Владимир Ткаченко-Гильдебрандт
Черный Феникс Чернобыля

Мистические культы Средневековья и Ренессанса

Книжная серия под редакцией Владимира Ткаченко-Гильдебрандта

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. А. Ткаченко-Гильдебрандт, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

К читателю

Пристальное осмысление автором судеб выдающихся деятелей отечественной и зарубежной истории, культуры и науки в их взаимосвязи с эпохой и современниками привели автора к осознанию необходимости обратить внимание читателей своей новой книги на недооцененных в нашей литературе писателей, соприкасавшихся в своем творчестве с такими областями знаний, как археология, антиковедение, религиоведение, эзотерика и мистицизм; отсюда и лейтмотивы – недописанное или ненаписанное произведение, как в случае с графом Иваном Потоцким и Андреем Никитиным, сожженная или обожженная рукопись на примере Якова Голосовкера и неизвестного широкой публике ученого-археолога, исследовавшего подлинные причины Чернобыльской катастрофы. География повествований обширна – Кавказ, Подолье, Польша, Корея, Испания, русский Север (легендарная Гиперборея) и Москва. Судьбы героев представлены в символическом контексте, все же не переходящем в мистификацию, которая, разумеется, не была чужда героям повествований при жизни.

Автор продолжает исследовать неуловимое физическое явление, ставшее философской категорией и известное нам под названием времени. Основу книги составляет новелла, посвященные польскому графу, почётному члену Императорской Академии Наук (1806), энциклопедисту и путешественнику, археологу и писателю Яну (Ивану Осиповичу) Потоцкому, автору знаменитого романа «Рукопись, найденная в Сарагосе», а также история о двух друзьях, русском и украинце, познакомившихся в Киеве в период ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской атомной электростанции в мае 1986 года. Герои чутко ощущают преломления исторического времени, оказываясь в его потайных «карманах», познают причины переживаемого ими настоящего.

АВТОР

Убитая песня страны утренней свежести

Новелла, основанная на исповедном письме корейского римско-католического прелата

Он капитан и родина его – Марсель.
Он обожает споры, шумы, драки,
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.

У ней следы проказы на руках,
У ней татуированные знаки,
И вечерами джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
И губы, губы алые как маки.
Уходит капитан в далекий путь
И любит девушку из Нагасаки.

Кораллы алые, как кровь
И шелковую блузку цвета хаки,
И пылкую, и страстную любовь
Везет он девушке из Нагасаки. <… >

Это замечательная песня, обессмертившая советского композитора Поля Марселя (Леопольда-Поля Русакова-Иоселеви-ча, 1908–1973), на несколько измененные слова стихотворения поэтессы Веры Инбер, вошедшего в ее сборник «Бренные слова» (Одесса, 1922 год), была очень популярна в застольях русских писателей-шестидесятников. Достаточно сказать, что в ту пору ее исполняли Александр Вертинский, Вадим Козин, Владимир Высоцкий и Аркадий Северный. Среди ее современных исполнителей, как не отметить Джемму Халид, Александра Малинина, Полину Агурееву, рок-группу Калинов мост и рэпера Pyrokinesis (Андрея Федоровича). Однако эта совершенно европейская и русская по духу песня всколыхнула в моей памяти историю, рассказанную мне некогда петербуржцем и капитаном дальнего плавания Валерием Ратушиным, сыном фронтовика и капитана третьего ранга Василия Ратушина, в годы войны водившего западные союзнические конвои в Мурманск. В слякотном начале марта 2011 года мы сидели с Валерием Ратушиным в уютном кафе Санкт-Петербурга, расположенном неподалеку от Таврического сада и Таврического дворца. Оно славилось не столько своей кухней, которая оставалась вполне достойной уже на протяжении почти двадцати лет, сколько своей живой музыкой, где выступали певцы и музыканты второго ряда, но весьма качественного уровня: они могли составить даже жесткую конкуренцию раскрученным и приближенным ко двору звездам нашего шоу-бизнеса. Два последних куплета «Девушки из Нагасаки» певица Валентина Богданович исполняла «А капелла», что подействовало на меня своей особой выразительностью:

Вернулся капитан издалека,
И он узнал, что джентльмен во фраке,
Однажды накурившись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
И губы, губы алые как маки.
Уходит капитан в далекий путь,
Не видев девушки из Нагасаки.

Мой товарищ заметил, насколько меня задело завершение песни, исполненное без сопровождения музыкальных инструментов, и, немного прищурившись, обратился ко мне, интригуя: «Знаешь, стихи этой песни написаны талантливой поэтессой, пережившей Блокаду в городе на Неве, и написаны они как бы издалека. Для Веры Инбер здесь лишь мимолетное эмпирическое прикосновение к японской жизни и культуре гейш. В ее стихах свежесть восприятия иного, но японская и корейская поэзия передает свежесть реального, если угодно, текучего через нас времени». «Любопытно, – сказал я, – но все же проясни свой пассаж, дружище». «Дело в том, что там, на Дальнем Востоке, к родной музыке и поэзии относятся всерьез: им чужды литературные шарады и куплетизм, а плагиатор или тот, кто чересчур часто заимствует несвойственные себе обороты, метафоры и размеры, может вполне заслуженно получить смертельный удар, к примеру, самурайским кинжалом, если автор самурай или представитель корейской знати, пусть даже и сугубо обнищавший». «А вот с этого места поподробнее, – попросил я бывалого капитана, который мне и сообщил весьма витиеватую историю, услышанную им в припортовом ресторане в Инчхоне в Южной Корее от тогда молодого римско-католического прелата корейского происхождения. Этот епископ усердно изучал русский язык и православную литургику, а потому, пользуясь случаем, стал инициатором знакомства с командой советского торгового судна Дальневосточного морского пароходства, капитаном которого был недавно назначен Виктор Ратушин. Впрочем, историю стихотворения и возникшей из него песни, некогда круто изменивших жизнь священнослужителя, для удобства изложения следует привести от его первого лица, как это сделал мой вышеназванный товарищ и капитан дальнего плавания. К тому же, впоследствии мой товарищ выслал мне письмо корейского епископа на английском языке, который тот ему оставил как бы в качестве исповеди перед мирянами для облегчения груза своей души. И наш текст теперь вместе со стихотворением, переведенным также с английского языка (оригинал его был, разумеется, на корейском, но мы им не располагаем), сверены с оным свидетельством.

Он убил в себе песню, чтобы стать христианином

«Я, Франциск Ксаверий (здесь по латыни: Franciscus Xaverius), в миру Фрэнк Ким, являюсь титулярным епископом Римско-католической церкви в странах Дальнего Востока. Родился 10 апреля 1940 года в Нью-Йорке в семье выходцев из Кореи римско-католического исповедания: отец Энтони Ким, предприниматель, занимавшийся продажей текстильной продукции; мать Кэролайн, в девичестве Тен, наполовину японка, домохозяйка. Имею младших брата Джорджа, 1943 г. р., и сестру Дженнифер, 1946 г. р. Ныне брат банковский служащий и проживает в Лос-Анджелесе, у него жена кореянка Лилия, перешедшая из протестантизма в католичество, и трое сыновей, моих племянников – Сирилл, Джон и Джоэл. Сестра вышла замуж за страхового агента Яна Пилявского, потомственного римского католика, и проживает теперь Сиэтле. В их семье трое дочерей, моих племянниц – Элеонор, Маргарет и Элизабет.

10 мая 1940 года я был крещен в церкви Святого Игнатия Лойолы, расположенной на Верхнем Ист-Сайде Манхэттена в Нью-Йорке. Говорят, во время таинства крещения я не только кричал, но и сопротивлялся, пытаясь кусать опытного священника-иезуита отца Джозефа своим еще беззубым ртом, из чего тот сделал вывод, что меня ожидает своеобразная судьба и особое призвание. И он, как выясняется, оказался совершенно прав. Когда мне исполнилось пять с половиной лет, наша семья переехала в Калифорнию, в Сакраменто: связано это было с новыми перспективными контрактами отца и возможностями в бизнесе, открывшимися после Второй Мировой войны. Так что, наступление 1946 года мы уже встречали на новом месте, где родилась моя вышеназванная сестра. С ранних лет, сколько себя помню, я занимался музыкой: сначала посещал и брал частные уроки по классу фортепиано, а затем увлекся игрой на струнных инструментах и саксофоне.

Портрет Веры Инбер. Художник Роберт Тальсон

В двенадцать лет уже написал свою первую джазовую композицию, успешно исполненную в Сакраменто на рождественском фестивале 1953 года детских и юношеских ансамблей и джазовых коллективов. Наверное, меня бы ожидала безоблачное эстрадное будущее в Соединенных Штатах, если бы мои родители не решили вернуться в 1955 году на нашу историческую родину в Южную Корею. К тому времени отец разбогател на поставках военной формы в южнокорейскую армию, особенно в период войны на полуострове в 1950–1953 гг. Ему уже не надо было думать о зарабатывании денег для содержания нашего дружного семейства и его потянуло домой – в страну утренней свежести, в которой он с матерью выросли, прежде чем искать своего счастья в Америке. Приготовление к отъезду заняло не больше месяца, когда отец отлаживал логистику своего будущего предприятия уже с центром в Сеуле, и вскоре мы все вместе, преодолев почти двухнедельное плавание через Тихий океан в каюте первого класса, прибыли из Лос-Анджелеса в Инчхон, портовый город-спутник Сеула. Тогда, в свои пятнадцать лет, я еще не понимал, что это событие стало поистине водоразделом моей жизни: океанские воды навсегда разлучили меня с беззаботными летами моего калифорнийского детства и отрочества. Мои еще чересчур юные брат с сестрой нисколько этого не ощутили, но к ним, признаюсь, судьба и промысел Божий отнеслись более мягче, чем ко мне. Будет и второй водораздел моей жизни, когда я приму вечные монашеские обеты, но обо всем по порядку.

Главный офис компании моего отца «Энтони Ким и партнеры» находился в центре портового Инчхона, ну а мы поселились в снятом им для нас особняке с собственным садом в элитном районе Пхёнчхан-дон у подножия горы Бухан, где до 1953 года якобы была конспиративная квартира одного американского генерала – резидента ЦРУ, роскошно оформленная в несколько тяжеловесном викторианском стиле: родители не стали менять обстановку, полагая, что младшие члены семьи должны возрастать и воспитываться в подобном заведомо службистском джентльменском интерьере. Отец выбрал этот дом для своего семейства с той целью, что он располагался неподалеку от недавно основанного Университета Кунмин южнокорейской столицы, на юридический факультет которого я поступил в 1957 году, проучившись на нем, однако, всего полтора года. Я не оставлял музыки и инструментальных аранжировок, теперь уже в популярном жанре рок-н-ролла. Так уже в выпускном классе школы я стал лидером одной из первых корейских рок-групп Шум тростника, названной по нашему одноименному хиту. Взрывной успех нашей группы среди южнокорейской молодежи и непрерывный поток шальных богемных денег вынудили меня уйти со второго курса университета и теперь заниматься только музыкой. К тому же, я уже открыто жил с солисткой нашей группы Чжаен Цой, а потому ушел из семьи, став снимать для нас двоих квартиру подальше от родителей – в столичном районе Сеула, на противоположном берегу реки Ханган, где еще свежи были следы трагического для моего народа японского имперского присутствия. К этому времени относится и начало потребления мной наркотиков, причем здесь все шло по банальной хорошо испытанной схеме: от самых как бы легких и безобидных до наиболее тяжелых. Так, буквально за четыре года я скатился на дно, но… денег всегда хватало: я создал хорошую рок-группу, успешно выступающую и гастролирующую в Южной Корее, Японии и в странах Юго-Восточной Азии. Шум тростника оказался живучим: перед гастролями меня мыли, парили, отпаивали, вкачивали большие дозы абсорбентов и стимуляторов; я держался порой до трех недель, переходя в это время на виски, ром, абсент или более легкий алкоголь, в том числе португальские портвейны, мадеру и прочие десертные вина. Впрочем, финал был заранее предопределен – продержавшись определенное время в более или менее рабочем состоянии и выступив на десятке концертов, я снова впадал в наркотический угар. И так продолжалось из года в год, чему не предвиделось края, учитывая мое пошатнувшееся, но все же еще крепкое здоровье и пока еще устойчивую нервную систему, которой завидовали многие американские деятели шоу-бизнеса, обуреваемые со мной одним недугом.

Вообще, к тому периоду моей жизни полностью применим трактат Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», написанный выдающимся философом в 1871 году и вышедший в лейпцигском издательстве Э. В. Фрича в 1872 году, с той лишь особенностью, что в моем музыкальном сочинительстве преобладало оргиастическое разрушительное дионисийское начало, вызывающее хаос и смятение, отсюда наркотики и крепкий алкоголь, а упорядочивающее аполлоническое начало пребывало в неразвитом состоянии. И все же однажды оно посетило меня, что оказалось, как мне представляется, заключительной стадией моего творческого безумия, к которой, вероятно, и подводили меня судьба и божественное Провидение. Но здесь в моем понимании меня уберегла и поставила на твердую почву некая сильная внешняя рука – в противном случае, я бы умер в одной из обителей умалишенных в Сеуле, подобно Ницше или композитору доктору Фаустусу Томаса Манна, терзаемый помутнением рассудка, слабоумием и распадением личности. Однако тогда меня уже практически наяву посещала тень Фридриха Ницше, коим, к слову, зачитывался в отрочестве, но я, устрашившись, метнулся в сторону удерживавшей меня руки судьбы или Промысла обо мне – и был спасен.

Пришествие аполлонического начала к себе я ощутил в одной ночлежке на юге Сеула, а на самом деле опиумной курильне, где вместе встречались люди не только сложной судьбы, но и совершенно различного социального происхождения и положения в обществе. Тогда, в начале 60-х гг. XX-го столетия, в подобных заведениях еще свято чтилась анонимность клиентов, пришедших покурить опиум. Но благодаря «всепобеждающему» доллару мне удалось узнать имя автора восхитивших меня песни и стихотворения. Это был пленный северокорейский капитан Пак Ван Ин, ранее служивший в Красной армии, имевший кличку «Витя». Предполагаю даже, что он был крещеным: я постоянно поминаю его в своей заупокойной молитве как воина Виктора. В ходе обмена пленными с северокорейской стороной после кровопролитной войны на нашем полуострове он отказался возвращаться в Пхеньян, оставшись в Сеуле на поденной работе и все заработанные деньги спуская в опиумных курильнях. Когда я с ним пересекся в курильне весной 1962 года, он уже изрядно опустился, но все же его фигура еще выдавала стать советского офицера. Наши лежанки оказались рядом.

Ранним утром меня внезапно разбудила удивительная по звучанию песня, вполголоса исполняемая Витей, и я судорожно схватился за листок бумаги в правом кармане своего батника, как будто он ждал именно этого момента, и стал записывать слова, что было не столь сложно, поскольку офицер, прежде чем снова сомкнулись его веки, повторил песню трижды:

Мягко заря пролилась,
Светом поля насыщая,
Росный ковер разостлав,
Под одинокой сосной день нам сулит повстречаться,
Сердца пожар утолить под одинокой сосной.

В терпкости трав растворилась
Нега прохладного утра,
Полдень сошел дуновением теплого ветра морского.
Сев и обнявшись друг с другом, мы не прервем созерцания
Зримого божьего мира под одинокой сосной.

Один из сфинксов Михаила Шемякина на Воскресенской набережной Санкт-Петербурга

И на закате уже, такт двух сердец разорвавши,
Мы разлучимся с тобой, разной дорогой спеша,
Вскоре чтоб встретиться вновь,
Свежести утра вкушая под одинокой сосной
В сени заснеженных гор.

Свершилось! В этот миг меня настигло аполлоническое начало. Вернувшись домой и приведя себя в порядок, я тут же положил на музыку и аранжировал записанное стихотворение. Хит получился потрясающим: гармоническое слияние корейской фольклорной музыки с традицией рока и джаза, когда уравновешивались аполлоническое и дионисийское начала, дали свои благоприятные плоды. С этих пор популярность нашей группы Шум тростника все больше возрастала и всякий наш концерт назывался «Под одинокой сосной». Я несколько раз пытался отыскать Витю, чтобы предложить ему сотрудничество на будущее и заплатить честно заработанный им гонорар, но все было тщетно. Он уволился из магазина на южной окраине Сеула, где подрабатывал грузчиком, и его след простыл. Расспросы в опиумной курильне тоже ничего не дали: он давно ее не посещал, по-видимому, нашел более скромное заведение подобного рода. Но уже тогда я предчувствовал что-то неладное. Тут уж, как говорят русские, чему быть, того не миновать.

Прошло без малого два года, в течение которых меня не покидали тревожные чувства, ничуть не ослабляемые потреблением алкоголя и наркотиков. После одного из успешных и многолюдных концертов нашей группы Шум тростника из администрации сообщили, что меня хочет увидеть один из моих давних поклонников и знакомых. Я просил провести его в свою гримерку и оставить нас. На пороге появился рослый человек в костюме не первой свежести, прячущий свое лицо за огромным букетом черных роз. «Кто Вы? – спросил я, вдруг ощутив в своем горле горький горячий комок». «Тебе ли не знать меня, щенок! – отвечал скромный господин и, бросив со всего размаха букет мне в лицо, завопил. – Эти розы – твоя кровь. Ты зачем украл мое стихотворение, молокосос, и теперь колесишь с ним по Корее, Японии и Филиппинам?». «Витя», – попытался я, умоляя, оправдательно обратиться к гостю, как в то же мгновение на меня обрушился град сильных кулачных ударов. Я упал, на шум и крик сбежалась охрана, бывшего советского офицера сдали в полицию, правда, затем вскоре отпустили, вменив штраф за хулиганство. Со своей стороны, я отказался подавать на него заявление в криминальную полицию по очевидным причинам: на нем настаивали музыканты и солисты уже в два раза выросшей моей рок-группы, хотя мне стоило заранее им рассказать об истинном происхождении нашего главного хита, на котором мы заработали много денег, да и в репертуарной программе песня «Под одинокой сосной» обозначалась под моим авторством слов и музыки. На следующем концерте группы в Сеуле Пак Ван Ин оказался на первом ряду, слегка продемонстрировав мне пару раз в стальном спокойствии, когда я исполнял этот знаменитый хит, советский пистолет «ТТ» во внутреннем кармане своего измятого серого пиджака.

Франциск Хонг-Йонг (1906–1913), старейший корейский епископ диоцеза Пхеньян, подвергшийся гонениям со стороны северокорейских властей

Как это великолепно все же, думалось мне, убить за поэзию, стихотворение, песню; чем не сюжет для японского театра Кабуки, когда самурай, будучи поэтом-хэйдзином, мог обнажить свой меч-катану, защищая честь своего хокку, рассматриваемого им в качестве сущностной эстетической, этической и даже религиозной ценности. По-видимому, такой у нас с японцами духовный архетип, позволяющий, с одной стороны, вызывать инфернальное оцепенение душ, что проявилось на примере японского империализма, с другой стороны, оригинально перерабатывать на свой лад все достижения человеческой цивилизации. В подобном оцепенении мы оказались вдвоем с Витей: только я чувствовал оцепенение жертвы, а он мстителя и охотника. Это обоюдная связь помрачения, помрачения не только в бою, но и в искусстве. Отсюда высокая, как мне представляется, но спокойная экстатичность японской и корейской культуры. Следующие два месяца для меня превратились бы в кромешный ужас, если бы не оное оцепенение, условно мной воспринятое в качестве жертвы, а потому ставшее таким же наркотическим снадобьем, как опиумный дым, чередуемый с крепким алкоголем. Я принял правила игры, навязанные Пак Ван Ином, будучи преследуемым в адской погоне. Я научился чувствовать преследователя, а он преследуемого. Наши пути снова сошлись во второй половине августа 1965 года на территории древнего сеульского парка Донме, примерно в ста пятидесяти метрах от знаменитого одноименного конфуцианского святилища. Я быстро брел по боковой парковой дорожке в направлении к центральной аллее. Не доходя до нее, наверное, около тридцати метров, я вдруг заметил молодую корейскую семью (пара с двумя дочками, приблизительно восьми и десяти лет), расположившуюся на скамейке справа и исполнявшую последний куплет нашей песни с Пак Ван Ином:

И на закате уже, такт двух сердец разорвавши,
Мы разлучимся с тобой, разной дорогой спеша,
Вскоре чтоб встретиться вновь,
Свежести утра вкушая под одинокой сосной
В сени заснеженных гор.

Еще мгновение, резкий шорох прыжка в мою сторону слева, и я почувствовал мертвенный гладкий холод дула пистолета «ТТ» на своем затылке, и вкрадчивые слова полушепотом пронзили мой мозг сзади: «Ну что, сволочь, сейчас умрешь». «Витя», – сказал я спокойно и крайне безучастно, как будто было все уже окончательно предрешено. Молодая семья застыла в онемении от подобной ошеломительной сцены, которую ее члены могли наблюдать разве что в драматическом театре, да и то пару раз в жизни. «Занавес», – вымолвил пока уверенно бывший советский офицер. Дальше все развивалось стремительно: я почувствовал, что пистолет быстро съехал с моего затылка, а Пак Ван Ин, как бы сложившись и съежившись, рухнул на плитку парковой дорожки, запечатлевши свое лицо предсмертной маской ненависти и презрения. «Витя, Витя!» – кричал я, усердно стараясь оживить своего собрата по опиумным ночлежкам вместе с подоспевшим мне на помощь отцом молодого семейства, которому полюбилась наша песня. Врач, немногим позже приехавшей неотложки, констатировал скоропостижную смерть, произошедшую, как выяснилось впоследствии, из-за оторвавшегося тромба. Это произошло 19 августа, когда православные празднуют Преображение Господне. В тот вечер я впервые за несколько лет предстал на пороге родительского дома и обнялся с отцом, матерью, братом и сестрой.

Опиумная курильня в Китае

Пак Ван Ина мы похоронили за свой счет в римско-католической части кладбища Янхванджин в сеульском районе Мапогу. Меня мучила ломка, но я нашел в себе силы и через месяц уехал в Европу, где в Испании, в Стране Басков, стал послушником в монастыре Общества Иисуса и уже через три месяца принял вечные монашеские обеты. Три года моего нахождения в строгом иноческом затворе полностью исцелили недуги моей юности и пребывания в шоу-бизнесе. Я вырвал из своей души вышеприведенную песню, памятуя, что аполлоническое начало для меня оказалось связанным с Аполлионом или Аваддоном, гением разрушения и оборотной стороной Аполлона. Используя мою любовь к музыке, аранжировке и композиции, дьявол сыграл со мной злую шутку, и я чуть было не оказался на грани, когда безумие меня уже манило своей зловещей безвозвратностью. Отныне во мне место только для религиозных песнопений, псалмов и литургий. После сурового монастырского затвора я закончил Испанскую Коллегию Общества Иисуса и Папский Восточный институт, и моя духовная карьера пошла в гору. С тех пор сфера моей деятельности – изучение литургики древних восточных церквей, в том числе ассирийской, халдейской, сиро-малабарской и сиро-маланкарской, и евангелизация стран моего родного Дальнего Востока».

«На этом рассказ епископа завершается, друг мой, – лапидарно отметил, вставая из-за стола Валерий Ратушин, – впрочем…». Мы рассчитались за прекрасный ужин с великолепным музыкальным сопровождением. Я решил провокационно поддеть капитана дальнего плавания, возможно вызвав его на дополнительные откровения: «Значит, ты хочешь сказать, что все получилось прямо по песне Веры Инбер и Поля Марселя: “Вернулся капитан издалека, | И он узнал, что джентльмен во фраке, | Однажды накурившись гашиша, | Зарезал девушку из Нагасаки”? Здесь у нас есть и песня в образе девушки, и джентльмен в клубах наркотического дыма. То бишь по существу он наступил на горло собственной песни?». Мы вышли на улицу и неспешно побрели к Неве, блекнущие блестки разорванного льда которой приглушенно отражались в свете несильного и как бы бархатного закатного солнца. «Наверно можно сказать и так, Владимир, – словно очнувшись от нечаянно нагрянувшей меланхолической задумчивости, проговорил Ратушин, – какая фигура речи: епископ, наступивший на горло собственной песни. Я ему непременно об этом сообщу – он оценит». «О, я так понимаю, вы до сих пор общаетесь». «Вернее мы второй раз на своем веку столкнулись нос к носу. Согласись, это уже не случайность, а нечто провиденциальное, как выразился бы сам епископ», – сразу взбодрился капитан дальнего плавания. Затем продолжил: «Теперь наш Франциск Ксаверий архиепископ и занимает большой пост в Римской курии. В общем, без пяти минут кардинал. Видишь ли, брат, некоторым наступать на горло собственной песни весьма полезно – в голосе Валерия заискрилась легкая ирония. – Дело в том, что в 2005 году мы после Покрова решили с моей женой Ксенией навестить Псков, в котором не доводилось нам бывать почти уж десять лет, обновив наше знание о тамошних достопримечательностях и древнерусском церковном зодчестве. И во второй половине дня 16 октября в Псковском кремле на экскурсии мы столкнулись лицом к лицу с Франциском Ксаверием и его повзрослевшими племянниками и племянницами, для которых он в подарок устроил посещение России: Пскова, Великого Новгорода и Золотого кольца. Епископ намного усовершенствовался в своем знании русского языка по сравнению с той нашей первой встречей в порту Инчхона.

Сад Утреннего Спокойствия на Востоке Южной Кореи. Одинокая сосна

Наша нечаянная встреча продолжилась уже вечером в ресторане гостиницы Октябрьская, находящейся не так далеко от Спасо-Преображенского Мирожского мужского монастыря XII-го столетия, который давно мечтал посетить римский прелат. Тогда же, за шумным ужином, он меня пригласил с Ксенией и двумя нашими дочерями посетить Святой Престол или Ватикан, как у нас принято говорить, что мы и сделали в чудовищно жаркое лето прошлого 2010 года. Да что там Ватикан – мы проехали как паломники по всей Италии и около недели жили в Бари. Но знаешь, что самое любопытное: после поездки в Россию племянники и племянницы прелата захотели преподнести ему памятный подарок – и подарили инструмент марки Fender красного цвета: подобной гитарой епископ располагал в бытность своей юности в шоу-бизнесе, и он ее разбил перед отъездом из Кореи в Европу. И эта очень дорогая гитара теперь висит на почетном месте в его рабочем кабинете в Ватикане, но он к ней не прикасается: такова сила обетов; но всякий другой его посетитель имеет право ее снять со стены, подключить и даже что-то сыграть в присутствии хозяина. Ты сказал бы, что… девушка из Нагасаки восстановлена в своих правах, пусть и условно», – шутливо завершил капитан дальнего плавания. Уже довольно долго идя вдоль Невы промозглым питерским мартом, мы оказались с Валерием Ватутиным на Воскресенской набережной перед скульптурной композицией «метафизических сфинксов» выдающегося русского художника Михаила Шемякина, посвященной памяти жертв политических репрессий. «Кстати, чуть не забыл, – оживился Ратушин, – удалось ли тебе навестить Музей художественного училища барона Штиглица, ведь основу его дальневосточного фонда прикладного искусства составила коллекция твоего двоюродного прадеда лейтенанта Евгения Гильдебрандта? К тому же, в честь него назван и один из островов в северном направлении от Корейского полуострова – напротив Даляня». «Увы, не успел, Валерий, – ответил я, – наверное, это сделаю в следующий раз». Здесь у шемякинских сфинксов мы и расстались с отставным капитаном дальнего плавания. Уже сидя в такси, мчавшем меня по Смольной набережной, мне почему-то пришло на ум стихотворение Осипа Мандельштама:

В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.

Богиня моря, грозная Афина,
Сними могучий каменный шелом.
В Петрополе прозрачном мы умрем, —
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

1916 г.

К чему бы это, подумалось мне. Вроде не по делу. И тут перед моими глазами пронеслась вся история корейского архиерея, рассказанная моим товарищем Валерием Ватутиным и запечатленная первым в своем исповедном письме. Прозерпина есть предел творческого безумия, ужас бурлящих дионисийского и аполлонического (аполлионового) начал, перед которыми следует вовремя остановиться. Фрэнку Киму (будущему епископу Франциску Ксаверию) это удалось, а отравленные ими Фридрих Ницше, доктор Фаустус и Виктор Пак Ван Ин ушли к Прозерпине, иными словами, в хаос распадающейся личности и помутнение рассудка. Что касается Осипа Мандельштама, то он почувствовал свою Прозерпину в грядущем катке большевистских репрессий, жертвой которых стал сам, и в последующей Блокаде Ленинграда во время Великой Отечественной войны. Сам автор репрессий И. В. Сталин всерьез относился к своему поэтическому творчеству и, со слов покойной Мариэтты Чудаковой, услышанных мной от нее лично, инспирировал нападение банды наемных убийц 12 сентября 1907 года на князя Илью Григорьевича Чавчавадзе, выдающегося деятеля грузинской культуры и классика грузинской литературы, за то, что последний осмелился раскритиковать его поэзию. Князь Илья Чавчавадзе был убит, а его жена Ольга, урожденная Гурамишвили, получив тяжелые травмы, выжила. По разным воспоминаниям, это событие привело в восторг некоторых деятелей русского символизма, в частности, Валерия Брюсова, будущего члена РКП (б), восхищавшегося убийством ради стихотворения. Вот тогда-то, еще за десять лет до рокового октября 1917 года, и вошла в нашу жизнь Прозерпина, распростершая свой губительный серп над одной шестой частью суши. Тем самым хаос и его культ оказались для нас неизбежными. Но разве стоит подобное «серьезное» отношение к поэзии, заклинающее и призывающее пресловутую Прозерпину, своих чрезвычайно трагических последствий? С такими мыслями о России и ее подспудной глубинной связи с дальневосточными культурами, отраженной в нашем архетипе и восприятии времени, уносил меня скорый поезд в столицу.

Порядок из хаоса, или Левиафан, дитя оккультных розы и креста

Посвящается 95-летию со Дня рождения выдающегося русского философа Виктора Николаевича Тростникова и его философской антиутопии «Мысли перед рассветом»

«… Море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем» (Пс. 103, 25–26).

«В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское» (Ис. 27, 1)

Нечаянно прерванное заочное знакомство

Есть аромат незабываемых вечеров, очарование которого ощущать начинаешь только по прошествии многих лет, даже десятилетий. Ну это как старые коллекционные духи или двадцатилетний коньяк – благоухание оных, единожды вкусив, так и сидит в тебе, особенно если обладаешь памятью на вкусы и запахи. Сюда можно добавить, что в ту пору уже витал по Москве привкус распада СССР, в чем признаваться друг другу, однако, считалось страшной ересью. Стало быть, все делали вид, что ничего не происходит.

Итак, это было 7 июля 1989 года, когда вечером, в пятницу, памятуя о Рождестве Иоанна Предтечи, к 17.00 на квартире историка Андрея Николаевича Зелинского, ученика Льва Николаевича Гумилева, расположенной при музее академика Николая Зелинского, в двух шагах от Манежа и Кремля, собралась честная компания творческой интеллигенции разных воззрений и убеждений, от модернистов-либералов до умеренных коммунистов, националистов и патриотов-почвенников, которых с тех пор трудно даже представить сидящими за одним столом, с целью встретиться с Орестом Высотским (1913–1992), незаконнорожденным сыном великого русского поэта Николая Гумилева от актрисы театра Мейерхольда Ольги Николаевны Высотской, с которой тот познакомился в 1912 году в дачном поселке Териоки. Поэт о сыне разве что догадывался, но никогда его не видел. К тому же, он был подло схвачен большевистской властью 3 августа 1921 года и расстрелян 26 августа того же года.

Большой дубовый стол в гостиной сервировала чаем жена Андрея Николаевича – замечательная русская поэтесса Юлия Григорьевна Шишина-Зелинская (1929–2018), врач-психиатр по первому своему призванию; ей, как считается, принадлежит термин «русский космизм». Посередине стола, как унылые мачты ушедшего под воду корабля, высились две бутылки портвейна «Массандра» средней ценовой категории, купленные неподалеку в магазине «Вина России» на Тверской. Две бутылки на такое сборище действительно грустно, подумалось мне: тогда на дворе стояла горбачевская антиалкогольная кампания, начинавшая помаленьку сворачиваться. Из известных людей, кроме Андрея Зелинского и его супруги, присутствовали поэт-песенник, монархист и диссидент Николай Браун (неразлучный со своей гитарой, но здесь оказавшийся без нее), секретарь Василия Шульгина в СССР, сын поэта Николая Леопольдовича Брауна (1902–1975), ученика Гумилева, посещавшего его «Цех поэтов», популярный критик Константин Кедров, приятная дама средних лет, как выяснилось, титулованный литературовед из Киева и доктор филологических наук (фамилию ее ныне не припомню), блестящий специалист по англосаксонской литературе Елена Кешокова из Литературного института, молодая, но весьма своеобразная писательница Валерия Нарбикова со своим мужем преподавателем французской литературы Иваном Карабутенко и вдова автора «Розы Мира» Даниила Андреева Алла Александровна, в девичестве Бружес, трагически погибшая в своей квартире в Брюсовом переулке в ночь с 29 на 30 апреля 2005 года в результате отравления угарным газом.

Виктор Николаевич Тростников.

Таким автор его увидел 7 июля 1989 года на квартире Зелинских в Москве

Признаться, встреча с незаконнорожденным сыном русского гения проходила скучновато: все оживлялись, когда Андрей Зелинский садился за рояль и исполнял песни, написанные им на стихи Николая Гумилева. Одна из них (на стихотворение «Наступление» от 1914 года) мне с тех пор врезалась в сознание и вспоминается по-особенному:

Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня.
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня. <…>

Словно молоты громовые
Или волны гневных морей,
Золотое сердце России
Мерно бьется в груди моей. <… >

После ее патетического исполнения, а последние двустишия в четверостишиях мы повторяли хором, случился антракт, и моя знакомая Марина Т. подвела меня к Виктору Тростникову, и мы пожали друг другу руки. Больше мы никогда друг друга не видели и нигде не встречались: то есть, единожды ненароком прервавшись, знакомство наше вновь стало заочным, восстановившись в своем статусе. Разумеется, я еще до этого события знал творчество русского христианского философа, математика и диссидента Виктора Николаевича Тростникова, участника легендарного альманаха «Метрополь» и приятеля Владимира Семеновича Высоцкого. Вот уж совпадение, согласитесь: на встрече с Орестом Высотским пожать руку соратнику по «Метрополю» Владимира Высоцкого. Вне всякого сомнения, нас осенило и соединило в то мгновение крыло души Николая Степановича Гумилева.

Немногим позднее пошли в ход «печальные» бутылки, но для всех нас, откушавших в гомеопатических дозах портвейна, вечер окончательно перестал быть томным, когда в квартире Зелинских нежданно-негаданно появились Александр Дугин и Гейдар Джемаль, сразу взявшись просвещать собравшихся каббалистической традиции авраамических религий и отвечать на вопросы вошедшей тогда в моду эзотерики. Как-то само собой личность Ореста Высотского отодвинулась на второй план, а мне от новых гостей довелось впервые услышать имя основоположника интегрального традиционализма Рене Генона. Дальше дошло дело и до шумной и многословной полемики вокруг ставшего уже пресловутым «русского космизма». Впрочем, такова яркая, даже ослепительная обстановка моего знакомства с Виктором Тростниковым: по-хорошему, нам тогда с ним не удалось перекинуться и парой-тройкой фраз. Хотя в подобных ситуациях и одно рукопожатие значит многое как страховка от забвения и уже невыразимый отпечаток памятования для обеих душ.

Что касается Ореста Высотского, то он умер в 1992 году в Тирасполе во время трагического кровопролитного конфликта между Молдавией и Приднестровской Молдавской республикой. Спустя 11 лет после смерти Ореста Высотского в издательстве «Молодая гвардия» вышла его книга «Николай Гумилев глазами сына».

Увы, о том знаменательном вечере на квартире Зелинских в компании разномыслящей московской интеллигенции, когда я мимолетно познакомился с Виктором Тростниковым, впервые увидев Валерию Нарбикову, Александра Дугина и Гейдара Джемаля (1947–2016), я не нашел ни одного упоминания ни в одном источнике по нашей недавней истории. А потому мой долг был рассказать об этом событии, в одночасье напрочь забытом, но навсегда живущем в сокровенной части моей души. Но ведь помнят его и молчаливые камни дома-музея академика Николая Дмитриевича Зелинского вместе с той державой, неумолимый маятник исторической судьбы которой уже запустил обратный отсчет.

Майский мед и сахарный тростник

Вообще фамилии Тростников и Тростинский явно искусственного происхождения, напоминающие нам о епископском жезле, а стало быть, семинарского и священнического извода. В связи с чем тут приходит на ум фраза из «Мыслей» Блеза Паскаля: «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он – тростник мыслящий <…>». Впоследствии и сам Виктор Тростников, разумеется, подражая по форме Паскалю, назовет свое самое сильное философское произведение, написанное в 1977 году, «Мысли перед рассветом».

Будущий христианский философ родился в Москве 14 сентября 1928 года в семье Николая Ивановича Тростникова и Ольги Александровны, урожденной Лайер, римско-католического вероисповедания. По-видимому, от его голландско-немецких предков со стороны матери у него уже в довольно юном возрасте проявилась тяга к философии и совершенной форме своей деятельности, будь то математическая формула, философское выражение и любая научная систематизация: Тростников называл это синтаксисом, ведущим к смерти, ведь всякие застывшие формы мертвы, и нет Пигмалионов, способных ныне оживлять своих Галатей; отсюда смерть европейской, прежде всего германской философии и культуры, к чему мы еще вернемся позднее.

Здесь любопытно, что во время Великой Отечественной войны семья Тростниковых была эвакуирована из Москвы в Узбекистан, где Виктор с 14 лет и до окончания войны работал на сахарном заводе. Согласимся, что и фамилия у него, одновременно делающая аллюзию на епископский жезл, что ни на есть сахарная! Тут вспоминается девиз Сармунскоро братства, затерянного в Гиндукуше, к которому в молодости принадлежал наш выдающийся соотечественник Георгий Гурджиев: «Амаль мисазад як заати ширин» – «Труд создает сладкую сущность». А в нашем случае Виктор Тростников создавал эту сущность сначала в прямом смысле, трудясь на сахарном заводе, а затем и в переносном – своей деятельностью математика и христианского философа.

По возвращении в Москву Виктор Тростников был мобилизован на трудовой фронт и работал слесарем на 45-м авиамоторном заводе. В эти годы всерьез увлекся математикой, в результате чего поступил и окончил физико-математический факультет МГУ. Получив звание доцента по кафедре высшей математики, преподавал в МИФИ, МИСИ, МХТИ, МИИТ и других вузах и одновременно вел математический кружок в Московском городском Дворце пионеров и школьников. В 1970 году защитил кандидатскую диссертацию по философии под названием «Некоторые особенности языка математики как средства отражения объективной реальности».

В 1977 году написал свои «Мысли перед рассветом», а по сути Введение в философию естественных наук: произведение можно уподобить майскому меду – настолько в нем ясен и прозрачен, а одновременно и интеллектуален стиль философского изложения Виктора Тростникова. Увы, в своих более поздних трудах, уже зауженных конфессиональными рамками, философу не удалось достичь уровня «Мыслей перед рассветом», где он осмысленно выступает как общехристианский мыслитель, нисколько не отклоняясь от единожды избранного им надконфессионального положения. Вероятно, стоило продолжать в том же духе. Однако первый успех зачастую становится неповторимым. «Мысли перед рассветом» вышли в 1980 году в Париже, но еще в 1979 Виктор Тростников успел поучаствовать в скандальном диссидентском альманахе «МетрОполь», в котором опубликовал «Страницы из дневника», посвященные исследованию «души» или «энтелехии» в науке и очень перекликающиеся с «Мыслями перед рассветом». После всего этого Виктор Тростников, по праву ставший наследником традиции русской религиозной философии Серебряного века и эмиграции первой волны, подвергся репрессиям со стороны 5-го управления КГБ СССР. Правда, в отличие от вышеупомянутого поэта-песенника и белогвардейца Николая Брауна, арестованного в 1969 году и прошедшего мордовские, а затем пермские лагеря в 70-е гг., на излете брежневской поры к диссидентской интеллигенции относились уже намного мягче, чем во время укрепления партийного руководства, а потому Виктор Тростников был только отлучен от преподавательской деятельности и лишен возможности заниматься наукой. Вплоть до распада Советского Союза замечательный русский философ зарабатывал на хлеб как сторож, каменщик и чернорабочий. Правда, ко времени нашего знакомства в 1989 году на квартире Зелинских он уже являлся прорабом одного из московских СМУ.

Признание пришло в 90-х, когда Виктор Тростников, став профессором Российского православного университета, опубликовал несколько сотен статей по богословию, философии, истории и политике в журналах «Новый Мир», «Москва», «Молодая гвардия», «Православная беседа», «Литературная учёба», «Русский Дом», «Энергополис», еженедельнике «Аргументы и факты», газетах «Завтра», «Правда», «Литературная газета» и других печатных СМИ. Однако все его остальные произведения, а это без малого два десятка книг, как бы вышли из «Мыслей перед рассветом», продолжая с разной степенью силы и вдохновения развивать главные философские посылы, запечатленные в этом потрясающем сочинении, да и создать нечто подобное для автора оказалось невозможным. Оно и понятно: майский мед пчелы собирают только в мае, а «Мысли перед рассветом» появились у Виктора Тростникова весной его философской души. Но медоносный май истек, претворившись в дымку плотного октябрьского тумана, и стареющий философ, вполне разумеющий тщету многого созданного им, попытался создать зеркальную вещь, зорко всматриваясь в безвозвратно ушедший май. Изданная в 2015 году книга «Мысли перед закатом» удостоилась премии «Литературной газеты» «Золотой Дельвиг». Замысел не увенчался успехом из-за отсутствия свежести восприятия, которое виделось неисчерпаемым в «Мыслях перед рассветом». Да и последняя книга «После написанного», вышедшая в январе 2017 года, лишь подвела черту творчеству философа в земной юдоли, все время обращаясь к идеям того первого произведения. Вызревший сахарный тростник, собираемый поздней осенью, ни по виду, ни по вкусу не напоминает ясную прозрачность и тающий на губах аромат младого майского меда. Русский философ Виктор Тростников умер 29 сентября 2017 года в Москве. Ныне плод его трудов, будь то майский мед или сахарный тростник, собирается, прорастая своими сотами и мякотью, в мире невидимом.

«МетрОпольская тройка»

Так называла фото, на котором изображены: слева Владимир Высоцкий, справа Василий Аксенов, а посередине Виктор Тростников – Алла Александровна Андреева; к ней я был вхож с друзьями в уже далекие 80-е гг. прошлого столетия. На фотокарточку я обратил внимание во время визита к ней в Москву ленинградского поэта-диссидента Николая Николаевича Брауна (кажется, это произошло еще в феврале-марте 1989 года): она лежала слева на столе, стоявшем по центру довольно просторной кухни квартиры Андреевой в Брюсовом переулке; мы сидели с другом Александром С. напротив Николая Николаевича, умело управлявшегося с гитарой и исполнявшего бесчисленное количество белогвардейских песен. Поставившая нам чай «Бодрость» с овсяным печеньем, Алла Александровна резким движением ухватила правой рукой скучавшую на левом краю стола фотокарточку и, придвинувшись на стуле ко мне, вручила мне ее и подытожила: «Вот смотрите, Владимир, на этом фото три В. – Владимир, Василий и Виктор. Слева поэт, бард; справа замечательный прозаик; а посередине философ и математик. Наверное, так и должно быть». «У нас так и есть, дорогая Алла Александровна, – отшутился я, возможно, невпопад, – у нас посередине всегда товарищи философы, товарищи марксисты…». Анна Александровна несколько засмущалась и замешкалась, а я тут же машинально извинился. «Да что вы, Володя! – сказала более по-свойски Алла Александровна, – по существу ведь вы правы…». В это мгновение позвонили во входную дверь, и Алла Александровна вышла с кухни, а я положил фотокарточку туда, где она лежала, на левый край стола с нашей стороны. Обратно Алла Александровна вошла уже с нашей общей знакомой – аспиранткой Института мировой литературы Мариной В., а у моего друга Александра С. обнаружились в объемном чиновничьем дипломате две бутылки Советского Шампанского, и вечер окончательно перестал быть томным, а Николай Николаевич Браун получил второе дыхание для своего последующего великолепного исполнения разных, в основном, конечно, антисоветских, песен. Мы разошлись за полночь. Следующий и в последний раз я видел вдову Даниила Андреева Аллу Александровну на знаменитом вечере на Рождество Иоанна Предтечи в квартире Зелинских 7 июля того же года, где и познакомился с Виктором Тростниковым. Вот уж воистину, жизнь сводит, и она же разлучает по каким-то непонятным причинам, либо и вовсе без оных. Какое же удивление, перемешанное, наверное, с ностальгией и мягкой тоской по 80-м, я испытал, когда в начале 2023 года обнаружил в сети подобную же фотокарточку «МетрОпольской тройки» – трое В., но философ, как арбитр, посередине, и он не марксист.

Вообще участие Виктора Тростникова в диссидентском альманахе «МетрОполь» без преувеличения особая, а в чем-то и стержневая глава его жизни. Возник своеобразный творческий треугольник (Высоцкий-Тростников-Аксенов), который уже скоро, в 1980 году, и распался по причине смерти Владимира Высоцкого: полюсом, а и впоследствии Мафусаилом в этой троичной фигуре оказался Виктор Тростников, очень любивший реальную и философическую геометрию, о чем ярко свидетельствуют его «Мысли перед рассветом».

В беседе от 21 декабря 2013 года с, пожалуй, главным «высоцковедом» нашего времени, известным писателем Марком Цыбульским, проживающим в США, Виктор Тростников рассказывает о смертном опыте до смерти великого барда и его не исполнившемся желании заняться писательством, испытав себя в исторической прозе… Последнее, увы, не осуществилось:

«Так вот эпизоды, связанные с Высоцким… Как-то мы, метропольцы, собрались, он спел две песни. Потом мы вдвоем вышли с ним в прихожую, и я спросил его: “Владимир Семенович, а это правда, что песня “Кони привередливые” – это отражение Вашего загробного опыта?” Он ответил: “Да, это правда”, – и сказал мне удивительную вещь. Сказал, что он лежал в морге…

М. Ц. – В морге?!

В. Т. – Так он сам мне сказал. А потом ворвалась в больницу его жена Марина Влади, и только благодаря этому его из морга перевели в реанимацию. Так что эта песня – действительно отражение его опыта, но он при этом добавил: “Вы не подумайте, что я действительно видел там коней. То, что я там видел, человеческими словами описать невозможно, у нас таких слов нет. Поэтому я взял ближайшее, что вызывает сходные ощущения – быстрота, обрыв, пропасть, неуправляемость”.

Это для меня очень важно было. Мне стало понятно, что там другой мир. Если уж Высоцкий не мог найти слов для описания этого мира, то никто таких слов не найдет. Он же был гроссмейстер слова!

О втором случае я никогда не рассказывал. Он тоже был связан с очередной встречей “Метрополя”. Мы разъезжались с этой встречи. За рулем был Андрей Битов, а мы с Владимиром Семеновичем оказались на заднем сиденье. Мы говорили тихо между собой, и он мне сказал: “Вы знаете, я вообще хочу бросить театр, бросить кино, бросить эстраду – и работать за письменным столом”. Я не помню, как он точно выразился, но суть была в том, что он чувствовал, что у него появилась новая задача, которую он считал более важной. А потом добавил, что его интересует сейчас Россия, русский народ, русская история. Вот это было то, чем он хотел бы заниматься, отбросив все остальное…» (цит. по источнику: http://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/vospominaniya/trostnikov-iz-vospominanij-o-vysockom.htm).

О другой точке творческого притяжения этого треугольника – выдающемся русском писателе Василии Павловиче Аксенове (1932–2009) – Виктор Тростников специально для информационного портала Дома Русского зарубежья имени

А. И. Солженицына подготовил лаконичное и очень короткое эссе, приуроченное к 80-летию писателя, состоявшемуся в 2012 году. Здесь мы его приводим целиком:

«Неправда, что большое видится только на расстоянии. Два больших достоинства Василия Аксенова особенно ярко открывали себя окружающим именно при его жизни; сейчас они как раз забываются. Одно из них было внешним, другое внутренним. В юбилейный год хочется о них вспомнить.

Внешнее достоинство я охарактеризовал бы словом «аристократизм», понимаемом в самом высоком смысле. Неизвестно, откуда он взялся у сына далеко не аристократичных родителей, выросшего в блатной среде Колымы, но он присутствовал в нем в такой мере, какая украсила бы потомка Рюриковичей. В нем не было и капли высокомерия, он с каждым говорил, как с равным, но каждый ощущал в нем нечто такое, что совершенно исключало запанибратское с ним общение. Возможно, причиной здесь было то, что он очень мягко вел разговор, сразу поднимая его на философский уровень, находя в любой заурядности что-то интересное, из-за чего собеседник невольно проникался к нему уважением.

Внутренним достоинством Василия Аксенова был, конечно, его писательский талант. Как профессионал, я могу свидетельствовать, что он был прозаиком от Бога, обладающим тем, чему не научат ни в каких литинститутах, – способностью придумать такое сочетание слов, при прочтении которого в душе возникает нечто далеко выходящее за рамки смысла этих слов – что-то родное, когда-то близкое, а теперь ушедшее. Это некая магия, и дар такой магии дается единицам, которые и есть настоящие писатели. На мой взгляд, аксеновский магизм сильнее всего ощущается в небольшой повести «В поисках жанра». Литературоведы как-то не обратили на нее внимания, а это подлинный шедевр.

Не могут литературоведы разгадать и тот парадокс, относящийся к Аксенову, что все свое настоящее он написал в советскую эпоху, когда кругом царила марксистско-ленинская ложь, и ничего настоящего, вроде бы, не могло быть опубликовано. Уехав в Америку и освободившись от партийной цензуры, Аксенов ничего талантливого уже не написал. Что с ним там произошло – это с его аналитическим умом лучше всего объяснил бы он сам, но теперь об этом его уже не спросишь» (цит. по источнику: http://www.bfrz.ru/?mod=static&id=775).

Согласимся, что это свидетельство выдающегося философа Виктора Тростникова о своих коллегах, точках притяжения по «МетрОпольской тройке» – двух русских корифеях, в ком текла и древняя еврейская кровь – стоит сотен страниц их биографий. И еще: Тростников верно отмечает, что литература и искусство развиваются там, где на них оказывается давление государством ли, или внешними обстоятельствами. Русские литература и искусство проросли через железобетон развитого социализма и, к сожалению, стали мельчать и увядать, когда властное давление на них прекратилось. Вся «МетрОпольская тройка», всемерно познавшая «прелесть» гонений заката коммунистического времени, была сплетена из парадоксов – Высоцкий как поэт и бард, Аксенов как прозаик, а Тростников как философ. Как только сила государственного давления на них стала ослабевать, то и Аксенов с Тростниковым утратили парадоксальность своего творчества. Один, Аксенов, оставался классиком из прежнего времени, другой, Тростников, превратился в добротного богослова и преподавателя, не повторив, к сожалению, больше свежесть экзистенциального мировосприятия своих «Мыслей перед рассветом», в которых он описал возникновение Левиафана в ренессансных науке и мировоззрении, породившего формации современных типов государственности, тогда как Высоцкий и Аксенов противостояли этому на эстетическом уровне, зачастую не осознавая, с чем они борются. Ведь даже название «МетрОполь», разве не связано оно с главным градом Левиафана? Отсюда становится ясно, почему философ оказался посередине – между поэтом и прозаиком: оба обращены друг другу в профиль, а он смотрит прямо и обобщенно в положении анфас, скользя взглядом над ними и описав в «Мыслях перед рассветом» этапы формирования современного пострелигиозного сообщества. Теперь все трое встретились там – у Христа Спасителя! Ну а мы переходим к пресловутому Левиафану, который давно перерос значение метафоры в отношении государства английского философа Томаса Гоббса и однажды ожил, шевеля своими мощными членами и используя манипуляционные навыки, приемы, идущие от своего прародителя Никколо Макиавелли и известные нам под нейтральным термином политтехнологий. В одночасье цветущая сложность мира превратилась не в сумму технологии, что предвосхищал Станислав Лем в одноименном трактате, а в сумму политтехнологии, в том числе в сфере общественных и гуманитарных наук, о чем предсказывал в своих антиутопических «Мыслях перед рассветом» Виктор Тростников, в основном рассуждая в естественнонаучной парадигме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.