды будут, голубика к Ильину дню поспевает, а до этого дня я похожу, присмотрю, где она есть.

– А ты и праздники церковные знаешь?

– Да нет, в Ильин день у меня мать родилась, как у матери день рождения, так пора за голубикой.

Евдокия не пришла, ждал он её до полночи, не дождался, уснул и до самого утра ни разу не проснулся. После завтрака принялся за дрова. Зимой колоть берёзу одно удовольствие, успевай только тюкать по чурбакам, кололись ровно и быстро, а летом, если бы его подрядили рубить берёзу за деньги, он бы отказался, колол ради хозяйки и, как считал, ради зарядки. После каждого разрубленного на неравные части чурбана, растерзанного его физической силой и смекалкой, он усмехался и как бы говорил про себя: – Как ты, чурбачок не сопротивлялся, а я тебя одолел!

Убрав поленья в поленницу, принимался за следующий чурбан. Владимир, насколько помнил себя и свой городок, знал, что соседи собирались вечерами посидеть у кого-нибудь на лавочке. Сидели, и беседа лилась негромко и размеренно до самой ночной тьмы, мужики курили, а женщины вели свои бесхитростные разговоры.

– Марина Егоровна, а почему у вас соседи вечерами не собираются на посиделки?

– А кому собираться-то, сынок? Раньше мы, до потёмок сидели. Молодым не до посиделок, а старые, кто умер, кто отсюда уехал, народа-то почти не осталось. Да и очень люди изменились, жадности стало больше, и пьют сейчас намного сильнее, чем раньше. На шахте как деньги дадут, так работу бросают, пьют, как перед концом света, пока деньги не кончатся, на работу не ходят, а когда такое раньше было?

В общежитии он бы не знал, куда себя деть, а здесь домашней работы было вдоволь. Навоевавшись с чурбаками, шёл окучивать картошку, в огороде раздевался до трусов и загорал, дела домашние были известны с детства и делал он всё, за что брался, легко и быстро. С детства умел обходиться минимумом благ и удобств, времянке был рад, а хозяйка была рада своему квартиранту, на одних дровах она экономила на самогонке, которую споила бы рубщикам. Пенсия была меньше его стипендии, выручал огородик, курочки и бабкина экономия.

Евдокия, которая не вошла, а ворвалась в его жизнь, заставила взглянуть на взаимоотношения мужчины и женщины совсем по-иному, чем он знал об этом до неё, с любимой женой он не получал такого упоения как с нелюбимой. Теперь он начал понимать, что интимные встречи с женой, которую хотел, походили на скучную обязанность. Они отдавались друг другу, потом следовал сон, и утром расходились до вечера. Он был у неё первый, как и она у него. Галина внушала Владимиру, что супружеские обязанности должны быть умеренными и скромными. С Полиной в страсть вмешалась если не любовь, то симпатия. Евдокии он, наверное, понравился, она не успела его толком ни рассмотреть, ни узнать. Ей двигало одно желание – иметь мужика, без малейшей примеси чувства. Но такого наслаждения он не получал от жены, которая, согласно его теоретическим взглядам, должна быть ласковее Дуси. Но когда теория начинает расходиться с практикой – теорию пересматривают.

Дуся пришла следующей ночью и матом объяснила, что Кехина родня засиделась у неё в гостях.

– Так и не поняла,– меня пришли пожалеть, или Кеху жалели, во втором часу ночи ушли. Все расспрашивали, как он там. Свиданку раз в год дают, родне он запрещает ездить, с роднёй не станешь спать. Езжу я, вот и интересуются, как да что. Хоть отчёт пиши. Иногда она забывалась, что не в шахте и по-мужицки выражалась.

– Дуся, ты же женщина, прекрасный пол, а материшься хуже сапожника,– выговорил ей Владимир.

– Извини, Володя, привыкла я в шахте лаяться, каждый норовит облапать, обсопливеть, как тут не загнешь матом! Уже так привыкла, что иногда надо бы сказать спасибо, а вылетает …. Прости. Ты меня, Володя, одёргивай, забываюсь.

Евдокия приходила и раздевалась полностью.

– Тебе нравится быть голой? – спросил Владимир

– Очень,– созналась она,– меня от моего тела начинает забирать, а от твоего я как с ума начинаю сходить, если бы можно было, я бы и по улице голой ходила.

– А вот моя жена считает, что раздеваться даже перед мужем чуть ли не разврат,– со вздохом сказал Владимир.

– Милый, дуры те бабы, которые сдерживают свою страсть, своё желание. Стыд у них желание перевешивает, а когда скопляется в душе такой бабы много неизрасходованного, то начинаются разные психические заболевания. Раз я пришла к мужику и с ним рядом легла, то чего или кого стесняться? Мы все разные и что одной бывает в меру, другой это как затравка, мне кажется, что каждый по-своему с ума сходит, а что положено, что нет, то в этом пусть двое разбираются, не так ли? Помолчала и продолжила: «Вообще, хочу я быть жрицей любви, получать и дарить наслаждение».

– А как ты решилась на меня?

– А что? Мужик ты видный, плотненький, женат, а раз не пьёшь, то самостоятельный. Учить тебя не надо, сам знаешь, чем и куда, а мне большего и не надо, Одно боюсь, что привыкну к тебе, а отвыкать бабам, знаешь, как не просто.

– А ты не привыкай,– посоветовал он ей.

– Это от нас, милый, не зависит. Вот ты можешь сказать мне,– чем тебя жена завлекла? Много девчонок, а вот почему-то вам нравится одна, как я Кехе понравилась и он мне. Мне бы его, арестанта, ненавидеть надо, а я, как дура, на свиданки езжу. Жду.

Владимир откровенно улыбнулся, Дуся заметила и сказала: – Жду душой, а тело хочет другого. Тело – грешное, душа безгрешная. А ты, Володя, не улыбайся, когда ты со мной, то я тебе в это время самая желанная. Ты вот не сказал мне, за что жену полюбил?

– Мне теперь, Дуся, кажется, что я её не любил.

Та от удивления села рядом и спросила: – Как не любил? Зачем же женился?

– Я в этом, Дуся, до тебя даже себе не признавался. Видимо женила меня моя женилка. Нравилась в школе моя соседка, я с ней даже дружить договорился, но на лето устроился на работу и ни разу к ней не пришёл. Когда начались занятия, попробовал вызвать её на встречу, а она на меня ноль внимания, ходил, злился, а тут моя мне улыбнулась, попросила проводить, заинтересовала откровенным разговором и стали мы с ней встречаться, вернее стал я её провожать после уроков домой. Дальше поцелуи, ласки, всё было впервые, захватывающе интересным. Я с ней себя начал чувствовать взрослым, да и она, по-видимому, испытывала то же самое. Она училась, я служил, после службы поступил в институт и мы поженились. Уже женатым встретился с той девчонкой, и так сердце при встрече заныло, что даже высказать не смогу, как стало мне хорошо. Она улыбалась, а я, вспомнив обиду, решил остаться верным жене. Кроме тоскливых супружеских обязанностей, жизнь усложняется тем, что жена хочет, во что бы то ни стало остаться в Иркутске. А я хочу съездить на работу по распределению, молодым специалистам есть льготы, да и платят на производстве гораздо больше, чем в городе. Хочу подзаработать, одеться, обуться, набраться опыта, практики, а потом уже думать о городе. Жена же ни в какую. Чувствую, отдаляемся мы всё дальше и дальше, если не останусь в городе – мы расстанемся.

– Запутался ты, Володя, в двух бабах, мне кажется, что ты прогадал, женившись на своей. Я бы на твоём месте предпочтение отдала соседке. Владимир сознался: – А до тебя, Дуся, даже не предполагал, что без настоящей любви можно получить такое огромное удовольствие от женщины. Евдокия улыбнулась и потрепала его за волосы: – Я тоже когда-то точно так же думала, но со временем мы начинаем чувствовать по-другому. Был бы Кеха дома, всё бы было по-другому, но видно судьба моя такая. Не понял он, то ли сожалела она о своей судьбе, то ли радовалась.

Рассказала она ему и про случай с рыжим, над которым потешались шахтёры:

– Трепло этот Рыжий такое, что трёх баб переговорит, стоит какой бабёнке ему улыбнуться и пошёл болтать, что она его любит. Прошлый год перед днём шахтера я поулыбалась, и он решил, что всё, готова, влюбилась в него и жить без Рыжего не могу. Есть у него друг Витька Стебнёв – алкаш первейший. В субботу приходят ко мне, приносят литр водки. Поздравили с наступающим и попросили разрешения выпить в честь праздника. На дворе лето, закуска есть, я на стол накрыла, стаканы поставила. Рыжий – это Сашка, начал разливать, себе по полному, а мне чуть–чуть. Я возмутилась и говорю, что я в шахте не работаю, что пить не умею, лей, говорю, и мне полный. Вижу, у него от радости глазки засверкали, мол, подпою и его Дуська. Выпили одну бутылку, другую, достаю ещё, третью выпили. Мужички окосели, Рыжий полез целоваться, люблю, говорит, люблю сильно. И тут я подняла их обоих, открыла двери и говорю: «А ну-ка, ё@@ри, давайте по домам, пить не научились, а туда же лезете». В постель вас пусти, так обоссыте! Шум подняла, соседи выглядывать стали, я этих алкашей выгнала и двери закрыла. Сделала это, специально, чтоб видели, как я мужичков выставляю. Витька вышел на работу и рассказал, как они с Рыжим на бл@.дки сходили. Смеху было на всю осень. Проходу долго не давали Рыжему, отвадила я любителей пи….нки, да и мои соглядатаи убедились, что берегу честь Кехи, написали, он там смеялся и хвалил меня при встрече.

Между делами она рассказывала о себе: «Родилась и выросла здесь, после семилетки пошла в ремесленное училище на камеронщицу – это машинистка шахтного водоотлива». Во время войны и после войны в шахте народу было очень много, это сейчас бригада всю работу делает, а раньше каждую операцию делали отдельно, одни бурили, взрывники взрывали, откатчики вручную грузили породу в вагонки, крепёжники крепили. Много бабья было: в шахте, на камероне стволовые были бабы, у геологов, у маркшейдеров бабы в основном работали, утром на горизонте народу была тьма, с утра выходили слесаря, электрики, путевые рабочие, канавщики. Одно время здесь много было вербованных, вот тогда-то я и насмотрелась! Была молоденькой, глупенькой, шустренькой, и была любопытной. Мужики меня берегли, но с бабами не стеснялись. У меня возле насосов в камере тепло, мастер приводит бабенку, двери закрывает, а мне командует, – отвернись Дуська! Повалит её на фуфайки и понеслась. Закончат, и говорит,– все, можешь смотреть. А вот бабы все какие-то бессердечные, мастер говорит,– отвернись, не смотри! А баба наоборот говорит, – смотри, девка, учись!

Не все соглашались, некоторые, отпор сразу давали, к тем не приставали, а некоторых водили иногда почти всю смену. Тогда в шахте тоже, случалось, выпивали, но осторожно, а сейчас из шахты бывает, на карачках выдаются, лыка не вяжут. Если получку дают после обеда, тогда вторая смена пьёт прямо в шахте. А водку берут им в магазине стволовые, что на верху, им шахтёры или перед сменой деньги отдают, или в вагонетке посылают, иногда по ходкам ходят, если мастер у ствола сидит и караулит. Напьются, ко мне пристают, сам, лыка не вяжет, а лезет, лапает. Иногда одна останусь и думаю,– зачем, и за что мне такая жизнь досталась? Единственной бабьей радости лишена. Одна работа без просвета. Был бы ребёнок и то бы заботы были, а то одна, как перст. Начну своему недоумку на свиданке о своей жизни выговаривать, а он ревёт, – убью, если на…шь! Ты, наверное, там порешься, узнаю, порешу!

"Золотые" бабские деньки у Евдокии закончились, она предупредила, что дней пять она к нему ходить не будет.

## Глава 13

Авария на шахте была ликвидирована и с большой неохотой шахтёры возобновили работу. «Дикарям» – скоропроходчикам, чтобы сократить отставание, стали уделять ещё больше внимания, остальные бригады простаивали. Владимир присматривался к рабочим в бригаде, в смене, в своем большинстве это были простые мужики с ограниченными потребностями. Почти все любили выпить по поводу и без повода, любили, чтобы выпивки было море, закуска их почти не интересовала. Все любили баб, особенно чужих. Любили, чтобы было всё как у людей, ну хотя бы как у соседей. Работа ни одного не облагородила, работа была вынужденной необходимостью, радости проходчикам не несла. О работе, как и о семье, говорили: «Надо». Надо иметь жену, семью, работу.

Развязал языки в Союзе Никита Сергеевич Хрущев своим секретным докладом на съезде партии. Начали рождаться бесконечные анекдоты о Никите. День начинался с вопроса: «Новый анекдот о Никите слышали?»

– Давай рассказывай, может, слышали, может, и нет, хоть записывай, чтобы не забыть, —


бросал кто-нибудь. На что другой отвечал: – Один тут записывал, а после десять лет тайгу пилял. Покров святости с правительства был сорван, в своих тесных кругах говорили без боязни, что кто-то может их продать. Двойная жизнь граждан становилась нормой, думали одно, говорили угодное начальству. Молодые довольно легко воспринимают любые перемены в жизни и особенно в идеологии. В забое материли начальство, правительство, травили анекдоты, в глаза или скромно молчали, или, проголосовав дружно «за», торопились по хатам к бесконечным домашним делам. «Работу надо беречь, работа нас кормит», – говорили проходчики, когда звено простаивало, и садились покурить, поговорить. О чем? Обычно о пьянках и бабах. Причём о бабах не своих, а случайных, говорили о женщинах, которые запомнились. О настоящей любви никто не рассказывал, чаще всего слышалось: «Я её жму, а она ну никак, но я всё же! А она – Ох! Ах!» Чаще всего рассказывали о первой в жизни женщине, но не о жене, и никого конкретно не называли.

– Было мне 17 лет, перед армией работал я на лесопилке, – рассказывал проходчик Димка Козлов по кличке «Мотыль». Прошла амнистия, зоны зэковские ликвидировались, но к нам гоняли зэчек, гоняли вроде бы на работу, но работали они редко и с неохотой. Была среди них xoxлушкa, жoпa во! Сиcьки! На одну ляжешь, другой укрыться можно. Так вот, зовёт она меня как-то: «Хлопчик, подь ко мне». Залез я к ней под покаты в холодок, а покаты – это наклонные брусья эстакады, чтобы по ним доски при сортировке сбрасывать. Когда досок на покатах много, то под ними как в шалаше, там опилки, много опилок – мягко. Уже кое-что кумекал, знал, что и где, но не пробовал. Со своей ходил, щупался, а тут у меня и дух захватило. Перед обедом мастер меня нашел и выгнал, но что мне мастер, если она меня ждала. Пошло у нас с ней дело. Спрашиваю её: «За что сидишь?» «За мужа», – говорит. Удивился: «Как это за мужа?» И объяснила: «Ещё до начала войны она понравилась одному хлопцу, парень был не очень видный, а она – о-го-го девка! Ходил даже сватался, а я, говорит, ни в какую». Тут война началась, наши отступили, немцы пришли и ушли, после них у нас вместо сельсовета новая власть стала, из своих же. Этот хлопец надел повязку, взял винтовку и однажды со своим дружком арестовал меня. Говорит: «За укрывательство хлеба пойдём, я тебя расстреляю», увёл за село и взял угрозой, сказал: «Или дай, или становись к берёзе и молись». Дня через два снова увёл на «расстрел», тут мне захорошело, скоро я сама захотела быть «расстрелянной». Ванька любил меня, вскоре нас обвенчали, когда красные вернулись, муж в лес ушёл, а потом его поймали и судили. А меня осудили как его сообщницу, за то, что есть ему, носила и не донесла властям. А как я на родного мужа могла донести?»

Дней с десяток я её тоже «расстреливал», только во вкус вошли, как их всех от нас убрали и куда-то увезли. С тех пор я о ней ничего не слышал, как в воду канула.

В бригаде пожилых было немного, в основном были мужики чуть старше Владимира. Один из приезжих, который заехал сюда с другом в гости, да так и остался, рассказал о своей первой женщине:

Вернулась с фронта соседка, приехала в форме, гимнастёрка на ней в обтяжку так туго, что дышать ей было трудно, юбочка до коленок, задок так обтянут, что, наверное, сама боялась, чтобы юбка не лопнула. Сапожки на ногах хромовые со скрипом, на голове лихо надвинутая пилотка, а из-под пилотки – кудри! Не баба, а картинка. Лишних мужиков у нас тогда не было, а я уже парнем смотрелся, увидел соседку, и дух захватило. Она это заметила и как-то зовёт: «Юра, почеши мне меж лопаток, что-то очень чешется, никак не дотянусь». Полез, а на ней и лифчика нет, начал чесать, а она вроде бы ненароком повернулась, и рука скользнула к груди. Сердце моё остановилось, когда грудь под рукой оказалась, меж ног, конечно, как цыган палатку натянул, а тут мать кричит: «Что ты там у этой шaлaвы забыл? Иди сейчас же домой!» Соседка резко повернулась и говорит ехидно-ехидно: «Юра, как у тебя женилка подрастёт, когда мать тобой помыкать не будет, тогда приходи, спинку мне почешешь и ещё что-нибудь».

Сказала и пошла в избу, вращая задом, а у меня от зла на мать, слёзы выступили. Уже тогда на РМЗ токарем работал, деньги получал. Разозлился и пошёл не домой, а к другу, со зла первый раз напился. Не помню, что мне мать говорила, что я ей говорил и говорил ли что, но мать перестала меня стращать. Через несколько дней набрался храбрости, но всё же, чтобы мать не видела, как молоденький, упрямый бычок набычился и заявился к соседке: «Всё, сказал я, женилка выросла, больше я не маменькин».

А соседка хохмачка, подходит и говорит: «Это мы сейчас проверим, посмотрим!»

Смеётся и лезет в штаны, а там аж ломит. До самой армии с ней проверяли, мать чуть с ума не сошла, когда узнала. «Куда, – кричит, – мне бабушку в снохи!» Мать померла, когда я служил, а соседка замуж вышла и уехала с мужем на Север.

О первых в жизни женщинах рассказывали с юмором, смеялись над своими неудачами в интимных попытках, но чувствовалось, что помнят о первых всё, как помнят в жизни обо всём первом и неповторимом.

Старшие по возрасту иногда с иронией начинали: «Сейчас молодым подай отдельную квартиру, да по отдельной комнате на ребёнка, если ребёнки разного пола. А как мы жили? Что ни семья, то маленький колхоз, если у семейства земли мало, то какой раздел?» Кому-то надо было уходить в город, на производство. Уходили после, а до ухода жили все вместе, спали все в покат, полати редко у кого были, полати много места занимают, а на всех, если ставить койки, то тогда вообще в избе не повернёшься. Молодым охота, а пацанам охота подсмотреть. Во время праздников, да в лунные ночи, когда молодым невтерпёж, всё видно. Братья е…ся, а у тебя всё внутри горит. Повзрослее стал, насмотрюсь, у девчонки так и начинаешь шарить, она живая, молодая, тоже насмотрелась, огнём пылает, глядишь и ребёнок завязался, жениться надо.

Далёкая для Владимира школа казалась ему с некоторых пор чем-то вроде детского садика, где за тобой и присмотрят, накормят и на ум наставят. Армия была строга и сурова, но и в армии солдат постоянно чувствует заботу и опеку. Институт предоставил студенту самостоятельность, давал нищенскую стипендию, на которую, только-только поддерживать душу в теле. Но институт казался, да и был, чем-то временным. Настоящая жизнь должна была начаться после получения диплома. И вот на практике молодой человек первый раз близко столкнулся с самостоятельной жизнью, с рабочим классом, пролетарием, гегемоном, хозяином страны и источником власти. С удивлением обнаружил, что кругозор самого ленивого студента намного шире, чем у большинства рабочих. Запрос рабочего был минимальный, требовали они немногого – дай нормальное снабжение в работе, чтобы можно было зарабатывать, а не выколачивать зарплату. Нормального заработка часто не было, и у всех были огороды, свиньи, куры. Жили почти все в своих домах, если можно домами было назвать халупы их двух комнат. Немногие жили в городских квартирах с минимумом коммунальных удобств и жалели, что сменяли домик на каменные сырые и холодные палаты. Они за городом брали участки под огород, а в сарайчиках у домов разводили живность. Владимир подсчитал средний доход на душу в семье, и вышло, что он, как студент, с подработками часто имел денег больше. Как понял практикант, редкий проходчик имел образование 10 классов, в шахту шли в основном бывшие деревенские парни, которые, отслужив в армии, возвращаться в колхоз не хотели. Для них, как в кино «Чапаев», все люди делились на наших «красных» и не наших «белых». Они верили всему, что узнавали из радио, газет и кино. Глядя на них, вспомнил рядового Кобзева.

С Дусей, которую он скоро называл прекрасною Дульсинеей, а это имя, надо признаться, ей понравилось, Владимир понял, что есть любовь и есть прекрасные интимные встречи, которые просто необходим человеку, чтобы считать человеческое существование нормальным. Бывает, что к человеку любовь ещё не пришла, а бaбу уже хочется, или, любовь пришла, но любимая не горит желанием разделить ложе. Да часто просто хочется, а что делать? Самая передовая идеология в мире ответа на этот простой вопрос не давала, хотя, как слышал Владимир от воевавших однокурсников, капитализм этот вопрос разрешил. Человек – есть человек, передовой ли идеологии, или самой отсталой, но когда очень хочется, у капиталистов можно пойти, и открыто купить себе «любовь», а наш мужик должен скрываться и терпеть, в ожидании светлого будущего?

Как-то он спросил об этом Дусю, та обняла его и в свою очередь спросила: «Зачем тебе, Вовка, всё это? Какое дело нам до заграницы, у них своя жизнь, у нас своя. Делай то, что тебе нравится, и никого не слушай, дураков в любой стране с избытком».

– Мы, бабы, – начинала она почему-то от имени всех баб, а не от себя лично, – привязчивы и влюбчивы, с тобой немного встречаюсь, а уже со страхом думаю, что скоро и расставаться предстоит.

– Ты же своего Кеху одного любишь, – напомнил он ей.

– Кеха – Кехой, он далеко, а ты вот весь рядом, потрогать можно, или еще чего сделать.

В начале августа им выпал длинный выходной, на работу предстояло выйти с часу ночи уже во вторник. И понедельник договорились провести на речке. Они успели привыкнуть друг к другу, вошли в норму. Дуся, если сравнивать, как она себя сравнивала с аккумуляторной батареей, уже к этому времени израсходовала всю излишне накопленную энергию, а накапливать, как сама считала, ещё не настало время. По всему она считала, что лучше иногда не дорасходоваться, чем перерасходоваться, как говорили на шахте, – сильно хорошо – тоже не хорошо. В короткое время они достигли гармонии. У неё были: опыт, знания и раскрепощенность от всех условностей, у партнера желание и сила. Что он с подачи жены считал до встречи с Дусей развратом, на самом деле, как считала Дульсинея, было самым, что ни на есть обычном делом.

Встретились они далеко от городка и ещё дальше ушли. Перешли речку и на противоположном берегу нашли тальниковую рощицу с мелким бархатным песочком.

– Да на кой он мне этот купальник! – заявила Евдокия, сбросив его с себя, представ перед другом во всей, захватывающей парня, наготе. Они упали на теплый мягкий песок....

– Расскажи что-нибудь интересное.

Владимир, поглаживая ей спину, начал рассказ: «Приходит нищий студент на речку, на нем одни трусы, и те давно не стираные, снял, постирал, положил на песочек сушиться, а сам заплыл подальше. Наконец устал и поплыл к берегу, а около того места, где разделся, видит, сидит прекрасная незнакомка и читает книгу. Студент пошарил ногой по дну, нашёл тазик, прикрылся и стал выходить, но ещё до этого он начал разговор с девушкой. Как вас зовут? Та ответила, узнал, что она студентка, тоже учится на филолога».

«Я слышал, – продолжал студент, выходя на берег и прикрываясь тазиком, – что филологи умеют читать мысли на расстоянии?»

«Да, – ответила девушка, улыбаясь, – вот вы думаете, что ваш тазик с дном, а он без дна».

Евдокия засмеялась, видимо, представив в роли студента своего друга, и спросила: «Это ты не про себя мне рассказал?»

«Это анекдот», – ответил он, пошли купаться.

– У моей подруги детства, рассказывала Дуся, лежа на мягком песке после купания, мать собой зарабатывала, работать не хотела. Жили они в бараке, считалось, что имели квартиру, а квартира – комнатка и кухонька, между кухней и комнатой была прихожка метра два, не больше. Когда к матери подруги приходил клиент, они с ним закрывались в комнате, и подружка тогда сидела на кухне. Нам с ней было очень интересно узнать, – чем это там её мать занята. В стенке кухни навертели несколько дырок, чтобы мать их не заметила, замазали варом, клопов было в доме много, клопов давили, и пятен было и без наших пятнышек много. С подружкой насмотрелись и лет в пятнадцать та начала жить с мужиками, а я, как дура, берегла себя для мужа, берегла свою целку как драгоценность, а зачем? На свадьбе пьяный муж залез и утром даже не помнил, – был на мне или нет. Начальство наше не прочь отведать молоденькой пи…нки, хоть на словах они все святые. На меня тоже пялят глазки, сам директор шахты не прочь был бы со мной ночку провести, одно думает, а говорит совсем другое. Особенно когда начинает разбирать заявление чьей-нибудь жены, когда её муж переспит с другой. А что тут разбирать? Рыба ищет, где глубже, а мужик бабу лучше.

Солнце перевалило за зенит, речка чуть слышно билась о берег, листочки тальника лениво шевелились от легкого дуновения ветерка. В берёзах, что виднелись на недалеком склоне горы, просматривались прядки желтизны. Владимир еще раз окунулся в прохладную воду, опустился рядом с подружкой и стал греться на солнышке.

– Обедать будем? – спросила Дуся.

– Сходи руки помой.

Она пошла на речку и скоро он услышал:

– А-а-а, Вовочка! Помоги!

Владимир вскочил и бросился на помощь, Дуся трясла рукой, за палец которой крепко вцепился клешнёй рак. Он его отцепил и бросил в воду.

– Зачем ты его отпустил?

– Пусть плавает, – засмеялся Владимир, – а ты бы его съесть, что ли хотела?

– Он же ещё раз может укусить, – объяснила Дуся, дуя на палец.

– Я вообще удивляюсь, – как это он тебя схватил.

– А я задумалась, опустила в воду руку и стала песочек на дне перебирать.

Владимир засмеялся, зашёл в воду и скоро изловил двух крупных раков, зажав в ладонях клешни. Дуся, взвизгнув, убежала, накинула халатик и стала на газетки выкладывать еду. Владимир быстро разжёг костерок и на палочках разогрел колбасу.

– Ты что их не боишься? – спросила Дуся.

– Мы пацанами, Дуся, уходили на речку, когда хотелось сильно есть, то снимали штаны, завязывали узлы и лезли в речку, набивали штаны раками. А кто-нибудь в это время в ведерке кипятил воду, вода закипала, и мы в кипяток вываливали улов. Раки из зеленых становились красными, мы их ели и ещё больше хотелось есть.

– А ты что оделась – спросил он.

– Да как-то неудобственно, – улыбнулась она.

Евдокия очень удивилась, когда её непьющий друг достал бутылку водки, раскрыл и налил по полстакана себе и ей. Она подняла вопросительно брови.

– Изредка, Дуся, можно.

– А я тоже взяла и не знала, как предложить тебе, – объяснила Евдокия, – а ты оказался догадливее, чем я думала.

После обеда они немножко подремали.

– Когда пойдём домой? – спросил Владимир.

– Как начнёт темнеть, – ответила Дуся и начала ласкаться.

Возвращались домой, когда солнце село. Евдокия, молча, прижималась к Владимиру.

– Володя, а я с мужем не жила так хорошо, как с тобой, – призналась она и объяснила, – там я была неопытной дурочкой, сейчас жалею, что, когда с ним дружили, я ему не давала, хоть он меня просил и умолял. Сколько времени мы с ним потеряли!

В августе месяце, с Ильина дня, уже можно было собирать голубику, которую здесь называли голубицей, поспевала черёмуха, малина, а грибов, в грибной год было много и всяких, на любой вкус, нужно было только ходить и не лениться. Владимир не ленился и прямо с работы уходил в лес, который успел в короткое время узнать.

– Ну, ублажил, накормил бабку, сынок, и ягодкой, и грибами, – хвалила хозяйка своего квартиранта, – спасибо Дусеньке, что направила тебя ко мне. Иногда Марина Егоровна рассказывала ему о старых, церковных праздниках, как их справляли, рассказывала об обычаях деревни, откуда была родом, и он видел, что в её глазах светилась грусть по былому.

– Детей нам с мужем бог не дал, я его потеряла в войну, он был моложе меня, и за это его родня меня не любила, а своей я и не помню. Когда она рассказывала о муже, то на её лице иногда светилась улыбка, а то сбегала скупая слеза, которую хозяйка смахивала привычным и быстрым движением руки.

– Хозяйка твоя, – говорила Дуся, – бабка военная. Любит меня, и точно знаю, что знает о нас, но режь, ничего и никому не скажет. Сейчас она замаливает грехи молодости перед богом, а по молодости знала, что такое жизнь и что жизнь дана однажды. Она любила, её любили. Детей у неё своих не было, потому она меня любила, да так, что мать случалась, ревновала меня к ней. Дружба их была крепка, долго Марина горевала после смерти матери и с того времени как-то быстро остарела. Кеху она не любит, мне этой нелюбви не высказывает, но чувствую, что мной и тобой она довольная. Иногда Евдокия мечтательно говорила: «Сесть бы нам с тобой, Володя, на поезд, сесть у окошечка и смотреть, как за окном идёт дождик, куда-то спешат люди, а мы едем, никуда не торопимся, и нам с тобой так хорошо, что слов нет рассказать, как хорошо. Шахта мне надоела, свой вредный стаж я выработала, если бы это был чисто бабский коллектив, то, может быть, было лучше, но я в таком коллективе не работала и не знаю, ужилась бы я с бабами, а в шахте мне надоели все шуточки, намёки, приставания. Но как подумаешь, куда я пойду работать, если шахту брошу?»

– А я вот, Дуся, к шахте только привыкаю, – засмеялся Владимир, тебе она надоела, а я только знакомлюсь с ней, как и с тобой.

– Со мной – это ладно, а вот к шахте я бы не советовала привыкать, я хоть на свежей струе воздуха работаю, а проходимчики всю пыль силикозную съедают и за гроши получают в конце концов cмepть. Шахты, милый, разные, а вот я буду у тебя одна, тебе я запомнюсь. Да и ты у меня такой будешь один, – закончила она на грустной ноте.

Чем больше было его грехопадение с Дульсинеей, тем меньше он вспоминал о жене, и почему-то ему чаще думалось о Томке. Что она там поделывает на своей практике, на Урале? Всё надеется на меня или может, нашла мужа?

Он часто ловил себя на мысли, что окончательно запутался в трёх женщинах. Вспоминал где-то слышанную шутку, что вот если бы все достоинства разных женщин да соединить в одной, то этой единственной цены бы не было. От всех достоинств Галки, которые он находил у неё до этого, оставалось только одно – это её образованность и привлекательность для глаз. Наверное, правы мусульмане, размышлял он, что берут в жены нескольких женщин и тем самым достоинства одной они присоединяют к недостаткам другой и компенсируют их таким образом. А если сложатся только недостатки? Об этом даже думать страшно.

А возможно, думал он, соединяя достоинства разных женщин, муж имеет в своем воображении одну идеальную жену. Но он не мог даже на мгновение представить себе эту троицу вместе. Галка только бы из-за своей эгоистичности, Дульсинея из-за своей ненасытности, Томка из ревности не захотели бы делить любовь ни с кем. Все достоинства Галки, которые он в ней находил, стали оборачиваться против неё, выдавая в ней эгоистку. Как он понял, вернее, начал понимать жену, ей нужно было, чтобы, в первую очередь, ей было бы хорошо. Теперь ему казалось, что замуж она вышла за него, рассчитывая больше на обеспеченное будущее, чем на нищее настоящее его положение. Всю студенческую бедность она переносила как нечто временное, не жила, а терпела и временно мирилась. Наверное, думал он, стоит мне бросить учёбу, как она постарается уйти…

«А если бы на её месте была Томка?» – размышлял он, и какое-то тёплое чувство начинало заполнять его, ему иногда становилось очень хорошо только от одной мысли, что Тамара есть, живёт и иногда думает о нём.

Смена летом, с семнадцати часов, была самая невыносимая, особенно когда на дворе стоит тёплая и сухая погода. В дождь опускаться проще, чем в прекрасную погоду. Ох! Как неохота в такое время оказаться в сыром, мрачном подземелье. Но у этой смены есть и свои плюсы, главный плюс – это отсутствие начальства и лишних служб в шахте. Иногда вниз опускается один горный мастер. Он свой парень, который часто кричит, шумит и материться, но редко может кого-то серьёзно наказать. Тянутся рабочие для спуска в шахту до последней минутки. Смена должна длиться шесть часов, но редко, когда комплексная бригада успевает уложиться в это время. Если в бригаде есть взрывник, то в нарушение всех правил ТБ и инструкций, ему остаются помогать и часто проходчики выдаются на-гора, когда в шахту заходит очередная смена. Владимир не любил опускаться в забитой шахтерами последней клети, шахта была не опасной по газу и пыли, поэтому курили и в клети, и в забоях, ехали, курили, а окурки опускали кому-нибудь в карман, когда огонь доставал до тела, то подожжённый начинал суетиться, соображая, в чем дело, а окружающие ржали.

Как-то Владимир опускался рядом с Евдокией и покаялся, что сделал это.

– Студент! Ты это куда с такой красавицей направился?

– Дуся! Не слушай его, он женатый, – кричали им другие.

Они отшутились, но наперёд решили не давать повода даже для шуток. Изредка вместе опускались или выдавались в одной клети, не обращая внимания, друг на друга. На горизонте молча, расходились, она уходила к себе в зарядную, он шёл в забой, в котором всегда была работа. Выезжать в числе первых он тоже не хотел, если клеть подавалась на нижний горизонт, минуя верхний, то верхние любили подшутить над выезжающими из шахты. Верхние обливали нижних весьма оригинальным способом. Для гидроизоляции патронов взрывчатки, когда в шпурах есть вода, используются резиновые изделия №2, в которые и упрятывают 20-ти сантиметровый патрон взрывчатки. В это изделие можно налить до полуведра воды, а в два и целое ведро. Когда клеть проносится мимо проходчиков верхнего горизонта на полной скорости, верхние успевают бросить в ствол два, три таких пузыря, резина лопается, и на шахтеров обрушивается водопад воды. Летом кроме смеха это ничего не вызывает, но зимой в сорокаградусный мороз да с ветерком …. Шахтёры знали и ожидали, что их обольют, поэтому заранее, перед горизонтом прикрывались и заранее, хором орали: «Гандонники»! А верхние со свистом и улюлюканьем бросали резиновые пузыри в ствол.

Иногда у шахтёров вспыхивает страсть к обмену часами, это напоминает эпидемию, которая заражает буквально всех. Тогда меняются все и всюду, но соблюдают при этом нехитрые правила обмена. Если кто-то не знает или забывает про правила, его надувают самым бессовестным образом и шутят до тех пор, пока не попадётся на обмане следующий.

«Шух»? – вдруг спрашивает один другого, когда шахта заболевает обменом, если тот отвечает, – «шух», то первый спрашивает, – баш на баш? – это нормальный обмен, то есть нормальные ручные часы обмениваются на такие же ручные.

– Махнём, не глядя? – и, если уточняется, – без возврата? – тут держи ухо топориком, за часы могут вручить отвёртку, но отвертку можно получить и в обмен на часы с нарисованным циферблатом или на детские часики.

Часто перед сменой, в раскомандировке по общему согласию все, кто имеет часы, снимают и складывают их в чью-нибудь каску. Их перемешивают, и затем каждый по очереди тянет часы из каски, бывает, что кто-то вынимает и свои, кто-то хорошие, кто-то плохие и затем всю дорогу на работу обсуждают обмен. Тут находились свои жулики, которые специально на руку надевали часы с браком, такие ходили подолгу, а хорошие сразу же изымались.

Среди равных членов бригады с равными разрядами полного равенства не было. Один работал, другой делал вид работы, от таких бригада старалась освободиться, отправляя их работать повремённо. Судили проходчики о каждом по-мужицки просто и ясно, одного брали в любую бригаду, другого иногда терпели из жалости к его семье или брали только по указке начальства.

Скоро бригадир предлагал Владимиру: – Володя, тебе диплом, как хомут на шею, оставайся в бригаде, через полгода максимум я из тебя первоклассного бугра сделаю, диплом в наше время – лишняя обуза, лишняя ругань и лишняя ответственность.

– Проходчиком я всегда успею стать, а диплом, как говорят умные люди, карман не оттянет, – парировал Владимир. С бригадиром было интереснее говорить, чем с остальными рабочими. Мыслил он широко и по-мужицки мудро.

– Я местный, родня тоже вся местная, дед по отцу жив, а вот отец мой умер от силикоза, царствие ему небесное. Здесь жили забайкальские казаки, у которых была земля своя и тут вообще не знали о кулачестве. Были здесь и зажиточные, на земле самой природой сделано так, чтобы равенства не было, ты, наверное, обратил внимание, что даже в бригаде не все работают одинаково, нельзя от людей требовать того, чего человек не может сделать. В 30-х годах личные хозяйства стали разгонять, а казачков начали загонять в колхозы, как зеков в зоны. Колхозники быстро усекли, что сопротивляться властям – себе в ущерб, и стали работать так, что абы день прошёл да был выработан минимум трудодней. Потом, когда рабочим дали паспорта, колхозников обделили, а куда сунешься без паспорта и трудовой книжки? Молодежь быстро сообразила, как уйти, девчата стали выходить замуж за городских, а парни после армии перестали возвращаться домой.

Завёл Владимир как-то разговор о колхозах с хозяйкой.

– А чего хорошего-то? Чего хорошего-то, сынок, от них? Хозяйства мужиков порушили, согнали всех в один колхоз, кто работал всегда, а кто век не работал. Не зря говорят, что бог лес не уровнял, а людей тем более. У нас здесь кто худо жил? Тот, кто работать не хотел, кто ленился. Ленивые, обычно, много и красиво говорят, так вот эти ленивые в скором времени повыбились в начальство, а непутёвые они непутёвыми и остались.

– При царе, Марина Егоровна, лучше жили?

– Ну как тебе, сынок, сказать? Питались намного лучше, а вот с одеждой, с одёвкой хуже было, не было электричества, тракторов, машин. Не было ни кино, ни радио. Но народ как-то душевнее был, не был таким жадным и был приветливее.

Бывшие колхозники – новые шахтеры радовались, что убежали из колхоза, опытных шахтёров работа не радовала, и они часто вспоминали недалекие сталинские времена, когда шахтёрский труд ценился и хорошо оплачивался. Теперь всех выручало подсобное хозяйство, на котором шахтёр работал вторую смену.

Однажды Владимир спросил подружку: – Дуся, допустим, я твой Кеха, которого ты полюбила, которого ты любишь, но я как мужик тебя не устраиваю, вопрос – ты бы жила со мной?

Она молчала долго, потом ответила: – Жить бы, возможно, и жила, но за верность лебединую не ручаюсь. Всему своё время, девчонка любит душой, потому что не понимает, что в семейной жизни главное. Та любовь прекрасная, как весенние яркие цветочки, но цветочки отцветают и созревают ягодки, которые тянет попробовать. Когда распробуешь эту ягодку, то выходит – ягодки-то слаще цветочков. Могу сказать, что если бы не Кеха, то я за тобой пошла бы хоть на край света.

– Дусь, а у тебя не возникало желание хоть однажды рассказать своему Кехе о своих грехах?

– Ты что, парень, – возмутилась она и даже села, – пусть живёт в приятном для него неведении и подальше от нового смeртoубийствa. Такой дурак, прости меня господи, что о муже так отзываюсь, какого свет не видывал. Давай-ка, милый, напрасно не будем травить друг другу души. Все мы по глупости говорим, что жить друг без друга не можем, а вот живём и не пропадаем. Я без своего, он без меня, ты без своей. Когда уедешь, будем скучать, тосковать особенно в первое время, но жить будем. Так что не думай лишнего о бестелесной любви, она по молодости сладка, а после другая приходит, ещё слаще. Может быть, когда рожу, то успокоюсь, появятся новые заботы, новые хлопоты и на мужа у меня не будет хватать времени, не знаю. Может быть, за ребенка еще больше полюблю мужа, не знаю.

Не ведала Евдокия высоких материй, ей было хорошо с Владимиром, ему с ней, а обоим это хорошо было вдвойне. В мужчине она видела, прежде всего, мужика, всё остальное для неё было не так важно.

– Конечно, как с тобой, жить лучше, не пьешь, не лаешься как кобель, не куришь и вообще мужик грамотный, а уж по ночам! Но и Кеха, когда не пьёт и не ревнует, тоже ничего мужик. Рассуждала она довольно оригинально, и слушать Владимиру было её иногда очень интересно, на вопрос, почему в её лексиконе нет слова "женщина", она со смехом объяснила:

– Да какие мы, милый, женщины? Бабы мы самые что ни на есть настоящие. Женщина, в моём понимании, должна быть высокообразованной, культурной, не работающей, ухаживающей, за собой. Если женщина хочет работать, то должна работать на своей женской работе, например, врачом, учителем, швеёй, то есть там, где не надо ничего ворочать так, чтобы матка опускалась. Женщина должна быть такой, какой их показывают в старинных книгах и в кино о старой жизни. А где их в нашей жизни взять, настоящих-то женщин? Да и женщины делятся и в хорошем обществе на настоящих и на баб. Одни при любом правительстве и при любом строе будут рожать столько, сколько бог пошлёт. Такие бабы как коровы, другие, наоборот рожать не будут ни при каком строе даже за сладкие коврижки, из таких баб и были комиссарши во время революции. А есть бабы, например, я и ещё очень много подобных мне, которым дети нужны, но для которых уже трое – очень много. Если бы наше правительство, кроме медалек за детишек, давало ещё матерям и денежную помощь, на которую можно было бы растить детей, то троих иметь можно было бы. Но тут нужно выбирать, – или рожать, или жить ещё и самой хоть в маленькое, но своё удовольствие. На мужиков сейчас надежды мало, иной кормилец зарабатывает меньше жены, так что дурному правительству бабы рожать не будут, как кошки. Женщина есть женщина везде и всюду, пусть она считает и называет себя бабой, но и баба хочет любить и быть любимой, любая хочет, чтобы её любили, поэтому, начиная встречи, она интересуется, – нравится ли она, и чем? Когда узнает, что нравится, то тут у женщины возникает другой, важный, вопрос, – а ты на мне бы женился? Да и мужчине далеко не безразлично кому-то нравиться.

Как бы они ни храбрились и не красовались друг перед другом, но час разлуки приближался, и лица их всё чаще туманило предстоящей грустью. Доверяя друг другу сокровенное, человек этим самым как бы доверяет другому свою судьбу, близость подводит единую черту под этой парой, приводит их к одному общему знаменателю, чем и роднит их. Первой не вытерпела Евдокия и спросила: «Уедешь, вспоминать будешь?»

– А ты, как сама думаешь? – в свою очередь спросил Владимир.

– Думаю, будешь, – ответила она с грустью.

Хоть август и считается летним месяцем, но осень с каждым днём всё ближе и всё больше начинает заявлять о себе. Заморозков ещё не было, но ночи выстывали, и утром было прохладно. Голубика исходила соком, грузди были всюду, чувствовалось, что новых нет. Грибы старели на корню. Владимир, переколов дрова хозяйке, всё чаще днями уходил в лес, окрестности он успел изучить и мог забираться далеко, не боясь заблудиться. Местность была схожей с его родиной, те же отроги Яблоневого хребта, те же сопки, такие же распадки и те же грибы и ягоды в привычных для них местах.

Набрав грибов и ягод, если был один, ложился и смотрел в небо, смотрел на кроны берёз и слушал, как ветерок шумит листвой. Желтизны в берёзах прибавлялось с каждым днем, на осинах проявлялась краснота, ковыли созрели и при ветре катили по сопкам седые волны. Вдали созревали хлеба, и сердце Владимира сжимало тоской от мысли, что скоро нужно уезжать.

Работа в бригаде шла всё так же: то работа была, то простаивали в ожидании порожняка. По-прежнему работали одни «дикари» – скоропроходчики, делая план за всех. «Дикари» давали план по проходке, другие давали план по руде, в одном из блоков пошло видимое золото, и этот блок постоянно готовили к бурению и к отпалке. Боясь хищения металла, старались быстрее пройти этот участок, отбить, завалить, спрятать под невидимым, и туда порожняк подавали иногда даже раньше, чем «дикарям». Во время простоев парни сидели, курили, иногда спорили до хрипоты, материли начальство.

– Ты вот, студент, грамотный, – горячился Щербаков Сашка, – объясни мне малограмотному работяге, почему я должен сидеть и не работать? Государству, все знают, простои не выгодны, государству выгоднее, чтобы я не курил, а давал метры, почему я простаиваю?

– Да откуда я знаю, – отвечал Владимир, – рассуждаешь ты логично и здраво, должны мы работать, а не сидеть, и я с вами вместе сижу и теряю заработок. Если брать интересы шахты, государства, то главное план. А если рассматривать выполнение плана с точки зрения каждого из нас, то выходит, что мы шахте вроде бы чужие. Родным всё есть, а не родным нет ничего, интересы шахты идут вразрез с интересами бригад. Если мы все станем «дикарями», то тогда вообще никому ничего не хватит, даже сжатого воздуха не будет, то есть бедность наша вредит всем нам.

– Это мы и без тебя давно знаем, нам не понятно, зачем собрали нас сюда, а работать нормально не дают, если не можете обеспечить, зачем нас собирать, зачем опускать в шахту, мы и дома бы сидели, так дома, по крайней мере, тепло и сухо.

Владимир, анализируя работу бригады, пришёл к выводу, плановая система хороша, но план связывает не только рабочего, но и шахтоуправление, и всех вышестоящих. Перевыполнение плана было невыгодно, вызывало нехватку материалов. Материалы это полбеды, вся беда, за которую снимали не только штаны, но и выгоняли из партии – перерасход фонда заработной платы. Владимир вдруг понял, что зарплата за его труд уже рассчитана на пятилетку вперёд, и больше он может получать только за счёт кого-то. Таким образом, «дикари» работали за них и получали их долю. Парадокс, но отличная работа шахты в целом была невыгодна и приносила массу неприятностей.

## Глава 14

Что-то сломалось в душе Владимира. Главное было то, что он не считал себя изменщиком. В очередной раз проводил Евдокию и старался заснуть, но сон не шёл. Когда он ещё только дружил с Галкой, когда та была девчонкой, она жадно хотела уединенных встреч. Теперь же интимную жизнь она считала вынужденным действом брака, и он начал сомневаться, так ли ей было хорошо с ним?

Простая баба, Евдокия, делала с удовольствием всё, что ей хотелось делать, всё у неё получалось просто и естественно, как будто это все, так и должно быть, как она это делает. Внешне спокойная и невозмутимая, с плавной и неторопливой походкой и такими же неторопливыми движениями, она вся преображалась, когда прикасалась к нему, она становилась подвижной, непредсказуемой в своих поступках. Активность её была беспредельна. А вот с женой всё было как раз наоборот, шустрая в жизни, в постели её движения тормозились, движения становились как в замедленной киносъёмке. Он слышал и не однажды, что если один из супругов начинает сравнивать свою половину с кем-то, то это уже начало конца семейной жизни. Сравнивание – это путь познания и самосовершенствования, выбор лучшего, в последнем жена проигрывала по всем статьям простой бабе. Прекрасная Дульсинея вносила разнообразие и в том, в каком виде она представала перед ним. Постоянно добавляла какие-то мелочи, отчего Владимир понял, что даже мелочи могут разжигать страсть.

Однажды она спросила его: «Володя, а если бы я сама к тебе не пришла, ты бы приударил за мной?»

– Нет, – ответил он.

– Что, так бы без бабы всё лето и прожил?

– Да, – так же коротко ответил он.

– Жалеешь, что встретился со мной?

– Нет. С тобой я много что понял.

– Что именно? – спросила Евдокия с чисто женским любопытством.

– С тобой, Дуся, я мужиком стал, – сознался он.

– Как это мужиком? – засмеялась подруга.

– Понял, что могу приносить радость женщине, как женщина мне. Мы поженились, жена ничего не знает, я такой же. Когда я дружил с ней, мне тогда было с ней гораздо интересней, всё в первый раз, всё неожиданно, всё захватывающе интересно: первый поцелуй, сама, наверное, помнишь, как это всё происходит первый раз и что чувствуется при этом. Потом, когда поженились, мы начали, как считали оба, нормальную супружескую жизнь, её это устраивало, я считал, что всё так и должно быть. Правда, мне этого было мало, но жена убеждала, что я должен считаться с её желаниями и не настаивать.

Когда у меня случилась коротенькая связь с другой женщиной, то у нас это было коротко, она наскучилась, я хотел сильно. Вернулся домой, пытался изменить жену, но она оказалась верной себе. Это такое деликатное дело, что грубости нельзя проявлять, спросить не у кого, а если спросишь, начинают смеяться, приходится до всего доходить практикой, а это уже можно назвать изменой.

– Надо бы, милый, тебе до жены до баб походить, – посоветовала Дуся и тут же засмеялась.

– Ты что веселишься?

– Да вроде заколдованного круга, – надо учиться и учиться нельзя, из-за спины выглядывает измена. Когда я бываю у своего благоверного и вижу, дай им бабу, растерзают, такими жадными глазами глядят, что не по себе становится. Волю отобрали, но хотя бы раз в месяц баб к женатикам пускали бы. Они там от дури такое творят…. Посмотрю я на наших мужиков и мне кажется, что это быки, утром встали, поели и ушли на пахоту, после работы, если не пьют, то пришли, поели, на бабу и спать, – и так изо дня в день. Получки и авансы – пьянки, лишние неприятности, а то тюрьма или могила, у нас как? Мужик вмазал, и то за ружье хватается, то на мотоцикл садится, хоронят-то, если не силикозника, то трагически пoгибшeгo.

Зная, что им скоро расставаться, они как пассажиры поезда случайно встретившиеся, которым скоро расставаться навсегда, вели задушевные разговоры, доверяя друг другу такое, что в других случаях они бы не решились высказать. Они, как бы исповедовались друг другу и снимали с себя невидимый душевный груз, который иногда становиться нести не под силу. Они не боялись быть не так понятыми, многое, из того что рассказывала ему Евдокия, она больше не могла здесь никому доверить из-за боязни, что этот разговор пойдёт дальше. Она рассказывала, а он внимательно её слушал до тех пор, пока ей самой не надоедало говорить и до тех пор, пока в ней не начинало загораться желание перейти от слов к ласкам.

– Да! Что бы я делал без тебя, Дульсинея в пьяной общаге? – шептал Владимир, – ты мне стала затянувшимся праздником и боюсь, что после него у меня останется длинная-предлинная грусть.

– Володя! – взмолилась Дуся, – не трави душу. Выключи свет, давай полежим, молча с тобой ни о чём не думая.

По дороге домой она ему вполголоса поведала: «В ремесленном у нас работала кастеляншей не то цыганка, не то еврейка, Инесса Павловна, умела она гадать на картах, нам, ссыкушкам, было тогда интересно знать, что нас ожидает. Однажды она сидела у нас, и девчонки упросили её погадать, я уже не помню, что она другим говорила, но когда раскинула карты на меня, то быстро собрала и замолчала. Я спросила: «Что же мне выпало?» Она помолчала и тихо сказала: «Плохо, девка, плохие карты тебе выпали, больше плохого у тебя будет, чем хорошего». Как я её ни пытала, что же это за плохое, она мне ничего конкретного не сказала, мол, она и сама не знает, знает одно, что карты плохие. Когда с Кехой всё это случилось, тогда я и вспомнила гадание. Кеха – это плохое, а ты – это хорошее, как в ненастье солнышко, лесное солнышко с горячим лучиком, который меня согревает».

– Да, нет, Дусенька, ты солнышко.

– Ты для меня солнышко, я для тебя, – прошептала она, – жить хорошо, Володя, когда душа и тело согреты ласками.

Не стал он ей рассказывать, что еще до армии, когда они первый раз приехали в Иркутск, с другом однажды оказались на железнодорожном вокзале, и там ему цыганка за десять рублей предсказала, что до 30 лет у него не будет семьи. Семью он завел, если бы Евдокия не рассказала ему о гадалке, то он бы и не вспомнил, что тоже однажды за червонец пытался проникнуть в будущее. Вместо этого он рассказал про свою yмeршyю соседку.

– Рядом с нами жила одинокая женщина, звали её, как и тебя, Евдокией, я её звал тетя Дуся. Чтобы хоть с кем-то дорогой разговаривать, она брала меня в лес, места она знала в лесу как грибные, так и ягодные и в любой год была и с тем и другим. Однажды она меня позвала съездить на Онон за черёмухой, я знал, что там змей видимо-невидимо. Она меня успокоила, когда я ей сказал, что я бы поехал, но очень боюсь гадючек. Она улыбнулась и пообещала мне, что не только ни одна меня не укусит, а ни одна мне даже не встретится. Я ей поверил, поехал. Перед кустами черёмухи она меня остановила и велела подождать, сказала, что пойдет и прогонит всех змей. Ждал я не долго, но, когда она позвала и мы рвали черёмуху, я действительно не встретил ни единой гадючки. Мало того, когда я ей сказал об этом, она мне сказала, что я вообще могу их не бояться, пока не сгниет белый камень. Вспомнил я о ней на службе, а служил на Дальнем Востоке, где змей очень много и за всё время я не повстречал ни одной! Вроде бы в разную чепуху не верю, но тут даже не знаю, что и подумать?

– А я верю, – прошептала Дуся, – когда ты уедешь, пойду к твоей хозяйке, пусть поладит, снимет тоску-кручину.

Жила Евдокия по улице Советской, он жил на квартире у Марины Егоровны по 2-й Горняцкой, а провожал он её по улице Красноармейской. Раньше, как говорили старые люди, по названию улиц можно было быстро узнать город, в котором эти улицы были. Этот же городок был безлик, если бы кто-то перечислил все улицы, да и не только этот городок не имел лица, даже старые потеряли свои лица. Улицы с одинаковыми названиями были во всех городах и посёлках. В каком городе не было улицы Ленина? В Иркутске одни Советские улицы перевалили за десяток. В любом городе можно было встретить улицы Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Кирова, Коммунистическую, Советскую, Партизанскую, Пролетарскую и т.д.

Не доходя улицы Советской, они попрощались, он встал в тень и дождался, когда в окне загорелся свет. Удостоверившись, что она дома, пошёл к себе, вернулся и сразу уснул.

Свои дела, связанные с практикой, студент запустил основательно, отчёт даже не начинал писать, документы не собирал, поэтому решил бросить работу за неделю до конца практики. Когда он об этом сказал Евдокии, та заявила, что уйдёт на больничный тоже на неделю.

– Как на больничный? Да ещё на неделю? – удивился он.

– Уметь надо, – засмеялась Дуся, – можно иметь больничный не болея.

В отгул уходить вместе с тобой – подозрительно, лучше я заболею дня за два раньше твоего расчёта. Внезапно её лицо озарилось, и она спросила Владимира:

– Володя, если я тебе сделаю бюллетень на недельку, ты останешься? Я сама выйду на работу, ты дособираешь себе материалы, отдохнёшь, выкопаешь бабке картошку, да и со мной побудешь…

– Давай, – ответил он, не задумываясь, так как сам хотел попросить какую-нибудь справку на шахте, ну а бюллетень! Где ты его возьмешь?

– Да есть у меня подруга, работает врачом, однажды я оказала огромную услугу её мужу, потом мы с ней сблизились и иногда, когда мне надо, она мне помогает «заболеть».

– Что это за услуга?

– Избавила от тюрьмы, от огромного срока. Года четыре назад у нас на шахте закрыли в бытовке туалет, а на улице уборная стояла без дверей, дело было под вечер, и я пошла за штабель крепёжника. Сняла штаны, сижу и оглядываюсь, вдруг вижу, парень идёт ко мне.

– Кто такая?

– А ты кто такой? – спрашиваю зло, – сама надернула штанишки, а он глаза таращит и спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Я ему, – золото промываю! Он мне суёт под нос удостоверение и говорит, – пройдёмте со мной. Завёл меня в кабинет главного инженера и там выяснил, что пописать ходила. Вышла, смеюсь, домой поехали, я мастеру рассказала, как меня чуть не посадили. Мастер, вижу, побелел от моего рассказа. Потом уже узнала, что там милиция засаду устроила, нашли шахтовое золото, спрятанное в пробных мешках, ждали, – кто придёт за ним. Меня после спрашивали, рассказывала ли я кому о своём задержании. А я им – про стыд свой рассказывать? Мастер этот после как бы случайно познакомил меня со своей женой, пригласили к себе на гулянку, мы с его женой понравились друг дружке и подружились. Он мне не говорил, я не спрашивала, но не маленькая, догадалась, что к чему. Мужик её, когда не пьет, – золото, но вся беда шахтёров, что часто пьют до поросячьего визга, а когда он напьётся, у него тогда не маячит, а так как пьет почти, не переставая, то у жены хроническое неудовлетворение, и чтобы не страдать, завела себе любовника. Иногда она со мной делиться своими бабьими заботами, проблемами, посидим, иногда вмажем по соточке поплачемся друг дружке и вроде легче становится. Не злоупотребляю своим знакомством с ней, но, когда надо иду, и беру. Как-то раз взяла, а она диагноз написала по латыни, мой начальник прикопался, – чем это я болела? Я ему говорю, – бабской болезнью, мало ли их у нашего брата, а сама пошла и спросила, что она там за латинская болезнь? Теперь пишет по-русски, понятно. Бабёнка хорошая, но вот тоже не повезло с мужиком.

– Дуся, как послушаю тебя, так у меня создаётся впечатление, что у вас в городке редко кто живёт нормальной семейной жизнью.

– А оно так и есть. Мужик напьется – не может, а баба пьяная – дырка чужая, а гужбанят здесь так, что назавтра не помнят, что накануне было.

– А Кеха твой, он красивый? – внезапно спросил Владимир.

– Тебя чуть ниже, меня выше, чернявый, шустрый, как стоптанный валенок, за что и сел. Чёрт знает, чем он взял за живое, чем-то понравился, видно судьба. Были ребята и лучше его, а вот понравился именно он из всех. Была я девчонкой, какой, ты уже знаешь, главное сохранила себя для него и вела себя с ним девочкой, которая всё видит и чувствует первый раз. Забеременела быстро, а тут он пьяный дурак приревновал и за нож схватился, я испугалась, аборт сделала, ничего не сказав ему об этом, он даже и не знает. Жду его, иногда мне кажется, что зря. Он запугал, я запуталась, из-за лишних разговоров даже никуда не езжу. Летом путёвок не достать, но зимой бывают даже бесплатные и дорогу оплачивают, но …. Беру отпуск еду к нему на свиданку, вернусь и сижу дома, если не вызовут на работу, отсыпаюсь. Приеду, реву. С ним я как корова, которую бык топчет раз в год. А я же не корова ….

Держать Владимира не стали, и расчёт произвели быстро, следующая за расчётом неделя проходила в темпе. С утра он ехал в шахтоуправление и собирал материалы, помог бригадир и работники из маркшейдерского отдела, которым он иногда помогал. На шахте был до обеда, с обеда дома писал отчёт. Дуся приходила так же, когда было темно.

– Влюбилась я видно в тебя, Вовка, капитально, – объявила она, – а ты не влюбился?

– Привык. Наверное, мне тебя будет сильно не хватать, буду тосковать.

– Бросай, милый, свою и сойдёмся, – предложила она вдруг.

– A Кеха?

– Да ну его, недоделанного, – бросила она и замолчала надолго. Помолчала, смахнула слезинки и сказала со вздохом: – Нет! Видно, помаячило счастье, и только-то.

В этот день, когда она ему рассказывала о своей юности, шёл дождик. Он, то стучал громко в крышу времянки, то затихал, скоро послышалось журчание ручейка в неглубоком кювете, который проходил рядом с времянкой. В комнате было тепло и светло, вернее стоял интимный полумрак, который располагал к откровенному разговору и сладкой дрёме.

– О чём ты думаешь, милый?

– Обо всём и ни о чём, Дуся, разные приятные мысли, как бабочки, порхают в голове, а я не могу ни одной поймать или остановить, не могу сосредоточиться, – ответил он, приоткрыв глаза.

– А ты не думаешь, что нам скоро расставаться?

– Об этом я не хочу даже думать, Дусенька, – ответил он. – Сердце кровью обливается, когда представлю, что мы расстанемся, привык я к тебе, Дусенька.

– Проводи меня, милый, у меня завтра дела, хочу выспаться, а завтра и приду пораньше, и уйду попозже.

Пока сходил туда и обратно, Владимир, вымок весь, хоть и проливного дождя не было. Если бы сам всевышний пролетал над городком в эту ночь, то кроме нескольких тускло – светящихся фонарей никого и ничего не заметил бы. Пролетающий не обнаружил бы признаков жизни, даже собаки, укрывшись от дождя, не лаяли, было темно и сыро. Шёл Владимир прямо по лужам, их не было видно, и один раз в кромешной темноте чуть не налетел на столб. Вся сибирская глубинка была такой – не устроенной, не освещённой, и вся была краем бездорожья. Ни дорог, ни нормальных квартир, ничего запоминающегося, хотя золота, одного золота, было добыто из недр столько, что каждый мог быть миллионером, но золото несло населению не благополучие и процветание, а бесчисленные силикозные смерти и умирание природы. Везде и всюду руду обогащали цианидом – опасной дрянью, всюду хвостохранилища oтрaвляли речки. А вокруг золотодобывающих шахт лес вырубался на десятки километров, и никто его не собирался восстанавливать.

Проводив Дусю, Владимир вернулся домой, лёг и задумался. Скоро дождик убаюкал его и приснился ему институт, будто сдает он географию. Билет, который вытащил, он абсолютно не знал, и старшина батареи, которому вышел отвечать, вкатил ему три наряда вне очереди. Пошёл он драить полы в казарме и по дороге встретил Томку, она ему, взяв под козырёк, сообщила, что вышла замуж и ждёт ребёнка. Проснулся, посмотрел на часы, время было вставать, бежать на автобус и ехать на шахту. Небо было в тучах, дул ветерок и довольно свежий.

Отчет его о практике продвигался успешно, как и сбор материалов. Ребята из маркшейдерского отдела насиньковали чертежей и у него отпала необходимость их копировать. Насиньковали различных паспортов и проектов. В плановом отделе он поулыбался женщинам и получил все копии планов, таблицы, тарифы и должностные оклады. За литр водки получил удостоверения: крепильщика, бурильщика и все остальные права за исключением прав взрывника. Все права он получал обучением на курсах вне рабочего времени и проявил при этом знания не менее чем хорошие.

Вечером Дуся принесла бюллетень, заверенный круглой, гербовой печатью, по которому значилось, что он скоро заболеет и будет амбулаторно лечиться от острого респираторного заболевания…. Другой бланк дала ему чистый, с печатями.

– Этот на всякий случай, если захочешь «поболеть», например, на каникулах. Пока «болеешь», картошку Марине выкопаешь, да и мы подольше побудем с тобой. Хоть и не надышимся, но всё же…

Написав отчёт, он продолжал появляться в управлении, где толкался часа два, три, когда его спрашивали: «Что, материалы собираешь?» – утвердительно качал головой и показывал на папку, с которой не расставался.

Через день дождь закончился и, едва земля подсохла, принялся копать хозяйке картошку, погода после дождя установилась чудесная, но осень чувствовалась уже во всём. Всё давно отцвело и отпело, всё вызрело или вызревало, в лесу с ягодников с шумом срывались отяжелевшие рябчики, зайцы, видимо, чувствуя, что это не охотник, не спеша покидали лежанки и неторопливо убегали от Владимира. Новые грибы не появлялись, старые засыхали на корню, чернели и радости от находки не вызывали. Владимир их срывал и накалывал на сучки берёз и осинок, а подберёзовики встречались со шляпками величиной с большую тарелку.

Когда Владимир собирал материалы для отчета, Евдокия работала в первую смену, это их устраивало. Барометр Евдокии предсказывал дождь.

– Где это тебя, Дуся, угораздило получить перелом?

– А что у нас на шахте негде? Выехала во вторую смену, сапоги мокрые, а на-гора трубу прорвало и лесенку залило, ступеньки обмёрзли. Я и покатилась по лесенке на заднице, если бы только скатилась, то синяками может быть и отделалась, а там на моё несчастье оказалась железячка, она вмерзла в лёд, нога и попала в эту вмёрзшую петлю. Я слышала, как кость хрустнула. Теперь вот на память мне досталась боль перед непогодой.

Всё складывалось самым лучшим образом. Он написал отчёт и отдал его на проверку главному инженеру, который считался руководителем практикующих студентов, тот взял отчет и спросил: – Торопишься?

– Да нет, – ответил Владимир.

– Дело в том, что дня на два-три я уеду в область, могу проверить после возвращения, это тебя устраивает?

– Вполне, мне нужно перечертить схему вскрытия месторождения, да и кое-что по мелочам собрать, – ответил Владимир и теперь мог любому, кто бы заинтересовался его задержкой с отъездом, сказать: – Сдал отчёт на проверку, а главного в область вызвали, жду.

Предыдущие годы он постоянно торопился и был вечно обязан и вот вдруг, он никому не обязан, и никуда не торопится. Первое, что ощутил, это полную пустоту в себе. Первый раз он ни от кого не зависел.

Это была свобода, которой он до этого не знал, первый раз он не знал, что ему делать, как убить время. Поговорил с хозяйкой, взял у неё ведёрко и пошёл в лес. Километрах в пяти от городка виделась тарелкообразная впадина между сопками, где он не был и поэтому сразу направился туда. Дороги накатанной не было, чтобы можно было доехать хотя бы на мотоцикле, да и ходить было далековато без протоптанных тропинок. Часа через два он был на месте. Берёзы, осинки и молодые сосёнки с молодой порослью багульника встретил он, и стал подниматься на самую высокую точку водораздела, посмотреть оттуда на открывающийся простор. Когда поднялся, попал на ковёр брусничника с красной и крупной ягодой. Кругом, насколько было видно с высоты, тайга покрывала сопки, напоминавшие огромные, застывшие волны, небо, затягивала белёсая пелена, которая сулила изменение погоды. Налюбовавшись местными красотами, начал собирать ягоду. Брусника была кисточками, и было её много, так много, что он, не торопясь, набрал ведёрко, сожалея, что взял маленькое.

Набрал ягоды и сел на плоский камень. Первый раз у него не было радости отъезда и не было радостного предвкушения от встречи с Галкой. Он уже стал понимать, что великой, всезахватывающей любви у него не было. Вся его любовь с Галкой была ничем иным, как разжиганием у него страсти женой, и дозированием этой страсти. Он постоянно хотел её тела, её ласки, и он получал всё это, но строго отмеренными порциями, как солдатскими пайками, которые не приносили перенасыщения и позволяли держать его в постоянном желании. Как в солдатском рационе, в их жизни с женой не было ничего лишнего, не было никаких разносолов и деликатесов, ничего остренького, всё, что только жизненно необходимо и без добавки. Поэтому, отведав запретного, его потянуло к Евдокии, а вот душа его стремилась всё больше к Томке.

Томку он не желал, он хотел её хоть изредка видеть и хоть изредка слышать её голос. От Тамары на него нисходила, как божья благодать, и она несла ему душевное спокойствие. С ней ему становилось так же хорошо, как в детстве, когда он болел, и рядом с ним находилась мать.

Ветерок дул на него, когда он возвращался. Ветер нёс запах дыма и запах жареной картошки и чем ближе он подходил, тем запахи становились гуще. Отсыпав полведра ягод для подруги, остальную ягоду понёс хозяйке, которая обрадованно заахала.

– Где же ты, сынок, натакался на нее? – спросила она, – да какая хрупкая! (крупная).

– Я ваших мест, как они называются, не знаю, но нашёл, если дождя завтра не будет, ещё принесу.

– Ты бы себе, сынок, оставил, – сказала хозяйка, на что он со смехом сказал:

– Куда я это всё дену?

– Ну, спасибо, уважил ты, сынок, нынче меня старуху! Спасибо! Спасибо и Дусеньке, что тебя отправила ко мне. Дай вам бог здоровья и счастья.

Он часто размышлял, – как назвать Евдокию? Шлюхой она не была в полном понимании смысла этого слова. Искать мужика заставляло отсутствие мужа и желание иметь удовольствие. Может быть, имея мужа, она бы завела и любовника, если бы мужа ей перестало хватать, главное в ней отсутствовало желание часто менять партнеров. Проституткой тем более её назвать было нельзя, – она не брала денег. Любовницей? Тоже не подходила, не была и подругой. Когда он её спросил, она ответила, – любовницей зови, я, кажется, влюбилась в тебя.

– Что же, Кехе отставка?

– А кто мне запретит любить сразу двоих? Тебя сейчас, его потом буду, так, пожалуй, будет лучше для всех нас.

Дуся пришла со стороны ограды: – Какие-то мужики стоят недалеко от твоей хибары и базарят, пришлось через огород идти, – объяснила она. Заметила ягоду и спросила:

– В лесу был? Хозяйке принёс?

– Был, это я тебе оставил, разделил вам с Мариной, нашёл много, если завтра дождя не будет, то схожу, ведра два наберу.

– Меня возьмёшь?

– Спрашиваешь! Комаров уже нет, да и там постоянно ветерок дует.

– Всё, идём, а сейчас давай-ка перекусим, ходила к подруге прямо с работы, кое-что достала. Пока шла, встретила знакомых, поговорили, и уже к тебе надо, даже домой не стала заходить. Поставь чайник, – попросила Евдокия и принялась накрывать на стол.

– Это что у тебя?

А чёрт знает. Что начальство жрёт, и я решила тоже попробовать. «На склад же заходила, редко хожу, но иногда бываю, если не ходить, то и забудут, что я есть на белом свете», – объясняла она, нарезая что-то вкусное на газетку. Какой-то голландский сервелат, секретарь на него лапу наложил, еле выпросила килограммчик.

– А это что?

– Польский окорок специального копчения, тоже чуть ли не со слезами на глазах просила, – улыбалась Евдокия. Выпивать будем?

– А что у тебя?

– Какой-то албанский коньяк, дешёвый, но, говорят, лучше нашего.

– У тебя что, везде подруги?

– Где мне надо, везде есть, – ответила она, – на том и живу. Что тебе, милый надо, всё могу достать.

Хоть и поужинал он уже, и не считал себя чревоугодником, но поел ещё раз, попробовав деликатесов, которые ест местное городское начальство.

– А губа у вашего секретаря не дура, – засмеялся Владимир, испробовав всего понемножку.

– Надо полагать, что в общепитовской столовке есть, не будет за общим столом, ему в ресторане накрывают отдельно на отдельном столике. Иначе нельзя, милый, он же слуга народа.

Что-то исчезло из их близости, не было прежнего единения, которое несло им наслаждение.

– Проводи, наверное, меня, милый, – попросила она, – дорогой договоримся, что нам завтра делать.

– Ты не на работу?

– Карпулиха мне смену должна, пусть отработает, я с ней договорилась, – сказала и выложила все свёртки, положив в сумку банку с ягодой.

– Ты что не берёшь дефицит?

– А что их взад, вперёд таскать, если завтра в лес пойдем, возьмём, да бабку завтра угостишь. На улице дул ветерок, звёзд не было видно.

Назавтра они собирали бруснику, дул ветер, срывался дождик, но только срывался, настоящего дождя не было, иногда в разрывах туч показывалась горячее солнце. Часа через два, когда они набрали ягод, решили перекусить. Опустились под скальный выступ, и нашли место, где ветра не чувствовалось.

– Нет, милый, это не лето! Попка стынет, не посидишь. «За ночь кое-что придумала», – сказала и замолчала.

– Что не продолжаешь? – спросил Владимир.

– Хочу с тобой побыть, несколько дней не расставаясь, сегодня всё ещё раз


продумаю и завтра скажу, – когда мы с тобой проведём медовую неделю.

Больше они не захотели оставаться и в затишке, ягоду он унёс к себе. «Пойду провожать, донесу прямо до твоей квартиры», – сказал Владимир и пошел к себе против ветра, начинавшегося усиливаться.

Поделив деликатесы, Владимир отнёс их вместе с ягодой хозяйке.

– А это что? – спросила она.

– Это? – спросил он, ухмыльнувшись, – это, Марина Егоровна, вам лисичка отправила.

– Хозяйка заулыбалась: – Спасибо, спасибо лисичке, не забывает старуху. Дай ей бог здоровья да счастья. Тебе огромное спасибо за ягодку, там же брал?

– Там, – ответил он.

– А лисичка – то запаслась?

– Какая лисичка? – спросил Владимир, сразу не поняв, что хозяйка его шутку обратила всерьёз.

– А которая мне всё это отправила, – улыбнулась Егоровна.

– Запаслась, – сказал он и даже покраснел.

– Ну и хорошо, ну и, слава богу, – сказала она и сообщила, – покатала, сору почти нет, хорошо рвёшь ягодку.

Вечером он рассказал подруге: «Хотел пошутить над бабкой, когда нёс твои деликатесы, я ей сказал, что это вам от лисички. Она меня и спросила: а сама лисичка ягодки набрала? Запаслась? Пришлось сознаться, что запаслась. Видимо, знает про нас с тобой».

– Знает, и оберегает. Марина мне лучше матери и лучше любой подруги, так что знай и помалкивай, она болтливых не любит.

– А ты что к ней не зайдёшь?

– Зайду, – пообещала Евдокия, – я её не забываю, захожу. Немножко помолчала и сказала: – Пока шла и думала, как хорошо бабе не работать, а заниматься чисто бабскими делами. Вот поженились бы мы, родила бы я тебе сына, себе дочку, любила бы вас всех, заботилась, ухаживала. Ты бы зарабатывал деньги, чтобы нам всем хватало, были бы мы счастливыми.

Дуся не была красавицей, в полном смысле идеальной красоты, для этого она не подходила хотя бы своей нестандартной фигурой, при её росте она уже имела некоторый избыток в весе. Груди её рельефно выделялись в любой одежде. Личико было более кругло, чем овально, дугообразные брови она выщипывала до необходимого излома и подкрашивала от летнего выгорания на солнце. Кудряшки ей были накручены подругой, крупнее чем остальным, и были они темно-бронзового с цвета.

– Хна и басма, – объяснила она, – цвет этот мне больше нравится. Карие глаза обрамляли пушистые и длинные ресницы. Нос прямой и небольшой, губки, особенно ярко накрашенные, походили на несколько вытянутое сердечко. Все её формы были чуть-чуть больше идеальной нормы, причём в лучшую сторону, и подчёркивали её индивидуальность, придавая женщине неповторимую привлекательность. Запястья тонкие, руки маленькие, нежные и ласковые, при случае могли быть сильными. Она могла постоять за себя, с мужиками могла быть, как грубой и недоступной, так нежной и захватывающей.

Однажды она сказала:

– Нам бы бабам в руках держать ничего тяжелее мужского ///, да рюмки водки, а приходиться ворочать такие тяжести, что порой кажется, что и матка из тебя вылазит. Иногда я так наворочаюсь с банками на работе, что и поясницы не чувствую, разве это работа для бабы? Одно, думаю, хорошо, что в 45 лет на пенсию уйду, если доживу, конечно. Вообще-то я на правительство и на государство, у которых бабы вкалывают, как мужики или ломовые лошади, в обиде, это не государство и не правительство. Баба должна рожать и быть мужику радостью. Чтобы муж не называл её коброй, а называл ласково голубкой, ласточкой. Я, баба, работаю на тарифе, и иногда получаю даже чуть больше проходимчиков, когда они бывают в пролёте, разве это дело? При этом я деньги несу в дом, а мужики же относят на водку, одни пьют с горя, что мало дали, а «дикари» те с радости, что хорошо заработали, что за жизнь? Работают, как каторжники, а получат, и пошло-поехало.… Да лучше бы пожрать купили. Лучше бы мяса понабрали. К бабе мужик считает за грех идти без бутылки, а где одна, там и пьянка до соплей, собирался …ь, а как наберется, так хоть самого …, не почувствует. Уйдёт такой, да насочиняет сказок, ославит бабу на весь белый свет, хоть сам у неё даже за хохолок не подержался. А наши бабы! Соберутся вместе, и слушать нечего, всё о пьянках своих мужиков, от мужиков переходят на свои нужды – заботы, аборты, нету радостей-то у баб, нету! Мужик приплетётся под мухой, после смены уставший, его интересует одно – если не напиться, то скорее на жену и уснуть, чтобы до работы проспаться. Большинство живёт в своих избушках, в одной комнате спят все, тут тихо-тихо надо, сами были маленькими и помнят, как караулили. Нет настоящей жизни, что мы считаем жизнью, – это издевательство над ней.

У вас в городе хоть есть где развлечься, кинотеатры, театры, танцульки, в хороший ресторан можно сходить или просто по городу побродить, а тут чем заниматься? Летом ещё всё же есть разнообразие, а как дожди польют, то тоска зелёная. Меня и то тогда иногда тянет на стопочку, а мужикам тогда сам бог велел. В будни пьянки, в праздники грандиозные попойки. Самое страшное то, что все мы к этому привыкли и считаем всё это нормальной жизнью.

Сейчас – осенью у нас или спи, или пей. У тебя есть мечта, – выучиться, а потом, попасть в такое же место, как у нас, тоже пить, наверное, начнёшь…. Здесь у нас тупик. Хорошо, что нынче я тебя встретила, отведу с тобой душу, а там…, что бог подаст.

– Может быть, еще тебе такого студента подаст, – съязвил Владимир, но она на это не обратила внимания:

– Нет! Судьба дважды по одному месту не ходит и обрати внимание, что за радость и смех она обязательно после пошлёт горе и слёзы. В жизни чаще всего везёт дуракам и счастливчикам, а всем другим всё даётся поровну. У меня в зарядной всегда тепло, заходят всякие, иногда зайдут и забудут, что я там есть и такое выдают, что в голове с трудом укладывается.

В ней самой рядом уживалось такое, что у Владимира с трудом укладывалось в голове. Отборные ругательства и зрелые суждения о жизни. Ласки и чуткость, с жестокой хитростью. Искренность и скрытость, и много еще разных противоположностей уживалось в Евдокии, не мешая друг другу, и это скоро казалось ему в ней чем-то естественным и неотделимым от неё, как, например, белая кора неотделима от берёзок. Она не скрывала своих пороков, своих недостатков и говорила: «Люблю я, милый, полениться. Может быть, когда у меня будут дети, и я буду матерью, исправлюсь, но чувствую, что пока дождусь своего каторжника, то обленюсь в корень. Люблю книжки про любовь и жалостливые, чтоб слезу вышибали, такие, когда читаю, то реву. Наревусь, и мне легче становится. Иногда меня выпить тянет. Тогда я беру бутылочку и пью одна». И как бы предваряя его вопрос насчёт мужиков, тоже сказала откровенно, стала чаще хотеть мужика, видно в самый возраст вошла, иногда, когда невмоготу станет, то сама себя …., но это не то, совсем не то, что с тобой. Бог создал на земле всех парами. От зэчек слышала, что они сами с собой там вытворяют. Нет, мы люди и должны утеху искать по-человечески, с людьми.

Баб я предупредила, чтобы были готовы меня подменить дня на два, вволю намилуемся и расстанемся. «В конце концов, всему приходит конец», – сказала и отвернулась, явно прослезившись.

Помолчала и спросила:

– Там у тебя что-нибудь осталось выпить?

Владимир достал бутылку.

– Ты что совсем не пил?

– А что надо было? – спросил он с улыбкой.

– Давай налей по маленькой, а то на душе что-то тоскливо, – предложила, Евдокия, тяжело вздохнув.

Разлил, открыл баночку консервов и спросил:

– За что?

– За нас с тобой, я за тебя, ты за меня, – сказала и дотронулась слегка своим стаканом Владимира.

Выпили, коньяк обжёг горло, сардинки сняли жжение, через некоторое время ясность в голове помутилась, и тепло разлилось по груди.

– На сегодня, милый хватит, побережём силы для …. Она хотела видимо сказать – для прощания, но помолчала, подбирая слова, не подобрала и, махнув рукой, сказала, – пойдём.

– Ты, милый, один не боишься ходить?

– Боюсь, – ответил он. Было темно, и она не видела его улыбки.

– Что же ты мне раньше не сказал? Одна бы ходила, – почти шёпотом сказала Евдокия, – может, уже вернёшься?

– Зачем? Я тебя провожу, потом ты меня проводишь, потом я, – так мы с тобой до светла и доходим, – засмеялся Владимир, – я есть мужик, боюсь или нет, но я обязан, а меня соседка, помнишь, я тебе про змей рассказывал, и от хулиганов заговорила.

B обыденной, человеческой жизни время – благо и зло. Когда преступник заканчивает срок, он торопит время, преступник, ожидающий казни, хочет, чтобы время, если не остановилось, то двигалось не так быстро, время радости мелькает мгновениями, время горя движется со скоростью улитки. Так, кажется, а время течёт размеренно и монотонно с самого сотворения мира. Время для Владимира и Евдокии отсчитывало секунды, приближая момент разлуки.

В природе мажорное настроение сменялось минорным, голубое и безоблачное небо вначале как бы набросило вуаль на лик солнца, вуаль постепенно уплотнялась и темнела. Владимир знал, что облачность будет темнеть, затем из этой рассеянной влаги начнут образовываться облачные, дождевые сгустки, они сольются и надолго обложат небо, начнётся нудное осеннее ненастье, которое усилит тоску разлуки.

– Счастливый ты, Володя, – проговорила Евдокия вместо здравствуй.

– В чём?

– В дождь поедешь, а дождь на дорогу хорошая примета.

Владимир заметил: – я бы хотел уехать в прекрасную, солнечную погоду, почему не солнце, а дождь – хорошая примета?

– Так говорят, – ответила Евдокия, раздеваясь. Сняла пальто и платок, осталась в халате, халат был великолепен. Заметив, что Владимир его рассматривает, она, как манекенщица, несколько раз повернулась и объяснила, – подруга достала по блату, на весь район штук десять привозили. Покрутилась и спросила: хороший?

– Халат не знаю – хороший или нет, но ты в нём бесподобна, и мне охота разглядеть, что там под ним.

– Ты что, забыл?

– Да, нет! Но именно этот халат вызывает такое желание.

– Погоди, милый, времени у нас больше, чем достаточно. Давай перекусим, я день пробегала, и с обеда у меня и маковой росинки во рту не было, – предложила Евдокия и принесла из кухоньки сумку.

– Что ещё раз на складе была?

– Не! Сегодня была в подсобке у Ирки, что работает в магазине около нас.

– А твою подругу там не проверяют?

– Даже часто, но она тоже не первый раз замужем, там у неё такая захоронка, что и с собакой не найти, – засмеялась Дуся.

Заговорили о дефиците в магазинах, Евдокия объяснила своему другу:

– На всех, Володя, всё равно не хватит, как говорят орсовцы, не стоит дразнить народ этой малостью, там, на центральном складе пасутся: горком, горисполком, шахтоуправление, не говоря уже о самих орсовцах, их родне и нужных людях. Попадёт чуть-чуть в магазин, а Ирке, моей знакомой, тоже жить надо, зарплата-то мизер, она дефицит заныкает, одну часть продаст своим же подороже, другие ей тоже что-то взамен достанут, так крутятся и живут.

– А что твоя Ирка честно работать не может?

– Почему не может? Может! Только честно на одной её зарплате будет жить как доходяга. Рискует Ирка конечно, но, как говорят, цель оправдывает средства, всё в доме есть и одета, как картинка, а на одну зарплату, милый, она бы походила на огородное пугало.

– Ты, может быть, Дуся, знаешь, почему все ловчат, вместо того чтобы честно работать?

– Знаю. Честно служит только верный пёс, если самый главный наш партиец хочет и может, есть самое лучшее, носить самое лучшее, то почему другие, которые имеют к этому касательство, должны себе отказывать? – вполголоса говорила Дуся, накрывая стол. У нас здесь начальство скублилось, скумилось, попробуй что-то не дать нашему профбогу! Путёвки начальник ОРСа тогда ни за что не получит.

– А причём, Дуся, профсоюзник шахты и ОРС?

– Ты что, милый, с Луны упал? Все путёвки идут в шахтоуправление, а кто отдыхает? Всё начальство города и несколько проходчиков для замазки глаз, путёвки-то в основном льготные, должны по ним отдыхать шахтёры, а отдыхают люди, которые шахту и в глаза не видели. Но, зато эти люди делают колбаску, коптят рыбку, хорошо пьют и вообще чем-то ублажают шахтное начальство. Не будь, миленький, наивным, у нас здесь и в области начальство живёт только для себя, на деле и на словах для народа.

Она помолчала, а потом высказала сокровенное:

– Если бы, Володя, можно было, то бросила бы свою работу к чёртовой матери и занялась бы работой на дому. Я шью отлично, вяжу и вообще рукодельничаю, хотела бы я взять в помощь двух, трёх, баб, научила бы их, и мы бы зарабатывали намного больше, чем в нашем «ателье», но…. Нельзя. В ателье портачить можно, а шить красиво нельзя.

– И шла бы в ателье, – улыбнулся Владимир.

– Чтобы этой дуре заведующей подчиняться! Люблю выдумывать, а там, я знаю, как они шьют, туда ни за какие коврижки не пойду, а дома налогами задавят, да еще или капиталисткой, или эксплуататоршей звать будут, так что лучше не высовываться, а по зернышку своё клевать и жить спокойно.

Владимир кивнул на стол и спросил: – так значит?

– Да, милый, как говорится, дашь на дашь, то свяжу, то сошью, – так и живу и, думаю, дальше жить буду. Давай садись, а то время идёт.

До своей первой производственной практики Владимир Коршун, как оказалось и в чём он себе признался, видел всю жизнь как бы со стороны, и действительность видел чужими глазами. Где все недостатки были или пережитками прошлого, или же брюзжанием граждан несогласных с советскими порядками, которые, как всем известно, были самыми лучшими и самыми правильными в мире. Выросший в бедности и привыкший обходиться минимумом, даже не благ, а средствами существования, он надеялся на свое светлое будущее, которое, как он теперь видел, не такое уж светлое. Его будущее – мастер. Мастер в шахте был самым бесправным человеком, на которого сыпались шишки со всех сторон. Рабочие его мaтeрили и требовали зачастую невозможного. Так, если бы он распределял порожняк между всеми поровну, сорвав этим работу скоропроходчиков, ему бы начальство, если и не открутило жизненно важного органа, то уж премии бы лишило на все сто процентов. А чтобы подняться выше по служебной лестнице, для этого нужно иметь…. Что иметь? Над этим он тоже думал и решил, все-таки образование и его упорный труд сделают продвижение возможным.

– Любимый, – прошептала Дуся, назвав его любимым первый раз, – мне столько ласковых слов даже Кеха не говорил, когда он охмурял меня на свиданиях, а какая баба не любит ласковых слов? Вроде бы, когда молодые дружат, растрачивают весь запас ласковых слов и пожив вместе муж зовёт любимую, – коровой, а она его, – алкаш несчастный. Каждая баба любит красивый комплимент, нас можно охмурять ласковыми словами, за них бабы могут мужикам прощать многое. Ласковый и заботливый муж с твердым инструментом для ночных забав – это, любимый, главное для бабы.

Слегка поколебавшись, Владимир спросил: «Почему – любимый?»

– А что тебе не нравится? – в свою очередь спросила Дуся.

– Нравится, – сознался Владимир, – но если и не обязывает, то толкает на что-то серьёзное в отношениях к тебе.

Евдокия улыбнулась: – Не забивай себе голову, любимый, ведь это я сама к тебе пришла, разреши мне перед расставанием любить и быть любимой. Пусть это всё будет моим капризом.

Поначалу чувство измены жгло Владимира, и он даже думал о разрыве с Евдокией. Однако их интимные встречи стали для него как сладкий яд: чем больше его выпивал, тем сильнее хотелось ещё. Постепенно чувство вины в измене у него исчезало, совершенно чужая и случайная женщина ему дала такое чего бы с женой, будь он ей верен, не узнал бы никогда. Он улыбнулся, вспомнив, как они с Галкой клялись друг другу доносить на себя, то есть ничего не утаивать друг от друга. Теперь это ему казалось смешным и нелепым.

– Одно, любимый, плохо, что судьба поздно свела нас с тобой, но я, как в счастье окунулась, забылась на время, а ты понял со мной, какой должна быть баба.

Он не только понял, но и осознал себя в звании мужика. Если до Евдокии он считал любовь бестелесную главной, то с ней его мнение перевернулось.

Человек, как утверждала Дульсинея, не может быть постоянно счастлив или постоянно несчастлив, такого не бывает. Заканчивается, любимый, мой светлый праздник с тобой, уедешь, наступит великий пост.… Заметив, что Владимир хочет вмешаться в её исповедь, закрыла ему ладошкой рот и продолжала: «Не надо, я знаю, что ты хотел мне возразить насчёт великого поста, но он будет у меня действительно великим. Вошёл ты в мою душу, а когда мужик входит к бабе в её душу, она не кинется сразу в объятия любого другого. Даже от одной мысли о другом у меня сразу возникает брезгливость, которую надо будет преодолеть ещё в себе. Да и будет ли с другим у меня всё так ладно, как с тобой? В тебе есть что-то такое, что останавливает на тебе бабский взгляд. Ты не отталкиваешь, а заинтересовываешь чем-то, не знаю про девчонок, а баб ты интересуешь как мужик. Тогда, я как увидела тебя, так сразу сердце у меня ёкнуло, и не зря». Помолчала и вдруг сказала:

– Не знаю, Володя, насколько сильно я тебе понравилась, но одно знаю, ты меня уже не забудешь.

Владимир молчал, и был согласен с Евдокией в этом полностью. Всё, что с каждым случалось первый раз в жизни, запоминалось, если не на всю жизнь, то надолго.

Владимир видел, что, если Евдокия играла, то никогда не переигрывала, а если это была не игра, то, значит, она обладала природным тактом. Можно было это назвать и женской хитростью, но как бы ни называть эту черту её женского характера, в конечном результате им было хорошо.

– Ты отдохнул, милый? – спросила Дуся, лаская его.

Во всяком случае, я готов. Хмель и возбуждение заставили её порозоветь, глаза Евдокии заблестели, о таких мгновениях она говорила: «Понеслась душа в рай!»

Предпоследняя ночь закончилась серым и дождливым рассветом.

– Давай поспим до обеда, – предложил Владимир, чувствуя, что каждая клеточка его организма просит долгожданного отдыха, сладкого сна.

Проснулся он, как очнулся от недолгого забытья, потянулся и заметил, как дневной свет проникает в отодвинутый угол занавески окна. Евдокии рядом не было, не было её и во времянке. Одевшись, вышел на улицу. Темные, лохматые тучи плыли, задевая вершины сопок, а южнее городка висела сплошная завеса дождя. Было ветрено и прохладно, холодная вода и холод улицы окончательно согнали с него дрёму.

– Куда же она ушла? – подумал Владимир, растираясь полотенцем, растёрся, открыл дверь и включил электрочайник.

Вошла Евдокия с чашкой дымящейся картошки:

– Проснулся, – обрадовалась она, – я вот сварила на обед картошечки, груздей наложила тарелку. На немой вопрос Владимира, – объяснила: – Марину я к себе отправила, сама здесь хозяйкой побуду. Завтра ты уедешь, Марина домой к себе придёт, я уйду к себе и будет …

Она смахнула слезинки, поставила столик к койке и принялась его накрывать. Пообедали быстро и почти без разговоров.

– Ты часа два отдохни один, мне нужно кое-куда сбегать, Марина просила, может быть, вернусь быстрее, – сказала и ушла. Владимир же завалился просто полежать, однако сытая усталость сморила его и скоро он начал летать. Поначалу он как маленький ребенок попробовал взлететь как воздушный змей против ветра, боясь подняться выше изгороди, боясь упасть и расшибиться. С первой же попытки страх исчез, и каждое новое повторение полёта приносило уже не страх, а сладкое чувство свободы. Он парил, он чувствовал своё существо, и он в полёте управлял им. С каждым разом он взлетал всё выше и улетал всё дальше, полёт захватил его и вызывал в каждое мгновение чувство душевной сласти. Когда Евдокия его разбудила, сразу не мог понять, – где он и что с ним.

– Что с тобой, милый? – спросила Евдокия с тревогой.

– Со мной? – спросил он, сел и огляделся. Заставила ты меня с высот опуститься на грешную землю, летал я, Дуся, так сладко летал, что слов нет описать, как мне было хорошо, пожалуй, так хорошо мне бывает только с тобой.

– Во сне летал? – спросила Дуся.

– Не наяву же, – улыбнулся он и встал.

– Это хорошо, – объяснила Евдокия, – летать хорошо.

Сырой и серый день угасал.

– Ты знаешь, куда я ходила?

Владимир пожал плечами, мол, не знаю и знать не хочу. Евдокия улыбнулась и подала ему бумажки, Владимир развернул и увидел, что это билеты, один на автобус, другой на поезд до Иркутска в плацкартном вагоне.

– Ты что на станцию моталась?

– Зачем? Просто мне выполнили спецзаказ, сюрприз мой тебе, чтобы ты не мотался по вокзалу.

– Спасибо, Дусенька, – проговорил он и хотел достать деньги.

– Не обижай, Володя, – попросила Евдокия, – ты студент, лучше мне телеграмму отправь, что доехал, напиши: «Дома».

– Дусенька, мне, понимаешь ли, неловко перед тобой.

– Не думай, милый, об этом, а думай, что это наша с тобой последняя ночка, конец нашего с тобой праздника, – сказала и пошла, проверить, якобы, запоры на домике Марины Егоровны. Вернулась с припухлыми глазами, и молча, налила выпить.

– За всё прекрасное, Володя, за то, чтобы ты на следующий год приехал сюда ещё раз, – сказала и первая выпила стопку, прошептав: – Уедешь, напьюсь.

– Завтра ты, Володя, покатишь в большой город, писать будешь?

– Зачем, Дуся?

– Да, ты прав. Хоть мне и хотелось бы изредка получать от тебя короткие весточки. В жизни всё может быть, милый,– проговорила Дуся и прижалась к Владимиру.

– Да, писать не надо даже от лишних разговоров. Не надо. На следующую весну я поеду к своему охламону, может быть встретишь в Иркутске на вокзале, чтоб на тебя взглянуть краешком глаза,– попросила она. Писать я тебе тоже не могу, но как сообщить?

– Напиши мне по адресу: Иркутск, главпочтамт, до востребования, это не далеко от института, на улице Степана Разина, я туда заглядываю изредка в сберкассу.

– Денег много?

– Коплю, Дуся, на костюм, но что-то никак не копится,– со смехом объяснил он,– вроде двое, а дыр!

– Я вот, милый, удивляюсь нашему правительству. Работягам не платят, пенсионерам дают крохи, вам, если даже питаться нормально, то тоже не хватает, куда у нас деньги уходят?

– Дусенька, – взмолился Владимир,– забудем на сегодня обо всех наших заботах, давай, молча, полежим.

Дважды просить её не надо было, когда надо было полежать, причем вдвоём. Она выключила свет и легла рядом.

– Если бы мы, Дуся, с тобой стали мужем и женой, ты, наверное, не смогли спокойно спать ночами?

– Да нет, миленький,– засмеялась она,– я бы перестала быть хроником, всё пришло бы в норму и мы бы спали с тобой вполне мирно.

Потом он не мог восстановить во всех подробностях эту ночь, они с ней безумствовали, отдавая друг другу и ласки и силу.

И вот настал миг разлуки. Владимир собрался, Евдокия сказала: – провожать я тебя не пойду, через час твой автобус, я тут всё приберу, дождусь Марину и пойду отсыпаться. Спасибо, милый, за всё, а теперь иди. До свиданья. Иди, милый, и не оглядывайся.

Вечером, когда закат ярко горел над забайкальскими сопками, Владимир сидел у окошечка в вагоне поезда, ни о чём не думая, смотрел на мокрые жёлтые берёзы. Здесь ему пришла на ум мысль. «Человек, – думал он, – как магнитная стрелка, которая стремится всегда повернуться к магниту, если он рядом, если поднести к стрелке другой магнит, то стрелка начнёт метаться, пока один, наиболее сильный, не притянет её». Он и Дуся оказались стрелками, каждый между двумя магнитами, причём уже, как прежде, Галка не притягивала его, наоборот, ему казалось, что если не полностью, то своей большей частью душа осталась у Дуси. «Как она там?» – думал он. Наверное, отсыпается.

Когда вконец стемнело, он забрался на полку и произнёс: «И так, Коршун Владимир Константинович, закончилась твоя первая производственная практика». Поезд шёл на запад, вагон качало, и скоро Владимир крепко спал.

## Глава 15

Судьба, судьба. У одних она пишется золотом, у других слезами и горем. Видимо, кто-то или что-то ведет по жизни каждого с самого его рождения. Ведет по заранее начертанному пути и отмеренному для каждого, кто вступает в эту жизнь. Правы те, кто утверждает: «Кому сгореть, тот не утонет». Эта поговорка появилась во времена, когда люди жили размеренной жизнью и никуда не спешили. Если в старые добрые времена люди массово гибли в основном от эпидемий, войн, пожаров, и это воспринимались как божье наказание за грехи людские, то пришедший прогресс принёс новые, невиданные ранее катастрофы, связанные с техникой, внеся неразбериху – а божье ли это наказание? Владимир, решивший связать свою жизнь с горнодобывающей промышленностью, знал и на себе успел испытать, одну беду технического прогресса.

Много ещё тайн в мире, и самая великая тайна – это сам человек, кто он, откуда и куда идет: то ли творение Бога, то ли самое умное и удачливое животное? Рождение – жизнь – смерть, схема довольно-таки парадоксальная. Сначала дать жизнь человеку, вырастить его, накачать человека физической силой, знаниями, развить его интеллектуальные способности до немыслимых высот и однажды под этим всем подвести финишную черту – не парадокс ли? Понятно, что тело, состоящее из клеток, уйдет туда, откуда всё это вобрало в себя, но куда должен уйти интеллект, ум, знания?

Едва мысль любопытного студента 50-х годов доходила до пределов марксистско-ленинской философии, за которыми начинали вырисовываться: Бог, душа, судьба с её неминуемым роком, так следовала команда: «Стой! Далее ни-з-з-я, далее мистика и всё чуждое самой верной и самой правильной философии в мире!»

С самого рождения Владимир слышал, что человек сам творец собственного счастья, что сам человек держит счастье в своих руках. Например, если человек попал в тюрьму, то значит, в этом виновен только сам. Коршун был любопытным и в институте быстро докопался, что кроме самой правильной, самой мудрой и непогрешимой философии существует ещё философия, которая допускает в себе бога, как творца мироздания. Начал интересоваться, но литературы не было, однако вопросы были, и он начал задавать их молодому преподавателю марксистско-ленинской философии.

Как-то начал издалека: «Родился на золотом руднике, где много золота мыли еще до советской власти, при советской власти тайная добыча золота стала караться законом, этим воспользовались некоторые недобрые граждане города. Например, один затаил злобу на другого и решил избавиться от своего врага. Подкинул намеченной жертве золото и через некоторое время написал донос о том, что гражданин такой-то тайно моет золото, чем подрывает мощь государства, а прячет он это золото там-то, и описывал место, где сам его спрятал. Письмо отправлял, естественно, без подписи. В органах письмо читали и реагировали быстро, выписывался ордер на обыск. А в случае обнаружения похищенного золота и ордер на арест. В понятые иногда брали и самого доносчика, милиция приходила, для вида немножко искала не там, но вскоре, пригласив понятых, извлекали из схоронки металл, и составлялся акт. Вскоре был суд, и давали «за укрытие золота» срок».

У меня возникает по поводу такого приговора два вопроса.

Первый: как может быть человек кузнецом своего счастья, если он пострадал безвинно?

Второй вопрос: что это – нелепость или судьба?

Молодой преподаватель покраснел, как вареный рак, и заявил, что такого не может быть. Немного остыв, согласился:

– Ладно, допустим, это было, но это для нас, философов, это чистая случайность, которую нельзя распространять как закономерность.

– Согласен, – сказал Коршун, – пусть случайность, но для данного человека – эту случайность, можно назвать судьбой, против которой он бессилен?

– Пусть, товарищ Коршун, это будет судьба, как вы хотите это назвать, но я бы вам посоветовал: – не забивайте своей светлой головы чуждой нам философией.

Задал он этот вопрос неспроста, всё больше стал склоняться к неизбежной силе предопределения человеческих судеб и к силе предначертания судьбы. Часто нелепые случайности давали направление всей дальнейшей жизни человека. Почему на войне один гибнет в первые минуты первого боя, а другой проходит всю войну без ран, контузий и даже триппера?

То, что судьба развела его с Тамарой и свела с Галкой, тоже было не случайно, и, видимо, было кем-то или чем-то предопределено, то есть над каждым тяготеет свой рок, который бывает сильнее человека – игрушки каких-то высших сил.

Сама жизнь, то есть практика, всё более переставала соответствовать прекрасной официальной теории, не был соблюден принцип: от каждого по способностям – каждому по труду. Почему-то завскладом жил богаче честного трудяги, продавец пива имел личную автомашину, а рабочий довольствовался общественным транспортом, у повара-ворюги, который воровал у нищих студентов, при мизерной зарплате было всё, а студент к концу учебы наживал только гастрит, а то и язву. Эти «почему» можно было продолжать до бесконечности. Однажды задал вопрос парням: «Так кто же плох – советский человек или государство?» На что Сан Саныч посоветовал больше таких вопросов не задавать.

– У нас же свобода слова, – оправдался Владимир.

– Володя, при всей нашей свободе слова можно попасть в тайгу на бесплатный лесоповал, ты меня понял?

Но самый, самый вопрос, который волновал студентов, которые ещё не испытали прелестей супружества, состоял в том, что должно лежать в основе семьи. Подавляющее большинство считали, что основа семьи – любовь.

Газеты пестрили объявлениями о разводах, и студенты часто спорили, – что это? Разочарование или ошибка?

– Вроде бы, – говорили одни, – мы живём в самом свободном обществе, где каждый волен вступать в брак только по любви, с другой стороны, как объяснить все разводы? Пьянки конечно дают львиную долю, но расходятся и по другим причинам. Одногруппники-фронтовики виновником разводов на 90% объявляли секс.

Всё светлое, о чём студенты узнавали от преподавателей, о чём мечтали, оказывалось не таким чистым и светлым, как бы хотелось это видеть. Любовь приводила к браку, рождались дети, появлялись заботы, появлялась нужда в тех подлых деньгах, которые не считались чем-то главным в жизни советского человека, но именно нехватка денег, нехватка средств не к жизни, а для нормального существования делала женщину бабой, которая как-то враз теряла привлекательность, элегантность, а главное – скромность. Из её лексикона исчезали нежные слова, и всё чаще слышалась отборная ругань, вначале в адрес мужа, а потом в адрес любого, кто задевал бабу или вставал у неё на дороге. Светлые мечты в короткое время становились грязной обыденкой, угнетающей человека. И главное, желание честно заработать быстро гасилось самим производством, и быстро гасло в самом работнике. Давать план выше было дуростью со стороны рабочих, даже "умерев" на работе нельзя было получить премию выше 40%. Регулярное перевыполнение плана «поощрялось» пересмотром норм в сторону увеличения.

Деньги несли благополучие и радость, отсутствие денег приносило зло, как вино в малых дозах радовало, так алкоголизм рушил семьи.

Практик со стажем Сан Саныч считал, что на одной голой любви семья не удержится. Если жена по ночам недовольна, то крепкой семьи не будет. С ним спорили, но он отвечал: «Поживёте – узнаете». Женщины разные: одной нужно раз в месяц, другой раз в ночь, а есть такие, которым и одного мужика мало. Пока с женщиной не поживешь, считайте, что вы её не знаете. Любовь, ребята, это красивая приманка, живут-то не с любовью, а с женой – женщиной, которой кроме любви мужика хочется. Любовь соединяет, а ночь проверяет прочность семейных уз, ведёт отбор семейных пар.

– Сан Саныч! А если я люблю девушку и до регистрации лишу девушку девственности, поживу и узнаю, что мы в постели не пара, не подходим друг другу, что делать? – спросил Зуйков.

– Как говорят в таких случаях, жопа об жопy, и кто дальше отскочит.

– Ну, я же лишил её девственности, кому она обесчещенная будет нужна?

– Кому надо будет, тот и возьмёт, – ответил Деревянкин равнодушным голосом.

– Подаст в суд и заставит меня жениться.

– Женись, мучайся, но рано или поздно вы разойдётесь.

– Сан Саныч, теперь другая сторона брака, допустим, она до меня десяти не подошла, так зачем мне такая, которая до меня познала уйму мужиков?

– Ну-у-у, это твоё личное дело,– кого брать в жены. Это крайность. На жену надо смотреть цивилизованно, как на равную. Она имеет право на свою личную жизнь. Иная после измены становится лучше ночами, опыт от кого-то переймёт, а что в этом плохого? Мы же изменяем, опыта набираемся.

– Сан Саныч! Ты что говоришь. Ты бы позволил, чтобы тебе жена изменяла?

– В открытую, конечно, нет, но следить не собираюсь. Я перед уходом в армию уговорил свою девушку, так сам только намучился и девку намучил. На фронте, с бабами понял, что такое опытная женщина и глупая девчонка.

Измена Владимира жене с Дульсинеей по всем канонам морали заслуживала всяческого порицания, но он с ней познал супружескую обязанность как искусство. С женой он такого не получал, он был в затруднении: стоит ли постоянно сдерживать себя или же хоть изредка искать женщин на стороне?

Вся его вина заключалась в том, что он со своим здоровьем, со своими возможностями хотел жену больше, чем она его.

Честность тоже оказалась не такая красивая штука, иногда лучше умолчать или сказать неправду во благо твоё же. Скажи он хоть часть правды жене, и… Он даже представить не мог, что могло последовать вслед за его правдой. Шла ломка его юношеских взглядов на жизнь, а из новых реалистических кусочков он выкладывал мозаичное полотно, которое не было таким красочным, каким он представлял его ещё недавно.

Владимир, как и Галина, успел полюбить Иркутск, очень нравился ему железнодорожный вокзал и привокзальная площадь, заставленная в то время бесчисленным множеством киосков и ларьков. Любил с него уезжать, но больше нравилось приезжать. Вокзал встретил его привычной сутолокой, суетой и гулом пассажиров, которые волнами накатывались на вокзал и волнами выкатывались на привокзальную площадь. Взяв такси, быстро доехал до дома, где его ждала Галка, которую он предупредил телеграммой. Обнялись, поцеловались, выскочила из дома Клава, поздоровалась, а жена стала забрасывать его вопросами:

– Что так задержался?

– Приболел.

– А что в вёдрах?

– Грибы, ягода.

– Ты не муж, Володя, а золото, как будто знал, что я так хочу груздей. Домой заезжал?

– Нет.

– А я не поехала тебя встречать, потому что готовилась к встрече. Жена, как показалось ему, похудела, почернела и стала даже чуточку миниатюрней, но он подумал, что после пышной Дульсинеи это ему просто, кажется.

– Тут к тебе Сан Саныч приезжал, интересовался,– где ты и что с тобой? Сказал, что, если задержался, то пусть сильно не беспокоится, их должны отправить на несколько дней на картошку, да и не все ещё явились

– А я и не боюсь, у меня больничный, а если и занимались, то нагоню. Пока Владимир умывался, Галина накрыла стол. Позвали Клаву, Мыколы не было. На столе появилась бутылка и под грузди все выпили по стопке.

– Кто солил? – спросила жена.

– Сам,– ответил Владимир, Галка подозрительно посмотрела на мужа, однако ничего не сказала.

Клава быстро ушла, сказав, что ждёт мужа, а ещё ужин не сготовила. Ушла, а Владимир с Галиной пили чай и разговаривали.

– Ты что же не соскучился? Хочешь?

– За лето отвык от тебя.

– Наверное, там крутил с какой-нибудь?

– Крутил всё лето,– равнодушно ответил он.

– С кем же? – подозрительно спросила жена, приготовившись услышать ответ.

– С проходкой, так наобнимаешься с молотком или крепёжником, что рад был месту после смены.

– А вообще-то ты похудел, Володя,– сочувственно сказала Галина и позвала: «Пойдём, а то мне завтра рано уходить». Владимир знал, что за всем этим последует, он должен был сейчас испытать и прочувствовать весь контраст между безудержной фантазией Дуси и холодной потребностью Галки, видимо,– подумал он,– подобная контрастная разница и разграничивает гениальность и серое ремесло, вроде бы женщины внешне одинаковые, а какая разница!

Кроме Коршуна опоздали многие, опоздали те, кто попал на денежные работы и должности. Некоторые заезжали домой, главное почти все привезли или справки, или иные оправдательные документы. Кибирев даже привёз справку, что он десять дней просидел на берегу реки Милки в ожидании переправы из-за обрыва плашкоута.

Несколько раз студентов возили на уборку картофеля, утром увозили, а вечером привозили, занятия начались только с середины сентября. Один день в неделю полностью забирала военная кафедра. Там любое отсутствие требовало оправдательных документов, на остальных же занятиях было более свободно, иногда, кроме запланированных «окон» в расписании, случались и непредвиденные перерывы из-за отсутствия преподавателей. Тогда парни играли в «кинга», другие читали, а некоторые даже умудрялись сходить в кино или побродить по городу. В конце октября в одно из таких окон Владимир пошёл в город и встретил Тамару, с которой довольно скромно поздоровались и некоторое время, молча, разглядывали друг друга.

– Дома был? – спросила Тамара.

– Дома я не был, у меня была производственная практика. А ты была?

– Была, тебя выглядывала, но мать твоя сказала, что ты не приедешь.

– Как твоя учёба, Тамара?

– Слава богу, конец уже виден и я даже с ума не сошла, весной я заканчиваю, Володя,– произнесла Тамара почти шёпотом.

Владимир промолчал, молча, проводил Тамару до общежития.

– Заходи Володя в гости.

– Обещать не могу, но будет возможность, загляну.

Иногда Владимир заходил в гости к одногруппникам жившим в общаге. Это был отдельный удивительный мир. С наступлением вечера начиналась настоящая студенческая жизнь. Коридоры гудели, двери хлопали, грелись электрические плитки, густели запахи. В электрощитах вместо пробок ставились гвозди, которые раскалялись почти докрасна. Но студенческий бог миловал. Постепенно шум стихал, и к часу ночи наступала тишина. Только в некоторых комнатах горел свет, картёжники играли на интерес, вели записи, проверяли теорию вероятностей.

Утром общежитие снова оживало. Заработанные на практиках деньги быстро и таинственно исчезали. Сытый сентябрь переходил в пост, иногда в строгий. Небогатые студенты завтракали чаем с сахаром, иногда с хлебом с маслом или доедали вчерашний суп, но супа часто не оставалось. Обедали каждый сам в столовой института, где обеды были дешевле, чем в других городских заведениях общепита. На три рубля дохрущевских денег вполне можно было заморить червячка.

Некоторые и одевались в складчину, копили деньги и, вытянув номер очерёдности, покупали нужную вещь для счастливчика. На свидание с девушкой одевались шикарно, но почти всё надетое было не своё, а взятое на время у ребят, бывало и так, что одетого парня избивали, рвали одежду, и тогда страдал не только избитый.

Пили студенты-горняки часто, много и в основном не чай, упивались так, что в воспитательных целях им прочитали закрытый доклад, читал начальник УВД города Иркутска. Оказалось, что в вытрезвителях города наряду с парнями отрезвлялись и девушки-горнячки. Попадало их в вытрезвители не так уж и мало, побольше, чем всех парней из дружественного финансово-экономического института. Это сильно развеселило будущих горняков, мол, наши девчата перепили финансистов.

Учился в параллельной группе бывший начальник погранзаставы, капитан в отставке Кайгородцев Алексей, мужик за тридцать лет, рослый и плотненький, наделённый, кроме физической силы, многими знаниями, как постоять за себя без оружия. Как он говорил, подсидел его же заместитель по политчасти, не поделили они с ним бабу, его чуть не отдали под трибунал, по его словам, грешки водятся за каждым командиром и начальником. В конце концов, его ушли, как он сам говорил, в отставку. С женой разошёлся и платил алименты из стипендии в размере 25%. В городе у него было несколько любовниц, самая любвеобильная и самая щедрая работала буфетчицей в ресторане «Сибирь». Её Алексей не любил, но не бросал, после каждого свидания она снабжала его и деньгами, и продуктами. Когда парни, как они сами говорили, однокамерники, пропивались, то начинали уговаривать, чтобы тот нанес визит к щедрой подруге. Алексей демонстративно вздыхал и уходил иногда суток надвое, приходил с большой сеткой и говорил: «Ешьте, чего ради товарищей не сделаешь, куда только свой член не засунешь».

– Ты бы, Алексей, женился, а нас бы усыновил, – смеялись парни.

Свадьбы горняки справляли группой, особенно прославились буровики. Если они хотели погулять, то организовывали свадьбу даже и с регистрацией брака, переженив чуть ли не всех своих холостяков. Когда желающих сочетаться браком не осталось, так же шумно, с гулянками начали справлять разводы.

Самое передовое советское студенчество было бедно, как церковные крысы, поэтому, чтобы жить, каждый вертелся, как мог. Кто женился, кто подженивался, кто подрабатывал, кто подворовывал, приторговывал, спекулировал, иных это приводило к знакомству с ОБХСС. А уж горняки-пятнадцатисуточники… Их было много. Перед сессией попал на 15 суток их товарищ, попал накануне экзаменов. Сан Саныч собрал делегацию фронтовиков, поехали в тюрьму, которая находилась в Рабочем предместье. Как глава делегации Сан Саныч задобрил, кого надо, дал расписку, и великовозрастный студент Борис Степанович Ульянов стал посещать экзамены на такси, которое ожидало его у дверей тюрьмы в дни очередной сдачи экзамена. Готовился он к экзаменам в камере и, на удивление самому себе, сессию сдал почти всю на отлично. Вот что трезвость с человеком делает.

– Мне просто не хватило суток, дали бы шестнадцать суток, стал бы отличником, – смеялся он, а ещё смешнее было реагирование на звонок из народного суда с просьбой о наказании Ульянова.

– Как это понимать, Ульянов? Ты вроде бы сидишь, отбываешь наказание, в то же время успешно сдаешь экзамены, что-то здесь не вяжется.

– А, наверное, кто-то назвался за меня или это был однофамилец, – объяснил Степан, парня наказывать не стали, но наверх ответили, что студента лишили стипендии, дали выговор, то есть «прореагировали».

Перед сессией Галина завела разговор с Владимиром о его планах на послеинститутскую жизнь.

– Проходку, если вытерплю, то могут поставить начальником участка, там замом главного инженера по технике безопасности, может быть и главным инженером, а, если сильно посчастливится, то со временем и начальником рудника.

– Сколько лет уйдёт у тебя на всё это продвижение?

– Думаю до самой пенсии,– со смехом ответил Владимир.

– А недолго ли ждать: вся жизнь за должность начальника задрипанного рудника!

– А ты думала, что после трех лет отработки меня поставят министром, и переведут в Москву?

Правдивые рассказы мужа о жизни шахтёров и инженерно-технического состава старенького рудника подрезали окончательно у жены крылья её мечты. Раньше, когда она была неопытной девчонкой, звание инженерши её устраивало, но уже в первые годы учёбы ей этого стало мало. Герман, рисуя жизнь на далекой периферии, лишал её будущее красочности, а Владимир, сам того не зная и не догадываясь об этом, помогал Герману.

Как бы она могла доказать свою правоту, если бы был хоть один кинофильм, который бы показывал, что жизнь в городе лучше, чем на руднике, но все фильмы прославляли бессребреников и патриотов, которые бросали комфорт, столичную жизнь в городе и уезжали на периферию что-то строить. Обычно на фоне покорения Сибири разворачивался конфликт героя с чиновниками, когда герой, осознав свою никчёмность, или своё бессилие в борьбе с бюрократией ехал на стройку и там прославлялся, его замечали, награждали и приглашали в столицу. Таких героев бросали жёны, но герои шли, стиснув зубы, через тернии к своему блистательному успеху, это были личности волевые, где-то даже гениальные.

Когда-то Владимир и сам смотрел такие фильмы с восхищением, радовался успехам героя, злорадствовал над его врагами, которые оказывались в конце фильма в дураках, в том числе и жена героя оставалась у разбитого ею же счастья. Но жизнь отрезвила, от работы на руднике теперь он хотел одного – заработать, набраться практики. Пока он ещё верил в свои способности. Но при этом сам развеивал Галкины мечты в себя:

– Видишь ли, Галина, я не гений и у меня нет мохнатой руки в министерстве, я простой советский инженер, горняк. Сейчас прославиться, сделать себе имя можно только, если возглавить отстающую бригаду и вывести её в передовые. Сменный горный мастер сейчас на руднике – мальчишка для битья, а бригадир, особенно хороший – это величина.

– Не хочешь ли ты стать передовым рабочим?

– Иногда хочу и в этом вижу тот единственный путь, чтобы затем продвинуться.

– А зачем же, Володя, учёба, зачем диплом?

– Рабочий с дипломом инженера – это сила.

– Да! Сила дурости! Рабочим можно стать и без диплома о высшем образовании. С этим мне всё ясно. Скажи мне, Володя, не могут ли тебя оставить при кафедре для научной работы, ты учишься очень хорошо,– может, оставят?

– Галка, чтобы заниматься наукой, надо к ней иметь стремление, да и знать, что ты хочешь двинуть, а что я буду двигать, если я шахту знаю по одной единственной практике?

– А если ты, Володя в мастерах проходишь до седой бороды?

– До седой ходить не собираюсь. Могу уйти в проходку, заработать на кооперативную квартиру и потом уйти с рудника.

– А если, Володя, силикоз схватишь?

– Не исключено, вероятность очень маленькая, сейчас на рудниках хорошее пылеподавление, но риск есть. Галина вздохнула и замолчала, если он сознательно мог идти в шахту, рискуя заболеть силикозом, то ей его было не уговорить.

Подлил он масла в огонь ещё и тем, что правдиво сказал о способностях жены, как переводчицы художественной литературы. Жена с некоторых пор занялась переводом, занялась ради практики, для полного освоения языка, да и в тайне мечтала однажды увидеть на изданной книге свою фамилию как переводчицы. Однажды она показала мужу перевод небольшой новеллы и попросила оценить её труд. Владимир к этому времени уже довольно сносно понимал даже разговорную речь и переводил, изредка заглядывая в словарь. Взял оригинал, долго читал, читал, сравнивал и изрёк:

– Перевод хорош, но для художественного – слаб.

Галина вспыхнула и вспылила: «Ты гляди, какой ценитель нашёлся».

– Не злись, Галка, а выслушай, в дословном переводе твой перевод безупречен, но в художественном он потерял что-то главное, он сух, как технический текст. Вот ты перевела, что жаркое солнце спустилось в море. В оригинале куда больше об этом сказано, я бы перевёл это место так: «Казалось, что само солнце, очумев от невыносимого зноя, спешило окунуться в спасительную прохладу вод моря».

– А ну дай-ка мне текст, хочу посмотреть, где это там написано? Все хвалили, а ты как серпом по больному месту, мог бы и сподхалимничать, – упрекнула она мужа перед тем, как углубиться в английский текст. Прочитала и спросила: – Так что же, ты против того, чтобы я занималась переводами?

– Зачем против? Сравни стихотворения переведённые Маршаком с оригиналами, всё станет ясно. Подстрочный перевод – это одно, а художественный – это совершенно другое дело, Галина.

– Ну, спасибо! Объяснил, поддержал, утешил. Объяснил, что я не гожусь, – проговорила с горькой иронией и порвала листы на мелкие кусочки. Меня, Володя, иногда бесит твоя мужицкая прямолинейность.

– Какой уж есть, прости, – холодно ответил он, – льстить, не научен.

– Вот ты всех и каждого критикуешь, а кто ты сам есть? Чего сам-то достиг, чтобы с высоты своей убогой колокольни осуждать людей, судить их поступки, – взорвалась Галина.

– Достиг пока что четвертого курса, быстрее двигаться, при всем моем желании, не могу, а высказывать своё личное мнение я могу точно так же, как и ты. У тебя, кстати, своего убеждения нет, поэтому ты так и заводишься.

– Не высокого же ты мнения о своей жене.

– Моё мнение соответствует высоте моей убогой колокольни, оно не выше и не ниже её, – парировал муж.

Скандала тогда у Галины не получилось по той простой причине, что Владимир собрался и уехал в общежитие. Каждый тогда остался при своём мнении, Галина своего последнего слова не высказала.

Евдокии он не писал, но поздравлял с праздниками, ответов на эти поздравления не было. Наверное, нашла другого, утешилась, – думал он, часто вспоминая её ласки. C Тамарой он не встречался, а с Галкой они жили или ладно и спокойно, или же она вдруг ни с того ни с чего начинала дуться, дерзить и замыкаться, закрываться, как улитка в своей раковине.

– Пора бы и ребёнка заводить, ребёнок будет, будут новые заботы, прибавятся другие хлопоты, да и ребёнок их свяжет более крепкими узами, чем любовь,– так думал Владимир. Сдав зимнюю сессию, поехал домой. В новом доме места хватало, сестренка, и братишка сразу же признали его и он, расстелив одеяло на полу, дурачился с ними, катая на себе обоих.

– Володя,– смеялась мать, глядя на их возню,– заездят они тебя. Радовалось материнское сердце, глядя на сына. Учиться оставалось ему всё меньше, а там, бог даст, заживут они с Галкой, как все. У неё с Семёном жизнь ладилась, и она была счастлива после стольких лет вдовьего одиночества.

Два раза он был у Галкиных родителей, которые радушно встречали и провожали зятя.

– Скоро ты, Володя, заканчиваешь учебу?– спросила теща.

– Будет весенняя сессия, потом госэкзамен по военному делу, небольшие каникулы и последний короткий семестр, перед Новым годом сессия. Потом преддипломная практика, дипломное проектирование, в июне защита, месяц службы в войсках и конец, – объяснил он.

– Это очень хорошо, куда-нибудь направят, квартиру получите, денег заработаете и начнёте самостоятельную жизнь, дай вам, бог, счастья и благополучия,– желали им родители. Сходил он и к другу детства Бондарю, который, как сообщила Владимиру мать, наконец-то женился. Жил он не у матери, как женился, купил избушку. А работал грузчиком в ОРСе.

– Не пойму я тебя, Василий, ты и учитель, и буровик, и комбайнёр, киномеханик, а работаешь грузчиком, что нравится?

– А что плохого, что я работаю грузчиком? Силу, Володя, силу, развиваю,– вроде бы отшутился он.

– Куда она тебе сила-то? Всю жизнь не будешь тяжести ворочать.

Не мог он понять жизненной задачи своего друга, одет был плохо, в жёны взял себе женщину, которая, как слышал, запивалась. Мать его обижалась, говорила, что не помогает, а денег на книжке накопил много.

Как ни хорошо было дома, а уезжать пришлось, отгостив дома всего неделю. Светка ударилась в рёв, узнав, что брат уезжает, следом заревел и братишка.

– Ишь, как привыкли, не реви, Светка. Брат учиться едет, вот выучится, приедет и заберёт, – говорила мать, провожая сына.

Когда Владимир гостил дома, Галине позвонил Герман и спросил: «Ну и как? Ты едешь с мужем «во глубину сибирских руд» или остаёшься в городе?»

– Я ничего не знаю, а что случилось, Герман?

– У горняков было предварительное распределение, а предварительное обычно и окончательное, куда твой благоверный получил направление?

– Не знаю, он уехал домой и мне ничего об этом не говорил, ты сам, где пропадал?

– У родителей было торжество, брал отпуск, если не занята, приходи, жду.

– Что же выходит, что твой утаил от тебя, куда его распределили? – спросил он Галину, когда она пришла, когда они поцеловались и он помог ей раздеться. А если он не поедет? Что ты намерена делать?

– Свёл с ума и ещё спрашиваешь, я, кажется, уже сказала, что при любом распределении я буду твоей, пусть закончит, а там вольному воля, – сказала она обиженным тоном.

– А раньше нельзя что ли?

– Нельзя, так как кроме мужа у меня есть родители, у тебя тоже, а вдруг он будет права качать на меня как муж?

– Так он может это и после окончания сделать.

– Там будет проще, пусть едет один, каждый волен выбирать себе жизнь, а не потакать дуростям мужа,– сказала она, обнажая вроде ненароком ноги, на которые Герман не мог смотреть равнодушно.

Получив от Германа заверение в любви и его терпеливом ожидании своего счастья, Галина успокоилась за свое будущее, ей уже не надо было уговаривать мужа, чтобы он остался в Иркутске. Отныне вся её забота стала в таком разрыве, чтобы муж почувствовал, что только он стал причиной её ухода.

Первый вопрос, который она задала Владимиру, когда тот вернулся: – так куда же ты получил направление?

– Какое направление и куда?

– У вас же было распределение, предварительно вас распределяли, или нет?

– Так это не нас, а маркшейдеров, наше распределение будет позже, говорят, что Колыма запросила много специалистов.

– Колыма! Это край каторжников?

– Пугают Колымой, но я там не был и не знаю, знаю одно, работа там интересная, там добывают золото, очень много золота.

– У тебя что, золотая лихорадка? А если тебя направят туда, ты поедешь?

– Поеду,– уверенно сказал он.

– Поедешь без меня,– так же уверенно заявила Галина, но Владимир посчитал этот ответ несерьезным и пропустил его мимо ушей.

В марте Владимир встретился с Тамарой. Встретился после того как его стала заедать тоска по девушке. Встреча радости не принесла ни ей и ни ему, она напомнила, что срок окончания ею института подходит к концу, но он промолчал и тогда она сказала:

– А не кажется ли тебе, Володя, что погнался ты за двумя зайчихами?

– Не, кажется, а так оно и есть. Чувствую, что будет права цыганка, которая мне перед первым поступлением в институт нагадала, что до тридцати лет у меня семьи не будет.

– А что? Как ты с Галкой живёшь?

Не хочет ехать со мной на работу по направлению.

– Поедет,– уверенно сказала Тамара,– а куда тебя направляют?

– По всей вероятности направят в Магаданский совнархоз, на Колыму.

– К чёрту на кулички,– улыбнулась Тамара.

– А ты бы поехала со мной?

Девушка посмотрела на него и сказала,– я сама в такую же глушь еду, получила направление на Северный Урал, а, если бы мужа направили на Колыму, то куда бы деваться? Поехала бы.

Он видел и чувствовал, что она хочет более близкой встречи, но он встречу провёл на дистанции и только, прощаясь, поцеловал её несколько раз.

– Если, Володя, захочешь написать, пиши на Североуральское рудоуправление.

После свидания с Тамарой он впоследствии не смог вспомнить ни одного дня, который бы врезался в память. Сессия, подготовка к госэкзаменам по военному делу и сами экзамены, которые оказались для Владимира более чем лёгкими, короткие каникулы, последние летние каникулы перед окончанием, которые он проработал, зарабатывая деньги.

Последний семестр был коротеньким и перед Новым годом он выехал на преддипломную практику, имея на руках два направления. Если на Золотогорском руднике скоропроходка ещё была, то он бы остался там, он остался бы там и в том случае, если бы Дуся встретила его, как обещала.

Если скоропроходки не было, он должен был ехать к себе на родину. По слухам, там была организована скоропроходка восстающих.

Сердце его учащённо билось, когда на автобусе он подъезжал к Золотогорску. Сошёл с автобуса и направился в гостиницу, снял место, оставил чемодан и поехал на рудник. В конторе его узнавали, здоровались, расспрашивали и шутили. В фойе он увидел своего бригадира, Валерия Черепанова, поздоровались, крепко пожав руки.

– Ты что, на практику?

– На практику, но я слышал, что скоропроходчиков у вас уже нет. Где Куфаев сейчас?

– В больнице, подозрение на силикоз, а парни по другим бригадам работают. А ты слышал, Володя, нашу новость, скорбную?

– Какую?

– Ты же Дусю знал?

– А что с ней? – спросил Владимир, чувствуя, как у него замирает сердце.

– Поехала она к своему Кехе на очередное личное свидание весной, занесла с собой к нему водяры в грелке, видимо, вмазали и что-то там у них произошло, он её задавил и сам на её чулке пoвeсилcя. Случилось по всей вероятности это всё ночью, а утром их охрана и обнаружила. Дусю сюда привезли, здесь похоронили, а его где-то там зарыли, как собаку. Такую бабу сгубил! Эх, зачем водку взяла, знала ведь, что от водки тот дуреет…

– Да ты что, Валера!– прошептал Владимир, чувствуя, что ему становиться плохо.

Бригадира позвали в бухгалтерию, он, прежде чем уйти, проговорил,– вот такая, Володя, новость.

Владимир вышел на улицу, постоял и решительно пошёл на остановку автобуса, уехал в город и пошёл на кладбище. Могилу нашёл быстро. «Пузыренко Евдокия Павловна», – прочитал он, и буквы в глазах его поплыли, прямо на него смотрела с маленькой выцветающей фотокарточки, улыбающаяся Дуся. На какое-то мгновение ему показалось, что за металлическим памятником возникла она живая и с грустью проговорила: «Поздно, милый, приехал, я же тебе говорила, что он меня убьет». Сказала и исчезла. «Трагически погибла», – прочитал он, не стыдясь, слёз. Стоял, пока не замёрз, на кладбище был целый ряд новых могил, и ещё больше удивился, когда прочитал на ближайшем кресте: «Савельева Марина Егоровна» и даты жизни, ошибки быть не могло, почти рядом с Дусей покоилась хозяйка, у которой он жил на практике.

Сосед рассказал, что умерла Марина скоропостижно, вечером легла спать, утром не встала.

– Не мучилась, умерла с улыбкой, может, её сразила смерть дочки её подруги, Дуси. Дом пока стоит, заколочен, ждут срок, может, кто объявится из наследников, а не появятся, то перейдет государству, может быть, продадут. Как и не жила Марина Егоровна. Царство им небесное обоим, – перекрестился сосед Марины и закончил: – Все там будем, но Дусю жаль, молодая очень погибла.

С последним автобусом Владимир уехал на станцию, ночью сел на поезд и уже назавтра был дома.

– Ты что, сынок, заболел?– спросила мать.

– Двое очень хороших людей умерло,– сказал Владимир, лаская сестрёнку и брата.

– Царство им небесное, прошептала мать и спросила,– молодые, старые?

– Одному тридцать, а другому за семьдесят.

Мать повздыхала и принялась готовить угощение, отчим ушёл в магазин, а малыши разглядывали брата, почувствовав, что брат заболел, притихли и сидели спокойно.

Новый дом был высоким, двери нормальные, можно было входить и выходить, без боязни разбить голову о притолоку, но в доме обстановка глаз не радовала, всё было старенькое. Заметив, что сын рассматривает их убогий скарб, мать как бы оправдалась,– на дом сильно поиздержались.

## Глава 16

Алексей Веточкин назначенный наставником Владимиру был потомственным шахтёром:

– Дед мой работал в шахте и умер от силикоза, отец тоже от силикоза скончался, я тоже, наверное, от него самого хвост кину. Сейчас мы бурим с промывкой, а ещё недавно бурили на сухую, респираторов не было, не было таких мощных вентиляторов, вылазили после бурения белые, как мельники, говорили, что от чахотки проходчики умирают, а это был чистейшей марки силикоз, его и теперь схватить можно.

– Всё знаешь, зачем пошёл.

– Да я кроме шахты делать ничего не умею, честно сказать, нравится мне шахта и эта работа. Если и план есть, платят все равно не очень много, но при своём хозяйстве хватает на жизнь. Летом в шахте прохладно, зимой тепло. Говорил, а его голубые глаза, казалось, излучали тёплый свет. Веточкин не красовался, не хвастал, а жил по душе и по совести.

– Вмазал я вчера, Володя, ты не забудь захватить лишнюю фляжку с газводой у Леночки,– просил он напарника. С похмелья он час, другой отлёживался, как говорил, отпивался и вникал в суть жизни.

– Из тебя, Вовка, классный проходчик выйдет,– как то сказал он, или чутьё у тебя есть, или образование тебе помогает, но схватываешь ты всё быстро. Иного учишь, учишь, сам десять раз поймёшь, а он обалдуй – обалдуем, даже удивление берёт,– чем его котелок набит.

На практике было много студентов-однокурсников, одних Владимир знал, как звать, знал, на кого кто учится, других просто часто видел в институте и знакомился только здесь, на практике. Часто ходил в общагу, в которой жили практиканты, где было иногда чересчур весело. Как-то само собой получилось, что он близко сошёлся со студентом-геологом Пермяковым Анатолием. Ростом тот был ниже Владимира, был белёсым блондином с бледными веснушками, которые, как Млечный Путь, проходили полоской по лицу под глазами и по переносице. Носил Анатолий очки, которые делали его солидным, особенно когда он хмурился и задумывался. Или принимал озорной вид, когда улыбался. Очки он постоянно трогал, то ли поправлял, то ли хотел убедиться, что они у него на месте. Приплюснутый нос, который чем-то напоминал небольшую картофелину, как он сам считал, был самым неудачным творением на его физиономии. Кисти рук крепкие, что говорило о физическом труде во время войны, на которую приходилось его, как и Владимира, детство. Если бы Владимира попросили нарисовать портрет Анатолия по наиболее запоминающимся приметам, то он бы нарисовал очки и галстук. За практику они сошлись и подружились.

Меня по-настоящему заинтересовал процесс оруденения на месторождении, – сказал Пермяков. – Рудничные геологи знают, что с глубиной содержание золота растёт, но расти до бесконечности содержание не может, потому что рудные тела, в данном случае кварцевые жилы, должны где-то выклиниться, а значит, надо вскрывать нижние горизонты и подключать их к добыче. Тогда можно начать разработку вмещающих пород, в которых содержание до двух граммов на тонну. Т. е. есть вести усреднение содержания, может быть, это не очень выгодно экономически, но, с другой стороны, это как бы открытие месторождения, может быть, грамм будет дороже, но зато будут лишние килограммы золота – валюты. Вообще-то все подобные месторождения по генезису – гидротермальные и низкотемпературные, меня интересует в данном случае – откуда шло оруденение? Очаг был глубинным, или раствор поступал с флангов?

– А что, это очень важно?

А как же! Если процесс оруденения происходил с флангов, то вопрос о бесконечном содержании отпадает сам собой, так как жилы должны на глубине выклиниваться, причем выклинивание будет типа «конского хвоста», как мы наблюдаем на восточном фланге, а если оруденение было глубинным, то надо дальше вести разведку и наращивать запасы. Вообще-то это лично моё мнение, я здесь второй раз, работаю над темой, которую наметили со своим руководителем, может, что и прояснится.

Анатолием уже были собраны материалы о геологии и о вскрытии месторождения. Как вскрывали в своё время месторождение, он считал ошибочным. Много запасов попало в охранные целики,– надо было бы произвести фланговое вскрытие, дороже, но потерь намного меньше.

Если у Анатолия тема дипломного проекта была ясна, то Владимир выбирал, а выбирать было из чего. Представители "НИИзолота" внедряли несколько систем разработок, которые на рудных месторождениях до них не применяли. Так они внедряли щитовую систему отработки, которая применялась только на угольных месторождениях. В камерной системе отработки они предлагали рудные целики заменить бетонными, предлагали вести крепление штреков штангами с торкрет-бетоном, вместо крепления штреков лесом и тем самым разрешить проблему крепёжника.

Можно было обсчитать и скоропроходку восстающих выработок, сравнить с обычной проходкой, чтобы показать все плюсы и минусы обоих видов, но труба, по которой спускали крепёжный лес на руднике Золотогорска, не выходила у Владимира из головы.

Анатолий, как и Владимир, не курил, но иногда то ли для солидности, то ли чтобы казаться взрослее, закуривал и дымил, держа папироску двумя пальчиками, оттопыривая три оставшиеся пальца в сторону, дым старался пускать кольцами. Пиво пил по той же причине, пиво ему не нравилось, и он с большим удовольствием пил бы газировку.

Анатолий рассказывал: «Родился я в глухой, деревушке, в такой глухой, в которой до сих пор нет электричества. Я самый младший, войну помню по голоду, наверное, так же, как и ты. Отец вернулся с войны, насмотревшись на жизнь в Европе, не захотел больше жить в глухомани. Переехали в город, купили избушку, и там я начал для себя открывать цивилизацию. В деревне у нас на зиму в дом затаскивали курятник, а по весне, когда появлялся разный приплод, его тоже заносили в избу. Помню, что жили вместе с поросятами и телятами, в городе рядом с избой была сараюшка, в которой тайно ставили «козла» и обогревали молодняк, и в хате вони не стало. В городе было радио, был свет, было кино. Первое время я походил на дикаря или человека с другой планеты». Владимир слушал, и перед ним как бы зримо вставали сослуживцы из таких же глухих сибирских деревень.

В своём духовном и умственном развитии походил на первобытного человека. Говор мой был чисто гуранский, я говорил «чо» вместо «что», «ко» вместо «кого», говорил «паря» вместо «парень», и все укатывались. На радио смотрел, вытаращив глаза, всё хотел увидеть того, кто там спрятался, а кино готов был смотреть сутками. А как свет меня восхищал! Услышал, что электричество бегает по проводам, и однажды, выкрутив лампочку, сдуру пошарил в патроне – как оно там бегает!

Заговорило во мне самолюбие: чем, мол, я хуже других? Стал следить за речью, стал читать и спрашивать обо всём, чего не знал, и что было для меня непонятным. Со стороны это, видимо, выглядело смешным, но я старался не обращать на одноклассников внимания и не обижаться на них. Заметил, что начни злиться – задразнят, а так посмеются и отстанут. Памяти у меня особой не было, пришлось зубрить. Когда мои одноклассники развлекались, я учил, получив всего две четвёрки в аттестате, а по остальным получил отлично. И поступил в институт.

Все странности в поведении парня стали понятны Владимиру, он продолжал изгонять из себя остатки своего прошлого. Когда что-то у него проскальзывало в поведении или речи не то, он инстинктивно хватался за очки или галстук, эти вещи на нем были из настоящего и он, трогая их, как бы убеждался, что прошлого нет.

Стали мы, Володя, сдавать общую геологию, рассказывал Анатолий, она у нас шла зачётом, взял билет, подготовился, выхожу отвечать, а наш Плешаков, такой холёный, похожий скорее на барина, чем на преподавателя, спрашивает меня: «Кто написал оперу „Дубровский“?» Я ему: «Причём здесь опера, я пришёл сдавать геологию, а не знание опер». Он мне: «Вы, молодой человек, как будто он сам старый, должны знать, кроме геологии, и такие вещи, как композитора оперы „Дубровский“. Вы же будущий советский инженер и должны быть разносторонне грамотны и разносторонне развиты». Выгнал. Надоел я всем с операми и композиторами, а он меня, гад, в следующий раз спросил про картины: «Кто написал „Последний день Помпеи“?». На четвёртый раз я ему сдал, и то отвечал по геологии, а не по его вопросам, которые к геологии не относятся. Может быть, он и прав в чём-то, но в данном случае, считаю, он показывал своё превосходство надо мною. Мог бы не спрашивать, а организовать цикл лекций для нашего развития.

– А ты, Толя, помнишь нашего философа Кулябина?

А кто его не помнит? Все знают, что в институте была краснознамённая имени Кулябина группа РТ-54, кажется, всей группе по истории партии, тогда ещё изучали «Краткий курс ВКП(б)», неуды вкатил. Ребята рассказывали, что он на лекциях рассказывал, какие папиросы он любит курить, какие духи нравятся его жене, каким духам отдаёт предпочтение дочь и про разные другие мелочи. Все удивлялись, зачем, мол, это всё нам. А на экзаменах он, когда видел, что студент мямлит, стал спрашивать: «Какие духи любит моя жена?» Студент, если не знал, то он говорил: «Молодой человек, вы такого-то числа такого-то месяца не были на моей лекции, на которой я, между прочим, говорил об этом. Идите и изучите материал пропущенной вами лекции».

Анатолий рассказывал эту историю студентам из других ВУЗов. Смеялись и вспоминали преподавателей, с их причудами.

Однажды Кулябин объявил, что кто его обыграет в шахматы, тому он ставит отлично. Вышел Зуйков, обыграл, и получил отл.. А Сан Саныч изловил его на обещании, что кто пойдёт отвечать без подготовки, тому он ставит на балл выше. Сан Саныч встал и, подавая билет с зачеткой, сказал: «Согласен на удов.».

– Как на удов.? – удивился Кулябин.

– На неуд. я знаю плюс ваш балл, получается удов. Тот засмеялся и поставил.

А у нас, – рассказал маркшейдер Борискин, – один фронтовик знал плохо, отвечал плохо. Кулябин сделал глубокомысленый вид и спросил: «Так что же мне вам поставить, молодой человек?»

– А то, что будет не стыдно получить члену партии с боевого 1943 года,– ответил Веня и получил четвёрку.

– А меня самого он на философии спросил,– откуда вы родом, молодой человек?

– С Кузбасса,– отвечаю.

Он мне,– значит из шахтёров, которые философию ни когда не знали, и никогда не узнают, а потому ставлю вам хор. и подал зачетку.

– Поставил?

– Как и сказал, – хорошо.

Анатолий работал в геологическом отделе, шахту знал отлично, Владимир с ним несколько раз опускался в первую смену. Анатолий его водил и, как экскурсовод, всё подробно рассказывал.

За идею с лесоспуском в трубном отделении в существующем стволе шахты Владимир попал в число рационализаторов совместно с маркшейдером и бригадиром осмотрщиков ствола. Руководитель, который приехал к студентам на рудник, по этой рацухе предложил Владимиру сделать тему дипломного проектирования, объяснив, что это то, что нужно. Тема сугубо практическая, когда предложение рассчитают, возьми сумму проекта, возьми копию самого предложения, сделай сам расчеты и начерти это в общем виде и в деталях. Твой диплом даже выиграет, и с защитой, думаю, у тебя проблем не будет.

– Эх, было бы это лето, Толян, говорил Владимир, мы с тобой полазили бы по окрестностям, места красивейшие, рыбалка хорошая, летом грибы, ягоды. Поднимешься на гору и как с самолёта всё далеко видно.

– А ты, Володя, летал на самолете?

– Нет,– засмеялся он.

– Я вот тоже, в Иркутске иногда летом ухожу подальше, где самолёты разворачиваются и начинают разбег и смотрю, хочется хоть раз пролететь,– мечтательно произнёс Анатолий.

Новый год они пошли встречать в дом культуры, который все называли не иначе как Дворец. Знакомых Владимиру было ещё много, и он знакомил Анатолия с парнями и девушками. Танцуя с какой-то Таней, он заметил Светлану, сестру школьного товарища Димова Ивана, соседку, которая жила всего в квартале от Владимира. Владимир часто бывал у Ивана, пока тот не женился и помнил Светлану еще совсем девчонкой. А тут увидел девушку. В семье она была самой младшей, он знал, что родилась она во время войны, когда с фронта вернулся её раненый отец. Он часто шутил над ней, то за нос потянет, то по попке хлопнет, когда та начинала надоедать им с Иваном. Из всех трёх сестёр она была самая белокурая. Старшая Томка – ровесница Владимира была шатенкой, Людмила, вторая сестра Светланы походила на какого-то видимо родственника родителей и походила, на цыганку и слегка к тому же косила. Белокурая Светлана была, небольшого роста, кареглазая с развитыми формами. Потанцевав с Таней, он подошел к ней и произнёс:– а детям пора спать, Света.

– А женатикам без жён здесь делать нечего,– ответила она, поздоровалась и спросила,– а ты как оказался, студент, дома зимой?

– Практика, Света, преддипломная, усекла?

– Усекла,– ответила Светлана,– хоть бы пригласил потанцевать.

– А я за этим только и подошел, как тебя увидел. Выросла, почти взрослой стала.

– Если замужем была, то, наверное, повзрослела,– ответила Светлана, принимая приглашение Владимира.

– Замужем! Когда успела выскочить и за кого?

– Друг моего братца Ванца, Орехов Витька, ты его не должен знать, они приехали сюда с Востока, вышла замуж за него, а он подзалетел на пять лет, сейчас посиживает в Нерчинске.

– За что подзалетел?

– По пьянке в киоск залезли, их в киоске и взяли, а там была недостача, её им всю и нахомутали. Вроде бы они с другом, раз побывали, не всё унесли и полезли во второй раз.

– Давно залетел?

– Весной год будет.

– Скучаешь, ждёшь?

– Не смеши, Володя, п..… и без того смешная,– с улыбкой ответила Светлана.

– Не видел, не знаю,– смешная или нет,– ответил он.

– Кому по ушам едешь, женатик!

– Жена, Светуля, у меня скромница, не позволяет смотреть, может и бывает смешная, так что даже не знаю, как и выглядит.

– Было бы лето, показала бы. Ты надолго?

– В марте поеду писать диплом, в июне будет защита.

– Значит, инженером будешь?

– Значит, буду,– ответил Владимир

– А ты хорошо, Володя, танцуешь,– сказала Светлана.

– Льстишь, Светка, хочешь, чтобы и следующий танец с тобой танцевал?

– Конечно, хочу, хоть сосед пригласил, а то одна настоялась, с час подпирала стенку.

Большинство молодёжи было под легким градусом, спиртным пахло и от Светланы.

– Сколько вмазала, Светуля, перед танцами?

– Как обычно, стакашек,– ответила она ты тоже, поди, выпил?

– Я – нет, алкоголь – враг здоровья! – произнёс он назидательным тоном.

– Не смеши, сейчас не пьют – язвенники и телеграфные столбы, потому что у них чашечки вверх дном.

– Это я первый раз про чашечки слышу, обычно говорили, не подносят из-за того что высоко тянуться.

– То было, сейчас так говорят.

Танцевала она не очень хорошо, но зато в толпе хорошо прижималась.

– Света, – прошептал Владимир, не прижимайся, поняла?

– Нет,– хитро ответила она,– ты же без жены, а я без мужа.

– Зима, кое-что ещё приморозишь, а у меня еще детей не было,– шутил Владимир. Где работаешь?

– В универмаге, если бы ты зашёл, то увидел бы, я там самая симпотная из продавщиц.

– Смотрю и вижу, от скромности ты не умрёшь,– засмеялся он.

– Ты же не хвалишь меня, так сама хоть похвалюсь, может и обратишь внимание на мою красоту, на мою молодость и на то, что я в настоящее время свободная, как птичка.

– Влюбишься в тебя, а что толку: зима, даже поприжиматься нет места, боязно даже целоваться, вдруг примерзнешь к тебе до весны.

Она хохотнула, видимо представив себя прилипшую к Владимиру.

– Проводишь?

– Спрашиваешь!

– Может быть, шампанского выпьем,– предложил он.

– Давно пора, а то скоро Новый год.

Спустились в буфет, и распили бутылку втроем, пригласив Анатолия. Домой пошли к часу, у Светланы устали ноги от тесных туфель.

– Не думала, что буду столько много танцевать, устала,– объяснила она.

– Светка, поцеловать тебя можно, крепко-крепко?

– Целуй, зачем спрашивать, – ответила она, безо всякого.

Дорога, которую можно было пройти максимум за четверть часа, растянулась на час, если бы не ноги, которые зябли, то по домам они бы разошлись под утро.

– А ты, Володя, не зазнался, хоть и без пяти минут инженер, всё такой же ушканский парень,– шептала она после очередного поцелуя. Завтра к Ивану приходи с бутылкой, посидим.

– Его жена меня этой бутылкой выгонит,– заметил Владимир, зная, что жена у Ивана не любила его друзей, приносивших выпивку.

– Он придурок её выгнал,– взял же он её, как сам напоминал ей постоянно, с привеском, с дочерью. Постоянно попрекал, a осенью чем-то она ему не угодила, причем трезвому, он её и выгнал. Позапились оба мои брата, жён выгнали, пьют, наверное, и сгорят от водки в один прекрасный день.

Назавтра Владимир пришел к Ивану, поздравил его с Новым годом и поставил водку на стол.

– Мы с тобой, Иван, ещё путем и не пили, а ведь мы с тобой кенты c самого первого класса, не так ли?

– Какой разговор! А кенты, наверное, с детского садика, мне что-то так кажется,– заявил Иван, жадно поглядывая на стол.

Вроде, между прочим, совсем случайно заскочила Светлана: – Ой, Володя, с приездом, с Новым годом, с новым счастьем! Какими судьбами попал зимой домой?

– На практике здесь, – подыграл он соседке, – вот решил старого друга навестить да выпить, спасибо, Иван, за помощь в постройке дома, – поблагодарил он Ивана. Тот зачастил: – Да какая там помощь, всё же друг, сосед. Сестре он сказал: – Светка, что-нибудь сообрази закусить, да брату не говори, а то тут такое заведёт!

Сестра убежала, а Владимир, глядя ей вслед, проговорил: – Взрослая, совсем невеста стала, а давно ли ссыкушкой бегала, выросла!

– Какая невеста, замужем уже, только мужа замели, срок дали, сейчас отдыхает, – засмеялся Иван. Выпивали, не хватило, с другом колупнули киоск, что у ресторана, им недостачу навесили, дали по полчервонца. Сам не заметил, как она выросла. Работает продавщицей, наверное, не будет своего ждать, хочет вижу, аж пищит, ты бы ей хоть палку кинул, – предложил он, глядишь, и породнились бы.

– Ваня! Она же твоя сестра!

– Ну и что, если сестра, так что, она мужика не хочет? Хочет!

– Иван, а где твоя кобра? Что-то не вижу, шёл и боялся, выгонит, но потом решил, что сегодня Новый год, авось, не прогонит.

– Правильно, Володя, заметил, что кобра, на всех шипела и всех гнала, но я её выгнал. Спасибо бы мне говорила за то, что с довеском взял, ан нет! Трезвый выгнал, когда сказала, что разойдется и дом пополам разделит, а ты же знаешь, что дом этот мы с братухой поставили, когда её и близко не было.

Прибежала Света и принесла закуску.

– А я с вами маленечко посижу на соседа погляжу, может, быть поднесёте?

– Сиди, смотри, а подносить маленькая ещё,– проговорил Иван,– напьёшься, скандалить начнёшь, лучше сиди и не проси.

Иван достал два стакана, сестра сама достала себе третий и отметив на стакане два пальца, сказала,– мне столько.

Иван налил сразу по полному, Владимир возмутился,– ты же знаешь, что я не пью, мне поменьше дозу, а ты сам опохмеляйся, тебе в пользу, а я опьянею, и не поговорим.

– Пей по чуть-чуть, я опохмелюсь, а то вчера наелся, до сих пор всё в глазах кружится.

Владимир отхлебнул, Светлана выпила полностью, выпил и Иван весь стакан, посидел, потряс головой и заел капусткой.

– Иван, ешь,– приказала сестра.

– Не лезет, посижу, одыбаюсь потом,– сказал и закурил, затянулся и закашлялся.

– Ну, как яичко снёс, раскудахтался,– проговорила сестра.

Владимир ещё налил, Иван прокашлявшись, потушил сигаретку и взял стакан, – а ты, Володя, молодец, что друзей не забываешь, спасибо, друг.

Сказал и опрокинул второй стакан, так же взял на вилку капустки и лениво пожевал. Пьянел он буквально на глазах, глаза, которые ещё недавно хоть что-то выражали, помутнели, язык стал заплетаться, Иван начал вставать, однако стоять не мог.

– Сиди, брат, а то голову разобьешь.

– Как живёшь со своей, Володя? – спросила Светлана.

– От добра добра не ищут, – ответил ей поговоркой.

– Вроде ты мужик соответствующий, что не так?

– У нас расхождения с ней, не хочет ехать на рудник работать, ей бы в Москву, туда бы она поехала с радостью.

– Ну, этот заход у неё должен пройти. – Заходи завтра ко мне в магазин.

Пришёл он домой по потёмкам, поиграл с ребятишками, выпил стопку с отчимом, за всё хорошее в новом году и лёг.

Перед глазами, когда он их смежил, предстала Дуся.

– Ты, сынок, не заболел?

– Да нет, видимо, лишнее выпил.

– Так праздник же, выпил, спи, тебе, когда завтра на работу?

– Ночью, в третью смену.

– Отлежишься, но все равно усни.

Мать переселяла детишек на зиму в зал, так как детская за ночь выстывала. Владимир занял их комнатку, в которой спать ему было приятно.

– Старик, где ты пропадал первого? – спросил Анатолий Владимира утром второго числа, когда Владимир зашёл в контору.

– Со Светой справлял Новый год, мать говорила, что ты заходил.

– А мы тоже с девушками гуляли, я приходил тебя пригласить, у меня опять всё ограничилось танцами и комплиментами,– рассказал Анатолий и пригласил его зайти в их геологическую каморку, чтобы не мелькать на глазах начальства, которое не любило праздно разговаривающих сотрудников даже в лице временно оформленных студентов.

– А я, Володя, честно сказать, ещё ни разу не был с женщинами в близких отношениях. Есть у меня девушка, учиться в мединституте, учится она в другом городе, встречаемся редко, встретимся и пока начнём привыкать друг к другу, как пора расставаться. Последний раз у нас чуть не дошло до серьёзного, но не получилось, она не решилась, а я не насмелился.

– А я, Толян, сам их не ищу, у меня как-то всё получается, что не я, а меня женщины выбирают, со всеми мне хорошо кроме жены. Я вот думаю, если бы у меня с женой было как с другими, может быть я и не шёл с ними на сближение.

– А в чём, собственно говоря, у тебя загвоздка? – спросил Анатолий тоном знающего все тонкости интимных отношений.

– Ей хватает раза в неделю, а мне и раза в ночь мало, вот и вся загвоздка,– объяснил Владимир.

– Ну, а другие как?

– С другими, чем больше, тем им лучше.

– Интересный случай,– произнес Анатолий, но спохватился, рассмеялся и сказал,– я не советчик, за отсутствием опыта. А как ты это узнал? Спросил и даже сплюнул, – тьфу! Не это же хотел спросить, много у тебя их других было? Может быть, ты рано делаешь выводы?

– Было не много, но одна, царствие ей небесное, внесла сразу всю ясность, с ней многое понял.

– А что с ней?

– Муж ревнивец, убил.

– Да ты что!

– Похоронили, заехал да как узнал, до сих пор, Толя, очухаться не могу, сходил на кладбище и там меня слеза пробила.

– Любил?

– Привязался, но её бы полюбил, такой душевной женщины мне, наверное, уже не встретить.

А жену ты, Володя, любишь?

– А чёрт её знает, – улыбнулся и чистосердечно признался он. – Запутался я, Анатолий, даже не знаю. Училась со мной соседка, из школы вместе домой ходили, часто и в школу шли рядом. Стала она мне нравиться, тогда у нас все начинали дружить, я ей тоже предложил дружбу, девушка согласилась, а я на всё лето устроился работать в топографический отряд и за всё лето ни разу не встретился с ней. И осенью, когда пошли в школу, написал записку и назначил свидание, она была зла на меня, решила позлить и не пришла, стала меня избегать, а тут я защитил свою будущую жену от посягательства на её девичью честь, проводил, она попросила меня, чтобы я её некоторое время провожал. Я согласился, вскоре мы с ней поцеловались, оказалось, что целоваться с девушкой очень приятно, потом вроде само собой всё остальное случилось. В институт сразу не попал, ушёл в армию, дождалась, поженились, вместе уже более пяти лет. А та девушка уехала учиться в другой город, но потом тоска её заела, и она перевелась ко мне поближе, думала, что я холост, а я уже был женат. Жил с женой, а о той думал, снилась она мне. Несколько раз встретились, срок давала мне, сколько меня будет ждать, нынче окончила институт и уехала, с обещанием выйти замуж за первого, кто посватается, видимо, назло мне. С женой расходиться нет сил, начали всё с ней с самых азов, нищету студенческую прошли, мечтали красиво зажить после окончания института. Но в последнее время она мне стала ставить чуть ли не ультиматум: или Иркутск, или она никуда со мной не поедет, а мне направление будет, как я понял, на Колыму.

– Так кого же ты сильнее любишь?

– Мне кажется, что ту, которая уехала.

– Да, паря, положение твоё не из легких, тут советовать – дохлый номер, тут ты сам должен разобраться. Вообще-то, Володя, любовь-любовью, а женщину и мне попробовать охота – сознался Анатолий.

– Знаешь, парню терпеть легче, я вот в армии три года отслужил. Главное на женщин не смотреть. Первая после жены женщина была замужняя, у неё муж облучился на секретном заводе, перестал быть нормальным мужиком. А ей мужик нужен был. Вот она мне и рассказала, что в юности хватает поцелуев и ласковых слов, а с возрастом появляется другая любовь, и одних поцелуев уже мало. Жизнь, внешне простая, но бывают такие сложности, что временами не знаешь, что и думать. А если бы я не разлучался с женой? Наверное считал бы ее идеалом, и со временем бы втянулся, смирился, так ничего другого не испытав. Вроде бы я с одной стороны,– изменщик, плохой человек и должен был уже умереть от угрызений совести, а она, совесть моя, меня не грызёт, с другими женщинами вроде бы лучше себя узнал, и даже, ты только не смейся, стал духовно богаче.

– А мы со своей решили согрешить после регистрации,– поделился Анатолий.

– А если вы не подойдёте друг другу в интимном деле?

– Не знаю,– ответил Анатолий,– я об этом даже не задумывался.

– Я тоже, Толян, не думал, пока не налетел.

– А что же делать?

– А чёрт знает что,– ответил Владимир,– по-моему, нужно до женитьбы всё же пожить с опытной женщиной, набраться опыта, а то ведь ни я, ни жена, ни в зуб ногой. Она считает, что она права, я считаю, что она не права. Главное она и слушать не хочет, чтобы что-то изменить. Помолчали.

– Пошли, Анатолий, дай мне чертежи, что обещал,– поговорим после, а то спать хочу. Домой Владимир пошёл пешком, свой автобус уже уехал, а рейсовый ходил раз в час.

Рацпредложением Владимира заинтересовались, отправили в Золотогорск механика, он привёз оттуда чертежи, которые нужно было откорректировать для своего ствола шахты. Владимиру получить копию не составило труда, копию ему сделали маркшейдеры, и Владимир к концу января уже имел все материалы для диплома.

– Можно практику заканчивать,– сказал он Анатолию,– у меня материалов уже диплома на два.

– А у меня что-то всё застопорилось,– признался Пермяков,– данных нет о нижележащих горизонтах месторождения, нет разведки, запасы подсчитаны категории "Г-2" а это предполагаемые запасы, которых может и не быть, прогнозы же делать по таким месторождениям нельзя.

Владимир засел за чертежи, в которых был смысл всего его проектирования, чертежи, по сути дела, и были дипломным проектом, а текстовая часть – всего лишь пояснительной запиской. Решили с Анатолием уехать после 15 марта, Владимир хоть и не боялся, но кто его знает, ведь проектировать приходилось первый и, возможно, что и в последний раз в жизни, как бы что не сорвалось, а руководитель их посещением не баловал. Галина уже не писала часто и подробно, как не писал и он сам, раз в неделю он навещал родню, те интересовались, как идут его дела, спрашивали, чем можно ему помочь.

– Да всё есть, всё вроде бы идет по плану, материалы собираются, в марте думаю ехать на проектирование.

И в начале марта он зашел к Тамариной матери, посидели, поговорили, он взял адрес бывшей подруги. Матери дочь писала редко и мало, писала, что устроили в общежитии, с квартирами плохо, работала она экономистом, просила выслать подушку и писала, что у них очень холодно.

15 марта, как они хотели, не выехали, оказалось, что все данные по месторождению являются секретными, у них потребовали, чтобы все материалы, выслали через спецчасть. Анатолий принес пачку разных чертежей, которые валялись у них, и, сделав опись, пронумеровав всё, сдали секретчикам. После этого их с миром отпустили.

## Глава 17

Горняки-дипломники собирались до конца марта. В общежитии им выделили комнату, парни написали красиво: «Дипломная комната», «Без стука и без дела не входить!». А на двери внутри комнаты повесили нарисованную на двух листах ватмана голую женщину. Самые талантливые маркшейдеры рисовали её весь вечер, часто курили. После чего на двое суток засели за преферанс, попивая водочку, пиво, вспоминая о незабываемых днях практики.

Владимир привёз почти готовый дипломный проект, поэтому чаще обычного ездил на заработки. С женой жили без спора, без ругани, не было главного, не было душевной близости, особенно она, замкнулась, когда он сказал ей, что согласился ехать в Магаданский совнархоз.

– Поедешь?

– Замолчи,– крикнула она и заплакала. Мог он писать и дома, но стал уходить к ребятам, где за спорами, за разговорами забывался. С Галкой почти не спали, она не отказывала, но лежала равнодушная и бессловесная.

Красоты весны на этот раз Владимир почти не замечал, день в дипломной комнате, день на заработке.

Защита прошла успешно, после защиты ребята тупым карандашом прокрутили дырочку в костюме Владимира и привинтили значок. Галка поздравила и вручила букет цветов, дома отметили радость шампанским вместе с хозяевами. А через день он уехал на месяц в воинскую часть на стажировку. Привезли их в Забайкалье, в военные летние лагеря, одели в офицерскую форму, но с солдатскими погонами и надолго забыли о них. Стажёры утром вставали, чтобы позавтракать, после завтрака уходили на речку и в кустах до обеда загорали, купались и резались в карты, обедали и искали места попрохладнее, чтобы вздремнуть. Ужинали и до темноты вновь шли на речку. Когда учения закончились, их заставили красить материальную часть, два дня они всё красили на несколько раз. Получилось красиво.

– Ну как на курорте побывали,– смеялись парни и радовались. Радовались концу учёбы, радовались лету и всему, что их окружало.

– Клава! Здравствуй! Поздравь меня, всё, стажировка закончилась, скоро всё закончится. Клава, а где, Галка?

– Она уехала сразу после тебя, сказала, едет домой.

– Странно, почему она мне ничего не написала?

– Не знаю, Володя, но она мне заплатила по сентябрь месяц, сказала, что тебя не выписывала из-за отсутствия у тебя военного билета.

– Ну, а как Мыкола, где он?

– Уехал, уже два дня в дороге, пришла телеграмма, что отец серьёзно болен, мы оба взяли отпуск, хотели вместе отдохнуть, но не получилось. Может, есть будешь?

– Нет, схожу с дороги в баню да посплю, а то всю дорогу в карты проиграли, от радости сон не шёл, вот и убивали время.

– Что-то сегодня жарко и жара какая-то как в парилке,– заметил он, вернувшись из бани.

– Второй день парит, вчера дождик был, может быть и сегодня пройдет.

Поговорили, и Владимир пошёл спать, спал крепко почти до ночи. Встал, послонялся по ограде, хозяйки не было видно, хотелось, есть, но он представил, как кипятить чайник, как что-то варить, ждать, потом сидеть и жевать. Есть раздумал, пошёл опять лёг и скоро заснул.

Приснился ему сон, что, вроде бы, он ещё не вернулся со стажировки, а служит командиром батареи, ему дали цель, колонну движущихся танков, а поражать цель должен из "Катюши". Он навел и подал команду: «Огонь!» "Катюша" содрогнулась, снаряд, ярко блеснув, с грохотом сорвался с рельс, а за ним полетели другие, и скоро снаряды застучали с громким стуком о броню танков. Очень удивился, что снаряды кончились, но били по броне ещё громче. Проснулся. Что-то стучало в окно, кроме стука сверкали молнии, и гремел гром, казалось, рушится небо.

– Галка приехала,– пронеслась у него мысль, и он, соскочив с кровати, включил свет и распахнул дверь, которую не закрывал. В дверях встала испуганная Клава, – гроза, Володя, боюсь! Пусти к себе! Гроза!

– Заходи,– позвал Клаву, а сам вышел на улицу. Туча ещё не проливалась, сверкали молнии и по интервалу между блеском и грохотом определил, что осталось около полукилометра. Туча надвигалась широким фронтом, сверкало и слева, и справа и прямо. В промежутках между громыханием звенела тишина, всё вокруг замерло и напоминало бегуна перед стартом, который весь превратился в сгусток нервов и силы. После очередного затишья засверкало, тьма рассеялась, и вдруг показалось, что небо слилось с землёй. Брызнул дождь, вновь сверкнуло, сразу же грохнуло, снова засверкало и загрохотало без перерыва, дождь на какое-то мгновение стих и вдруг послышался нарастающий гул. Дождь обрушился на землю не струями, а водопадом.

Владимир забежал в дом: «Вот это гроза!» В это время сверкнуло, загрохотало, как от залпа батареи, и погас свет.

– Клава, где ты?

– В подушки зарылась, страшно, я так боюсь грозы! Так боюсь! Сядь, Володя, рядом,– попросила она и затихла.

Он прошёл и сел на койку, а на улице сверкало, грохотало и лило. Клавдия лежала, зарывшись в подушки, и вздрагивала каждый раз, от вспышек и грохота.

Туча уплывала, интервал между вспышками увеличивался, грохот стихал, и дождь стал слышен слабее.

– Боишься?

– Нет,– шепнула она. Прошептала и долго ничего не говорила.

– Клава, ты действительно так грозы боишься?

Очень боюсь. Когда я была маленькой, в грозу у нас говорило радио, радио – большая и черная тарелка, вдруг оно захрипело, я уставилась на него, смотрю, а из тарелки с треском вырвался сияющий шарик. У меня в глазах потемнело, с тех пор я и боюсь молний, грома.

В темноте лица Клавы не было видно. Гроза ушла, Клава постепенно успокоилась. Дождь закончился, наступила долгая тишина.

Внезапно Клава заговорила, сильно волнуясь.

– Знаешь Володя. Ты мне сразу понравился, как только пришел с Галкой, у меня постоянно было желание отбить тебя у неё, но по её совету, чтобы не ехать куда-то по распределению, я вышла замуж. Мыкола мой, в общем-то, не плохой муж, если бы не его скупость и экономность, которая иногда бесит. Даже по ночам на мне экономит, и мне порой кажется, что из экономии боится, что он у него сотрется.

– Не смеши меня.

– А Галку я терпела ради тебя. После своего хохла я её возненавидела, если бы я не вышла замуж …

– Что бы было?

– Не знаю, Володя. Мне бы надо было не замуж выскакивать, а просто не поехать на место назначения, но нас запугали, мол, диплома лишат, высчитают за обучение и даже посадят. Некоторые не послушали, не поехали, устроились, кто кем и живут, не горюют, выходят замуж, не торопясь, за тех, за кого считают нужным.

– А ты ведь тоже мне нравилась, и я даже ревновал тебя к Мыколе, да и считаю, что ты достойна лучшего мужа.

– А ты жене так ни разу и не изменил?

– Бог с тобой!

Он замолчал, молчала и она. Скоро Владимир стал шёпотом говорить, будто размышляя вслух,– когда я тебя, Клава, первый раз увидел, то ты мне показалась ангелочком без крылышек, часто краснела, стеснялась, а сейчас ты совершенно другая! Неужели замужество так меняет вас – девушек?

Она не сразу ему ответила, подыскивая для ответа убедительные аргументы.

– Замужество, Володя, нас меняет, изменяет сильно и зачастую в плохую сторону. Раньше я была одна, поем – хорошо, не поем – тоже ни кто мне, ни чего не скажет, своё бельишко я или выстирала или нет, тоже ни кому до этого дела нет. Муж – это дополнительные заботы, а пойдут дети, то вообще голова должна идти кругом, если бы муж зарабатывал хорошо, то можно было отдать бельё в прачечную, но нет лишних денег и нет прачечных поближе к дому, надо готовить, ездить по магазинам, по базарам, то есть забота растёт, а жена одна. А если жена работает и воспитывает детей, муж пьёт, ласки требует, тут хочешь или не хочешь, а изменишься.

– Клава! Ты рассуждаешь как зрелая, с большим опытом женщина, а ты замужем всего да ни чего…

– Мне было стыдно начинать жить с мужем, а как живут и что делают, насмотрелась от брата и от квартирантов. Братец у меня красивый парень, у меня волосы мелкими кудрями вьются, а у него крупными волнами, надо бы наоборот. Отца убили, мать умерла, дед был уже стар, чтобы взять внука в руки. А внук пошёл в сапожники, подучился, стал сам заколачивать деньги, план сделает и на себя стучит. Начал попивать, чем дальше, тем сильнее. Повадился ходить по женщинам, стала, я его боятся, когда он приходил домой пьяный в стельку. Напивался он действительно, как сапожник. Приползёт домой в дымину пьяный, уснёт. Потом женился, жена тоже пила, а у пьяных ни стыда, ни совести, про меня забывают, как будто меня в доме и нет. Пожил он с ней, наверное, месяца три, четыре и выгнал. Она на работу не ходила, пропивала деньги, которые он давал ей на еду, приходит домой, а она пьяная. Выгнал, она стала ходить к нему на работу, он терпел, терпел, а потом рассчитался и уехал куда-то на Север. Потом у меня жили молодые муж и жена, она его у другой отбила, а чтобы удержать, подпаивала и ублажала, как он хотел. Пока трезвые, то хоть картину пиши с них. А напьются…

Ушла она, когда стало сереть, он проводил её до дверей и, когда Клава закрылась, пошёл спать.

На улицах среди грязи, блестели лужи, но тропинка была протоптана, и Владимир по ней добрался до трамвая. Отправили их сфотографироваться на личное дело и на военный билет, выдали обходные, и бывшие студенты начали собирать подписи. У многих были задолженности в библиотеках, в читальных залах. Подписали тем, кто не был должен, остальные поехали или за книгами, или же в спокойной обстановке подделать подписи и печати, чтобы подделку нельзя было сразу различить. Бумага обходняков была плохая, обёрточная и к вечеру у многих должников нужные подписи и печати были готовы.

Дипломы обещали вручить через пару дней. Пройдя по магазинам, Владимир к вечеру вернулся со свёртками, весёлый и улыбающийся.

– Как твои дела, Володя? – спросила Клава.

– Дела мои только начинаются, дипломы не готовы, военные билеты тоже, обходной сдал, завтра можно ни куда не ездить, а сейчас надо пообедать, день пробегали, проездили, пил только томатный сок.

– Ты, Володя, обедай, а я за деньгами съезжу,– сказала хозяйка и пошла собираться.

Примерно час у него ушёл на обед вместе с его приготовлением, плотно поел и лёг на койку, которая оказалась заправленной, а он помнил, что бросил её, накрыв покрывалом. Лежать спокойно не дали мухи, он с полчаса потратил на борьбу с ними, выгнал и выбил всех, закрыл дверь и лёг, глядя в потолок. Когда было нечего делать, то он глядел на него, и скоро вместо сучков и трещин на него начинали смотреть забавные лица и морды зверюшек. Скоро сытость и усталость смежили ему глаза, и он задремал сладчайшей дремой. Он не бодрствовал, он и не спал, а находился во взвешенном состоянии и как бы парил над миром без дум и без забот. Из этой приятности его вывела муха, уцелевшая при уничтожении, видимо, переждала где-то в укромном месте и теперь осмелела до такой степени, что села ему на нос. Пришлось вставать, сворачивать газету, убивать.

«Обиделась Галка, обиделась. Если не поедет? Что будет делать? – начал думать он. – Неужели и с ней, как и с Томкой, начнётся великое противостояние? Если начнётся – чем закончится? Готов ли я сам пойти ей на уступки? Уступлю здесь, что дальше? Будет вертеть мной, как пешкой…» Найду здесь работу, снимем квартиру, родится ребёнок, садика нет, работать буду один на 120 рэ максимум, что это за жизнь? Доход будет меньше, чем сейчас, когда у меня не было диплома о высшем образовании. Чушь какая-то, издевательство над здравым смыслом. Почему я, здоровый молодой мужик, не могу на одной работе зарабатывать денег столько, чтобы семья моя не знала нужды? Даже шахтёры не могут жить на одну зарплату. Неужели это везде? Стукнули ворота, послышались шаги, открылась дверь у хозяев, Владимир не встал.

– Горный инженер, ты жив, не спишь?

– Жив и не сплю, ты заходи, двери закрой, а то я только мух поистребил.

Клава в крепдешиновом платье, в босоножках и с заколотой белой ромашкой в густых, кудрявых чёрных волосах была великолепна, вся дышала молодостью и задором. Казалось, её накрашенные и чуть пухленькие губы просили поцелуя, а глаза были созданы для того, чтобы в них тонули, как в омутах, навсегда и без единого шанса на спасение от притягательной их силы.

– Клава! Не дай умереть, – взмолился Владимир.

– А что с тобой, Володя?

– Умираю, – простонал он и протянул к ней руки. Только она подошла и он смог её достать, как она очутилась в его объятиях, и он её поцеловал.

– Спасибо, Клавочка, спасла, а то уже совсем помирал, – прошептал он.

– Ну что ж! Один ноль в твою пользу, – засмеялась она, – ты пообедал?

– Да.

– Отпусти, пойду, переоденусь, – попросила она Владимира.

Скоро вернулась в халатике.

– Что-то ты очень радостная, деньги, что ли получила?

– Да, в жизни, Володя, есть праздники и ты один из них, может быть самый, самый последний, – прошептала она.

– Клава! Если моя не поедет со мной, ты поедешь? – спросил он в шутку.

– Поеду,– ответила, она, не размышляя.

– И хохла своего бросишь?

– Всё брошу, только позови. После некоторого молчания она попросила: – Володя, я пойду, сготовлю ужин.

– Да, да, Клава,– иди, я полежу, а то ты такое мне сказала, что у меня голова закружилась.

Она заулыбалась, и осторожно вышла, прикрыв дверь. Так что же это такое? – думал он,– мстит мне судьба, испытывает, или радует разнообразием? Вроде медом не намазан, а женщины липнут и собираются пойти со мной хоть куда, если я позову, одна жена не хочет ехать со мной. Может быть, она умней и дальновиднее всех? Все хороши, а вот душа тянется только к Тамаре …. Где ты, Томка? Был бы я счастлив с тобой? Вроде бы обыкновенная девушка, как многие, а вот ведь одна так запала в душу, чем? Что такое любовь? Клава хочет быть счастливой, а будет ли счастливой, если он её позовёт? Мать и отчим, говорят, что нашли своё счастье, в чём оно? Есть ли мера у счастья? Был ли я счастлив с Галкой? Задумался над последним вопросом. Наверное, всё же был, как был счастлив с Дусей, как был счастлив и с Тамарой. Может, бросить Галку, позвать Клаву и жить, изгоняя из себя все вопросы, все сомнения, мечты и стремления к лучшему? Что же всё-таки любовь? Вон французы, говорят, обзаводятся семьями, обзаводятся любовниками и любовницами, и одно другому не мешает, может быть, русские мешают в одну кучу семью, любовницу и любовь? Этим усложняют себе жизнь, может быть, на все эти вещи надо смотреть более просто?

– Володя! Володя! Ты уснул или оглох? Перец у вас есть?

– Должен быть, поищи.

– А ты что уснул?

– Да нет, лежу, думаю и размышляю.

– О чём же?

– О тебе и о любви.

– Правда?

– Правда.

– Как интересно! Потом расскажешь, ладно?

– Расскажу,– пообещал он и Клава, отыскав перец, ушла.

Приход Клавы прервал непрерывный поток бесконечных вопросов.

Он стал думать о Галке,– как она там: Чем занята? Если уехала домой, то значит? Значит, смирилась и поедет всё-таки. Куда вот только попадём и надолго ли? Кто родится первый – дочка, сын? Как назовём? И вновь поток вопросов прервала Клава: «Возьму у вас сковородку».

– Бери, Клава, и не спрашивай.

– А ты что, всё о любви думаешь?

– Всё о ней проклятой,– ответил он с улыбкой.

– И обо мне?

– На этот раз о своей Галке.

– Лучше думай обо мне,– попросила она.

– Слушаюсь, перехожу на тебя.

Солнце опустилось в облака, облачность расширялась, и сумерек почти не было.

– Бояться не будешь, если гроза будет сегодня?

– Буду, но с тобой не так страшно. Владимир посмотрел на Клаву и спросил: «Клава, вот я тебя знал до этого как несмелую и застенчивую, а сейчас ты абсолютно другая, это что – ты на самом деле такая или же это вспышка?»

– Скорее всего, Володя, вспышка. Мы с тобой вдруг оказались как в поезде в одном купе, нам скоро выходить в разных городах и мы спешим, как на исповеди излить свою душу, зная, что всё, что мы сделаем и всё, что выскажем друг другу, всё это умрёт вместе с расставанием. Нам нечего боятся, что наше сокровенное высказанное случайно знакомому человеку, который со вниманием выслушал и проникся сочувствием к тебе, ни кому не выдаст. А если и расскажет, то это не принесёт вреда. А ты или забудешь, или позовёшь, поэтому мне не страшно в любом случае, тебе раскрыла душу, тебе решать – забыть меня или позвать. Считай, что я грешница, а ты священник, я тебе исповедалась в своих грехах. А теперь расскажи, что ты думал о любви?

– Думал много да надумал мало. Подумал о французах, вроде бы женятся по любви, а может быть по выгоде, живут, рожают, воспитывают детей. Мужья может быть не своих, но воспитывают. Тихо и мирно, заводят любовниц, любовников и это у них в порядке вещей. Мы же хотим, видимо, совместить несовместимое, объединить лёд и пламень. Любовь – это страсть, это горение, это что-то возвышенное, а семья – это покой, уют, забота и рутинность. Это пьяный муж, это неверная жена, это такие мелочи, за которыми любовь теряется. Может быть, семья – это благополучие и подготовка места себе для старости, а любовь – это грехи, которые нужно замаливать в старости. Может быть, мужское счастье в многоженстве?

– А женское – в многомужье?

– Возможно. Нет человека идеального, у одного глаза красивые, у второго прекрасные волосы, у третьего ум, у четвёртого честность, то есть счастье – это идеал в едином, а если этого нет, то и счастье всего лишь красивая мечта.

– Володя, а ты не думаешь, что в распределении счастья играет роль и случай, случайность?

– Конечно же, случайность играет не последнюю роль, меня с Галкой свёл случай, может быть, с ней свёл, а с кем-то развёл. Одни, Клава, вопросы и гипотезы, основанные на предположениях и допусках. Что одни принимают за счастье, для других это же самое принимается за несчастье.

– Например?

– Ты и Галка. Той Колыма, как божье наказанье, а для тебя радость, если позову, если ты, конечно, говоришь правду.

– Позовёшь – узнаешь. Кроме того у твоей Галки есть одна нехорошая черта, не знаю, заметил ты её или нет? Она эгоистка, она хочет быть счастливой в первую очередь сама, а потом раздавать, если будет возможность, это своё счастье по крохам, в том числе и тебе.

– Это у неё есть,– согласился Владимир и её частенько грызёт чёрная зависть.

– А я думала, Володя, что любовь слепа и она не может видеть недостатков.

– Следуя логике, логическому размышлению подумай об обратном утверждении.

– Это значит, я имею надежду, да?

– Умница,– похвалил он её и попросил,– давай помолчим.

– Когда ты собираешься, Володя, уезжать?

– Как прогонишь, – ответил он.

– Издеваешься, да?

– Да, но над собой,– ответил он.

– Почему над собой?

– Да потому, что от добра добра не ищут.

– Уедешь – наревусь. Буду ждать весточки: как ты, доехал или нет, один или с Галкой? Напишешь?

Утром выспавшись, Владимир начал собираться, удивляясь тому, что Галина взяла только свои вещи, даже не увезла книги и постельное бельё. Каждая вещь, которую он брал в руки, несла воспоминания. Некоторые вещи ломались и чинились, многие потеряли блеск и чистоту, и с ними надо было расставаться. Эмалированные вёдра вызвали воспоминания о Дусе и о незабываемых днях его первой производственной практики. Трельяж они купили с Галкой, деньги на него он зарабатывал специально, чтобы у жены было своё большое зеркало. Кое-что он решил выслать на адрес матери, часть забрать с собой, а с частью приходилось расстаться.

Виктор Чёрный, который уже успел наездиться по Союзу, иногда возмущался,– мы в советской стране стали рабами вещей, таскать их за собой морока и не таскать морока ещё большая, на новом месте или денег нет или ничего не купишь, да и с жильем такая проблема.

Перебирая вещи, Владимир скоро понял, что Галка собиралась второпях, не взяла новые чулки, а на вешалке висела её голубенькая кофточка. Когда к нему заглянула Клава, он поинтересовался: «Клава, Галка сильно торопилась?»

Да нет, но говорила, что может опоздать, если мы попьём чаю, который у меня тогда был уже готов. А что, Володя?

– Да наоставляла мне лишнего груза, – улыбнувшись, ответил Владимир.

– Не переломишься, Володя, от пары чулок, – тоже улыбаясь, заметила хозяйка.

– Да дело, Клава, не в этом, могла бы и не спеша собираться, однако же, много злобы скопилось у моей женушки на меня, как ей неохота ехать на Север.

– Она мне сказала, что пусть едет один, это она мне не один раз повторила.

– Да! Зла и зависти в ней хватает на двоих.

– Выспался? – спросила Клава.

– Если встал, то выспался, а ты?

– Сон у меня пропал, а состояние такое же, каким было в детстве, когда ещё мама была жива и я ждала Нового года и ждала подарка.

– Для меня это тоже праздник, Клава, – проговорил он и поцеловал её в упругие губки.

– Володя, я пришла спросить, ты завтракать будешь? Давай позавтракаем, да я, может быть, вздремну.

– Спасибо, я уже. Завтракай и спи, на обед я тебя разбужу. Клава ушла, а Владимир продолжал перебирать вещи, которые ему предстояло взять или оставить.

– Ох, и зла в бабе! – подумал Владимир, когда в альбоме, в его дембельском альбоме, он не обнаружил Галкиных фотографий.

– Обед готов, – услышал он. Клава стояла в дверях с тарелками. – Обедай, а я в город съезжу.

Глядя на улыбающуюся Клаву, он находил, что это было её естественное состояние, тогда как у Галки улыбка редко появлялась на лице. Она в последнее время, больше походила на сухого и официального чиновника, чем на жену. От неё всё чаще слышалось: «Володя, ты не маленький, чтобы вести себя легкомысленно». Себя вела степенно и даже несколько надменно, а вот хозяйка могла неожиданно крутануться на одной ноге и прищёлкнуть пальцами, озорство было чертой характера Клавы.

Поставила и расставила тарелки, и со словами, не скучай без меня,– быстро ушла.

Клава пришла под вечер, пробежала к себе и закрылась. Владимир сел на стул в кухоньке перед открытой дверью и стал смотреть на её дверь. Скоро она выскочила, как понял Владимир, в новом платье. Не доходя шага три до его дверей, крутанулась и с лукавым выражением на личике спросила: «Ну и как я?»

– Фея! – ответил он и попросил: «А ну-ка крутанись ещё раз!»

Она ещё раз крутнулась, оголяя свои загорелые ножки, заметив его взгляд, подошла и, подняв подол платья выше колен, сделала перед ним книксен и повернула голову, чтобы он заметил и оценил ромашку в волосах, белая ромашка в тёмных кудрях довершала наряд.

– Ты – само очарование.

– Как платье?

– Ты в нём прелестна.

– Это я знаю, – засмеялась она.

– А ромашка, Клава, идет лучше всяких драгоценностей…

– Правда?

– Клянусь прахом бороды моего дедушки, – шутливо поклялся ей: – Ты самая красивая, Клавочка!

– А я знаю об этом, – засмеялась и убежала к себе.

Почему у меня в жизни не получается всё, что получается с другими? Ну почему? В который раз задавал себе этот вопрос Владимир и не находил ответа. Радость окончания горчила. Жена, восемь лет они с ней ждали этого, но радость ему приходится разделять не с женой, а с женщиной, которая волей случая вошла в его жизнь. Что это – судьба, случай или ошибка?

Щемило сердце, когда до сознания доходило, что предстоит разлука с городом, институтом, со знакомыми и со своим укладом жизни, который сложился за эти годы. Уходил в область воспоминаний целый кусок жизни и при этом самый, пожалуй, лучший. Он до сих пор с грустью вспоминал школьные годы и знал, что о годах, проведённых в Иркутске, он будет помнить всю оставшуюся жизнь, что-то и забудется, сотрётся из памяти….

– Володя,– спросила Клава на следующий день,– допустим, что ты меня позвал, и я приехала к тебе, бросив всё. Будешь ли ты меня ревновать к мужу, к прошлому?

– Сказать, что не буду, этим я не хочу обманывать ни себя, ни тебя, как это будет выглядеть практически, не знаю, но когда я мысленно это всё представляю, то у меня ревности нет. И давать гарантии, что я не попрекну тебя прошлым, не берусь. В моей жизни такого ещё не было, Клава. Пока я иду по жизни, как первопроходец и всё в ней, вернее многое, встречается первый раз, впервые. Есть у меня хороший товарищ, познакомились мы с ним на практике, он геолог. Мне он рассказал, что любое месторождение золота, это тайна за семью печатями. Прогнозировать содержание золота, а тем более его количество в месторождении, дело дохлое, окончательное количество можно подсчитать только после закрытия и подсчёта добычи. Я уже после его рассказа подумал, что и наша жизнь похожа на золотое месторождение, где прогнозы имеют такую же точность, даже прогноз погоды бывает точнее, чем прогнозы на счастье в жизни. Всё больше прихожу к мысли, что вечное счастье, вечная любовь в судьбе человека явление противоестественное, как постоянно грозовое небо.

– Почему, Володя, я, ты, не можем быть постоянно счастливыми?

– Видишь ли. Счастье – это конечная цель, а если цель достигнута, то чего ещё добиваться? Борьба – это прогресс, двигатель, а счастье – застой, деградация.

– Ну почему, почему, Володя?

– А это надо у самой природы спрашивать, это неугодно ей.

– То есть сама природа говорит: «Лови миг», так что ли?

– Да, Клавочка, вроде этого, – шепнул он ей в ответ и сжал в объятиях так, что она взмолилась: «Задавишь же, Володя, и тогда я даже мгновения счастья не увижу. Самое смешное, я к Галке тебя совершенно не ревную. Можешь мне верить, можешь, нет, но я считаю себя выше её, пусть не по красоте или умственным возможностям, но я её выше в другом».

– Ты, Клава, смотрю, от скромности не умрёшь,– заметил со смехом Владимир.

– Ты прости меня, что я так критически прошлась по авторитету твоей жены, но мне так кажется, – упрямо повторила она и замолчала. Многое она хотела бы сказать ему о Галке, о своих чувствах к нему, но не только не решалась, а не могла из-за боязни показаться навязчивой и нескромной. Она давно уже начала присматриваться к Владимиру и Галине и иногда просто удивлялась его хладнокровию и спокойствию. Она не только чувствовала, но и знала, что союз Владимира с Галиной непрочен и недолговечен, рано или поздно он должен распасться, она знала, что сам Владимир первым не пойдёт на разрыв, так как слишком в нём развито чувство долга. Ночами она молила судьбу, чтобы она ей помогла, чтобы Галка отстала от него. Своего мужа она как-то даже в расчёт не принимала. Когда Владимир её спросил: «А если бы нас с тобой твой застукал?»

Она ответила,– страшен ли он для меня? Для меня не он страшен…. Только гордость и боязнь показаться чрезмерно навязчивой не позволили ей умолять Владимира, чтобы он взял её с собой даже в роли любовницы, но только без Галки.

Боялся ли он сам внезапного разоблачения? Боялся. С Клавой ему не хватало душевного спокойствия, он знал, что бы он сказал и Галке, и Мыколе, но он представлял, как было бы ему стыдно, окажись он застигнутым с Клавдией даже не за закрытой дверью, и не на постели даже.

– У тебя, Володя, по-моему, самый большой недостаток в жизни – это твоя доброта,– заметила Клава в порыве её злого откровения. Она вредит тебе,– ты хоть однажды в жизни был по-настоящему зол на кого-то?

– Был,– сознался он,– злой был на девчонку, которая не пришла свидание, и это привело меня, в конечном счёте, к Галке.

– Вот как! А кто же это такая? Почему не пришла?

– Давно было, Клава, ещё в школе, в прошлом году она окончила институт и уехала по направлению на Урал.

– Замужем?

– Наверное, вышла.

– Жалеет, что не пришла к тебе на свидание?

– Откуда мне знать.

– Должна жалеть,– уверенно произнесла Клава,– и ты знаешь, что жалеет.

– А ты откуда знаешь?

– Да вспомнила,– сказала Клава,– вспомнила один разговор с твоей Галкой, когда она мне говорила, что сюда перевелась одна девица, которая на тебя глаз положила, а Галка тебя у неё отбила. Эта?

– Эта,– признался он, удивляясь проницательности Галки.

– Ты её любил?

– Нравилась, если бы любил, то не женился бы на Галке.

Может быть Клава поверила, а может быть не захотела его расспрашивать, чтобы не получить серьёзной соперницы в своих мечтах о призрачном счастье.

Ночь плыла над городом так же как плывут облака, медленно и бесшумно. Кто-то спал и видел сон, а кто-то, как они шептались до утра. Он уснул, а когда проснулся, был готов завтрак.

– Ни пуха, ни пера,– пожелала она ему у ворот.

5Пришедшим выдали дипломы. Надо обмыть, – предложил кто-то, и всей компанией отправились в ресторан «Байкал», в котором и просидели часа четыре. Ребята поехали в общежитие продолжать обмывание, которое должно было перерасти в грандиозную пьянку. Владимир отказался, сказав, что без жены нельзя.

На «Большой» купил сетку и наполнил её продуктами, взял бутылку шампанского и коньяка.

– Клава! Поздравь, вот диплом, выпьем за мою радость, которую я ждал столько лет.

– Пойдём,– попросила она и когда они вошли во времянку, обняла и поцеловала, поздравив его от всего сердца с дипломом, с окончанием и пожелала быстрее пройти по служебной лестнице до министра.

– Будем обмывать,– сказал он и передал ей сетку.

– Будем,– согласилась она.

– А может быть, в ресторан сходим, а вечером здесь посидим?

– Нет, Володя! Лучше здесь, выпить и у меня есть, нам хватит, но тут мы дома и уходить ни куда не надо. Любой ресторан, Володя, – это кабак, куда ходят не отдыхать, а напиваться, шикануть.

Он согласился, а хозяйка принялась готовить праздничный ужин.

Через час Клава, накрыв стол, пришла в своём новом платье, с заколотой в тёмных волосах свежей белой ромашкой.

– Ты уже готова?

– Всегда готова!– отсалютовала она ему в ответ и как пионерка застыла в пионерском салюте.

– У военных есть обычай, когда они обмывают новое звание или награду, они опускают новую звёздочку или награду в стакан, из которого пьют, я, пожалуй, тоже свой значок искупаю. Сходил, вывинтил из костюма и положил в стакан, куда налил шампанского.

Шампанское ударило в головы. Выпив, хозяйка помрачнела, – значит, скоро поедешь …

– Я же сказал,– пока не выгонишь.

Мой прислал телеграмму, что задерживается.

– Решим, Клава, но мне нужно и самому решить с Галкой: едет или что-то делать придётся, а это чем раньше, тем лучше. Завтра выпишусь, может быть, деньги получу и с институтом буду в расчёте. Будем отдыхать. Начнём, а там видно будет, согласна?

Она кивнула головой в знак согласия.


– Клавочка, я, наверное, вздремну, а то что-то голова кружится.

Проснулся Владимир, но открывать глаза не хотелось, полудремотное состояние не покидало его, пока он не услышал: «Соня! Вставай! Пиво охлаждено, ужин готов».

– Какой ужин, какое пиво, да ещё охлажденное?

– Купила пива и охладила, вставай ужинать.

Встал, потряс головой: «Одни выпивки, так и спиться можно», – подумал и пошёл под умывальник. После пива последовал короткий ужин.

За эти несколько дней Владимиру уже казалось, что никакой здесь Галки и не было, а жили они с Клавой душа в душу все эти годы. Что если он и поедет к себе на родину, то ненадолго, что вернётся и продолжит учёбу. Дел оставалось у него максимум на два дня, если растянуть, то на четыре, но и через четыре дня ему не хотелось уезжать.

– Если я ещё задержусь?– спросил он Клаву.

– Я бы хотела вообще с тобой не расставаться, но это всё зависит только от тебя, – сказала она и порозовела от радости.

Оставшись одна, Клава задумалась над всеми вариантами: если Владимир приедет домой и Галина согласится ехать с ним? Тогда он останется только как воспоминание, и только. Если Галка не согласится ехать с ним, то всё зависит от Владимира. Он может уехать один, и тогда есть надежда, что он всё-таки позовёт её к себе, но, может быть, они могут вернуться сюда. Тогда она согласна стать его любовницей, если будет согласен на это он. Всё зависело от него, а жить одной…

Хоть в бога она, как и все или почти все молодые люди её поколения, не верила, она, оставшись одна, горячо молила всевышнего, чтобы Галка не поехала с мужем. Замужество кроме свидетельства о браке и новой фамилии, ничего ей не дало, муж не нравился. Нет, со временем она бы к нему и привыкла, но сейчас ей было тяжело думать об этом. Ещё два противоречивых чувства боролись в ней, она хотела, с одной стороны, чтобы время летело быстрее и всё подошло к какому-то концу, а с другой стороны, она хотела, чтобы время остановилось, так как могло статься, что больше у них с Владимиром такое и не повториться.

– Клава, может быть, махнём куда-нибудь за город, позагораем, покупаемся?

– Оставлю дом, обворуют, если ворам покажется, что взяли мало, то и сожгут,– объяснила Клава.

– А как же вы на работу ходите?

– Соседке плачу, она ходит и часто смотрит.

– Так скажи.

– Подумай сам,– засмеялась она,– вдруг мне с Мыколой век коротать.

Если бы он не знал, что хозяйка окончила институт, то он бы и не подумал о её высшем образовании. Галка кичилась и часто подчеркивала свою образованность перед подругами, которые не имели возможности обзавестись дипломом. А Клава ни разу не напомнила об этом, не светилась от гордости, лучилась молодым задором и простотой. Если Галка дулась и могла сутками молчать, то у Клавы улыбка не сходила с лица, от радости она могла пуститься в пляс или запеть.

Давно Владимир столько не бездельничал. Не нужно было никуда спешить, не нужно было учиться или работать, не нужно было о чём-то беспокоиться. Он мог вставать и рано, или чуть ли не в обед. Мог куда-нибудь идти, а мог день читать, – такого с ним ещё не случалось, и он не знал, куда себя деть. В институт он ходить не хотел, слишком много отдал ему душевных и физических сил.

Не спеша упаковывал вещи. Долго соображал, куда ему упаковать трельяж. Клава не надоедала ему своими признаниями, она не вздыхала, она внешне оставалась почти такой же. Но в тоже время он видел, что она стала иной, она стала женщиной в полном смысле этого слова. От неё исходило обаяние и очарование, и вместе с тем она стала более робкой, чем была до этого. Она стала походить на человека, который увидел свое счастье во сне, встал и сам не поверил, что уже не спит, она робко оглядывалась, боясь почувствовать себя не спящей с растаявшим, испарившимся счастьем.

– Ты что-то, Клава, стала меньше вращаться и бегать бегом,– заметил Владимир. Они не мечтали, а жили тем, что им подарила судьба на коротенькое, может быть, время, уповая на лучшее. Время неумолимо приближалось к назначенному дню отъезда. Накануне Владимир отвёз вещи в камеру хранения, чтобы не таскаться с ними, а ещё раньше он пригласил Клаву сходить с ним в город:

– Хочу, Клава, чтобы ты выбрала такой подарок Галке, чтобы, если она его наденет или возьмёт, то я бы вспоминал тебя, выбери, что тебе очень нравится. Подарок он купил.

В день, когда он отвозил вещи и стоял на остановке в ожидании трамвая, увидел в проезжавшей «Победе» женщину, удивительно похожую на его Галку, если бы не темные очки и другой цвет волос, то он бы мог сказать, что это его жена. Когда он рассказал об этом Клаве, та, внешне оставаясь равнодушной, поспешила уйти к себе домой, вся пылая от этой приятной и счастливой для себя новости. Когда вернулась, успокоившись, сказала, что существует двойники, рассказала, что природа, видимо, не так разнообразна в конструировании лиц.

Поехали они с ним на вокзал пораньше, поезд был проходящий и билеты заблаговременно не продавали. Было солнечно и очень тепло, до объявления о посадке стояли и вели ничего не значащий разговор. Объявили посадку, он унёс свои вещи и вышел на перрон.

– Клавочка, – сказал он и протянул подарок, который она выбирала,– прости, что слукавил.

– А как же Галка?– спросила она удивлённо.

– Перебьётся,– с улыбкой ответил он.

Она тоже достала коробочку и подала ему со словами,– это от меня, рассмотришь в поезде. Когда объявили отправление, они поцеловались и Владимир вскочил на подножку начавшего движение вагона.

## Глава 18

Скоро Иркутск исчез, поезд шёл на подъем, дорогу Владимир знал, знал, что первая остановка, будет в Слюдянке, до которой более двух часов. На боковушках пассажиров не было и он сел на одну из них, решив, что спать ляжет после Байкала. Смотрел на дорогу, и только когда заставлял себя очнуться, видел лес, столбы, озеро. Скоро он забывался, думал о Клаве, о предстоящей встрече с женой, соображая, что она скажет об их поездке на Колыму. Поезд шёл по дороге, которую во время войны прокладывали в режиме особой секретности, подъёмы и спуски были намного круче, чем перед Читой на Яблоневом хребте, где поезда шли с толкачами и с двойной тягой. Здесь мощные электровозы справлялись в одиночку.

Вид Байкала перед Слюдянкой, когда поезд начинал спуск, всегда поражал Владимира суровым и величественным видом, старая железная дорога, которая должна была уйти под воду, виделась у самого уреза воды Байкала, и иногда было видно, как по ней ходил небольшой поезд за паровозом. Внизу среди громадных скалистых гор хребта Хамар Дабана покоился Байкал, сверху на поверхности воды были видны, как на топографической карте поля и дороги, это рябил поверхность озера ветер, если бы не пароходики, то можно было бы, увидев первый раз эту картину, и не поверить, что уже видны воды озера. В Слюдянке менялся электровоз, Владимир вышел, поразила пустота у вокзала, где раньше шумели базарчики, было пусто, были закрыты даже государственные киоски, постояв и подышав воздухом Байкала, вернулся в вагон.

«Да! Распродал, лысая сука, омулёк», – услышал он разговор пассажиров в соседнем купе. Раньше тут его было любого, а уж пожрать взять – проблемы не было. Частник он на то и частник, чтобы продать с выгодой. Частники здесь раньше торговали круглые сутки, вынося провизию к поездам, а государству это не нужно. Торговля делает план, у неё план на первом месте, а мы с вами в расчёт торговлей не берёмся, план нас не видит, пока торговля в руках у государства, будем и голодать, и испытывать дефицит, – говорил пассажир за стенкой. Что он говорил ещё, Владимир не услышал, поезд пошёл, и он достал сумку, которую наготовила ему Клава в дорогу. Наготовила она ему, еды если не до Магадана, то до Владивостока явно бы хватило.

– Ку-ку, земляк, подсаживайся на помощь, а то пропадёт еда, – позвал он парня, который смирно сидел в купе.

Познакомились. Владимир.

– Леха, – представился тот. – Еду домой от хозяина.

– От какого хозяина?

– Освободился, срок закончился, – объяснил тот.

– Ну, тем более, садись. За едой разговорились.

– Жена провожала?

– Родня,– ответил Владимир, учёбу закончил, еду домой, потом на работу.

– Куда?

– На Колыму.

Лёха улыбнулся и сказал,– однако, далеко собрался.

– Направили, должен три года отработать, а потом уже куда захочу.

– А я вот тоже три года отпахал на хозяина, спасибо, что пригласил, а то денег нет, а жрать охота.

– Где служил хозяину-то?

– В Ангарске, там лагерь на лагере, ТЭЦы строят.

– Ну и как?

Лёха махнул рукой и приналёг на еду, – среднее между концлaгeрeм и дурдомом. Приеду и суку участкового отблагодарю, наглым образом засадил.

– Как так? – заинтересовался Владимир

Мешал я ему. Выпивал, дрался, не работал. Давно он от меня избавиться хотел, а тут кто-то изнасиловал и убил бабу, стали парней брать, заявились и ко мне с обыском. Раза-два меня потом следователь вызывал, где, мол, взял пакетик, с какой целью. А пакетик с наркотой.

– Да не знаю,– говорю,– как это у меня оказалось, наверное мeнт ваш подкинул, давно меня засадить стращался.

Тот ухмылялся, я думал, суд разберётся, а у них там одна шайка-лейка, дали три года, а ребята отсоветовали подавать на кассацию, говорят, что могут срок накинуть. Вот и отбарабанил.

– У нас, таким образом, золото подбрасывали, сосед так соседа сажал.

– Вот-вот,– заметил Леха,– может быть, взятку вымогали, мне следователь намекал, судья у нас берёт год – штука.

– Как, как?

– Допустим, по статье можно дать от трёх до червонца, но дать всё равно что-то надо, так вот, если судье сунуть на лапу, он может дать всего три года общего, а если не дать, то загремишь на червончик. На зоне тоже, если есть бабки, можно уйти на расконвойку, на условное освобождение, с бабками жить везде можно, – объяснял Леха, уплетая яйца и курицу.

Поели, Лёха сходил, стрельнул закурить, а то уши у него опухли, покурил и вернулся.

– Много сидит? – поинтересовался Владимир.

– Под завязку на всех зонах,– ответил Леха.

– А за что?

– Весь УК, но в основном бакланка.

– А это что?

– 206 статья,– хулиганство,– объяснил Лёха.

– А кормят как?

– С голоду помереть не дают, говорят, что день обходится в рваный, вот и считай, как кормят. Если с воли подогрева нет, то хорошего мало.

– Подогрев?

Посылки, дачки-передачки. Зажали капитально, сейчас в ларьках только маргарин и сахар, ну ещё курево, а у кого бабки есть, то и на зоне всё есть, за деньги на объекте можно и бабу. Если есть бабки, то на объекте, то есть где работают зеки, можно договориться с вольнонаёмными, за деньги, конечно, те занесут в зону и закуркуют, и водяру, и курево, и пожрать. Примерно половину берут за риск, их ловят и пропусков лишают, если поймают. Договариваешься, куда чтобы запрятали, иногда охрана находит, тогда плакали твои денежки. Бабы сами приходят, их за бабки шворят, на ночь прячут, на ночь даже закладывали кирпичом в подвале.

Лёху от еды начало укачивать. «Ладно, браток, спасибо, я полежу совсем разморило, последние сутки почти не спал, сам знаешь, радость, нервы».

Лёха – Алексей был на год младше Владимира, окончил школу, пошёл работать грузчиком в ОРС. «Мать с отцом пили, и я тоже начал пить с ними, как стал получать бабки. Через год в армию ушёл, взяли в стройбат, там больше пили, чем работали, пропивали всё, что можно было продать и пропить, пили всё. Одеколон и Полина Ивановна считались за классную выпивку, мазали сапожный крем на хлеб и ели, нет, не с кремом, а то, что хлеб впитывал», – объяснил он, заметив, что Владимир сомневается. Дембельнулся, начал работать, но, сам знаешь, что будет, если пить, а не работать, скоро меня ушли, нас там было несколько человек, скорешнулись и у одной шалавы обитались, пили и т. д.

– А что собираешься делать дома?

Лёха пожал плечами: «Вначале с краснопёрым рассчитаюсь, а там видно будет».

Владимира тоже стало укачивать: «Лёха, еда в сумке, захочешь, есть – бери и ешь, я посплю».

Проснулся ночью, в купе все спали, вещи были на месте, сходил в туалет и вновь лёг. Думы и мысли полезли в голову, мечтать, вспоминать, и думать о Клаве было легко и приятно. О Галке думать не хотелось, он уже решил, что, если примет её условия, то он как мужик будет в её глазах никто, да и сам себя уважать перестанет. Решил, что всё решится в личной встрече. Как из тумана всплывала в память Тамара, которую вспоминал всё реже.

– Клава, Клава! Самые яркие и самые свежие воспоминания были о Клаве. Поезд шёл, мысли замедляли бег и Владимир уснул, просыпался за ночь несколько раз, когда поезд сильно дергался.

День сидели у окна, Леха рассказывал о своей жизни, о лагере. На воле его жизнь, вся заключалась в одной задаче – напиться. Любой новый день начинался с заботы – как и на что, опохмелиться, опохмелившись, думали, как захмелиться. Захмелялись, между очередными бутылками валандались с бабами, такими же, как и они, и так день за днем.

– А тебе, Лёха, не надоедало?

– А об этом думать было некогда.

– Так можно и кони двинуть,– заметил Владимир.

– И двигают, если пить и ещё колоться, сказал он, не колоться, а ширяться и рассказал, что редко те кто ширяется – пьют, а кто пьёт, тот обычно не колется. А вот план курят, курят и дуреют.

– На это же деньги надо,– заметил Владимир.

Бабки доставали: то бухарика, то есть пьяного, ошманаем, то где стрельнёшь без отдачи, то что-нибудь уведёшь и загонишь – в общем, вертелись и к вечеру набирались. Иногда на работу для отмазки устраивались, но больше месяца, знаю, никто не задерживался на одном месте.

– И сколько же вас таких было?

– А по-разному. Кто замерзал, кто кони двигал, кто лечился, кто к хозяину уходил, но человек десять в нашем районе было всегда.

– Тебе нравится такая жизнь?

Лёха пожал плечами, подумал и ответил,– втягиваешься, трудно завязать и пить, и курить.

– Так и женщины с вами были, они, что без семей, без детей?

– Некоторые с мужиками пьют, некоторые сами одни, пили чаще у них, у баб хаты есть, у них и собирались.

– А что тебе мать с отцом сказали, когда тебя забрали, судили?

– Отец сказал, что и это надо пройти, сказал, что в жизни всё узнать надо, он у меня два раза срок тянул, а мать отца слушает, ждут. Писали, чтобы, когда откинусь, то есть освобожусь, чтобы домой ехал.

– Ну, а в зоне, обижали?

– Там надо за себя постоять, у меня там земели нашлись, приняли семейником, а если один да струсишь, то и манькой сделают. Мне хотели повязку повязать, сделать активистом, но я ни в какую, раза-два меня отметелили и отстали, одним словом, там свои порядки, но и там люди живут, привыкают.

Поздно ночью Лёха помог Владимиру сойти на станции, ночной автобус отменили, и надо было ждать утра. Занял очередь в кассу за билетом и стал наблюдать за пассажирами. На вокзал съезжались из двух районов, знакомых почти не было, было человека четыре, которых он видел, но которых не знал даже как звать, время тянулось очень медленно, спать не хотелось и не дремалось даже. Всю ночь просидел и в шесть утра с большим трудом попал в автобус, за ночь пассажиров, желающих уехать, набралось, и больше половины остались без билетов.

Светка с Андрюхой ещё спали, когда он пришёл домой, обнялись, поцеловались, и мать спросила,– а где же Галина? Домой, что ли ушла?

– Какая Галина? – удивился в свою очередь сын,– она же должна быть дома, уже больше месяца.

– Да ты что, сын!? Да и, если бы была дома, неужели бы не пришла ни разу? Где же она потерялась? – забеспокоилась мать.

– Когда я вернулся со стажировки, её не было, хозяйка сказала, что она уехала домой сразу же, как я уехал «воевать», еще в конце июня, а сейчас уже август…

Пришёл из магазина отчим, поздоровались, обнялись, по русски поцеловались, и отчим сразу сказал,– тут тебе что-то, сынок, пришло, на почте мне не дали, оно на тебя, уже скоро месяц будет, посидим ты потом сходи.

– Отец, – сообщила мать мужу новость,– Галка потерялась.

– Как потерялась, разве она не приехала?

– Да Володя говорит, что уехала ещё в июне. К сватам надо сходить, может они что знают, если нет, то нужно срочно идти в милицию, куда она могла деться?!

– А что мне пришло? – вдруг спросил Владимир,– откуда хотя бы?

– Да пакет, сынок, и вроде из Иркутска,– объяснил отчим,– там сидела какая-то новенькая и сказала, что письмо адресовано лично Коршуну Владимиру Константиновичу,– но на письмо походит мало, я думал – бандероль.

Что его в Иркутске удивляло, здесь вдруг стало догадкой, что его жена осталась в Иркутске, и что видел он её, а не похожую на Галку женщину.

– Пойду на почту,– сказал он,– а там видно будет, что делать.

– Где же она потерялась? – проговорила мать, и слёзы брызнули у неё из глаз, как материнское сердце почувствовало, что тут что-то случилось, может быть и большая беда.

На почте ему выдали конверт, это было заказное, ценное письмо с припиской: «Лично Коршуну Владимиру Константиновичу». Письмо было от Галки. Отошёл от почты, нашёл скамеечку у чьего-то дома, сел и вскрыл письмо, а до этого изучил почтовый штемпель Иркутска, письмо было отправлено в начале июля.

«Прости, Володя. Я так решила. С тобой я не поеду, решено окончательно и бесповоротно. Жизнь одна, и прозябать её где-то на окраине в глухомани я не собираюсь. Обо мне не беспокойся и не ищи, желаю тебе счастья и всего хорошего, я замужем. Г.»

В конверте были его фотографии, из её альбома.

– Что, сынок, узнал? – спросили его дома в голос мать и отчим.

– Галка осталась в Иркутске, ехать со мной на Колыму не хочет,– объяснил он, садясь к столу.

– И что ты решил? – спросила мать, – прошептав,– слава тебе господи, нашлась.

– Буду решать,– ответил он и протянул руки к Андрюхе, который стоял в дверях заспанный и без штанишек.

– Нет, сынок, пусть пописает, и глазки промоет,– сказала мать и увела сынишку на улицу. Выглянула Светка и спряталась за занавеску.

– Светочка,– крикнул Владимир,– выходи, поздороваемся, поцелуемся, будем смотреть твои новые куклы.

А у меня новых кукол нет,– сказала сестрёнка.

– Как нет! Выходи, смотреть будем, сейчас достану, – и брат стал развязывать рюкзак.

Мать занесла Андрейку, Владимир схватил и обцеловал его, братишка насупился, но как только из рюкзака появилась машинка, то он взял её и стал смотреть по очереди,– на брата и на машинку. Достал куклу сестрёнке и, поцеловав её, отдал. Уже через пять минут дети сидели у брата Володи на коленях и улыбались. Светланка прижималась к брату, а когда он им достал все игрушки, то они на время забыли про всё на свете.

– Что же это сношенька задумала? Столько пережить всего, дождаться окончания, когда только жить да жить, а она отказывается ехать, а куда она сама хочет? – спросила мать.

– Она давно мне говорила, что Север не для неё, но в этом году она уже перестала напоминать об этом, и я думал, что она согласна ехать. Когда вернулся с военной стажировки, хозяйка сказала, что она уехала домой, я и не беспокоился, когда всё получил, всё оформил, поехал сюда в надежде, что Галка меня ждёт, но она сюда и не думала ехать, а осталась в городе.

– Так, где же она живёт?

– Адреса не оставила,– ответил Владимир .

– Искать поедешь? – спросил отчим.

– Нет, не поеду,– ответил он, наблюдая за ребятишками, которые рассматривали друг у друга игрушки.

– Как это не поедешь,– возмутилась мать,– покапризничает да, глядишь, всё и образуется.

– Да нет, мама, это она задумала давно, давно всё и решила. Считай, что Галки больше нет для меня.

– Как это нет?

– Нету, мама, – ответил он,– этого я ей прощать не собираюсь.

– Да что с ней случилось? Ты нам можешь объяснить,– вскипела мать.

– Замуж она вышла, вот что! Я перед отъездом встретил "Победу" и в ней увидел женщину, которая, как я тогда подумал, очень сильно походила на неё. Ещё и хозяйке сказал, но она меня успокоила, объяснила, что иногда встречаются очень похожие люди, я поверил, а теперь знаю, что это была она.

– Да ты что, сынок!

– Вот её письмо, вот все мои фотографии, которые она мне вернула,– произнёс сын и показал письмо.

На несколько минут в доме установилась гнетущая тишина, даже ребятишки, почувствовав неладное, играли молча.

– Да, родственники, – вдруг обратился Владимир к сестрёнке и братишке, кто будет, есть шоколадки, поднимите руки.

– Я,– закричала Светка, а братик солидно направился к брату и протянул ручонку.

Он подал им пакет со сладостями, но вмешалась мать и забрала, дав им по шоколадке. Сестрёнку в школу отдавать не собирались, ей только в декабре должно исполниться 7 лет. Ростика она была небольшого, росла спокойной, рассудительной и уже помогала матери, следила за Андрейкой, который мог, молча уйти на другую улицу или в огороде оборвать огурцы, обрывал и рассматривал, отчим звал его агрономом. Иногда отправлялась за хлебом, сама подметала пол, но мать после мела по новой.

Владимир достал подарки матери и отчиму. Мать накрыла на стол, и скоро сели за праздничный завтрак. Выпили, закусили и начали говорить. «Ты, сынок, объясни мне, – попросила мать, – почему не захотела ехать, почему ты её не уговорил и за кого она замуж вышла?»

– Давай, сынок, еще по одной выпьем, оно легче будет, а потом и расскажешь,– предложил отчим и налил рюмки. Водка помогает, по себе знаю.

Владимир обстоятельно рассказал.

Мать, было, начала ругать сноху, но сын остановил её,– не надо, мама. Кроме этого её последнего поступка я ни чего плохого сказать о ней не могу, да и не хочу, всё же у нас было больше хорошего, как говорится,– бог ей судья, может быть она и права, если нашла себе мужа, пусть живёт.

– Ты, сынок, так всё рассказываешь! – прошептала мать с удивлением.

– А что делать? Лоб разбивать о стенку? Рыдать? Али ехать и уговаривать, чтобы она вернулась?

– Мать,– вмешался отчим,– она ещё спохватится, а Володя прав.

– Не знаю, отец, но прожить столько и разойтись только из-за того что не хочет ехать с мужем – это для меня не понятно.

– Спасибо ей сказать нужно за то, что детей не нарожала, там вообще бы для Владимира горе горькое было, бог, и время их рассудит. После застолья Владимир спросил,– мои дорогие родственники, кто со мной на речку, поднять ручки.

– Мы!– закричали оба и посмотрели вопросительно на родителей.

– Возьми, сынок, покрывало, и полотенце большое да смотри, чтоб в воде долго не сидели и на солнце не жарились и вообще,– не долго.

Когда он им сделал фуражки из газет, то восторгу не было предела.

Светланка взяла новую куклу, которую назвала Наташей, а Андрюха взял самосвал возить песок на стройку. На речке он искупал их, искупался сам и изловил двух раков, сестрёнка испугалась и долго не подходила, a Андрей заставлял раков хватать клешнями прутик и долго их рассматривал. Возиться с детьми Владимиру было настоящее удовольствие.

– Ведь и у меня могли быть дети,– думал он, глядя, как они рассматривают раков, причём Светланка ни разу не притронулась ни к одному. Скоро раки надоели, Владимир отпустил их в воду, но сестрёнка после этого не хотела заходить в речку, боясь быть укушенной. Под навесом из покрывала они играли в песке, а он лежал, загорал и наблюдал за ними, улыбаясь.

– Пойду к тёще,– сказал Владимир матери,– может они знают что-то. Сказал и стал собираться.

– А я бы, сынок, не пошёл,– сказал отчим.

– Это почему же, отец: – спросила мать мужа.

– А не пошёл бы,– ответил Семён.

– Сходить нужно,– заявила мать и Владимир ушёл.

Как только он открыл дверь квартиры, тёща спросила,– что у вас там, Володя, случилось?

– Если бы я знал, сам только узнал из письма, сегодня получил на почте.

– Письмо у тебя?

Он подал письмо и мать Галины долго читала, вернее долго смотрела и думала, сходила, принесла своё и дала прочитать Владимиру :

«Здравствуйте, дорогие, родные, – писала Галина. – С Володей решили разойтись. Решила с ним на край света не ехать, остаюсь в Иркутске. Нашла квартиру, поживу пока одна, а там видно будет, может быть, муж одумается и вернётся, может быть, замуж выйду. Если увидите Володю, то не обвиняйте его, ушла я сама, пока не знаю, к лучшему или худшему. Приеду домой, всё сама расскажу более подробно, дочь Галина».

– Мне она про замужество ничего не пишет, тебе пишет, что замуж вышла, ничего не пойму, Володя, – удивилась тёща, – хоть самой туда ехать, разбираться.

– Ездить не нужно, обратного адреса – нет, где мы с ней жили, её нет давно, но хозяйка должна узнать,– за кого Галина вышла замуж, если действительно вышла, они с ней вместе учились в одной группе, вы ей напишите.

– А ты, Володя, что сам не поедешь? Не узнаешь, не переговоришь с ней?

– Не поеду. Коли бы с вами поступили так же, то вы тоже бы не поехали, да и как я буду выглядеть, если она замужем.

– Да, ты прав, я тоже письмо получила недавно и глаза выпучила. Ничего не пойму. Сама не приедет, съезжу да разузнаю,– пообещала тёща, вытирая слёзы.

Владимир задерживаться не стал, задерживать его тоже не стали, так как мать поняла, что не он, а дочь сама ушла, но ушла не так как ей написала, а нашла лучшее.

Владимир ей, как парень, как муж дочери, нравился, но то, что он был голье, что его мать под старость вышла замуж за инвалида и нарожала детей, её коробило, поэтому родство было сугубо официальное и друг к дугу сваты в гости не ходили. Что дочь вышла замуж, она не сомневалась, уж она-то дочь знала и знала, что характером она вся пошла в свою бабушку по отцу, а та умела крутить мужем, коварная старуха была. Она догадывалась, дочь Владимира на худшего не сменяет. Если бы такой поступок совершила чужая, то она бы сказала, что по отношению к мужу она поступила безнравственно, но это была её дочь…

По дороге домой Владимир зашёл в универмаг и заглянул в посудный отдел.

– Володя! – удивилась Светлана. – Здравствуй! Что, уже закончил учёбу?

– Да, Светочка, можешь поздравить, – сказал он и поздоровался с ней и с напарницей.

– Поздравляем, да, Лариса неси стаканы, надо обмыть,– предложила Светлана.

– Сейчас? – спросил Владимир.

– А что! Стаканчик шампанского, думаю, не повредит, как ты думаешь, Лариса?

– Да также как и ты,– улыбнулась та.

– Я в гастроном,– засмеялся Владимир и пошел за шампанским.

– Что у вас переучёт на самом деле, или …

– Конечно, или,– засмеялась Светлана, закрыла дверь и пригласила его в подсобку.

– Как закончил?

– Хорошо.

– Когда едешь?

– Как надоест отдыхать.

– Теща не даст много отдыхать,– засмеялась Светлана.

– А у меня нет, Светлана, жены,– сказал он.

– Как это нет? – спросила Света, растягивая слова, – куда же ты её дел?

– Сама делась, Светочка, сама. Нашла другого, лучшего,– объяснил, открыл бутылку и наполнил стаканы.

– Не смеши, Володя,– или ты меня разыгрываешь, или я ничего не понимаю, ты серьёзно?

– Если зашёл к вам и пью с вами, то вероятно всё серьёзно.

– Вообще ты на обман не способен, что случилось?

– Не захотела ехать моя жёнушка со мной и срочно вышла замуж, так что выпьем за окончание института и за развод,– предложил он.

– Эх. Если бы ты об этом мне сказал или сообщил чуть раньше,– вздохнула Светлана,– то я бы замуж не выходила.

– Ты? Ты что замуж вышла?

– Уже целый месяц, Володя, так что следующий раз выпьем за моё замужество, ты удивлён?

– И да, и нет, а кто, муж, я его знаю?

– Его не знаю,– знаешь или нет, но брата его должен знать, ты с ним когда-то учился. Мишку Бутькова помнишь?

– И брата его знаю, но брат младше Михаила.

– Вот видишь, Лариса, он всех тут знает. Предупредил бы, что приедешь один, подождала бы. Ты, Володя, не расстраивайся, Лариса холостая, и ты ей нравишься, – сказала Светлана. Лариса покраснела и опустила голову.

– Лариса! Ты что как девчонка застеснялась? Сосед мой – мужик что надо! Эх!… – махнула рукой и пошла, открывать двери, тут поворкуйте, а то не ровен час мой заявится!

– В кино на восемь пойдём? – спросил он напарницу, чувствуя, что начинать разговор, когда Светлана рядом, не стоит.

– Можно,– согласилась она.

– Пойду за билетами, без десяти минут восемь буду ждать у "России".

– Хорошо, – проговорила Лариса и они вышли.

– Что? Уже наговорились?

Владимир со смехом объяснил, – о главном переговорили, а всё обговаривать, на вечер ничего не останется.

Дома ждал Василий – друг детства:

– Не знаю, Володя, – сказал он после крепкого рукопожатия и поздравлений,– или принести тебе своё сочувствие, или же поздравить с расторжением брака? Как лучше?

– Принимаю и то, и другое, мать рассказала?

– Ага. От тебя ушла жена, у меня тоже, уже неделю нет, запила. Пока не запьёт, баба как баба, а запьет, найти не могу. Прячется. До этого долго не пила, думаю всё – завязала. Приходит ко мне и говорит, что в магазине обрезь выкинули, яйца дешёвые, мол, дай денег, возьму. Я без всякой задней мысли и дал, а ей срок пришёл запоя, это я вечером только понял, нельзя моей в руки деньги давать, дал – пропьет. Не даю, плохо, говорит, что жмот. До этого из дома приёмник утащила и пропила, ходил, выкупал. Можно бы всё купить, у меня деньги есть, но ведь пропьёт! А ты знаешь, твоя одноклассница Томка замуж вышла.

– Не знал, ответил Владимир и удивился своему спокойствию.

Василий достал бутылку и попросил,– тётя Ксения,– дай нам что-нибудь закусить.

Мать собрала на стол, отчима дома не было, ушёл резать крапиву для свиней, братишка и сестрёнка, обласканные братом, поцелуями и шоколадками убежали играть на улицу. Пришёл отчим.

– А, дядя Семён, здравствуй. Вот с другом сидим, обмываем его или несчастье, или же счастье, и моё несчастье.

– Что, твоя Томка опять в загул ушла?

– Опять, дядя Семён, запила. Ушла и не могу найти.

– Пропьётся, придёт,– успокоил его отчим.

– Так ребятишки у матери.

– Терпи, Василий, если такую взял.

– Терплю, – согласился Василий, – терплю.

Из сумки достал ещё одну бутылку.

– Отец,– предупредила отчима мать,– ты за молодыми-то не равняйся, пореже причащайся!

– Я и не равняюсь, сейчас выпью стопочку, да пойду чушек кормить.

Выпил и спросил Василия,– а ты к Зарембе Верке не заходил?

– Был, тоже в загуле. Но моей там нет.

Василий, как показалось Владимиру, стал ещё длиннее и ещё тощее, сильно выделялся нос, сильнее запали глаза, в которых уже не светилась мечта о вселенской славе, а виделась какая-то пришибленность и смирение с судьбой. Вместо долгожданной славы Василий должен был рано или поздно запить, если только его не победит окончательно его же жадность. К семи часам Владимир отвёл друга домой, тот хотел ещё выпить, но Владимир отказался, сказал, что надо сходить к тёще.

– Мама, я, возможно, задержусь, встретились товарищи, и мы решили встретиться в восемь,– предупредил мать и, повозившись с сестрой и братом, пошёл на свидание.

Тёплые, даже жаркие дни августа заканчиваются в Забайкалье прохладными вечерами, а утрами во второй половине бывают даже заморозки с инеем. Владимир хотел после кино походить или посидеть на улице и надел костюм. Лариса встретила его сияющая и благоухающая, в обтягивающей кофточке, в кинотеатре было душно, кино было ни уму и ни сердцу, по общему согласию ушли, как только в открытых дверях сгустились сумерки.

– Надо же, как хорошо на улице, а в кинотеатре сидеть невмоготу, не успевают проветрить,– заметила Лариса, зябко передёргивая плечами.

– Замёрзла?

– Да нет, сидела – вспотела, а вышли, прохладой обдало, вот дрожь и пробрала, объяснила Лариса и спросила,– проводишь?

– Пойдём.

– Туфли надела новые, а они жмут,– объяснила Лариса, чуть прихрамывая, знала, что буду мучиться, а надела.

Её первый муж с их сыном погибли на своей автомашине. Или он сам, или на него налетел груженый МАЗ. Оба шофёра были пьяны. Второй муж пил, бил и она от него ушла, пока моталась по городам и весям дочка заболела, и она её схоронила. Здесь уже третий год, через год после своего приезда сюда стараниями директора универмага была облагодетельствована квартирой, после ухода директора хотели квартиру забрать, но всё было сделано со знаком качества, и квартира осталась за ней. Мужчины…. Сейчас никого нет, а замуж не хочу пока что, от тех замужеств ещё путём не очухалась. С парнями нет желания, научишь, глядь, он уже к другой ушёл, а местные мужички больше умеют пить, чем любить. Не столько дел, а сколько молвы будет, а свяжись с женатиком, то его благоверная может опозорить, а место у нас со Светкой хорошее, терять не охота.

Через несколько дней Владимир окончательно успокоился, нашёл друга Василия и тот подсказал, куда лучше устроиться грузчиком.

– Решил остаться?

– Не могу у родителей на шее сидеть. Потратился, заработаю, на дорогу. На шахту долго устраиваться, а грузчиком я пять лет отпахал.

– Поедешь на Колыму?

– Поеду. Знаешь, Василий, когда диплом получал, познакомился поближе с хозяйкой, у которой комнату снимали. Галка её женила, мужа она не любит, Галку возненавидела. Так вот, она мне сказала: «Позовешь, на край света за тобой поеду». Написал ей письмо, подожду ответа до конца сентября. Если не передумала, возьму с собой.

– Ты Володя не теряешься.

– А тебе кто мешает? У тебя дипломов больше чем у меня. Я совсем немного мир посмотрел, ещё хочется. Уехал бы и ты куда подальше.

– Дети у меня, куда я от них.

Днями Владимир работал, в свободное время возился с родственниками, колол дрова, собирал грибы-ягоды, выкопал картошку. Понятная и привычная с детства жизнь. В обеденный перерыв изредка заходил в универмаг, узнать у Светланы свежие городские новости.

– Ты гляжу, Володя, решил остаться? Или поедешь? А то захвати с собой Лариску, она по тебе сохнет.

– Подумаю, уклончиво ответил он. Владимир уже написал Клаве два письма, но ответа так и не было.

– Знаешь Света, когда я служил в армии, наш санинструктор по секрету рассказал, что самые страшные раны, это не вражеские, а те которые наносят женщины. По три года не затягиваются. На Колыме подлечусь, там видно будет. Вещи собраны, уеду не прощаясь.

В конце сентября окончательно стало понятно – ответа от Клавы не будет. Возможно, её порыв прошёл. Зарядили дожди, снова осень, слякоть, тоска. В такую погоду они расставались с Дусей, как оказалось навсегда. Опять вспоминалось гадание цыганки. Видно судьба моя такая. Но как говорила прекрасная Дульсинея, что бы ни случилось, жить все равно будем.

Пересадка в Находку была в Хабаровске. Вышел в город, город для него новый, незнакомый. Вспомнил, как со школьными друзьями первый раз отъезжали на трамвае от незнакомого им тогда Иркутского вокзала. Было весело, была любовь, дружба, впереди ждала счастливая советская жизнь. Прошло восемь лет, и вот он совершенно один в незнакомом городе, нет друзей, нет жены, нет любимой. Вокруг незнакомые чужие люди. По настоящему почувствовал, как может щемить в груди. Как же непредсказуемо и быстро всё изменяется. Из вчерашней, размеренной, почти счастливой жизни, стал неприкаянным беспризорником.

Нет, Владимир Константинович, так и в запой можно сорваться. Впервые в жизни. Пора на вокзал, место не самое весёлое, но тоску развею.

Вечером снова сидел у окошка вагона, и снова смотрел на огни удаляющегося города. В голове засела мысль, что как-то тоскливо начинается когда-то манящая, а теперь слегка потускневшая самостоятельная большая жизнь. И вдруг в конце коридора услышал приятный женский голос: «Товарищи, кто едет до Магадана?»

## Часть 2 Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики

Легенды, мифы, байки и правдивые рассказы о молодом специалисте, работавшем на Колыме, в начале 60-х годов. В повествовании объединены события, происходившие в разных местах. Имена и фамилии персонажей вымышлены, совпадения случайны.

## Глава 19

Над всей Магаданской областью шёл снег. Тёмная лента колымской трассы быстро белела и бесконечная колонна автомашин из Магадана, сбавив скорость, медленно продвигалась на север. Среди этой нескончаемой колонны, пристроившись за гружённой Татрой медленно двигался автобус, у которого с правой стороны по ходу высовывалась труба, из трубы шёл самый настоящий дым, пахнущий углём. Впервые попавшим на трассу было вначале непонятно, что там за дым, а дым валил не только из автобуса, но и из кабин грузовых автомашин. Чтобы ответить на это, нужно заглянуть в магаданский автобус 50-х годов.

На улице вовсю свирепствует мороз, а в автобусе тепло, как в доме. Боковое сиденье слева от передней двери шофера убирали сразу, пол и борт обивали асбестом и жестью, ставили малогабаритную металлическую печурку типа «буржуйки», боковое стекло заменяли металлическим листом и, прорезав отверстие, выводили трубу, согнутую коленом. Рядом с печкой стояли два металлических ящика с углём и дровишками. Печка весело трещала, и в салоне было временами даже жарко. Заднее сиденье тоже убиралось, и на освободившемся месте складировался багаж пассажиров, задняя дверь автобуса заделывалась наглухо и оббивалась кошмой, а передняя занавешивалась одеялом. Это было частным оформлением автобусов против лютых колымских морозов. Так же утеплялись и кабины грузовиков, в кабинах ставились крохотные печурки на место сиденья справа от шофёра. Умельцы ставили и двойные лобовые стёкла, которые не обмерзали в любые трескучие морозы, а морозы на Колыме доходили временами до минус 66 градусов.

В автобусе, что шёл за "Татрой", на втором сиденье у окна сидел Коршун Владимир. Ехал он по направлению в Сусуманское горнопромышленное управление на должность сменного горного мастера. Было ему 27 лет....

Рядом сидел бульдозерист, возвращающийся из отпуска, парень чуть старше Владимира, но уже успевший отработать на Колыме шесть лет. Познакомились они на бывшем пересыльном пункте, где было общежитие – гостиница для всех впервые приезжающих на Колыму и для всех колымчан, которые поизрасходовались в отпуске и добирались до места жительства на последние рубли. Возвращались скромно, без того шика с которым уезжали в отпуск. Оттуда отходили автобусы и там пассажиры знакомились. Звали попутчика Геннадий, родом был из Горьковской области.

– Когда я первый раз приехал в отпуск, меня даже щупали и удивлялись, как я оттуда приехал живой и невредимый. Думают, что там холода и зэки. Да и не только на «материке», но и в самом Магадане побаиваются трассы.

–Как вам платят? – поинтересовался Владимир, слышал у вас на трассе очень большие заработки.

–Всё зависит от бригады, от бульдозериста,

# Примечания

0

восстающий – вертикальная или крутонаклонная горная выработка, не имеющая непосредственного выхода на земную поверхность.