Вольфганг Акунов
Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов

Светлой памяти моей жены Валерии

Документы и материалы древней и новой истории Суверенного Военного ордена Иерусалимского храма

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. В. Акунов, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2025

Зачин

Он на клинок дохнул – и жало
Его сирийского кинжала
Померкло в дымке голубой:
Под дымкой ярче заблистали
Узоры золота на стали
Своей червонною резьбой.
«Во имя Бога и пророка.
Прочти, слуга небес и рока,
Свой бранный клич: скажи, каким
Девизом твой клинок украшен?»
И он сказал: «Девиз мой страшен.
Он – тайна тайн: Элиф. Лам. Мим».
«Элиф, Лам, Мим? Но эти знаки
Темны, как путь в загробном мраке:
Сокрыл их тайну Мохаммед…»
«Молчи, молчи! – сказал он строго, —
Нет в мире бога, кроме Бога,
Сильнее тайны – силы нет»

Иван Бунин. «Тайна».

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Автору настоящего правдивого повествования представляется необходимым предпослать его основному тексту несколько общих предварительных замечаний, весьма важных для понимания причин и механизма возникновения в рамках ислама враждебных течений, «партий» или «сект».

Основатель новой мировой религии – ислама – пророк Мухаммед учил своих приверженцев не сомневаться. Религия нищих мудрецов, прикровенно проповедующих спасительное учение – это отнюдь не ислам в том виде, в каком его замыслил Мухаммед. Он замыслил ислам, как молодую феодальную державу, и сам начал строить ее не только мечом духовным, который есть слово Божие, но и мечом земным, железным (не случайно сабля Мухаммада – знаменитый «зульфикар» – имела не одно острие, а два). Слова пророка Единого Бога Мухаммеда, опытного и расчетливого купца из славного и богатого города Мекки – были обращены не к «беглецам от мира сего», а, в первую очередь – к воинам и купцам, которые спешили мечом утвердить святую веру и получить торговые монополии.

Если бы у основателей предшествовавших исламу «мировых» религий были родные сыновья, они, вероятнее всего, стали бы такими же бездомными, странствующими по градам и весям подлунного мира, мудрецами и учителями нравственности, как и их отцы. Родных сыновей не имел и Мухаммед, но присоединившиеся к нему близкие родственниками стали феодалами, образовав аристократию созданной пророком духовно-светской мировой державы. Они были вполне реальны, царство их было «от мира сего» они боролись за место у трона пророка точно так же, как сыновья, племянники, братья и сестры светского феодала.

Секты и расколы в буддизме, зороастризме и других религиях пророческого (профетического) типа возникали, как правило, в связи с различиями в толковании учения. В исламском же мире возникновение расколов, толков, «сект» и «ересей» чаще всего определялось политическими причинами. Порой между мусульманскими толками не было разногласий в обрядах или вероучении – в недрах формально и внешне единой «нации ислама» – мусульманской «уммы» – бурлили чисто политические страсти. Центрами притяжения враждующих толков в исламе оказывались не столько идеи, сколько люди – нередко родственники Мухаммеда и последнего праведного халифа «хазрата»[1] Али. И потому столкновения и даже войны между приверженцами разных толков ислама велись не столько вследствие того, что одни были «еретиками», а другие ими не являлись, сколько вследствие того, что вожди сектантов были выразителями центробежных процессов в созданной, в первую очередь, силой оружия исламской державе, претендовавшей на вселенскость. Перейдем, однако, непосредственно к низаритам…

Эти главные герои настоящей книги – члены тайного мусульманского ордена (орденом их впервые назвал австрийский ориенталист XIX века барон Йозеф фон Хаммер-Пургшталь), несомненно, обладали редкостной способностью (конечно, не врожденной, а благоприобретенной в процессе обучения) оказывать неотразимое психологическое воздействие на всех, кому приходилось иметь с ними дело. Причем не только на тех, с кем они вступали в контакт с целью привлечь в ряды своего орденского братства все новых и новых последователей, но и на врагов, внушая последним панический страх. Силы, многократно превосходящие их в численном отношении (а низариты никогда не были слишком многочисленными даже на самом пике своего движения), постоянно угрожали развивавшемуся вне сферы их влияния низаритскому движению, неоднократно пытаясь уничтожить его и истребить самую память о нем.

Первейшим и главнейшим врагом этого движения была огромная и могущественная, но внутренне непрочная и фактически раздробленная (несмотря не свое внешнее и официальное единство) Сельджукская держава, возглавляемая огузской (тюркской) по происхождению султанской[2] династией (о которой, как и о тюрках вообще, еще будет подробней рассказано далее), сложившаяся на протяжении XI века на территории Ирана и окружающих Иран земель и простиравшаяся вплоть до самой Земли Воплощения – Сирии и Палестины. Низаритской группировке, несмотря на вопиющее неравенство сил, удалось устоять в ожесточенной борьбе не на жизнь, а на смерть с поистине гигантским по своим размерам и ресурсам Сельджукским султанатом… л ишь для того, чтобы быть уничтоженной еще более могущественной военной державой, подвергшей весь мусульманский Средний и Ближний Восток невиданному дотоле разгрому и почти тотальному опустошению – державою потомков величайшего монгольского, или татарского, Великого хана[3] – каана – Темучина-Чингисхана…

Однако даже в эту грозную для низаритов пору, перед лицом монгольского нашествия, неотвратимо надвигавшегося на раздробленный, погрязший в междоусобных войнах, мусульманский мир, подобно опустошительному огню, страх перед неуловимыми «кинжальщиками» не пропадал. По-прежнему казалось, что нет места в обитаемом мире, до которого бы не дотянулась длинная рука низаритов.

Одна из низаритских крепостей (немало которых все еще удерживалось представителями тайного движения низаритов на территории Ирана и Сирии) упорно сопротивлялась непобедимым завоевателям на протяжении долгих тринадцати лет до самой своей сдачи в 1270 году. То обстоятельство, что ее осада заняла столь продолжительное время, служит ярким свидетельством панического страха, внушаемого низаритским движением своим врагам, опасавшимся оставить крепость столь опасных людей не взятой у себя в тылу. Другим подтверждением этого почти иррационального страха служит печальная судьба низаритского гарнизона взятой, наконец, монголами – не штурмом, а измором! – горной крепости. Выдающиеся мужество и выносливость гарнизона, стойко выдержавшего столь продолжительную осаду, несмотря на свое безнадежное положение, не могли не впечатлить победителей, умевших, как и сам их предводитель, «священный воитель» Чингисхан, ценить доблесть и мужество даже в противнике. Чего сами осаждающие, собственно говоря, и не скрывали. И потому защитники низаритской крепости, принужденные к сдаче, между прочим, нехваткой не только провизии, но и одежды (совершенно износившейся и превратившейся в лохмотья за тринадцать – или, по другой версии – даже семнадцать! – долгих лет осады), казалось бы, могли рассчитывать на снисхождение и пощаду. Но нет, страх монголов перед низаритами оказался сильнее их уважения к доблести противника. И все сдавшиеся низариты были поголовно перебиты монголами. Впрочем, в данном случае могло сыграть роковую для участи сдавшегося на милость беспощадных победителей стойкого гарнизона низаритской крепости роль и убийство низаритским «кинжальщиком» хана монголов Чагатая, одного из сыновей самого грозного «Потрясателя Вселенной» – Чингисхана…

Осознание «нами, нынешними», в полной мере, постоянного, тягостного чувства страха перед низаритами, испытываемого их современниками-иноверцами, имеет решающее значение для правильного понимания нами истоков, истории и характера этого движения. Поскольку сами «кинжальщики» не оставили о себе никаких письменных свидетельств, а избежавшие уничтожения, сохранившиеся и дошедшие до нас документы вышли главным образом из-под пера их противников, сложившееся – задним числом! – мнение о низаритах неизбежно несет на себе отпечаток предвзятости и негативного отношения. Наиболее сильное влияние на наши современные представления об истории низаритского движения и о самих низаритах, как о коварных, злобных, мстительных и кровожадных существах, вне всякого сомнения, оказали жившие в эпоху монгольского нашествия на мусульманский мир, имевшие иранское происхождение авторы хроник, уцелевших до наших дней – Ала ад-Дин Ата Малик ибн Мухаммед Джувейни, Рашид ад-Дин Фазлуллах ибн Абуль-Хайр Али Хамадани и Абу аль-Касим Абдаллах Кашани.

Все они, в силу своих религиозных убеждений, были ярыми врагами низаритов. Все они основывали свои труды на оригинальных низаритских источниках, но никто из них не относился к низаритам дружелюбно, не считая нужным дать тем возможности оправдаться в возводимых на них недоброжелателями бесчисленных обвинениях, оспорить точку зрения враждебных низаризму историков, изложенную в их хрониках, или внести в них свои поправки.

Хотя Рашид ад-Дин и Джувейни, вероятно, опирались на одни и те же источники, их точки зрения на низаритов и подход к низаритской теме сильно различались. Рашид ад-Дин приводил больше фактов, чем Джувейни, а Джувейни высказывал больше оценок, чем Рашид ад-Дин». Джувейни служит наиболее наглядным и ярким примером крайне антинизаритского подхода, характеризующегося преувеличениями и передергиванием фактов, поэтому при работе с его трудами следует проявлять крайнюю осторожность. Он находился на службе у монголов в период, когда они искореняли низаритов на территории Ирана. Прежде чем разрушить в 1256 году мощнейшую твердыню «кинжальщиков» – крепость Аламут – монголы позволили «своему» иранскому историку ознакомиться с книгами хранившейся в Аламуте богатейшей библиотеки. Персидскому историку-коллаборационисту было также позволено взять себе те книги, которые представляли для него интерес и ценность, а все остальное – главным образом, религиозная литература с изложением низаритского вероучения – было сожжено на огромном «погребальном» костре, чье пламя, вздымавшееся до небес, свидетельствовало всему миру о конце независимого низаритского государства на территории Ирана. Пожалуй, редко когда историку предоставлялась лучшая возможность сформировать у своих читателей – современных и будущих – взгляд на предмет его писаний, и представление об истории, соответствующие его собственным…Следует признать, что Джувейни весьма умело воздействовал на сердца, души и умы своих слушателей и читателей, убеждая их в своей правоте. Именно в его обличительных словах следует искать истоки позднейших «черных легенд» о низаритах, обретших, в кривом зеркале иранского прислужника монголов-победителей, карикатурный образ проклятых Богом и богооставленных адских служителей – «мульхидов»[4], отвратительных в своей жестокости, приспешников достойного проклятия Иблиса (дьявола), соблазняющих «малых сих» отречься от Аллаха и продать свои бессмертные души Шайтану (сатане)…

С учетом положения, которое перс-иранец Джувейни занимал при новой, монгольской власти, не следует удивляться его подходу к низаритской теме. Вскоре после падения Аламута монголы назначили ученого иранца правителем захваченного ими города Багдада – «богоданного града», недавней столицы аббасидских халифов, считавшихся духовными владыками всех мусульман-суннитов (к числу которых относился и Джувейни, закрывший, в данном случае глаза на жестокую казнь монголами плененного ими халифа, традиционно считавшегося повелителем всех правоверных – ведь мусульман иных толков суннитское большинство исповедников ислама считало вообще не мусульманами, а еретиками; впрочем, последние отвечали суннитам тем же). Подобное назначение поистине многого стоило… Не удивительно, что все сочинение Джувейни было пронизано резко и яро антинизаритским духом, порой оно прямо-таки дышит ненавистью к «нечестивым сектантам-безбожникам». Подобная позиция не была редкостью среди историков-суннитов, готовых славить принявших их на службу иноземных захватчиков за искоренение теми измаилитско-низаритской ереси в Иране… «Цари греков и франков, что бледнели от страха перед этими проклятыми, и платили им дань, и не стыдились такого бесчестья, теперь вкушали сладость покоя. И все обитатели мира, и в особенности правоверные, были избавлены от их злых козней и нечистой веры. И все человечество, высокие и низкие, вельможи и чернь, разделили это ликование».

Многое в подборе фактов и в манере изложения низаритской темы, характерных для Джувейни, заставляет задаться вопросом, был ли он непредвзятым и объективным историком, способным и желавшим подходить к предмету «без гнева и пристрастия», и усомниться в этом. Наглядным подтверждением обоснованности этих сомнений может служить хотя бы приведенный ниже комментарий Джувейни к сообщению о падении древнейшей и главнейшей низаритской крепости под названием Аламут:

«В этом рассаднике ереси, в Рудбаре (водообильной горной долине, образованной реками Шахруд и Аламут и служившей главным оплотом низаритов – В. А.) и Аламуте, родине порочных приверженцев Хасана ибн Саббаха (основателя низаритского «национал-революционного» тайного братства, о котором еще пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования – В. А.)… не осталось камня на камне. И в этом процветающем обиталище нововведений Художник прошедшей вечности написал пером насилия на портике каждого жилища строчку: “Эти их пустые дома – необитаемые развалины” <…>. И так был очищен мир, оскверненный их злом. И путники теперь идут своей дорогой без страха и опасений, и им не чинят неудобств взиманием пошлин, и они молятся за [продление] удачи счастливого царя (хана монголов Хулагу, уничтожившего низаритов – В. А.), который вырвал их с корнем и не оставил от них следа. И это деяние было истинным бальзамом на раны мусульман и исцелением недугов Веры. И пусть люди, которые придут после этого века и этой эпохи, знают, сколько зла они принесли и какое смятение посеяли в сердцах людей. Те, кто заключил с ними соглашение, будь то цари прошлых времен или современные правители, дрожали и трепетали [от страха за свою жизнь], а те, [кто] враждовал с ними, день и ночь были скованы ужасом перед их подлыми фаворитами. Эта была чаша, наполненная до краев, это был ветер, что лишь на время стих. «Это – напоминание для помнящих», и да покарает Аллах так же всех тиранов!» («Чингисхан. История завоевателя мира»).

Как бы то ни было, не безмерно гиперболизированное повествование Джувейни и его собратьев по перу и предвзятости (вряд ли доступное «христианам-франкам», наверняка не знакомым, в подавляющем большинстве своем, с сочинениями иранских историков), а во многом недостоверные сообщения «франкских», «латинских», западных хронистов – впрочем, по вполне понятным причинам – внесли наиболее весомый вклад в формирование исключительно негативного образа низарита, как фанатичного и безжалостного убийцы, на котором буквально «негде штампы ставить», в европейском сознании. Тайное движение «кинжальщиков» произвело поистине неизгладимое впечатление на «франкских» авторов, получавших сведения о нем (причем, чаще всего, из третьих и четвертых рук). В общем и целом их представление о низаритах сводилось к тому, что последние представляли собой зловещую, банду пребывающих где-то в глубоком подполье (и в то же время готовых в любой момент выскочить из-за ближайшего угла) безжалостных убийц, наносящих своим жертвам смертельные удары исподтишка, чаще всего оставаясь при этом безнаказанными.

Тот несомненный факт, что эти безжалостные «человекоубийцы» (известные не только как «низариты», «батиниты» и «хашишимы»[5], но и как «фидаины», или «федави», то есть «готовые пожертвовать собой») не испытывали страха смерти, а совсем напротив, как бы стремились к смерти, напрашивались на нее, нисколько не ослаблял, но лишь усиливал впечатление, производимое тайным движением «кинжальщиков» на сознание из «франкских» современников. В этой ситуации зерно истины о низаризме оказывалось погребенным под великим множеством невольных или вольных искажений и откровенно фантастических измышлений.

Данная традиция не прервалась и по завершении эпохи Средневековья, «плавно» перейдя из нее в Новое, а затем – и в Новейшее время. Когда в просвещенном, как принято считать, XIX веке европейские историки начали проявлять интерес к низаритской теме, сложившиеся вокруг него мифы стали, как это ни странно, множиться, приобретая все более неправдоподобные и порой совершенно гротескные формы. И лишь благодаря самоотверженному труду многих историков прошлого, XX века к истории низаритов стал проявляться более взвешенный, более сбалансированный подход, и маятник исторической науки стал двигаться в обратном направлении, от легенды обратно к истории. В результате усилий непредвзятых и лишенных антинизаритских предрассудков историков XX века мрачные, непроглядные тучи, затемнявшие так долго наш взгляд на низаритов, начали постепенно рассеиваться. Тем не менее, налет мифологии, по-прежнему окутывающий историю низаритов, остается настолько густым, а число достоверных источников об исторически реальном низаритском движении – столь ограниченным, что шансы на восстановление всей полноты правды о низаритах в их исторической перспективе весьма невелики.

Поскольку сами низариты не оставили о себе почти никаких исторических свидетельств, с самого момента возникновения низаритского движения стали возникать всякого рода легенды и мифы о нем. Разгром исторических низаритов монгольскими захватчиками лишил низаритское движение последней возможности защитить себя от все более чудовищных измышлений и обвинений, возводимых на них их противниками. Хотя они выжили и продолжали существовать долгие века после постигшей их катастрофы, ускользнув, пусть в сравнительно, небольшом числе, из рук беспощадных монгольских карателей, созданные низаритами независимые самостоятельные государства прекратили свое существование раз и навсегда. Уцелевшим низаритам пришлось удовольствоваться существованием в рамках относительно небольших, как правило, весьма уединенных, общин, влачивших свою жизнь в условиях строжайшей изоляции. И врагам низаритов уже никто не мог помешать писать и говорить о низаритах что угодно, не опасаясь ни малейших возражений и попыток оспорить или хотя бы поставить под сомнения все более дикие, безумные и яростные обвинения, возводимые на побежденных…Что называется, «игра в одни ворота»…Стоит ли удивляться тому, что в этих условиях расцвел столь пышным цветом миф об «ассасинах», под влиянием которого оказался целый ряд писателей, включая не только таких вдохновенных мастеров пера, как Василий Григорьевич Ян, Лев Николаевич Гумилев, Морис Давидович Симашко или Игорь Всеволодович Можейко, но и пишущего настоящие строки бумагомарателя (в нескольких его предыдущих книгах)?

Ядро и сердцевину этого мифа составляло представление о практикуемых «ассасинами» постоянных политических убийствах как главном и чуть ли не единственном средстве обеспечения существования их «скрытого», «глубинного» государства. Между тем, использование низаритами убийц-смертников было не более чем отработанным на протяжении долгой борьбы за выживание защитным механизмом, созданным гонимой многочисленными врагами группировкой, находившейся в безнадежно проигрышном положении, как с точки зрения численности, как и с точки зрения военно-политического могущества, по сравнению с ресурсами ее противников. В реальности же практика политических убийств была отнюдь не единственным, но лишь одним из средств низаритской стратегии, предусматривавшей, наряду с использованием, в зависимости от обстоятельств, террористических актов, строительство сильно укрепленных крепостей-убежищ в труднодоступных горных районах, в которых можно было укрыться в моменты наибольшей внешней угрозы, а также чрезвычайной (и в некоторых случаях – прямо-таки поразительной, если не сказать – обескураживающей!) гибкости, присущей низаритам способности изменять своим, казалось бы, священным ценностям и убеждениям, политическим взглядам и союзам и даже религиозным воззрениям, причем изменять мгновенно, почти молниеносно. Один из применяемых низаритами тактических приемов всегда доставлял историкам, изучающим низаризм, немало трудностей, и, возможно, создавал порою неуверенность в умах и душах, самих членов низаритского движения, внося в них немалую долю сомнений и смущения. Речь идет о тактическом приеме, именуемом «такийя» (что в буквальном переводе с арабского языка означает «мысленная оговорка», «благоразумие», «осмотрительность» или «осторожность»). В рамках данной концепции своеобразного «разумного оппортунизма» низаритам дозволялось скрывать свои подлинные взгляды, верования и убеждения во избежание тех или иных опасностей, невзгод и неудобств. Вплоть до допущения отречения от собственной веры, как средства сохранения жизни. Это называлось «благоразумным сокрытием своей веры ради высшей цели и высшего блага (то есть – для блага своей религиозной общины)», и вполне могло послужить образцом и моделью поведения для членов позднейшего «франкского» ордена иезуитов с его девизами «к вящей славе Божьей» и «цель оправдывает (или, буквально, «освящает» – В. А.) средства». Как говорится, притворно клянись и лжесвидетельствуй, но тайны раскрывать не смей…

Справедливости ради, следует заметить, что к тактическому приему «такийи» издавна прибегали не только низариты и не только измаилиты, но и мусульмане-шииты вообще. Это «благоразумное сокрытие своей веры» издавна считалось (и считается) одним из руководящих принципов шиизма. Порою не только шиитские, но и суннитские богословы обосновывали дозволенность «такийи» стихами-аятами священного Корана и сунной (преданиями о жизни) пророка Мухаммеда (чье имя означает по-арабски «Достохвальный»), указывая на то, что Коран допускает в случае крайней необходимости внешнее отречение от веры, дружбу с неверными, нарушение ритуальных предписаний. Как и на то, что во времена пророка Мухаммеда один из первых сподвижников пророка – Аммар ибн Ясир – был вынужден формально отречься от ислама, но сохранил в сердце истинную веру.

Тайный характер шиитской пропаганды («дават») и периодические гонения на шиитов привели не только к одобрению их руководителями практики «благоразумного сокрытия своей веры», но и к возведению ее в один из руководящих принципов шиизма. Шиитская «такийя» может применяться как для обеспечения личной безопасности правоверного, так и во имя соблюдения интересов всей общины верующих. Разработку принципа «такийи» и возведение ее в степень религиозной обязанности шииты связывают с именем шестого имама Джафара ас-Садика, умершего в 765 году (о том, кто такие имамы, будет подробно рассказано на дальнейших страницах настоящего правдивого повествования). При этом, в отличие от суннитов, допускавших «такийю» как средство самозащиты, средневековые богословы-шииты со временем стали рассматривать ее как долг и обязанность общественного значения. Но довольно об этом…

Как легко может убедиться уважаемый читатель, у низаритского тайногоордена имелись веские основания принять на вооружение тактику «такийи», отнюдь не являвшейся неким волюнтаристским нововведением основателя низаризма Хасана ибн-Саббаха (или Хасана-и-Саббаха), но восходившей к временам возникновения ислама как такового. Руководитель низаритского ордена (чье мнение считалось его последователями всегда безошибочным и неоспоримым, даже если он называл сегодня белым то, что еще вчера называл черным) был волен в любой момент объявить, что все предыдущие торжественные заявления об исповедуемых низаритами религиозных убеждениях отныне лишались всякой силы и теряли всякое значение. Мгновенное изменение низаритами своей политики на диаметрально, прямо противоположную, практиковалось сплошь и рядом с целью облегчения и оправдания расторжения прежних политических союзов и заключения, вместо них, новых союзов, со вчерашними, казалось бы, непримиримыми противниками и смертельными врагами. Эта казавшаяся пристрастным посторонним наблюдателям подобных «трансформаций» чистой воды оппортунизмом необычайная «политико-идеологическая гибкость» порой сбивала с толку и самих последователей низаризма, не всегда успевавших уловить перемену политического ветра, пере(на)строиться в соответствии с изменением политического вектора и уклоняться в ту или иную сторону, в соответствии с изменением «генеральной линии партии». Но изощренные в казуистике низаритские теоретики и богословы всегда ухитрялись представить очередной религиозно-политический «кульбит» главы движения как вполне законное средство манипуляции противниками низаризма, освященное традициями Корана и сунны.

Конечно, концепция «такийи», рассматриваемая ее критиками как «беспринципное приспособленчество» или «отъявленный оппортунизм», на первый взгляд представляется лишенной особой привлекательности и наверняка не раз смущала последователей низаритского движения. Вероятно, она также помогала сторонникам низаризма оправдывать, задним числом, очередную «смену курса», утверждая, что руководители низаритскогоордена никогда не были беспринципными оппортунистами, но всегда шли единственно верным путем, а их кажущиеся «идеологические шатания» служили лишь для отвода глаз политических оппонентов движения. «Такийя» дала критикам низаризма и творцам «черного» мифа о «вероломных ассасинах» дополнительный повод ставить им в вину постоянное двуличие и лицемерие, придававшее обраставшему легендами движению еще более зловещий характер. Однако именно «такийя» оказалась на поверку вполне оправданной и чрезвычайно успешной тактикой, обеспечивавшей низаритскому движению возможность существовать в качестве самостоятельной силы на протяжении куда более продолжительного периода времени, чем можно было ожидать, исходя из имевшихся в распоряжении этого движения достаточно ограниченных ресурсов. Именно в неизменной верности принципу «такийи» лежит ключ к пониманию удивительной жизнеспособности низаритов и их поразительной приспособляемости к меняющимся внешним обстоятельствам и условиям существования в неизменно враждебной среде. Ибо, как уже говорилось выше, низаризм всегда выживал благодаря своей гибкости и своей способности адаптироваться к процессу исторической эволюции.

Понимание этих факторов помогает развеять мифологический туман, окутывающий низарииский орден как факт реальной истории. На дальнейших страницах настоящего правдивого повествования его автор постарается отделить зёрна от плевел и факты от легенд. Это – дело далеко не простое и требующее немалого времени, в отличие от простого пересказа современным языком сочинений авторов времен давно прошедших. Тем не менее, использование современных представлений и подходов помогает разоблачить многие из глубоко укоренившихся за долгие века в людских умах мифов об «ассасинах». Усилия упомянутых выше и других современных исследователей помогли ввести низаритское движение в определенный реально-исторический контекст. Благодаря их исследованиям мы приблизились к правильной и достоверной оценки места, занимаемого низаритским орденом в истории Средневековья и в мировой истории вообще.

Но, невзирая ни на что, удивительно живучая «черная легенда» о вечно жаждущих крови «убийцах-ассасинах» продолжает существовать и сохранять для многих свою привлекательность и в наши дни, в том числе и потому, что она, несомненно, основывается и на подлинных фактах. Не может быть никаких сомнений в том, что множество террористических актов, приписываемых низаритам, действительно были совершены именно ими. Хотя в отдельных случаях вопрос о причастности низаритов к тому или иному громкому политическому убийству может и должен быть предметом обсуждения. Ибо нередко политические отношения низаритов с жертвой приписываемого им террористического акта на момент его совершения были отнюдь не враждебными, а нейтральными, дружественными или даже союзными (что ставит под сомнение целесообразность ликвидации данного «объекта» с точки зрения низаритов). Однако вся нарисованная усилиями творцов легенд и мифов, не пожалевших черной краски для «безбожных и вероломных кинжальщиков», картина «низаритского беспредела» продолжает свое существование (причем не только в компьютерных играх и комиксах), хотя является не более чем карикатурой на историческую реальность.

От мрачного очарования этой «черной легенды» не оказались застрахованными даже многие поистине великие историки. Например, сэр Стивен Рансиман, автор классической «Истории крестовых походов», писал о теснимых мусульманами «франках» Заморья, что никто из них не знал, сможет ли он избежать удара наточенного на него ножа приверженца ассасинов. Однако, несмотря на огромное впечатление, производимое представителями низаритской группировки как на индивидуальное сознание каждого «франка», так и на коллективное сознание «франкского» Запада, трезвомыслящие современные историки (например, Фархад Дафтари, хотя порой и «перегибающий палку» в своем нескрываемом «низаритофильстве») склоняются к мнению, что, в отличие от утверждений «черной легенды», в действительности жертвами низаритов, направлявших острие своего террора главным образом на выдающихся представителей не христианского, а исламского мира, пало не более пяти «франков».

Исполнителями «ассасинских» террористических актов, согласно популярным представлениям, вошедшим, прежде всего, в художественную литературу (вплоть до знаменитого романа «Граф Монте-Кристо» любимого писателя наших детства-отрочества-юности Александра Дюма-отца) были якобы слепые фанатики, находившиеся в состоянии наркотического безумия. И это – вопреки тому факту, что «кинжальщики» грозного главы низаритского ордена – «Горного старца» действовали всегда с холодным, трезвым, безошибочным расчетом, на что люди, одурманенные наркотиками, просто не были бы способны. Для характерного для низаритов поистине виртуозного совершения терактов требовались глазомер, быстрота, точность и твердая, верная рука, чего, как по отдельности, так и в совокупности, вряд ли можно было ожидать от наркоманов. Да и часто приводимое сравнение низаритских «фидаинов»-«федави» с людьми, пусть и не опьяненными наркотиками, но находящимися в состоянии малайского «амока», также абсолютно некорректно, ибо последние, в своем состоянии слепой ярости, или одержимости, способны убить первого попавшегося, случайного человека, но не заранее выбранную и тщательно выслеженную жертву. Существует основанное на утверждениях средневековых «франкских» хронистов стойкое представление (а у многих – даже убеждение), согласно которому «ассасины» были готовы, по первому же щелчку пальцев своего главы, мгновенно напороться грудью на торчащие из стены железные острия или бестрепетно спрыгнуть в пропасть с высокой башни своей горной крепости-убежища – только ради того, чтобы продемонстрировать свою слепую преданность «Горному старцу» и полное пренебрежение собственной жизнью. Что они якобы владели искусством превращаться в призраки и даже становиться невидимками (совсем как японские ниндзя). Что, сделавшись невидимыми, «кинжальщики» были способны прокрадываться совершенно незамеченными через ряды вооруженных до зубов телохранителей своей будущей жертвы и успешно выполнять порученное им задание.

В действительности все было совсем иначе. Исторические низариты были, в отличие от легендарных «ассасинов», отнюдь не бестелесными призраками, а вполне земными, из плоти и крови, приверженцами и членами реального религиозно-политического ордена. Впрочем, подлинная история этого реального ордена и возглавленного им движения представляется, при ближайшем рассмотрении, ничуть не менее захватывающей, увлекательной и интересной, чем «черная легенда об ассасинах». На протяжении всего периода Средневековья политика и религия в исламском (как, впрочем, и в христианском) мире были настолько переплетены между собой, что отделить одну от другой просто не представляется возможным. Низариты использовали политические убийства как одно из многочисленных имевшихся у них в распоряжении средств обеспечения выживания и упрочения своего дела. Не менее, но и не более того. На протяжении всей своей долгой истории низаритское движение было более склонно использовать не столько убийц, сколько миссионеров-проповедников (известных как «дай», «даисы» или «деи»), и опираться в деле расширения сферы своего влияния именно на них, а не на смертников-«фидаинов». Постоянное воздействие, оказываемое этими проповедниками – «даисами» или «деями» – наумы мусульман, внимавших их тайным проповедям, было гораздо сильнее эффекта от терактов, совершаемых «кинжальщиками». В результате миссионерских усилий «даисов» влияние ордена низаритов распространилось далеко за пределы его первоначального «очага», расположенного на территории Ирана, вплоть до Сирии, Центральной Азии и даже Индии, в которой до наших дней сохранились достаточно крупные низаритские общины. Эти проповедники шли на большие жертвы и на огромный риск, подвергая себя великому множеству разного рода опасностей ради выполнения своего священного долга и успеха дела, которому они посвятили всю свою жизнь. Вдохновенные своей проповеднической миссией, известной под уже упоминавшимся выше названием «дават», они подвергались ежедневной угрозе быть обнаруженными агентами враждебных их движению духовных и светских властей, что грозило им неминуемой и, как правило, крайне мучительной смертью. Причем многие из «даисов» действительно заплатили жизнью за стойкое исповедание и проповедь своей веры, став, в глазах своих собратьев и последователей святыми мучениками – «шахидами». И потому готовность к самопожертвованию и преданность своему делу не на жизнь, а на смерть, занимали в истории орденанизаритов гораздо большее место и имели для их успеха гораздо большее значение, чем интриги и убийства…

Эта книга была написана, невзирая на огромное количество сочинений, посвященных «ассасинской» теме, чтобы, расчистив многочисленные легендарные напластования, попытаться поместить низаритское движение в реально-исторический контекст. Что представляется делом совсем не простым, учитывая живучесть и устойчивость «черной легенды» об «ассасинах». Тем не менее, искушение написать подлинную историю низаритского ордена (не впадая в искушение пытаться написать историю низаризма как религиозного течения, историю Ближнего и Среднего Востока, историю Крестовых походов, историю измаилизма, историю шиизма и историю ислама вообще) было слишком велико, чтобы автор отказался от своего давнего намерения (в том числе, и ради своей реабилитации в глазах уважаемых читателей за свое прежнее, слишком доверчивое к легендам и мифам об «ассасинах», отношение к низаризму, отразившееся в нескольких его предыдущих книгах, в той или иной мере затрагивающих «батинитскую» тему).

Как и прежние книги, вышедшие из-под моего пера, история низаритского ордена в самом сжатом очерке – книга не научная, а научно-популярная, рассчитанная, прежде всего, на массового читателя. Ни в малейшей мере не претендуя на знание «истины в вышей инстанции», я надеюсь, что специалисты – востоковеды, иранисты и религиоведы – если им, паче чаяния, попадется в руки этот скромный труд – плод уединенных размышлений и исследований, простят мне недостаточную глубину познаний и недостаточную степень проникновения в тот или иной аспект рассматриваемой темы. Я счел необходимым определенным образом расширить круг повествования, добавив к истории низаризма как такового описание некоторых событий, способствовавших его росту и распространению – таких, как зарождение и эволюция ислама, эпопея «франкских» Крестовых походов, чтобы массовому читателю – главному адресату настоящего правдивого повествования – было проще понять внешние обстоятельства возникновения и развития низаритского ордена. В противном случае уважаемому массовому читателю было бы довольно затруднительно понять и осознать, что представляла собой внешняя среда, в которой было предназначено судьбой бороться и выживать низаритам, какое воздействие эта среда оказывала на них, и какое воздействие они, в свою очередь, оказывали на эту среду.

Автор настоящего правдивого повествования поставил себе задачу и цель проследить и представить уважаемым читателям довольно сжатый очерк истории низаризма с момента возникновения ислама – мусульманской веры – в начале VII века п. Р. Х., коснувшись создания низаритского ордена в XI веке, его развития в последующие века, и вплоть до конца существования независимого низаритского орденского государства на территории Сирии, не касаясь дальнейшей истории низаризма как исламского религиозного течения и положения низаритов в современном мире. Автор рассматривал низаризм в исторической перспективе, в процессе развития. Ибо, с точки зрения автора, дать верную картину исторического пути, проделанного низаризмом, возможно лишь показав читателю, какие огромные изменения происходили в недрах ислама в ходе его развития и в прилегающих к «миру ислама» регионах, создавших, в своей совокупности, тот мир, в котором жили и боролись низариты.

Возможно, «черные легенды», затуманивающие и искажающие подлинный облик низаритов, окажутся слишком дороги тем или иным из уважаемых читателей, чтобы они согласились с ними расстаться, даже ради установления исторической правды. «Тьмы низких истин нам дороже…». И тем не менее, автор посоветовал бы уважаемым читателям, пусть скрепя сердце, сделать над собой усилие и постараться дочитать это правдивое повествование до конца, ибо надеется, что его сочинение поможет покончить со многими ложными представлениями о низаритском движении, особенно за пределами собственно исламского мира. Искаженное восприятие низаризма отнюдь не способствует объективной картине мира и истории вообще. Реальным и несомненным достижением низаритов является не их воображаемая способность летать по воздуху или становиться невидимками, а сам факт их выживания, вопреки многократно представлявшимся совершенно непреодолимыми препятствиям в лице крайне неблагоприятных для них внешних обстоятельств и угроз. И потому подлинная история низаритского ордена стоит того, чтобы быть рассказанной, «без гнева и пристрастия».

«Сгибни мир, но соблюдись истина!», как писал в свое время славянский просветитель-иезуит и человек трудной судьбы Юрий Крижанич.

* * *

1. Сотворение мира ислама

В середине I тысячелетия, начавшегося с Рождества Христова, в Аравийской пустыне поднялась и разбушевалась великая буря, как будто оправдавшая собой реченья иудейского и христианского Священного писания о «порождениях драконов аравийских, которые выступят и с быстротою ветра понесутся по земле, так что наведут страх и трепет на всех, которые услышат о них».(3-я книга Ездры, 15. 29.). Неудержимая и сметающая все на своем пути, она пронеслась по древним христианским и маздаяснийским, или же зороастрийским, землям Ближнего и Среднего Востока и распространилась оттуда по всему обитаемому миру, сокрушая все и вся, осмеливавшееся ей противостоять. Казалось, никто и ничто не в силах удержать ее напор, подавлявший всякое сопротивление. Жестоковыйные и не способные смириться с изменившейся реальностью, строптивцы, обманывавшиеся насчет ее неодолимой мощи, и потому считавшие себя в силах ей противостоять, подхватывались и сметались арабским нашествием, подобно травинкам или соломинкам, подхваченным свирепым смерчем или ураганом. Сила черпавших уверенность и вдохновение в своей новой вере арабских завоевателей была беспрецедентной и казалась невероятной, с учетом могущества и долговечности (казавшейся многим почти что вечностью) сокрушаемых арабами режимов. Но, несмотря на всю свою сокрушительную мощь и на смертельный страх, вселяемый ею в сердца и души племен и народов, побежденных и покоренных этой новой силой, их древние культуры не были искоренены, но во многом сохранились и даже возродились под властью завоевателей, хотя уже в новом, исламизированном, обличье. В крови и огне осуществленных арабами завоеваний родился новый, исламский, мировой порядок, в условиях которого произошел новый расцвет культуры, искусства и науки. Христианская Европа пребывала в состоянии культурного упадка, в то время как в мусульманском халифате переводили на арабский язык античных греческих авторов, создавали литературные шедевры и изобретали алгебру. Исламская буря смела прежние верования и прежний образ жизни, но только для того, чтоб заменить их новыми, лучшими во многих отношениях.

Однако новая, победоносная сила, исполненная духа новизны, несла в себе зерна будущих внутренних конфликтов и междоусобиц. Исламская буря высвободила силы, контролировать которые ей с течением времени становилось все труднее и сложнее. Подобно многим другим великим религиям, ислам вскоре начал раздираться внутренними противоречиями и конфликтами, ибо приверженцы тех или иных образовавшихся в рамках ислама толков считали лишь их собственный истинным, ведущим к спасению, а все прочие толки – достойными всяческого осуждения «партийными уклонами», или, выражаясь традиционным языком – отклонениями от истинной веры. В ходе то и дело разгоравшихся по вопросу об истинном правоверии диспутов образовывались «фракции» (или, если угодно, «секты», то есть, буквально, «осколки»), Эти группы рассматривались представителями религиозного «мейнстрима», исламского большинства, как достойные лишь сожаления и осуждения «ереси».

При написании истории так называемых «ассасинов», претендующей на полноту и объективность, невозможно обойтись без предварительного описания религиозной и политической среды, в которой зародилось это, во многом, остающееся по сей день загадочным движение. Ибо истоки их верований возникли и сформировались в ранние годы ислама. Эти ранние годы, богатые поистине эпохальными событиями, имели решающее значение, с точки зрения своих дальнейших последствий. Ближний и Средний Восток (бурлящие и взрывоопасные и в нашем XXI веке) были регионом, переживавшим в описываемую нами пору бурные времена, которые, однако, можно, с современной точки зрения, рассматривать всего лишь как прелюдию к еще более бурным временам, ожидавшим его в десятилетия, непосредственно предшествовавшие созданию группировки, известной, главным образом, под названием «низаритов». Новые, еще неведомые миру силы, выпущенные на свободу, как джинн из бутылки в известной арабской сказке, в ходе возникновения ислама, драматическим образом изменили структуру не только Ближнего и Среднего Востока, но и прилегающих к ним соседних областей. Они неоднократно «переформатировались», «перезагружались» в ходе целых серий сменявших друг друга вторжений, завоеваний и религиозно-политических «перестроек». Именно в этом подвергающемся самым частым и радикальным изменениям ближне— и средневосточном регионе, по которому постоянно гулял «ветер перемен», и возникли низариты.

Новая религия – ислам, что означает «покорность (Богу – В. А.)» – возникла в Мекке в ранние годы VII века п. Р. Х. Мекка – существовавший с незапамятных времен торговый город и религиозный центр, расположенный на Аравийском полуострове, чьи купцы издавна торговали со странами Восточного Средиземноморья ценными товарами, доставляемыми из далекой Индии – был священным местом еще до появления ислама в данном регионе. За древними стенами Мекки, в том самом месте, где Измаил, считавшийся, в арабской традиции, старшим сыном Ибрагима (соответствующего ветхозаветному патриарху Аврааму иудеев и христиан) и прародителем всех арабских племен (отчего христиане называли арабов «измаильтянами»), построил свой первый дом после изгнания своим отцом в пустыню, находилась главная арабская святыня – священная Кааба (буквально: «Куб»). Мекканский город-государство, возглавляемый богатой купеческой олигархией, можно было сравнить с итальянкими торговыми республиками времен Средневековья – Венецией, Генуей, Пизой, Амальфи. Весь мекканский правящий слой происходил из одного и того же, широко разветвленного, племени Корейшитов (Курайшитов). Именно в Мекке арабскому купцу по имени Мухаммед – отпрыску менее состоятельной ветви Корейшитов – рода Хашимитов, женившемуся на состоятельной вдове-корейшитке, было дано откровение (или, выражаясь языком современных психологов – «инсайт») в 610 году. Обретший, вследствие этого «инсайта», или «озарения», божественное вдохновение, ставший пророком (посланником) Истинного, Единого Бога, Мухаммед начал проповедовать обретенную им новую веру, основы которой были записаны в Предвечной Книге – Священном Коране —, чье содержание было открыто Мухаммеду ангелом Джебраилом (аналогичным архангелу Гавриилу христиан). По мнению ученых-религиоведов, пророк новой веры позаимствовал немало от других религий, прежде всего – от иудаизма и христианства (согласно Л. Н. Гумилеву – в форме адапционистской ереси Павла Самосатского). Сам Мухаммед считал многое в христианской религии верным и истинным. Он признавал, что Иисус (по-арабски – Иса), описанный в христианских евангелиях, был не только пророком, но и святейшим из всех святых. Мухаммеду не составило большого труда даже признать принцип чудесного рождения Девой Сына (правда, являющегося самым праведным на свете человеком, а не воплощенным Богом). Однако в то же время Мухаммед не признавал христианскую концепцию Триипостасного Бога, или Троицы – Отца, Сына и Святого Духа. С точки зрения основателя ислама, вера христиан в Троического Бога означала, по сути дела, веру в более чем одного бога, а многобожие он решительно отвергал. Новая религия основывалась, прежде всего, на том, что Мухаммед считал чистым принципом единобожия, или монотеизма, и в ее «пантеоне» нашлось место лишь для одного, единого, единственного Бога.

На протяжении периода формирования новой, мусульманской веры, эта первоначальная доктрина переживала неизбежный процесс эволюции, столкнувшись с необходимостью реагировать, в ходе этого развития, на все большее число политических и социальных проблем, аспектов и моментов. Ислам, вне всякого сомнения, представлял собой, в первую очередь и главным образом, религиозную (или, на языке нашего времени – идейную, идеологическую) силу, но, по мере своего роста и укрепления, он не мог не вторгаться и в иные сферы человеческого существования. Что делало неминуемым его столкновение с теми защитниками существующих порядков, которые придерживались противоположных взглядов и убеждений. Вопрос, когда дальнейшее развитие данной тенденции приведет к открытой конфронтации с защитниками старого, доисламского, арабского «истеблишмента», был всего лишь вопросом времени. Ибо в неизбежности этой конфронтации не могло быть (и не было) ни малейших сомнений…

Естественно, поначалу вера, проповедуемая Мухаммедом, не пользовалась поддержкой более влиятельных и состоятельных сограждан новоявленного пророка – «отцов» города Мекки. Первыми последователями пророка веры в Единого Бога были его почтенная супруга Хадиджа бинт Хувайлид, а также его зять и младший двоюродный брат Али ибн Абу Талиб – человек, которому суждено было играть важную роль в развитии ислама. Небольшая поначалу, община правоверных – «умма» – постепенно разрасталась, распространяя и усиливая свое влияние как на мекканцев, так и на стекавшихся в Мекку паломников со всего Аравийского полуострова. Мухаммеду удалось обратить в новую веру своих ближайших соседей, и примерно к 619 году вокруг пророка уже сложилась в Мекке не слишком многочисленная, на первых порах, зато непоколебимо верная и преданная ему и проповедуемому им учению группа последователей.

Именно в 619 году в жизни основателя ислама произошел новый важный поворот, ибо Мухаммеду было суждено отправиться, по благой и неисповедимой воле Аллаха, в новое, уже не только литературное и духовное, но и реальное странствие, преобразившее не только его собственное бытие, но, постепенно, и бытие миллионов других людей. Пророку посчастливилось обрести в Мекке влиятельного покровителя в лице своего дяди Абу Талиба ибн Муталиба, ставшего «муслимом» (то есть принявшего ислам) и с тех пор оказывавшего своему племяннику-пророку деятельную поддержку до конца своей жизни. Но смерть Абу Талиба поставила лишившегося его поддержки Мухаммеда в чрезвычайно опасное положение. Ополчившиеся против религиозного реформатора могущественные враги – арабские религиозные традиционалисты-«родноверы» (являвшиеся, с точки зрения ислама, «многобожниками»-идолопоклонниками) заставили пророка бежать из Мекки в традиционно соперничавший с нею город Ятриб, получившую после его переезда туда название Мединат эн-Наби (араб. «город пророка»), или просто Медина. Это вынужденное странствие (а точнее – бегство) Мухаммеда из своего родного города вошло в историю ислама под названием «хиджры», с момента которой начинается мусульманское летоисчисление. И это не случайно. Ибо именно в Медине ислам сбросил с себя ставшее ему слишком тесным платье сектантской общины.

В очередной раз оправдались как евангельское речение Иисуса: «Нет пророка в своем отечестве», так и обращенные к не пожелавшим прислушаться к христианской проповеди «жестоковыйным» иудеям слова христианского апостола Павла: «Пойду к язычникам – они и услышат».

На протяжении последующего периода жизни мусульманского пророка, проведенного в Медине, нежные ростки нового вероучения, посеянного им в людских душах, расцвели пышным цветом и принесли долгожданные плоды. В Медине издавна существовала многочисленная и влиятельная иудейская община, и Мухаммед попробовал перенять многие из ее верований. Некоторое время его личная вера казалась весьма близкой к иудаизму. Однако же затем случилось нечто (возможно – новое «озарение»), побудившее пророка изменить свой прежний курс. Дом Мухаммеда в Медине был превращен им в первую мечеть (арабск.: «месджид», что означает «место поклонения») – молитвенный дом новой религии. Весьма символичным представляется то обстоятельство, что дверь мечети первоначально выходила на Иерусалим (или, по-арабски, аль-Кудс). Но со временем расположение входа в мединскую мечеть было изменено, после чего он оказался обращен в сторону Мекки. Переориентация входа в мединскую мечеть— храм новой веры – с Иерусалима на Мекку, также представляется глубоко символичным, свидетельствуя о все более явном расхождении новой исламской религии с древней иудейской. В 625 году отношения между иудейской общиной и сторонниками Мухаммеда в Медине обострились настолько, что переросли в вооруженный конфликт. Иудеи были частью изгнаны из города, а частью – перебиты.

Религия Мухаммеда не была верой, проповедующей пассивное, созерцательное отношение к жизни. Напротив! Развитие ислама сопровождалось все большей военизацией общины правоверных, все теснее сплачивавшихся вокруг своего пророка и военного предводителя. Ибо, согласно требованиям новой религии, если не удавалось обратить язычников и наставить их на путь истинный путем мирной проповеди, для обращения непокорных было допустимо и даже желательно применить силу. «Железной рукой загоним человечество к счастью!», как гласил не слишком грамотно сформулированный, но от того не менее действенный, лозунг иной «новой веры» в иные времена…

Сказанное выше не означало, что священная война, война за веру считалась Мухаммедом единственным средством обращения неверных и использовалась им в качестве такового. Немалое значение среди применяемых им тактических приемов имело заключение, по мере необходимости, мирных соглашений с потенциальными оппонентами. Однако Мухаммед никогда не останавливался, в случае необходимости, и перед применением военной силы. Умело сочетая то и другое (не зря клинок меча Мухаммеда был на конце раздвоен), он, в конце концов, добился успеха.

Около 624 года основатель ислама пророк Мухаммед (чье полное имя было, кстати, гораздо длиннее – Абу аль-Касим бен Абдаллах ибн Абд аль-Муталлиб ибн Хашим), используя Медину в качестве базы, начал совершать вооруженные нападения на изгнавший его родной город – Мекку. Целью набегов, совершаемых мединцами, признавшими авторитет пророка новой веры, были в основном торговые караваны, тянувшиеся в Мекку со всех сторон света по маршрутам, еще в глубокой древности проложенным через жгучие пески Аравийской пустыни. Набеги одержимых неофитским пылом мусульман на «идолопоклонников» становились все более частыми. Жители Мекки, извлекавшие основную часть своих доходов из караванной торговли, очень скоро стали терпеть ощутимые убытки. Именно материальные потери стали главным фактором, предопределившим, в итоге, поражение мекканцев (прежде всего – моральное) в борьбе с ревнителями ислама. Обеспокоенные падением своих доходов, мекканские «родноверы» около 628 года заключили с Мухаммедом мирное соглашение, по условиям которого пророк обязался гарантировать безопасность паломников, странствовавших в Мекку поклониться священной Каабе (еще не ставшей главной святыней новой, исламской веры, и остававшейся по-прежнему во владении поклонников многочисленных языческих древнеарабских идолов, главным из которых был Великий Хубал). В 630 году уже целое войско, состоявшее из десяти тысяч приверженцев ислама, тоже совершило коллективное паломничество в Мекку. Но еще двумя годами ранее, в мае 628 года пророк Мухаммед во главе мусульманского войска осадил и взял Хайбер – главный оплот иудеев Аравии. После победы над иудеями пророк заключил тактический союз с побежденными, женившись на Сафийе – дочери вождя главного иудейского племени Бану Надира. Пророк разрешил иудеям остаться в Хайбере при условии, что они будут отдавать мусульманам половину урожая в качестве дани, и что мусульмане могут выселить их в любой момент.

Влияние новой, единобожнической, религии быстро распространялось на север и на юг от места ее возникновения. В этот исторический период положение многих традиционных религий становилось все более трудным, в силу претерпеваемого ими, в процессе развития, неизбежного усложнения. Так, например, безмерно усложнившееся со времен евангельской проповеди Иисуса и его апостолов, христианство уже давно раздиралось изнутри богословскими спорами о природе Христа, о том, был ли Он всецело человеком, всецело Богом или же сочетанием того и другого. Эти различия, вне всякого сомнения, точно улавливались и воспринимались образованными богословами – как «профессионалами», так и «любителями», придерживавшимися по данному вопросу того или иного мнения. Монофизитский спор, разгоревшийся в конце V века п. Р.Х. и отнюдь не прекратившийся с его окончанием, служит тому наглядным примером и свидетельством. Однако, несмотря на то, что споры о подобных доктринальных тонкостях, бесспорно, доставляли тогдашней интеллигенции немалое интеллектуальное удовлетворение, менее образованные слои населения, похоже, воспринимали эти «христологические» словопрения как не более чем упражнения в софистике. Им представлялось, что духовные императивы, или требования, религии не должны отходить на второй план по сравнению со все более ярко выраженным увлечением христологов дебатами, принимавшими все более отвлеченный, умозрительный и оторванный от повседневной жизни характер. В отличие от извилистого, бесконечного процесса интеллектуальной игры, обмена все более изощренными аргументами и контраргументами, в которые все больше втягивалось, по мере своего развития, становившееся все более «мудреным» и «заумным» для «немудреных», неученых «простецов», забывшее о своей изначальной простоте времен евангельской проповеди Иисуса, христианство в I половине I тысячелетия п. Р. Х., ислам, казалось, открывал простым, не искушенным в софистике, сердцам и душам прямой путь возврата к древним, немудреным верованиям. Привлекательность проповедуемой Мухаммедом так называемой «новой» религии заключалась в том, что она основывалась на многих очень даже «старых», традиционных и консервативных ценностях.

В отличие от все более усложнявшегося в глазах не обремененных чрезмерными познаниями в богословской сфере, «малых сих», эволюционировавшего и бесконечно разветвлявшегося на всевозможные течения-толки (чьи последователи взаимно обвиняли друг друга в «ереси») христианства, ранняя исламская доктрина не была особо сложной. Она сводилась, в сущности, к пяти основным принципам. Эти «пять столпов ислама», как их называли, образовывали каркас и базу, на которой строилось все мусульманское вероучение.

Первым из этих пяти «столпов» был монотеистический, единобожнический характер мусульманской религии. В ходе развития ислама был сформулирован соответствующий принцип, известный как «шахада», то есть «свидетельство (веры)», гласящий: «Я свидетельствую, что нет бога, достойного поклонения, кроме единого Аллаха, и что Мухаммед – Его посланник», более известный в русскоязычном мире в его традиционной форме: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Его». Это свидетельствовало об уникальном, неизменном и неоспоримом положении Аллаха, с одновременным указанием на важность для религии и самого Мухаммеда, Его пророка. Тем самым оспаривалась и отрицалась легитимность христианства с его статусом Троического Бога, смущавшего последователей Мухаммеда, что превращало, в глазах исповедников ислама, Христианство из истинной веры в отклонение с пути познания истинного – Единого – Бога на путь «троебожничества.

Следующие за этим первостепенным и важнейшим тезисом, остальные «столпы» определяли правила поведения всякого правоверного – «муслима» – «покорного (воле Единого Бога – Аллаха)». Особенно подчеркивалась важность молитвы и необходимости отложить все мирские попечения несколько раз в день, в моменты вознесения молитв Единому Богу – Аллаху. В эти моменты совершался величайший ритуал ислама, в ходе которого община правоверных сходилась для единения в процессе молитвы – как коллективной, так и индивидуальной. Эти каждодневные молитвы создавали общую связь между верующими, сплачивавшую народ ислама, придавая ему мощный импульс, которому другим, более разобщенным, религиозным общинам было трудно противостоять.

Важное место в исламской доктрине занимала также необходимость соблюдения поста (или, по-арабски – «саум»). Обычай поститься в определенные дни по определенным поводам был знаком и другим религиям ближне- и средневосточного региона – предшественницам ислама. Мухаммед, несомненно, знал о важности праздника Песах («иудейской пасхи»), напоминавшего об исходе из Египта евреев во главе с пророком-боговидцем Моисеем (или, по-арабски – Мусой), в религиозной жизни издавна проживавших в Мекке иудеев. Утром накануне Песаха среди них начинался пост мужчин-первенцев, в память о спасении первенцев Израиля во время «Казни первенцев», одной из десяти ветхозаветных казней египетских. Пророк новой веры учел важность этого праздника, но значительно удлинил время предшествующего ему поста. Последователям ислама было предписано поститься (правда, только в дневное время суток) целый месяц, на протяжении особо жаркого периода, получившего известность под названием «рамадан» (букв.: «палящая жара»).

Важным требованием, предъявляемым к каждому правоверному мусульманину, было подтверждение своего правоверия путем паломничества к святыням ислама. Такие паломничества, известные под названием «хадж», были не только актами, помогавшими своим участникам осознать свою опосредованную индивидуальную связь с прародителем арабов и в то же время – первым исповедником Единого Бога Авраамом-Ибрагимом, а также – с самим Мухаммедом, через посещение связанных с ними священных мест, что было важно для укрепления индивидуальной веры паломника – «хаджи», но и коллективными предприятиями, укреплявшими религиозный дух всей «уммы». И, наконец, ислам подчеркивал важность милостыни (по-арабски – «закят»). Поскольку благосостояние богатых членов исламской общины было даровано им по воле Аллаха, эти облагодетельствованные Единым Богом мусульмане были обязаны возвращать Ему часть своих богатств, делясь ими в виде милостыни, раздаваемой ими бедным членам общины, в соответствии с уровнем своего материального достатка. Фактически речь шла о налоге в пользу малоимущих мусульман. Фиксированная доля этих как бы возвращаемых Аллаху богатыми, через бедных, средств, составляла десятину – десятую часть всякого индивидуального состояния. «Закяту» придавалось исключительное значение для поддержания единства «уммы», задуманной в качестве «общины равных», основой сохранения которой должно было быть то, что известный мусульманский мыслитель Зейд Абу Абд ар-Рахман ибн Мухаммед ибн Халдун аль Хадрами считал социальной справедливостью (или, по-арабски, «асабийя»). По мнению ибн Халдуна, с утратой «асабийи», нация, чья элита привыкает жить в роскоши, не заботясь о менее обеспеченных представителях своего общества, оказывается бессильной при столкновении с более сплоченными и объединенными единой целью завоевателями, пусть даже цивилизация последних пребывает на более низкой ступени развития.

Перечисленные выше «пять столпов ислама» – единобожие, необходимость молитвы, важность соблюдения поста, обязанность верующих участвовать в паломничестве к святым местам и необходимость раздачи милостыни – дополнялись другими религиозными требованиями, известными как «благие деяния». Одно из них со временем приобрело особую важность и самостоятельное значение, поднявшись почти до уровня «шестого столпа веры». Это была концепция «джихада» («усердия»), вменявшая правоверным мусульманам в обязанность борьбу во имя всемерного распространения ислама, включая вооруженную борьбу ради покорения тех, кто не разделял их верований (хотя в то же время концепция «джихада» включает в себя и требование вести неустанную борьбу с собственными страстями).

Дело в том, что с точки зрения ислама весь обитаемый мир подразделялся на три «области»:

1) «Дар-аль-ислам»;

2) «Дар-аль-харб»;

3) «Дар-ас-сульх».

Это суть три «области» обитаемого мира (именуемого древними греками «Ойкуменой», а древними римлянами – «Экуменой» или «кругом земным», по-латыни – «орбис террарум»), модель которых определяет три «подобласти», особый правовой, морально-нравственный и гуманитарный режим действий правоверных. «Дар-аль-ислам» есть область, в которой проживает мусульманская «община равных» – вышеупомянутая «умма». В этой области все устроено в соответствии с Божественными Установлениями («волей Аллаха»).

«Дар-аль-харб» есть область, в которой мусульмане живут под властью немусульман («кяфиров» или «гяуров», то есть «неверных»). Там (выражаясь современным языком) «не действует обычное международное гуманитарное право». Война в этой области ведется по особым законам. Пленных брать не обязательно. Дозволено брать в заложники женщин, детей и стариков и торговать ими.

«Дар-ас-Сульх» есть область, в которой (пока что) нет мусульман. В отношении этой области следует в течение десяти лет соблюдать перемирие, после чего необходимо рассмотреть, что делать с данной территорией, как ее захватить и освоить, иначе говоря – исламизировать. Все это отнюдь не требовало от приверженцев ислама пренебрежительного отношения ко всем прочим религиям. Хотя ислам рассматривал как иудаизм, так и христианство в качестве отклонений от истинной веры, он в то же время относился к некоторым из элементов их религиозных доктрин достаточно уважительно. Иудеи и христиане рассматривались «муслимами», как «народы Книги» (или «люди Писания»), с учетом того обстоятельства, что отзвуки их священных писаний – иудейской Торы и христианской Библии – содержались и в священной книге мусульман – Коране. Поэтому правоверным мусульманам рекомендовалось относиться к обеим религиям «людей Писания» с определенной долей терпимости (хотя на протяжении веков степень подобной терпимости колебалась, то возрастая, то умаляясь, в зависимости от конкретных обстоятельств), не препятствуя их приверженцам отправлять свои религиозные культы под верховной властью – «покровительством» – мусульман, хотя и с некоторыми ограничениями, плюс с уплатой особого налога, взимаемого с иноверцев в уплату за это «покровительство» и называвшегося «джизья». Что же касается иноверцев не иудейского и не христианского вероисповедания (например, зороастрийцев-маздаяснийцев или же буддистов), то к ним «муслимы» проявляли гораздо меньшую степень веротерпимости (или, как принято выражаться в наше время, «религиозной толерантности»).

Несмотря на использование во многих случаях мирной тактики в годы формирования ислама, мусульманами применялись и более агрессивные методы. Последствия сил, высвобожденных исламом, как военные, так и духовные, служили наглядным свидетельством сильнейшего чувства единства и сплоченности, испытываемого последователями мусульманской веры и вдохновлявшего их на великие свершения, почти беспримерные в истории человечества. После того, как новая вера, проповедуемая Мухаммедом, распространилась по пустынным землям Аравии, а затем достигла Ближнего Востока, центра тогдашней цивилизации, ее успехи стали просто поразительными и немыслимыми.

Успеху ислама, несомненно, способствовало его постоянное стремление к самосовершенствованию. Христианский Запад (или, говоря по-мусульманские – «Франкистан») долгое время контролировал из Рима международный баланс сил, которым стремился управлять по мере возможности. Центром его изначально был именно Рим, утративший, однако, со временем, эту функцию. После чего вот уже на протяжении семисот лет, Запад пребывал в состоянии постоянной и тревожной нестабильности. Большая часть входившей прежде в Римскую империю христианской Европы была покорена «варварами»-германцами после того, как Рим утратил свое господство над ней, и погрузилось в состояние беспросветного и, как казалось многим, казалось, бесповоротного упадка. Хотя даже в этом состоянии общего упадка зарождались новые культуры, они находились все еще только на ранней стадии своего формирования. Им предстояло еще «повзрослеть», возмужать и набраться сил, прежде чем достичь расцвета.

Несмотря на упадок самого древнего, Первого, Ветхого Рима, Римская империя, возникшая на базе этого италийского «Вечного Города» на Тибре, не прекратила своего существования. Она продолжала существовать, хотя и в сильно измененной, эллинизированной, или огреченной, форме, с центром во Втором (Новом) Риме – Константинополе, или, как говорили славяне, Царьграде, расположенном на Босфоре, в точке пересечения древних торговых путей между Востоком и Западом[6]. Восседавший на константинопольском престоле христианский православный (кафолический) самодержец этой лишенной почти всей своей западной части и неуклонно превращавшейся из латиноязычной в грекоязычную, Римской империи, названной впоследствии «Византией» (по древнему названию Константинополя – Византий), унаследовал титул прежних, древних римских императоров. Баланс сил заметно сместился в восточном направлении. VI век п. Р. Х. стал свидетелем нескольких периодов успешного отвоевания христианской православной «Византией» у «варваров» прежних имперских земель. «Византийцы»-ромеи (то есть, по-гречески – «римляне») отвоевали даже значительную часть Италии (хотя дальнейшая история и показала неспособность «Византии» надолго упрочить свою «римскую» власть над италийским «сапогом»). Казалось, у пришедшего в упадок Древнего Рима появился полный сил и энергии законный преемник и продолжатель – Второй, или Новый, Рим – Царьград-Константинополь…

Впрочем, на дальнем Востоке своих владений православная христианская «Византия» не могла быть спокойной за свои границы. Здесь ее идущее еще со времен Первого, италийского, Рима стремление к распространению все дальше на Восток наталкивалось на аналогичное, но только направленное на Запад, стремление другой великой державы, а именно – Персидской (Эраншахра, то есть «Иранского царства», или «Арийской державы»). Хотя подлинный золотой век Персии закончился на тысячу лет раньше, с падением династии Ахеменидов, новые, весьма энергичные властители-маздаяснийцы Ирана-Персии из династии Сасанидов неустанно стремились вернуть утраченное величие. Учитывая географическую близость обеих держав – «Византийской» и Иранской – не представляется удивительным, что между ними постоянно возникали конфликты. По иронии судьбы, в то самое время, когда на Западе православная Римская империя (или, по-гречески, «Ромейская Василия», то есть «Римское царство») одерживала блестящие победы над «варварами» (в Северной Африке – над германцами-вандалами, в Италии – над германцами-остготами), персы одолевали и теснили «ромеев» на Востоке, совершая глубокие вторжения в Ромейскую Василию и даже овладев однажды Святым Градом Иерусалимом, захватив на время главную святыню всех на свете христиан – Истинный Крест.

На протяжении первых лет VII века сасанидская Персия и «Византия» постоянно пребывали в состоянии военно-политического «клинча». Успеху ислама немало способствовало совпадение по времени процесса его формирования с периодом ожесточенных ромейско-персидских войн (в ходе которых обе стороны активно использовали наемные арабские отряды, набиравшиеся военного опыта как у ромеев, так и у персов). Ибо, в то самое время, когда мусульманская вера складывалась и утверждалась на Аравийском полуострове (считавшемся до тех пор, в общем-то, периферией мировой политики, «задворками обитаемого мира»), две традиционно враждебные друг другу сверхдержавы упорно истощали друг друга в бесконечных взаимных нашествиях и долгих, изнурительных осадах городов. К тому моменту, когда, после смерти пророка Мухаммеда от горячки в 632 году, сплоченные вооруженные силы ислама двинулись с Аравийского полуострова на «многобожнический» Север, соседние с арабами государства пребывали в состоянии полнейшего взаимного истощения от вооруженных конфликтов предыдущих десятилетий. И это истощение способствовало невероятным успехам пассионарных приверженцев новой, победоносной исламской религии. Войска провозвестников новой веры, вырвавшись, словно яростный самум, из Аравийской пустыни, стремительно ворвались в ромейскую Сирию (по-арабски – Шам), а затем – и в ромейскую Палестину (по-арабски – Филастын) – Землю Воплощения. Захваченные врасплох, «византийские» защитники этих древних земель – колыбели христианства – были разбиты «муслимами» наголову.

Вероятно, весь христианский мир испытал невероятный шок при известии о захвате мусульманскими воителями удерживаемого ромеями некоторое время города Дамаска (или, по-арабски – Димашки). Правда, утрата столицы Сирии побудила «византийцев» к нанесению контрудара. Восьмидесятитысячное войско наследника римских императоров, выступив из Константинополя, прошло через ромейскую Малую Азию, с намерением изгнать исламские войска с имперской территории. В 636 году две армии – христианская и мусульманская – сошлись близ реки Ярмук в Палестине. В самый критический момент разгоревшегося сражения ромейские войска были ослеплены песчаной бурей, дувшей им в лицо. Воспользовавшись смятением «византийцев», воины ислама под командованием военачальника Халида ибн аль-Валида, в отчаянном порыве обрушились на «многобожников». Под неистовым напором мусульман железный строй ромеев начал гнуться, дрогнул…и наконец, распался. «Троебожники» бросились врассыпную. Поражение ромеев (или, по-арабски – «руми») было полным и сокрушительным. Последствия этого сражения оказались крайне важными для дела ислама и крайне тяжелыми для Ромейской Василии…

Вскоре после победы при Ярмуке мусульмане овладели капитулировавшим перед их неоспоримой мощью Святым Городом Иерусалимом. После падения аль-Кудса наступление воинства правоверных казалось некоторое время попросту неудержимым. Отняв Палестину и Сирию у «Византии», исламские войска направили острия своих мечей и копий на другую сверхдержаву – Персию-Иран. Правившая Эраншахром на протяжении нескольких столетий династия Сасанидов оказалась не более способной сдержать мусульманский напор, чем «Византия». Мусульмане нанесли персам два сокрушительных поражения в битвах при Кадисии – в 637 и Нехавенде в 642 году. Иранская держава Сасанидов пала. Эраншахр был завоеван ратоборцами преемников пророка веры в Единого Бога и включен в состав быстро растущей новой, Исламской державы – Арабского халифата, хотя в нем под покровом внешней покорности, продолжали тлеть очаги сопротивления (в том числе и религиозного) светскому и духовному владычеству завоевателей-арабов (или, по-персидски – «тайев»).

Однако на этом процесс мусульманских завоеваний вовсе не закончился. В руки воинов ислама перешел приверженный монофизитской ереси – христологической доктрине, постулирующей лишь одну, божественную, природу (естество) Иисуса Христа – и потому не слишком лояльный православной «Византийской» империи ромейский Египет, превратившийся в арабский Миер. Затем мусульманские войска, опустошив по дороге ромейскую Малую Азию, в 637 году подошли к самому Константинополю (по-арабски – Кустантинийе), но взять его не смогли, по причине чрезвычайной мощи стен ромейской метрополии, да и неопытности арабов в осадном деле. Из захваченного ими Миера мусульмане вторглись в Северную Африку (или, по-арабски – Ифрикию), включив эту обширную территорию, веком ранее отвоеванную «византийцами» у осевших там германцев-вандалов, в состав исламского мира. Оттуда воины ислама перешли через отделяющий Африку от Европы узкий пролив, известный с античных времен как Геркулесовы столбы (современный Гибралтар), высадились в Испании, разгромили и завоевали существовавшее там со времен поздней Римской империи царство германцев-вестготов. Мусульманские войска отделяло от современного пролива Ламанш, разделяющего Францию и Англию, менее трехсот километров, когда их казавшееся неудержимым продвижение было остановлено в 732 году п. Р. Х. германцами-франками во главе с Карлом Мартеллом в битве при Пуатье.

Эта серия одержанных мусульманами головокружительных побед совершенно изменила лик земли, расстановку геополитических сил и ход мировой истории. Казалось, ничто не в силах остановить рост и развитие ислама. Откровение, полученное Мухаммедом, привело к совершенно непредсказуемым результатам для всей Ойкумены. На то, чтобы стать государственной религией Римской империи, христианству понадобилось более трехсот лет. Мусульмане же всего за три четверти века создали грандиозную державу, простиравшуюся от границ Индии на Востоке до Франкии-Франции на Западе. Однако у ислама было и одно слабое место, угрожавшее стабильности самих его основ. Пророк Мухаммед был, вне всякого сомнения, выдающимся человеком, положившим начало сотворению мира ислама. Но Аллах призвал этого выдающегося человека, бывшего всего лишь смертным, как и все дети Адамовы, к себе. Кому же надлежало теперь стать его преемником?

Отсутствие ясного и четкого ответа на данный вопрос послужило причиной возникновения последующих многочисленных, приводивших к большому кровопролитию, расколов, нанесших исламу тяжелые раны, не заживающие до сих пор. Разгоревшиеся после смерти Мухаммеда яростные споры о его преемстве привели к фундаментально противоположным точкам зрения, и к возникновению, на их основе, соперничающих между собой внутриисламских движений, чьи приверженцы рассматривали себя в качестве борцов за истинную (по их убеждению) веру, за «правильную» форму ислама. Не последнее место среди этих соперничающих между собой движений занял со временем и орден низаритов, чье возникновение было напрямую связано с цепочкой событий, которые будут описаны далее.

Сначала пророк Мухаммед решил назначить своим преемником, или наместником – «халифом» – Абу Бакра ас-Сиддика… Тот был избран халифом в Медине, но умер вскоре после своего избрания. Абу Бакра сменил новый халиф – Омар (Умар) ибн аль-Хаттаб, при котором начался поистине блестящий период исламских завоеваний, вкратце описанный нами выше. Омар учредил особую коллегию выборщиков, которым надлежало избрать ему преемника, после смерти Омара. Как и у всякого правителя, у Омара имелись не только друзья, но и враги. В 644 году произошло событие, как бы предвосхитившее на несколько веков совершаемые низаритами террористические акты. Когда благочестивый халиф пошел помолиться в мечеть, подкравшийся к нему убийца из числа новообращенных иранцев (факт многозначительный, как сказал бы наш знаменитый историк Николай Михайлович Карамзин) по имени Абу Лаулу Пероз (Фируз) шесть раз пронзил «предводителя правоверных» кинжалом…

Своевременно назначенная Омаром коллегия выборщиков избрала очередным халифом Османа, или Усмана, ибн Аффана, одним из первых обращенного самим пророком Мухаммедом в исламскую веру и женатого на двух дочерях Мухаммеда (исламом дозволялось многоженство-полигамия, в случае, если у супруга-многоженца хватит любви и материального достатка на несколько жен). Уже на этом раннем этапе истории ислама стали проявляться угрожавшие единству мусульманской веры внутренние противоречия. Халиф Осман ибн Аффан попытался внести изменения в некоторые части Корана – священной книги новой веры, что вызвало антагонизм среди правоверных, часть из которых встала в оппозицию к халифу. Оппозиционное Осману течение (или «партию») возглавил «хазрат» Али ибн Абу-Талиб, прозванный за свою воинскую доблесть «Мечом ислама» младший двоюродный брат и зять Мухаммеда, женатый на любимой дочери пророка Фатиме (изображение «руки Фатимы», издавна служившее навершием мусульманских – преимущественно шиитских – знамен и боевых значков, считалась и считается по сей день магическим талисманом – оберегом от нечистых духов и других сил зла; любопытно, что и у иудейских каббалистов имеется аналогичный амулет, но заключенный в шестиконечную звезду-гексаграмму, и именуемый «рукой Мириам», сестры пророка-боговидца Моисея-Мусы). Число противников Османа быстро, возрастало, и в 656 году халиф, дерзнувший подвергнуть священный Коран «исправлениям», пал жертвой ножей убийц-фанатиков. Таким образом, практика «священных» убийств «во имя веры» стала частью повседневной жизни мусульманской «уммы» на очень раннем этапе истории ислама, а вовсе не была неким позднейшим низаритским нововведением.

После убийства злополучного Османа, «хазрат» Али – «Меч ислама» и законный обладатель завещанного ему самим пророком мусульманской веры меча с раздвоенным клинком (знаменитого Зульфикара, принадлежавшего, до Мухаммеда, побежденному тем в битве при Бадре мекканцу-«многобожнику» Мунаббиху ибн Хаджжаджу), заявил о своих правах на звание халифа правоверных, что в условиях хаоса и обострения внутриполитической обстановки в исламском мире оказалось делом отнюдь не безопасным. Сторонники и родичи убитого Османа, естественно, взывали о мести. Несомненно, многие из них усматривали в покушении на повелителя правоверных руку его соперника Али. Противники «хазрата» Али сплотились вокруг исламского правителя Сирии (или, по-арабски, Билад аш-Шам) по имени Муавийя (Муавия) ибн Абу-Суфьян из рода Умайядов, или Омейядов (араб.: Бану Умайя). Умайяды принадлежали к числу знатнейших семейств доисламской Мекки. Почти все они первоначально боролись против пророка Мухаммеда и его нового вероучения, прежде чем, в конце концов, присоединились к победоносному исламу. Поэтому неудивительно, что Умайяды, всегда смотревшие на представителей хашимитского рода пророка как на «выскочек», давно мечтали возглавить арабскую державу. Теперь их отпрыску – Муавийи – представилась такая возможность, и он не замедлил ею воспользоваться. С целью усилить жажду мести за убитого халифа среди поддерживавших Муавийю мусульман, окровавленная одежда заколотого Османа была выставлена на всеобщее обозрение в Дамаске. Аналогичным образом в свое время римский политик Марк Антоний, сторонник заколотого заговорщиками диктатора Гая Юлия Цезаря, выставил окровавленную одежду убитого на всеобщее обозрение в Риме, вызвав тем самым взрыв всеобщей ненависти к его убийцам и их сторонникам. Возможно, об этом было известно Муавийи или кому-либо из его более образованных советников из числа перешедших из христианства в ислам сирийских ромеев…

«Хазрат» Али пытался как-то оправдаться, отвергая тяжкие обвинения в свой адрес, и заключить со своими противниками компромисс, однако надвигавшаяся гражданская война была неизбежной. В ходе разразившегося вооруженного конфликта в 657 году на территории Месопотамии, или Двуречья (современного Ирака) произошла битва при Сиффине, не принесшая решительной победы ни одной из сторон. Однако после перехода Миера на сторону Муавийи соотношение сил внутри исламского мира явно изменилось в его пользу. Вскоре после этого, в 661 году, во время моления в главной мечети расположенного на территории Ирака города Куфы, пал жертвой отравленного кинжала убийцы-хариджита (представителя отколовшейся от сторонников «хазрата» Али после Сиффинской битвы исламской фракции, начавшей борьбу как против приверженцев Али, так и против приверженцев Муавийи) по имени Абдуррахман ибн Мулджам и сам халиф Али. Место «закланного, аки овча» зятя основателя ислама занял его старший сын по имени Хасан, внук пророка Мухаммеда (не признанный сторонниками Муавийи халифом). Но вскоре, тяжело раненный в результате очередного хариджитского теракта, Хасан был вынужден пойти на мировую со своими противниками и отречься в Медине от звания халифа. Вскоре после своего отречения от халифского звания сын «хазрата» Али был, вероятнее всего, отравлен одной из своих жен. Сторонники отравленного Хасана не преминули усмотреть в его отравлении руку «неправедного» омейядского халифа Муавийи, обвиняемого ими во всех бедствиях и невзгодах, обрушившихся на Али и на его семейство.

После переселения Али и Хасана в лучший мир, весь «дар-аль-ислам» оказался под единоличным контролем победоносного Муавийи, которому было предназначено судьбой (или, с мусульманской точки зрения – неисповедимой волей Аллаха) стать первым халифом из рода Омейядов-Умайядов и перенести столицу державы правоверных из Аравии в сирийский Дамаск, откуда потомки Муавийи девяносто последующих лет правили Арабским халифатом. С учетом тенденций развития исламской «уммы» на протяжении нескольких предыдущих лет, Муавийя имел все основания ощущать зыбкость и шаткость преемства пророка Мухаммеда. И потому, прекрасно понимая, что и он – смертен, предпочел, вместо того, чтобы и впредь полагаться на эффективность (или неэффективность) системы избрания себе преемника коллегией выборщиков, назначить себе преемника еще при жизни. Поэтому Муавийя во всеуслышание объявил, что после его смерти его наследником – новым халифом правоверных – станет его сын Язид ибн Муавийя.

С этим выбором согласились как омусульманенный Ирак, так и исламизированная Сирия. Между тем, духовным (да и историческим) центром исламского мира по-прежнему оставалась знойная Аравия со священными городами Меккой и Мединой. И потому Муавийя принял решение лично посетить Мекку и Медину, с целью добиться признания жителями обоих городов легитимности назначенного им преемника. В Медине произошли серьезные беспорядки. Хусейн, младший сын заколотого фанатиком Али ибн Абу Талиба, и поддержавший Хусейна, сын первого халифа Абу Бакра – Абд аль-Рахман —, отказались признать законность провозглашения Язида преемником Муавийи в сане халифа. Но им недоставало сил для оказания эффективного противодействия поползновениям Муавийи, и потому они вынуждены были бежать из Медины в Мекку (по маршруту, противоположному «хиджре» пророка Мухаммеда). Тогда Муавийя обратился к жителям священной Мекки, стремясь убедить их в том, что будет лучше для всех и каждого согласиться с его выбором Язида себе в преемники. Когда же халиф убедился в том, что его призыв, в силу целого ряда обстоятельств, не нашел у мекканцев ни одобрения, ни поддержки, Муавийя перестал полагаться лишь на силу убеждения. Осознав, что только силой оружия сможет принудить жителей Святого Града Мекки согласиться с тем, что Язид займет место Муавийи после его кончины. Так и случилось. После того, как самая главная святыня ислама – город Мекка – под угрозой поголовной резни, склонившись перед вооруженной силой Муавийи, объявил о своей поддержке Язида, всему исламскому миру оставалось лишь последовать примеру Мекки.

Казалось, что вопрос халифского преемства был решен отныне раз и навсегда. Капитуляция Мекки – важнейшего в религиозно-символическом плане города «дар-аль-ислама» – вроде бы подвела черту под споры о наследии пророка и легитимности Омейядов. Однако насильственные методы, которые Муавийя использовал при совершении им государственного переворота (и, по большому счету, узурпации власти над всей «уммой») оставили в сердцах и душах многих мусульман горький привкус и осадок свершившейся на их глазах очевидной несправедливости. К тому же Муавийя, возможно, сам того не желая и не осознавая, создал прецедент, давший другим пример для подражания. С тех пор всякий пребывающий у власти халиф при жизни назначал себе преемника – как правило, своего старшего сына. Этот путь наследования халифской власти, избранный Муавийей, не нашел одобрения у многих мусульман. Поэтому совсем не удивительно, что после смерти Муавийи в 680 году его сын Язид отнюдь не снискал у «муслимов» всеобщей поддержки. Хусейн по-прежнему пребывал в безопасности в священной Мекке, под защитой безбрежных песков Аравийской пустыни, отделявших его от поддерживающей «неправедного» Язида Сирии. Хотя Хусейн и отказался признать законность притязаний Язида на халифскую власть, он вряд ли был бы способен изменить сложившуюся в «умме» ситуацию в свою пользу, пока оставался в Мекке, хотя и продолжавшей считаться духовным центром ислама, но все-таки находившейся на периферии политической жизни Халифата, в отличие от Дамаска-Димашки, ставшего, со времен Муавийи, по воле первого халифа-Омейяда, неоспоримым политическим центром мусульманского мира. Иными словами, Хусейн мог не опасаться за свое существование лишь до тех пор, пока оставался в надежно укрывавшей его Мекке, но был не в состоянии оказывать оттуда мало-мальски ощутимого влияния на ход политической жизни «дар-аль-ислама».

И потому, когда в 680 году Хусейн был призван своими, объявившими о готовности оказать поддержку его правому делу, сторонниками в Куфе (том самом городе, в котором был смертельно ранен «Меч ислама» Али), он принял решение последовать их призыву и ступить на стезю военно-политической борьбы с Омейядами. Его друзья-мекканцы, не уверенные в искренности куфийцев, в серьезности сделанного ими Хусейну предложения и в реальности обещанной ему куфийцами поддержки, долго отговаривали внука пророка Мухаммеда от задуманного им, слишком рискованного, с их точки зрения, предприятия. Однако Хусейн не прислушался к их доводам. Понимая, что, если он не воспользуется представившейся ему возможностью выйти на арену мировой политики, то навсегда лишится надежды стать главой исламского мира. Внук пророка двинулся по направлению к Куфе через Аравийскую пустыню в сопровождении небольшого числа своих сторонников. Один из родственников Хусейна, высланный вперед за поддержкой, был перехвачен одним из военачальников халифа Язида и убит. Но известие о постигшей его сородича злополучной судьбе не заставило Хусейна отказаться от своего намерения. По пути он встретился с известным стихотворцем Хаммамом ибн Галибом по прозвищу аль-Фараздак, сделавшим внуку пророка поэтическое предупреждение: «сердце города (Куфы – В. А.) – на твоей стороне, но меч его занесен над тобой».

Разочарованные явным отсутствием у Хусейна реальной поддержки, обещанной внуком пророка своим сторонникам при выступлении в поход на Куфу из Мекки, присоединившиеся к Хусейну воинственные бедуины-«бедави» – кочевые арабы пустыни – стали изменять ему и отделяться от его отряда целыми группами. Верность сыну «хазрата» Али сохранила лишь горстка «вернейших из верных». Здравый смысл и эти «вернейшие» подсказывали Хусейну единственный разумный в сложившейся ситуации выход – как можно скорей возвращаться в Мекку и укрепиться в этом надежном убежище. Однако Хусейна сопровождали многочисленные женщины и дети, которые не выдержали бы тяготы изнурительного обратного пути. Хусейн опасался за их жизнь. И потому внук пророка Мухаммеда продолжил свой путь в Куфу, навстречу своей судьбе, оказавшейся не менее печальной, чем судьбы его отца и старшего брата. Приблизившись к Куфе, Хусейн был встречен многочисленным отрядом сторонников Язида, потребовавших от Хусейна отдаться со своими людьми под их защиту (то есть, фактически, сдаться без боя). Внук пророка гордо отказался и направился к расположенному в пятидесяти километрах севернее Куфы городку Кербеле на реке Евфрате. Язид выслал вооруженный отряд для захвата сына «хазрата» Али живым или мертвым. Воины «неправедного» Язида окружили небольшой отряд «праведного» Хусейна и перекрыли ему водоснабжение. Свидетельством безмерного уважения, которым пользовался Хусейн среди своих верных и преданных последователей, может служить следующий факт: хотя всем сопровождающим его безоружным спутникам и спутницам был дан шанс беспрепятственно покинуть Хусейна, никто из них не воспользовался этим шансом спасти свою жизнь.

10 октября 680 года Хусейн, отрезанный от источников воды, был вынужден вступить в переговоры с военачальником Амром ибн аль-Асом, командующим войском сторонников Язида. Хусейн попросил персональной аудиенции у халифа Язида, однако в этом ему было отказано. Вскоре после срыва этой неудачной попытки покончить дело миром, обеим сторонам стало ясно, что военного столкновения не избежать. Амр принял решение напасть на Хусейна и вынудить его к покорности силой оружия. Жребий был брошен. Нападение, совершенное воинами Амра ибн аль-Аса, имело тяжелейшие последствия для единства исламского мира не только в ближайшем будущем, но и на долгие века, вперед. Силы Амра многократно превосходили силы Хусейна, и при столь вопиющем неравенстве сил, битва могла закончиться только беспощадной резней сторонников последнего (чем она в итоге и закончилась). Не прошло и нескольких мгновений, как войска Амра ворвались в стан сына Али, обрушившись на Хусейна и его сторонников. Многие из верных последователей внука пророка Мухаммеда пали в кровавой сече, защищая его своими телами. Наконец и сам Хусейн, разгоряченный боем и мучимый жаждой из-за царившей в тот роковой для него и всего потомства «хазрата» Али – «Меча ислама» – день невыносимой жары, попытался пробиться к протекавшей неподалеку реке, но был сбит с ног и насмерть затоптан конями своих противников. От внука пророка Мухаммеда остался лишь изуродованный конскими копытами, обезображенный, окровавленный труп…

Все спутники «праведного» Хусейна, были истреблены поголовно, никто не ушел от беспощадного меча сторонников «неправедного» Язида ибн Муавийи. Единственный уцелевший к тому времени внук пророка Мухаммеда погиб последним, окруженный телами своих павших за него и до него соратников, и торжествующими врагами. Решающая схватка была крайне ожесточенной, но очень недолгой. Труп Хусейна был обезглавлен ударом меча. Некоторые из ставших свидетелями этого воинов неприятельской рати не могли скрыть своего ужаса, при виде лежавшей во прахе отсеченной головы того, чьи уста в свое время лобызал сам пророк Мухаммед…

Эта неравная схватка имела далеко идущие последствия. С момента смерти пророка Мухаммеда шли нескончаемые и яростные споры о том, кому быть главой правоверных. И, хотя, на первый взгляд, разгром и убийство Хусейна решили этот вопрос раз и навсегда, в действительности все оказалось «с точностью наоборот». Насильственное устранение внука пророка Мухаммеда Амром ибн аль-Асом, по воле халифа Язида, превратило невинно убиенного Хусейна и его невинно убиенное семейство в святых мучеников, в глазах их последователей и сторонников. Чувство совершенной несправедливости и торжествующего в мире зла, вызванное их неотомщенной мученической смертью от рук присных Язида – «самозванца» и «самосвята» (ведь халиф был главой как светской, так и духовной власти в одном лице), стало главным из факторов формирования течения или движения шиитов. Быстро формировавшаяся в рамках ислама шиитская «партия (секта) Али» была готова, в лице своих все более радикально настроенных представителей и «крыльев», к применению все более крайних мер и методов отмщения за кровь «праведных» Али, Хасана и Хусейна и «восстановления справедливости, попранной «неправедными», «незаконными» халифами из дома Омейядов и прочими властями предержащими.

Поначалу казалось, что убийство Хусейна «со товарищи» надежно гарантировало Язиду и его преемникам в звании халифа безраздельное руководство и господство над миром ислама. Под их властью начала быстро формироваться новая исламская цивилизация с центром в древнем сирийском Дамаске. Арабские завоеватели, всего лишь веком ранее в большинстве своем кочевавшие по пустыне (хотя существование на Аравийском полуострове древних городов вроде Мекки или Медины свидетельствовало о том, что городская жизнь была арабам не вполне чужда и незнакома), удивительно быстро и успешно приспособились к существованию в условиях развитой городской цивилизации. Не следует думать, что процессы преобразований на завоеванных арабами-мусульманами территориях происходили молниеносно и повсюду равномерно. Многие из существовавших на завоеванных мусульманами территориях до арабского вторжения порядки продолжали существовать и после исламского завоевания. На первых порах мусульманские завоеватели сохранили прежнюю, ромейскую и иранскую, систему налогообложения, хотя со временем, естественно, в нее стали вноситься изменения. Был введен поземельный налог, так называемый «харадж». Чтобы избежать его уплаты, сельское население начало переселяться в города, что способствовало все большей урбанизации мусульманской цивилизации.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хазрат (хазрет) – почетный титул религиозного деятеля в исламе, примерно соответствующий «святейшеству» у христиан.

Вернуться

2

Слово «султан» – арабского происхождения и означает «единство власти». В священной книге мусульман Коране слово «султан» используется для обозначения не персонифицированного правителя, а отвлеченного понятия власти как таковой. Именно в этом смысле следует понимать приписываемое пророку Мухаммеду изречение (хадис): «Султан есть тень Бога на земле, и у него ищет убежища всякий обиженный». Впоследствии, однако, султаном стал именоваться в мусульманском мире всякий представитель светской власти, в противоположность имаму (религиозному авторитету). Впервые слово «султан» в этом новом, персонифицированном, смысле, было употреблено историком Табари по отношению к Муваффаку, брату аббасидского халифа аль-Мутамида (876). После 946 года, когда мусульманские военачальники-шииты иранского происхождения – Бунды – лишили багдадских халифов-суннитов из Аббасидской династии светской власти, сделавшись при них наследственными верховными главнокомандующими всех войск Халифата, «султанами» стали называть всех светских правителей, независимо от размеров контролируемой ими территории. Сами Бунды, фактически превратившие арабский халифат Аббасидов (от которого откололись Испания и Египет, где образовались собственные халифаты – Кордовский халифат наследников прежней династии Омейядов и Фатимидский халифат измаилитов), в возрожденную (на мусульманской основе) Иранскую державу, присвоили себе старинный титул персидских владык из династии Сасанидов – «шаханшах (шааншах, шахиншах) аль-азам» (по-арабски: «малик аль-мулук»), то есть «царь царей» («император»). С середины XI века, когда туркменские (туркоманские) племена-огузы, ставшие известными под именем турок(тюрок) – сельджуков, свергнув власть Бундов, заняв их место светских владык при бессильных аббасидских халифах Багдада, установили свою власть над большей частью Арабского Халифата (и, в свою очередь, достаточно быстро иранизировались), «султанами» стали называть себя только главы независимых династий (например, султаны династии Сельджукидов), в то время как их родственники и вассалы должны были довольствоваться титулом «царь» (по-арабски: «малик», по-персидски: «шах»).

Вернуться

3

Хан (по-монгольски: «каан», или «хаан» – «властитель», «монарх») – азиатский владетель, тюркский и монгольский титул, а также носитель этого титула. Изначально ханами называли племенных вождей.

Вернуться

4

Мульхид, буквально «уклоняюзийся» (от правой веры) – исламский религиозный термин, означающий вероотступника, еретика или безбожника, отщепенца от исламского большинства (общины-«уммы»). Этим термином приверженцы разных исламских течений пользовались для обозначения своих религиозных оппонентов.

Вернуться

5

Это слово в искаженном западноевропейцами-«франками» виде вошло во многие европейские языки как «ассасины».

Вернуться

6

В 800 году римский епископ-папа увенчал царя германцев-франков Карла Великого короной «римского императора», чем формально «восстановил» Западную Римскую империю. В 962 году она была «обновлена» королем Германии Оттоном I Великим под названием «Священной Римской империи» и официально просуществовала, в виде весьма рыхлой конфедерации, до 1806 года, неоднократно меняя свои границы. Причем основу этой «возрожденной Западной империи» составляла Германия с прилегающими землями, хотя столицей официально считался Рим на Тибре. Многие (хотя и не все) германские короли венчались в Риме короной «римских императоров».

Вернуться