Андрей Шопперт
Охота на Тигра 6. Комбриг

Глава 1

Событие первое

Деревенское поверье: если дочь не пришла ночевать, то утром на сеновале аккуратнее махайте вилами.

Солнце проникало сквозь щели в досках на торце сеновала и оставляло широкие пыльные полоски лучи, в которых эти пылинки жили своей, ведомой только им – пылинкам жизнью. Носились некоторые туда-сюда, другие степенно поднимались вверх. Были и такие, что под грузом забот опускались с крыши сеновала на ворох прошлогоднего не пахучего уже сена. А, может, и не из-за забот. Хотели, наверное, посмотреть, чей это нос торчит из него, сена этого.

Нос был её – Малгожаты. Да, ладно, это они не на нос хотели посмотреть, а на здоровущий синяк под глазом. Позавчера получила, и сейчас он играл всеми красками радуги. Вечером уже и жёлтые оттенки появились, и зеленоватые, а утром сверкал только красными и синими красками. Малгожата потрогала кость под правым глазом. Не так, чтобы прямо больно, но чувствуется. Хороший был удар. Отец постарался. Не кулаком заехал, и не по лицу, а вожжами, да по пятой точке, а она попыталась отскочить и врезалась головой в висевший на двери сеновала хомут, да так врезалась, что сознание на несколько секунд потеряла. Только когда отец её окатил водой из ведра, что для Мавра принёс, очнулась. Отец и сам испугался, вожжи отбросил и стал помогать подняться. А тут ещё мать прибежала на её крики, а она лежит на полу сеновала в луже. Отцу тоже досталось по спине полотенцем, что мать в руках держала.

А всё из-за ерунды какой-то, ну, задержалась она после танцев, так не с парнем каким обжималась или целовалась, вон, на сеновале, а с девчонками, рассказывала им, как учится в Познани. Одна она на все их Любневицы, да и на весь городок соседний Мендзыжеч учится в медицинском университете в Познани. Вот и рассказывала подругам, как живёт, да как учится. Точнее, как училась. Нет, её не выгнали, пожар случился в университете и его сейчас ремонтируют, всех парней отправили помогать строителям, а девушек, кроме последних двух курсов, распустили на две недели по домам. Старшекурсниц же распределили по больницам в самой Познани и окрестных городках. Практикой обозвали.

Малгожата Лабес училась на первом и поехала домой. Еле добралась. От Мендзыжеча в их село никто не ехал, только после обеда, когда она уже пешком половину раскисшей после дождей дороги преодолела, её подобрал и посадил на телегу дядька Анжей. Приехала, а дома пусто. Отец как раз в городе, продаёт удобрение, что брат Ласло привозит из Германии. Сам Ласло опять уехал на новеньком «Форде» в неметчину, за следующей партией селитры, а мать пошла на хутор к родителям, бабушке и дедушке Малгожаты. Один только пёс Ruda (рыжий) и встречал студентку.

Только под самый вечер родители появились, когда она уже всё село оббежала и с подружками пообщалась. Вот те и зазвали её на следующий день на танцы. Танцы Малгожате не понравились. В большой избе, что сняли для танцев парни у старосты Григория, было холодно и пыльно, не разденешься, не продемонстрируешь красивое платье из модного магазина мадам Котиль. Все в полушубках или плащиках из сукна толстого. Хоть уже и март за середину перевалил, а на улице по вечерам совсем холодно. Затянулась весна. Даже почки на деревьях ещё не раскрылись. Кроме того, патефон так сильно шипел, что и музыки было не слышно. Пластинки вконец заезжены. И понятно, её воздыхателя Матеуша, что всегда заправлял музыкой, забрали в армию, а его младший брат – Якуб крутил их целыми днями, пока вот не довёл до такого состояния.

Якуб решил не только портки и пластинки за братом донашивать, но и навооброжал себе, что теперь и Малгожата ему по наследству достанется, сразу, как включил патефон, её пригласил. Ну, пошла, потанцевала, только он лапать её начал, да приглашал прогуляться к речке. Нашёл дуру.

На второй танец она уже не пошла, схватила Софию и закружилась с ней в вальсе, а потом с Софией, да ещё несколькими девицами постарше сбежали с этого морга, и как раз, на берег реки и пошли, там несколько лавок вкопано. Ну и пристали деревенские, расскажи, как учишься, да как там парни, была ли в ресторане. И всякую другую ерунду. Понятно, большинство дальше городка ихнего, даже села, скорее, большого – Мендзыжеч и не бывали, а там огромный город – Познань с несколькими университетами с большой воинской частью, где полно молодых офицеров неженатых.

И заболтались, а вернулась, родители злятся, что первый день приехала и носа домой не кажет, и пусть попробует только дитё в подоле принести. Ну, она ответила им, что сама грамотная, отец и схватился за вожжи. Насупленный потом ходил. А Малгожата с ним из вредности не разговаривала. И спать, взяв пару одеял, пошла на сеновал. Замёрзла! А домой из вредности не пошла. Зарылась в сено поглубже и в оба одеяла с головой закуталась. Один нос из сена торчит.

– Доча, а ну выйди на двор. Посмотри, диво какое Ласло притащил! – послышался голос матери, а потом и рык мотора машины братца слышен стал.

Малгожата выбралась из сена и кинулась к двери, по братцу соскучилась, а ещё и впрямь любопытно стало, а чего такого Ласло мог притащить диковинного. Выглянула из-за двери сеновала и прямо диво увидела. За «Фордом» брата на тросе тащилась самая красивая машина, какую только доводилось видеть Молгожате, точнее не так, она в Познани видела много машин, но такого зелёного чуда ещё видеть не доводилось.

Событие второе

Бежала за маршруткой, споткнулась, упала в лужу. Мимо проходил мужчина:

– Думаешь, вплавь быстрее?

Смешно. Могли и грохнуть. Конечно, пацаны интербригадовские – не его спецназовцы. Вдвоём со Светловым не запыхавшись бы положили этих двенадцать пограничников и таможенников. Мальчишки в основном желторотые ни разу в человека не стреляли, а таможенники так и вообще мобуть не стреляли даже по мишеням. Плюс, оружие разное, в ближнем бою винтовка в разы хуже надёжного пистолета с высокой останавливающей способностью пули. Потом, это полгода назад Хуан был пацан четырнадцатилетний, который слюни пускал глядя на солдат. Вот бы ему винтовку дали пострелять. Хоть разок. Ну, пожалуйста. Сейчас на его счету десятки убитых врагов. Из чего только стрелять не пришлось. И автомат, и пулемёт, и разные винтовки, и карабины, и из пистолета пришлось пострелять, а вот на днях десяток человек, да нет фашистов и бандитов, гранатами положил. А Федька Леший? Он пуском торпед с «Зоркого Сокола» по немецким кораблям отправил в ад тысячи нацистов. А потом наравне с другими интербригадовцами воевал и в Сарагосе, и в рейде по тылам националистов. Стрелять будут, не дрогнет рука, будут убивать и не бежать в кусты, желудок опустошая, но … Но есть всегда. Они не сплочённая группа, где каждый понимает другого без слов, где сектора стрельбы несколько лет назад распределены. Стрелять будут во всё, что шевелится. И по три пули в одного, это плохо. В обойме восемь патронов и они могут кончиться быстрее, чем кончатся польские пограничники.

К счастью для пограничников, и к счастью для пацанов стрелять не пришлось.

Только открыл подпоручик багажник их «Мерседеса», как из домика выбежал старший сержант, судя по двум V-образным лычкам, и начал чего-то кричать и руками махать. Стриженный офицерик глянул на забитый багажник «Мерседеса» и, закрыв его назад, поспешил в кирпичный большой домик, стоящий справа от перекрытой шлагбаумом дороги. Спешил он комично. Ветер дул приличный и дул навстречу подпоручику, потому один раз фуражка с него слетела, он умудрился поймать беглянку, нахлобучить её на стриженную тыковку белобрысую, и снова устремился к заветной двери, но тут опять ветер дунул. Ещё раз решил фуражкой зелёной поиграть. Не поймал поляк. Упала в лужу. А нефиг лужи устраивать у себя под носом, ты командир или поставлен сюда фуражки носить. Построй солдат, а не-не. Если пограничника назвать солдатом, то он может и в рожу дать. Построй погранцов, дай им в руки лопаты и сверху командой припечатай, вот от сих и до обеда дорога должна выглядеть идеально, колеи и ямы заровнять, лужи … Лужи высушить.

Подпоручик вытащил из лужи фуражку, обозвал всех пся крёвами и разными прочими курвами и залетел, наконец, в домик, сбив по дороге очередного стриженно-белобрысого мальчишку, именно в этот момент решившего выйти обозреть окрестности.

Брехт подошёл к интербригадовцам и стал команды раздавать, сектора обстрела распределять и прочую успокоительную чушь нести, а то ребятки к пистолетам потянулись.

Не было офицера минут пять. Вышел из домика другой человек. Совсем пацан и с такой блаженной улыбкой. Огляделся, вздохнул полной грудью и тут Брехта с его «Мерседесом» увидел. Потускнел чуть, но всё же с улыбкой, неся фуражку мокрую в руке, подошёл к Отто фон Штиглицу и сообщил:

– Urodził mi się syn! Сын народился сейчаса.

– Поздравляю. Пан офицер, примите подарок для вашей жены, покупал для своей, но вашей сейчас знак внимания больше нужен. У самого трое или четверо, или с этим обормотом пятеро, – Брехт достал коробку с серьгами, что передала ему чахоточная еврейка. Может и к лучшему, сколько эта палочка Коха может жить без носителя. Не хватало ещё Катю-Куй и детей заразить.

– Не можно …

Брехт сунул коробочку в карман плаща пограничника.

– Это не вам, а вашей жене. Rozumieć (понимаете)? – ну, хоть одно слово по-польски знает. – Gratulować (Поздравляю). Это его Ласло всё поздравлял с такой хорошей машиной. Запомнил, тем более что явно из немецкого языка слово заимствовано.

Подпоручик достал из кармана малиновую бархатную коробочку и, нерешительно повертев пальцами, открыл её. И тут же захлопнул, осознав, что там лежит несколько его месячных зарплат, а то и за все полгода жалование с довольствием вещевым и кормовыми. Покраснел и сунул назад в карман.

– Герр Отто, вы, кажется, спешили?

– Да, есть немного, мне …

– Пойдёмте, будем считать, что досмотр я закончил, берите паспорта и пройдёмте, я поставлю вам визы. И этого извозчика с собой прихватите. Он тут каждую неделю бывает. Его можно и не проверять, пограничник указал подбородком на Ласло и, не оглядываясь, пошёл к …

А как это называется? Застава, пропускной пункт, таможня? Пошёл к кирпичному зданию. Паспорта у Брехта были с собой. Он, радуясь, что не пришлось прорываться с боем, посеменил следом и вляпался чуть не по колено в лужу. Твою дивизию! Ещё польска не сгинела!? Тут сам сгинешь. Лодыри, не могут ямы засыпать.

Подпоручик обернулся и покраснел. Обидно стало за державу.

Зато ровно через минуту во всех трёх документах стояли печати синие.

– Всё, герр …

В это время на столике перед пограничником задребезжал телефон. Он поморщился, взял трубку, и тут зарычал за окном, заводясь, «Форд» и подпоручик вздрогнул и выронил трубку, та удачно упала на своё место.

– Пся крёв. Не вам, герр Отто. Езжайте с богом.

Трубка снова звякнула. Брехт прямо спинным мозгом почувствовал, что это объявление о войне и чуть не бегом бросился к Форду.

– Ласло газу! Беда.

– Что …

– Потом! Газу!

Форд рыкнул и покатил по краю дороги, стараясь в колею не въехать. За ними никто не бежал. Фу. Можно выдохнуть.

Событие третье

Нос может зачесаться во время застолья, это может напомнить вам, что лучше не пить слишком много, иначе следующее утро не обещает быть добрым.

Вот таким должен быть стол. Не в смысле еды, ну, там кушаньями заморскими заставлен в золотой посуде. С ендовами и братинами в каменьях самоцветных. Оно, конечно, зело красиво и сытно, наверное, да чего уж наверное, хапнул того лангуста, который омар на самом деле, пару порцаек, икрой чёрной заел, Ламбером под текилу усугубил, и сыт, и пьян, и нос в табаке. Не про это, про стол. Он сделан из дуба. Эка невидаль. В Польше, как бы, не все столы из дерева этого. Тут толком нет других деревьев. Не из ели же с пихтами делать. Древесина смолистая. Так дело не в породе дело, в размерах. Взял здоровущий поляк большой и острый топор, ещё самим Гефестом выкованный, и стал тюкать по трёхвековому дубу, что вдвоём не обхватить, и втроём, и … Тюкал, тюкал, по пояс когда в щепки зарылся, великан потрещал на дуболома, покряхтел и упал. Упал и половину деревни под собой похоронил. Потом сын того тюкальщика здоровенного тоже стал отцовым топором тюкать. Достался в наследство вместе с работой. И отрубил от ствола снизу, раньше, а теперь справа или слева, кусок эдак в шесть метров длиной. И умер от перенапряжения. Внук первого тюкальщика, когда вырос, и тоже стал здоровущим, решил дедову работу доделать. Заказал кузнецу железных клиньев десяток и приступил, засадит один клин и радуется, потом рядом второй чуть потолще, ну и … Не будем наблюдать слишком уж пристально, известно ведь, что за тем, как работают другие можно наблюдать вечно под шум горной речки у костра сидючи.

Долго ли, коротко ли, но пополам располовинил этот шестиметровый кусок внучок. Получилось у него … Как эта штуковина называется у геометров, у Пифагоров всяких? А называется это громадина, доставшаяся внучку – «Цилиндрический сегмент», иногда также называемый «Усечённым цилиндром». Остановимся на втором названии. Осмотрел наследник колобаху эту и репу стал чесать. Шесть метров в длину и почти столько в ширину. Позвал деревенских, те поставили «Усечённый цилиндр» на попа и стали всем не очень дружным коллективом выполнять заветы Родена. Он ведь чего сплогиатил у Микелянджело: “Я беру глыбу мрамора и отсекаю от неё все лишнее”. Через поколение коллектив плюнул на неподъёмную работу, но правнук, когда взматерел, то наточил пращуров топор и, засучив рукава, тоже тюкать начал. Так всю жизнь и тюкал. Благо в те былинные времена юродивых привечали, подкармливали и даже, чтобы род юродивых не пресёкся, подкладывали ему пейзанок.

Опять долго ли, коротко ли сказка сказывается, но помер и этот тюкальщик. Успел он настрогать не только щепок, но и потомство немалое. Собрались они, когда возмужали, и решили работу доделать, только ленивые уже были, не захотели каждый день за тридевять земель на опушку дубовой рощи ходить и тюкать там, а решили перевезти … А как это фигура теперь называется. Пусть будет – параллелепипед. Параллелепипед – «параллельный» и «плоскость» (из греческих слов собрали греки) – четырёхугольная призма, основанием которой служит параллелограмм. На телегу этот параллелепипед не покладёшь. Такие телеги только у древних египтян были, когда они двадцатитонные каменюки за многие сотни километров по пустыне везли с каменоломен. Утрачен секрет изготовления сих телег. Да и лошади поизмельчали. Или там мамонтов запрягали. Показывали же в фильме, не врут же в телевизоре. Вот потому они и вымерли – мамонты, перенапряглись на работе. Раз мамонтов в окрестностях Мендзыжеча не водилось, то потащили сами. Но не те уже людишки, не былинные Ильи Муромцы и Олёши с Поповичей, слабаки, измельчал народишко. Потому дотащили до реки и при переправе через мост, сей мост хлипкий рухнул и параллелепипед дубовый свалился в реку Варте и перегородил её, водохранилище соорудив. Плюнули потомки хлипкие и стали в том озере карпов и гусей разводить. Раков ещё, размерами с того лангуста. И зажили припеваючи. И только через несколько сот лет народился в их семействе пассионарий. Решил он пращурову работу довершить. Организовал сельский сход и уговорил других поляков, тоже вдруг ставших пассионариями, что они тоже Ильи Поповичи. Взялись всем миром, хакнули, крякнули, и с воплем из «Мазурки Домбровского», он же Гимн Польши:

«Вислу перейдём и Варту,
Будем мы поляки!
Дал пример нам Бонапарт!
Как победу одержать!»

Пошло. Завопили: «Jeszcze Polska nie zginęła» (Ещё Польша не погибла) и вытащили обросший водорослями параллелепипед дубовый. А после и дотащили до двора Лабесов. Поставили на здоровущие чурбаки и появился стол у пра-пра много раз правнука. Потом ещё несколько поколений его строгало. Но довели дело до конца. Брехт сейчас сидел за столом этим, стол стоял во дворе под навесом, и диву давался полковник, каковы же были размеры того дуба и сколько труда вложено, чтобы получить столешницу сантиметров пятнадцать в толщину и шесть метров на четыре размерами. И это чёрный морёный дуб, он попытался ножом его колупнуть и металлический звук получил. Словно из блюминга или слябинга вышла вещь, но в черноте узор же просматривался. Вещь!!! Эх, ма, себе бы такой.

– Герр Отто, а вы чего не едите! – вывела из созерцательного состояния Брехта дочь хозяина этого раритета. – Мы с мамой старались.

Это что было. Это она его на сеновал так позвала замысловато. Как бишь деваху звать? Малгожата. Брехт одну Малгожату знал. Да, весь СССР её знал. Это была та самая панёнка, что запомнилась всему советскому народу ролью сержанта Лидки Вишневской в телевизионном сериале «Четыре танкиста и собака». И звали её Малгожата Вишневская-Немирская. Только та была брюнетка вроде. Зато была в Польше одна блондинка, хоть и не Малгожата, прямо красивая блондинка. И многие прыщавые, да и не прыщавые юнцы её фотографии на стену вешали, если смогли достать. Звали диву Марыля Родович. Та самая, что песню «Ярморки» спивае. Так вот, эта Малгожата была блондинкой и очень походила на певицу. Прямо очень. И блондинка была на пятёрку, не тусклые пакли с головы свисали, а роскошные золотые волосы в две толстенные косы, заплетённые с задорной чёлкой.

Эх, был бы Брехт холостой, завёз бы девчонку.

– Добавьте мне, пани Малгожата, вон тех солёных рыжиков в сметане. Объедение.

Ох, мать её, как она над столом раритетным склонилась, вырез платья демонстрируя. Кроме четвёртого номера был в Малгожате ещё один плюс. И это не улыбка, хотя, тогда два плюса. Вторым плюсом был язык. Не её. Немецкий. Вполне нормально разговаривала. И в школе, как она сказала, училась на пятёрки и в университете продолжила изучать и даже на специальные курсы записалась. Есть теперь переводчик.

Глава 2

Событие четвёртое

Мужчина может бесконечно смотреть на две вещи: на сиськи. Их же две.

Столько всего про эти сеновалы рассказано в книгах и анекдотах, и фотографий с пейзанками в неглиже полно в интернете в стогу там или на этом самом сеновале, но только это всё картинка красивая, реальность (данная нам в ощущения) жизненная другая. Брехт проснулся бодрым и отдохнувшим, потянулся, костями похрустев, и выдохнул:

– Лепота. Лепота-то какая.

Хрена с два. Это в книгах и фильмах так бывает, на самом деле всё не так. Стоит начать с того, что пейзанка, она же Малгожата не пришла, да, наверное, и не думала приходить. Да и не ждал, если честно. Так, антураж навеял. Пришёл, и всю ночь вошкался, блох вычёсывая, почти под бок, здоровенный кобель лохматый по кличке Ruda (рыжий). Ещё пришли, совершенно не опасаясь Руды мыши. Они шуршали в сене, они попискивали, они устраивали свои мелкие мышиные свары, они, наверное, и сексом там занимались в соломе, прямо громко пища, в отличие от Брехта. А ещё после полуночи пришла свежесть, пришла, походила по сеновалу, залезла к Ивану Яковлевичу под одеяло лоскутное и ушла, так и не согревшись. Но сестру позвала, ту тоже незатейливо звали – Прохлада. Та вела себя не лучше, тоже норовила прижаться к телу полковника, как бы он в сено это колючее не зарывался. Всему конец бывает, ушла и прохлада. А вот вместо неё пришёл мороз. Март ещё, и ночью температура может и до нуля опуститься, а потом подумать и ещё опуститься. Подумала и опустилась.

Если бы не блохастый Руда, то и околел бы на том сеновале полковник, но блохастое создание тоже угрозу обморозиться почувствовало и привалилось боком к Брехту. Тот было хотел кудлатого, воняющего псиной и мочой, засранца шугануть, но тепло почувствовал, от Руды излучаемое, и передумал, лучше в смраде собачьем и блохах, чем в минусе.

И даже заснул под утро. Помним, же что деревня. Петухи заголосили. Эти польские петухи, как и все поляки русских не любили и кричали даже громче испанских, на своём языке советскую власть проклиная. Кудлатый убежал, посчитав свою миссию по спасению от вымерзания гостя выполненной, и пришлось вставать. Встал Иван Яковлевич, вышел на двор из пыльного сарая и словно в другой мир попал. Солнце! Оно огромным красно-бардовым шаром всходило над дубовой рощей, что начиналась прямо за оградой хутора. Красота. Как на картинах каких фантастических.

Умыться решил полковник, знал где, вчера ему Ласло показал большущую деревянную кадку, во дворе стоящую. Подошёл, сунул руки и в лёд упёрся. Пришлось ломать и этой водой с температурой ноль градусов умываться. Бодрит, так бодрит. Чтобы согреться, решил зарядку Иван Яковлевич сделать. Огляделся, странно, поляки забыли турник вкопать. Удивительные люди, как они живут без турника? Макивар тоже не было, ни одной. Ну, поляки, ну затейники, как же они удары отрабатывают? Самое смешное, что хозяева и мешок боксёрский тоже не повесили. Вот люди?! А потом удивляются, чего это они немцам проиграют войну за пару недель. Пришлось взять черенок, отломанный от лопаты, и с ним хоть позаниматься. Закончил каты и снова к бочке направился. И согрелся, и даже вспотел, нужно смыть трудовой пот. А на пороге дома стоит всё семейство Лабесов и на него квадратными глазами смотрит. Темнота, это они ещё шаолиньских монахов не видели, коллективно всё это исполняющих.

Смутились хозяева, взглядом с фон Штиглицем встретившись, и по своим утренним делам разбежались. Мать с дочерью – коров доить, сын, он же Ласло, карбюратор их «Мерседеса» починять, а старший Лабес – трубку выкуривать. Все при деле.

Брехт за парнем пошёл, надо же опыта набираться, вдруг на местном отвратительном бензине снова засорится девайс этот, не доживший до появления у Брехта автомобиля. Разобрали, продули, восхитились немецким качеством и снова собрали. Попили молочка парного, подоспевшего, только процеженного, и пошли на место девайс ставить. Поставили, повернул Иван Яковлевич ключ, и чудо произошло. Зафырчал «Мерседес», крякнул и загудел мощью своей на малых оборотах. Вот теперь – ЛЕПОТА.

Потом завтракали, чем бог послал. Послал брынзу, масло жёлтое, хлеб утром испечённый, ещё горячий и … И всё. Скромненько, но много, всего много. Жевал Брехт горбушку хрустящую и тут ему мысль в голову пришла. Только нужно чуть политикой разбавить перед мыслью. Поляки всё ещё не объявили войну Германии. У них Сейм заседает. Да и Германия Париж ещё не взяла. Еле пограничную стражу на пару километров отбросила. И попёрли немцы прямо на линию Мажино. Нет Манштейна с его планом прохода через Ардены. Удачи им. И немцам, и французам. Великобритания вот войну объявила, ну тут даже сомневаться не приходилось, и не стоит сомневаться, что и Польша объявит, во-первых, паны сами зарятся на кусок неметчины, а во-вторых, Англия им руки выкрутит. Под её же дудку танцуют несгинувшие паны. СССР молчит. Ждёт. Германия не друг, но и не враг пока.

Теперь и про мысль можно. У Брехта было два дела. Сам себе поручил. Поручил устранить в Польше две одиозные личности, кучу вреда потом СССР принёсшие. Пока почти неизвестные в СССР фигуры, даже не пешки. Пшик. Но это пока. Так, может, пусть пшиком и останутся. Брехт ещё давно, в той жизни, биографии обоих читал, не всё запомнил, потом и забылось многое, но одно точно в голове застряло. Сейчас оба этих «товарища» сидят в польских тюрьмах. Один в Варшаве, второй во Львове. Брехт решил посетить два этих города и попытаться устранить будущих врагов СССР. Был огромадный пробел в плане. Он не знал польского языка, от того самого слова «совсем». Нужен был переводчик, а ещё он не знал местных реалий, да и дорог, нужен был проводник и соратник.

И оба эти человека сейчас сидели перед ним за огромным дубовым столом. Эх, как бы такую неординарную вещь залучить в свой удел.

– Пан Лабес, у меня к вам есть очень выгодное предложение. Переведи, Малгожата, – улыбнулся он пейзанке.

Событие пятое

Штирлиц шёл в тумане и еле-еле разбирал дорогу.

– На утро Мюллеру доложили, что 6 км дороги разобрано.

– Обоих? – грузный мужчина встал из-за стола и прошёлся вдоль этого монстра. Почти десять шагов в одну сторону, да столько же в другую, потом перешёл на ту сторону, на которой Брехт сидел и, как бы со стороны, посмотрел на свою дочь, потом и на сына взгляд перевёл. Ну, с сыном-то, какой вопрос, вон даже в Германию ездит, а эта его идея с удобрениями резко подняла благосостояние Лабесов. Молодец, лабесовская порода. Плохо, что не он один такой умный, сразу полно нашлось подражателей, и в последнее время, несмотря на то, что посевная на носу, с продажей удобрения дела пошли так себе. Полно навезли селитры чилийской и цена, и спрос упали. Всё одно пока в прибыли, но вот за следующей партией ехать точно уже не стоит, эту бы продать. Так ведь, в крайнем случае, можно и на своё поле высыпать, в том году вон как после внесения селитры просо знатно уродилось. В этом годе можно кукурузу посеять. Мало кто её в их местах сеет. Пока диковина.

А Малгожата? А что? Тоже ведь одна в Познани живёт. Дурью не занимается, а занимается науками, вон, с немцем как знатно разговаривает. Потому и пригласил её богатей этот в переводчицы. Как вот только они вдвоём с женой Марысей будут с хозяйством справляться, Ну, разве, что на часть тех денег, что немец посулил, батраков парочку нанять. А и то дело. Ребята страну посмотрят, деньжат немного заработают, а он Важика с братом наймёт, втроём-то, хоть они и лодыри знатные, справятся. И с севом, и со скотиной. Только сразу нельзя соглашаться с богатеем. Чем чёрт не шутит, господи прости, вдруг ещё сотенку с немчина удастся стребовать. Ему и нет разницы, туда-сюда сотня, вон, машина какая, а им всё в кубышку. Две свадьбы же играть, ну, может, и не в этом году.

– Пан Матеуш, я бы на вашем месте сам их отправил подальше, и чем скорее, тем, лучше, – словно угадав его намерения поторговаться, бросил свою гирьку на весы германец.

– Это зачем? – Лабес так же грузно, самую малость прихрамывая, прошёл на своё место, сел и замочил усы седые пышные в кринке с молоком. Время потянуть и сообразить, о чём это гость говорит.

– Вы же радио вместе со мной слышали. Германия напала на Францию. Сейчас Англия объявила ей войну и Сейм ваш сегодня или завтра тоже объявит войну Германии. Англичане их заставят. И тогда у вас реквизируют машину, да и сына в армию заберут, а дочь тоже, она же уже медсестрой может работать. Потому вам просто сегодня же нужно отправить их как можно дальше от дома. Германец воевать умеет, уж поверьте на слово.

– Так думаете, герр Отто? – разговаривали неспешно. Пока Малгажата одного выслушает, пока переведёт второму, тем более что этот немчин её с трудом понимал, говорит, жил долго в Испании забыл язык.

– Я не думаю, я вместе с вами радио слушал.

– Так всем миром навалимся и сотрём ту Германию с карты, теперь навсегда. – Махнул рукой Матеуш, он в первую мировую не воевал, хромой, не сильно, но хромает. Под конец войны хотели обозным взять, да тут фронт и посыпался. Австрияки деру дали, не до обозных им стало.

– Не думаю. Немцы серьёзные вояки. Готовились к войне. Танки новые делают, самолёты. Нет, быстро война не кончится.

– Так, что собирать детей? – забыл пан Лабес про сотню марок, что выкружить хотел.

– Собирать и быстрее, нам сегодня обязательно нужно Познань миновать. Большой город – большая опасность. Их бомбить Германия будет в первую очередь.

– А вы … – Матеуш хотел напомнить гостю, что он сам германец, и что ему вообще опасно будет в стране оставаться, если война начнётся. Однако гость его понял с полуслова и достал из кармана паспорт синий, а не немецкий серый.

– Я – гражданин Испанской Республики. Мне ваши войны не интересны. Там у нас своя идёт.

– А чего же rozmawiać (разговариваете) на немецком?

– Ну, по рождению я немец, а вы знаете испанский или ваша дочь? Как бы мы с вами общались.

– И то, правда. Ну, тогда пойдёмте собираться. Познань не близко. Да ещё если на двух машинах ехать. Это у вас быстрая машина, а у Ласло грузовик.

– Согласен с вами, пан Матеуш, чем быстрее выедем, тем лучше.

Малгожата перевела и вопросительно взглянула на отца. Что скажет? Отпустит или нет в такое далёкое путешествие, страсть как ей хотелось проехаться на этой красивой дорогущей машине. А сколько всяких событий их ждёт в дороге, будет, что потом подругам рассказать, когда домой вернётся.

– Чего расселись! – грузно поднялся из-за стола пан Матеуш. – Десять минут вам на сборы, – но, глянув на дочь, поправился. – Ладно, но чтобы через полчаса вас духу не было дома. Марыся, не реви, бегом дочь собирай. Потом уедут, и поревёшь, если все дела по хозяйству уже сделала. Да и пошукай там в погребу, чего из еды им с собой собрать по-быстрому можно. Сало, рыбки солёной. Хлеба. Мёд, жбанчик возьми.

– Держите, пан Матеуш, здесь тысяча марок. Проживание в гостиницах ваших детей за мой счёт, питание тоже. Бензин на обратную дорогу тоже я куплю. Но на всякий пожарный дайте им с собой немного ваших денег. Да, стоп. Если у вас есть лишние деньги польские, то я немного поменял бы на всякий случай, если вам нужны рейхсмарки, конечно.

– Чего же не поменять, только не больно много. Марок на сто хватит злотых у меня.

– Нормально. Думаю, на первое время хватит, а в Познани заедем в банк и поменяем. Пошёл и я собираться. Орлы, подъём. Уезжаем через полчаса. – Это уже осоловело сидящим с полными пузами интербригадовцам.

Событие шестое

Если вы увидите ядерный взрыв – повертитесь на 360 градусов, чтобы получилась равномерная корочка.

Опять опоздали. Только выехали из Любневиц, по направлению в городок соседний Мендзыжеч, как сидевший с надутым ртом на заднем сидении Ванька – Хуан тронул Брехта за плечо. Иван Яковлевич спокойно вёл «Мерседес» за «Фордом» Ласло и разговаривал с устроившейся на переднем сидении пани Малгожатой. Не просто так разговаривал, красивые веснушки у девушки расхваливая и клинья подбивая, нет, информацию собирал. Познань не миновать, вот и интересовался, есть ли там немецкие банки, много ли банков вообще, нужно ведь поменять чуть не двадцать тысяч марок. Куча денег. Это почти два таких Мерседеса в Германии купить можно. Вообще Брехт не знал, что теперь делать с деньгами, после того, как «Мерс» им достался бесплатно. В СССР они не нужны, их придётся сдать государству. Напокупать на них назад золота?! Так, ещё хуже. Уж русские пограничники найдут. Купить в Польше антиквариат? Ну, может быть, но на таможне в СССР тоже не дураки и поймут, что это такое и сколько это стоит. Уже те картины, что Брехт с собой вёз и то под вопросом, не реквизируют ли. Культурная ценность, и всё – ваши не пляшут. Пока ничего интересного Иван Яковлевич не придумал, но, что марки нужно поменять на злотые, вроде бы напрашивалось.

– Товарьищ колонель, – по-русски обратился к нему Хуан, – Миня тудья надо.

– Тудья? – Брехт сбросил скорость. – Тудья кудья?

– В кусти. – Покраснел пацан.

Ага, вона чё, и русский понятен. Приспичило парню, а тут деваха молодая и красивая сидит. Неудобно ему. Брехт. Нажал на клаксон несколько раз, в надежде, что Ласло услышит. Такой простой и полезной вещи, как заднее зеркало на машинерии фордовской поставить не додумались. Усвистает парень без них. Нет, услышал и остановился. И прямо перед свороткой в лес.

Брехт ему и показал, чтобы сворачивал, самому вдруг организмус тоже напомнил, что он чуть не литр молока час назад выпил. Всё, пришла пора удобрение для кустов наружу выпускать. Свернули, остановились на опушке, но под прикрытием огромного дуба, который даже без листвы небо застил. Вылезли, Иван Яковлевич только вылез из машины, как услышал непонятные звуки.

И тут над ними пролетели самолёты, три тройки. Оба-на гевюр цузамен!!! Лаптёжники! Или – Junkers Ju 87 – пикирующий бомбардировщик – одномоторный двухместный (лётчик и стрелок) пикирующий бомбардировщик и штурмовик. Всё, друже паны, приплыли. Эти придурки в польском Сейме объявили Германии войну. Земельки им мало. Дебилы, ну, сейчас эти певуны, споют вам песню, траурную.

Спутать с каким либо другим самолётом Ju 87 нельзя. Самолёт выделялся крылом типа «перевёрнутая чайка», развитым неубирающимся шасси и, в начале войны, рёвом сирены, которая, кроме устрашения, давала лётчику определять на слух скорость пикирования. Сейчас в пике не шли, а значит и не распугивали пейзан рёвом сирены. Дальность полёта у лаптёжника восемьсот километров. Значит, ребята летят бомбить Познань. И чего войну тогда поляки объявляли, где их ПВО, где их самолёты??? Ну, дураков нужно учить. В реальной истории оборона Польши по границе была просто разогнана санными тряпками. Вот он заварил кашу, начав вторую мировую на год с лишним раньше.

– Это что Иван Яковлевич? Немцы? – проводил Хуан взглядом «певунов».

– Немцы. Летят бомбить Познать. Но их не много, наверное, аэродром хотят уничтожить.

– А мы? – это влез Ласло.

– А мы? А мы пойдём другим путём. Нужно нам ехать тогда не в Варшаву, а во Львов. Немцы туда не сразу пойдут. А если замирятся, то после этого в Варшаву скатаемся.

– И как мы поедем? – все вместе на четырёх языках.

– Я карту смотрел. Не доезжая до Познани, есть своротка на юг. Сначала Зелёна Гура, потом Вроцлав, оттуда на Краков, ну, а потом через Перемышль на Львов. По карте у меня примерно восемьсот километров получилось. За два дня должны добраться. Главное сейчас, дождаться, когда юнкерсы назад полетят и не пропустить своротку на эту Зелёную Гуру.

– Не пропустим, я ездил туда месяц назад, возил селитру. Продавал. Маленький городок, но брали удобрения хорошо. За день всю машину продал. – Ткнул пальцем в машину Ласло. Будто у него другая была.

– Ну, и замечательно. Отряд, слушай мою команду. Оправиться! Мальчики налево, девочки направо. И далеко не отходите, как полетят «певуны» назад, сразу по коням. Теперь время работает строго против нас.

Глава 3

Событие седьмое

"Лучше поздно, чем никогда"! – подумал старый еврей, положив голову на рельсы … глядя вслед уходящему поезду.

Знал, что так будет. Раз война, то машину кто-то из генералов или полковников польских захочет реквизировать в пользу великой польской армии. Вот надо было Вторую Мировую начинать? Ехали бы себе спокойно, и никто бы их не трогал. Случилось это, когда к Вроцлаву подъезжали. Там и остановиться на ночь решили. Подъезжали к железнодорожному переезду. Шлагбаум закрыт и стоит такой же «Форд», как у Ласло, а в нём шестеро солдатиков нахлобучили шинельки на головы, ветер с севера дунул, тучу принёс и мелкий противный дождик пошёл, а ведь утром ни облачка не было и солнце огромное. И пан Матеуш, глядя на сборы детей, сказал Брехту, что денёк хороший будет, вот и верь народным синоптикам.

Шлагбаум закрыт, а поезда нет. Вышел Иван Яковлевич глянуть, чего это за вынужденная остановка. И в это же время из кабины «Форда» вылез с пассажирской стороны поручик польский. Вышел и стал облизываться на тёмно-зелёный «Мерседес» глядючи. Ох, и не понравился полковнику взгляд этого молодца. Полковник прямо почувствовал, что этот толстячок сейчас ему неприятности организует.

Всё, попёрся навстречу.

– Dzień dobry, panie. Twoje dokumenty?! (Добрый день, пан. Ваши документы?!) – переводчика не надо, и так почти по-русски.

– Jestem Hiszpanem. – Ну, эту фразу выучил, болтая с Малгожатой.

– Twoje dokumenty? – нет, по-доброму не получится. На такой случай Брехт с пацанами договорился. Они должны выйти из машины и встать за ней, и быть готовыми стрелять, не доставать «Вальтеры», а быть на стрёме. Условным сигналом служило падение шляпы.

Брехт полез почесать затылок и уронил шляпу на дорогу, поднял, намеренно медленно отряхнул её, водрузил на голову и только после этого полез в карман коричневого счастливого пальто. Слышал, как позади хлопнула дверца «Мерседеса», в котором сидел Хуан и гораздо громче дверь «Форда» Лабесов.

– Proszę. (Пожалуйста). – Штук десять фраз самых нужных пейзанка ему поставила, даже говорила, что почти без акцента. Брехт протянул офицеру синий паспорт Испанской республики.

Поручик полистал для видимости документ, а потом выдал длинную фразу на польском. Из которой Брехт уловил два слова: «война» и «реквизируем». А нет, ещё «войско польское».

– Rozpoczęła się wojna Pan Hiszpan. I jestem zmuszony zarekwirować waszą maszynę na potrzeby Wojska Polskiego. (Началась война, пан испанец. И я вынужден реквизировать вашу машину для нужд польской армии.)

– Хрен тебе, дорогой! В носу у тебя ещё не кругло, такие машины реквизировать у полковников, – Брехт это проговорил по-русски с милой улыбкой, и развёл руками, типа, «моя твоя не понимать».

– Янек, – поручик махнул рукой солдатам в кузове.

Так-то лучше. Сейчас ещё надо уйти с линии огня.

Солдатики неспешно стали спускаться на грешную землю, что за дисциплина, у них, в Спасске, за такой «вылаз» из машины можно и двадцать пять километров кросса с полной выкладкой заработать. Когда последний вылез, Брехт снова уронил шляпу ещё и пнул её якобы ненароком, она полетела к обочине, и Иван Яковлевич поспешил за ней. На полпути, когда уже вышел с линии огня, он развернул, достал не спеша пистолет из-за пояса брюк и стал стрелять в сгрудившихся поляков. Загремели выстрелы и от их машин.

– Отставить! – гаркнул во всё горло и бросился к «Форду». Там ведь ещё один бравый вояка за рулём.

Бах. Водитель уже кобуру лапал, там у него револьвер дореволюционный обозначился. Тело свалилось на сиденье, заливая кровью коричневый диванчик. Брехт, стараясь в крови не извозиться, револьвер вынул из кобуры. Мало ли что в жизни пригодиться. Теперь железнодорожник. Он как раз с семафором, или как эта штука на палке называется, вылез из будочки своей. Махонькой. Как только умещается в неё.

Бах. Лежит и этот пан.

– По машинам. Ласло, тарань шлагбаум! – И побежал к «Мерседесу».

Хренушки. Не кино. Ласло завис.

– Хуан, садись за руль! – гаркнул парню Иван Яковлевич и бросился к «Форду».

Ласло круглыми глазами смотрел на гору трупов и икал. Блин, понаберут по объявлению. Брехт его сдвинул с водительского места на пассажирское и, переключив скорость, медленно тронулся. Разогнаться не удалось, потому машина не снесла деревянную полосатую палку, а просто тупо упёрлась в неё и сломала. Из-за поворота вырулил паровоз. Брехт газанул и, переехав рельсы, сбил вторую палку. И только потом разрешил себе оглянуться. «Мерс» проскочил буквально в паре метров от паровоза.

Иван Яковлевич вышел из машины. На этой стороне стояла телега, а в ней мужик в пиджаке. Просто крестьянин, но побежит же в дефензиву докладывать о происшествии, коему стал свидетелем. (Второй отдел Главного штаба Войска Польского, «Двуйка» – польская военная разведка в 1918–1939 годах. Отдел разведки при этом называли офензива, а контрразведки – дефензива). Бах. Зачем нужны свидетели, которые опишут красивый зелёный «Мерседес», наверное, единственный на всю Польшу. Ну, не повезло поляку, оказался не в том месте, не в то время. Потом, всё поляки враги, или станут ими, ну, разве вот Малгожата пока не враг.

– Ласло, садись за руль. Сможешь вести? – тряханул всё ещё зависшего Лабеса.

– А… О … У… – Это на суахили, должно быть, эх, не полиглот, не знал этого языка Брехт, потому снова сел за руль «Форда» и тронулся, даже не высовываясь и назад не смотря. Уж, Ванька-то не поляк, он крови насмотрелся и икать не будет. Только проехав с километр после первого поворота дороги, Иван Яковлевич всё же высунулся из окошка в двери и глянул назад. Разбрызгивая намечающие уже лужи, «Мерседес» зелёный мчался следом.

– Блин блинский, там же Малгожата, ещё облюёт все внутренности красавца.

Событие восьмое

В ужасных американских мультиках кот постоянно пытался убить мышонка, а мышонок – кота. То ли дело добрые советские мультики, где маленького мальчика подозревают в убийстве дедушки с помощью лопаты.

Ласло вышел из ступора неожиданно. Прямо вот сидел себе сидел с выпученными глазами, а потом на плоховастом немецком проблеял:

– Ви иха убиватька?! Савсемь. Матка Боска. О йа пьйэрдоле. Что есть теперя?

Брехт пока гонки по дороге вполне себе нормальной устраивал, мысль родил, чего Ласло с Малгожатой сказать по поводу войны на переезде.

– Это были переодетые германцы. Диверсанты, Они хотели взорвать поезд. Это был воинский эшелон, он вёз войска к границе. Взорвали бы и тысячи польских воинов погибли, так и не добравшись до границы. – А что нормальная версия и не проверишь при всём желании.

– Германццццы? Немциы? Диверьсьянты?

– Точно. Диверсанты. Поезд с поляками хотели взорвать.

– Надо ехать полиция! – теперь почти нормальные глаза, голубые и не выпученные.

– Не надо ехать в полицию. Они нас задержат и будут долго выяснять, что да как, но я-то иностранец, меня потом отпустят, а тебя отправят в армию и на фронт сразу, а Малгожату тоже на фронт, в госпиталь, и обоих вас там убьют. Я вашему отцу обещал, что вас в армию не возьмут. Ферштейн!!!

– A furman? Na koniu? (А возчик? На лошади.) – после минутной паузы.

– Возчик поляк. Он свидетель. Это ненужный свидетель. Он видел мою машину. Она приметная. Рассказал бы в полиции. И всё, нас найдут и опять тебя в армию. Тебя с Малгожатой спасал.

– Это грех. Матка Боска.

– Как будет время, зайдём в костёл поставим свечку и пожертвуем на что там у вас положено? Молебен? Мессу. Не специалист я.

Через час Брехт остановил машину и, расстелив карту на коленях, ткнул пальцев в точку, под которой было написано Катовице. Нда, поменялась история. Именно с удара немцев по Катовице и началась Вторая Мировая. Здесь первого сентября 1939 года немцы нанесли основной удар, полностью разгромив противостоящие им польские части. И они, получается, приближаются к левому флангу наступающей на Ченстохов десятой армии вермахта? Сейчас всё не так? Немцы же не взяли ещё Чехословакию, разделив её на Чехию и Словакию. И их десятая армия в лучшем случае вторгнется в Чехию, а нет, ещё в Чехословакию. И до границы им так просто, как в прошлый раз, не добраться, чехи тоже будут воевать. А скорее всего, немцы и не полезут на них. Им теперь бы с Францией и Польшей справиться. Англия на суше воевать не будет, но флот, изрядно поредевший немецкий после феерического захода «Зоркого Сокола» в «Пальму», загонит в порты на Северном и Балтийском море, и организует блокаду. А ещё постарается разбомбить на верфях флот броненосный, который строят немцы. Ладно, там пусть бодаются, остановился Брехт посмотреть по карте, а нужно ли им ехать в пограничный город, чтобы попасть во Львов. Потыкал пальцами в разные кружочки. Краков, Перемышль или сейчас Пшемысль. Нет, по-другому во Львов не попасть. Или придётся делать огромный круг, чуть не через всю Польшу. От Катовице до Вроцлава, который они объехали по просёлкам, около двухсот километров. Бензин пока есть. Можно ехать, меняться с … Стоять! Бояться! А как там Малгожата?

Иван Яковлевич глянул на Ласло, можно ли его оставлять одного в машине, не стартанёт пан в обратном направлении к ближайшему полицейскому участку? Парень сидел смирно, погружённый в свои мысли. Нет, сестру он не бросит, решил про себя Брехт и вылез из «Форда». Его зелёное чудо остановилось в пяти метрах позади. Картина маслом, как и ожидал. На переднем сиденье пассажирском, поджав к подбородку колени, сидела девушка похожая на Марылю Родович и утирала слёзы, а юный Ромео, он же Хуан Прьето, гладил её по пшеничной голове и чего-то на смеси испано-немецкой лепетал.

– Отставить слёзы! – открыл Брехт дверь.

Три пары глаз на него уставились, все с разным выражением. Голубые с испугом, карие испанские с осуждением, как же дивчулю до слёз довёл, а карие итальянские с вопросом, когда ещё постреляем.

– Малгожата, это были переодетые немецкие диверсанты, они хотели взорвать тот поезд, что перевозил тысячу польских военных. Они не знали, что я владею немецким и проговорились, типа, надо их всех убить, а то они помешают взорвать паровоз с военными. И машины хотели потом забрать. Пришлось спасать ваших солдат и самих себя. Война! На войне убивают.

– Немцы? – одну руку убрала от покрасневших глаз.

– Нацисты. Фашисты! Они пришли на вашу землю убивать поляков. Они целую тысячу людей бы взорвали в этом поезде.

– А вы пан Отто? Вы же тоже немец? Вы своих убили? – второй глаз освободила.

– Я только по рождению немец, а всю жизнь жил в Испании. Там сейчас эти фашисты и плюс итальянские ещё убивают испанцев, которые захотели жить свободными, без всяких королей. – Даже сам себе поверил, так страстно и пафосно сказал.

– Но всё равно вы их всех убили и даже Ванья стрелял. – Отодвинулась чуть от продолжавшего гладить её по голове Хуана.

– А что надо было делать? Позволить им убить тысячу поляков и нас заодно, и вас пани Малгожата? – махнул рукой Брехт, ну, типа, чего убогим прописные истины объяснять.

Девушка потёрла глаза кулачками, поджала губки и вдруг выдала.

– Научите меня стрелять, пан Отто?

Твою налево. Ещё одна интербригадовка на его голову.

– Обязательно, пана Малгожата. Чуть позже, сейчас нужно ехать. Ванька, выдержишь ещё пару часов за рулём?

– Конечно, товарищ полковник, – по-русски ответил. Конспиратор хренов.

Слово полковник, оно и на польском не шибко отличается.

– Вы, пан Отто, полковник? – глаза ещё красные, но уже голубые и боевые.

– Полковник. Всё поехали, давай Ванька не отставай, – Брехт вернулся к Форду.

– Ласло, вот тут на карте по дороге, есть город или городок Ополе, садись за руль. Туда едем. Там, наверное, и заночуем. Нужно заправиться. Поесть, поспать.

Событие девятое

Мужик приходит к переводчику английского:

– Слушай, как правильно перевести фразу: "I don`t know"?

– Я не знаю.

– Вот, блин, никто не знает.

Это должно называться – невезуха. На въезде в город (в городок, в городочек) Ополёк стоял полицейский патруль. Возможна масса вариантов, событиям на переезде нашлись очевидцы, и они всё полиции про тёмно-зелёный «Мерседес» рассказали. Самый хреновый вариант. Ещё можно предположить, что просто началась война и для спокойствия граждан выставили на въезде во все города патрули. Просто бдить и своим бравым видом вселять в поляков уверенность в скорой и неминуемой победе Речи Посполитой. Это был самый хороший вариант. Между ними могло находиться ещё несколько десятков причин, зачем эти три человека на мотоцикле здесь окопались.

За рулём сидел Ласло, он увидел полицейских и вдарил по тормозам. Ешкин по голове, специально, чтобы к себе внимание привлечь. Хотя … Куда уж больше привлекать за ними такая машинерия едет. Она и без резких остановок привлечёт к себе внимание. Вот дебил он, нужно было, как все нормальные люди ездить по железной дороге. В поезде валяться на полке, чаёк попивать с печеньками, в очередь в туалет стоять. Нет, загорелось. И ладно, этих четверых он и сам застрелит, тогда уже нужно сильно извернуться, чтобы все это полякам своим объяснить. Так и пусть, но теперь на каждом перекрестке, что ли валить полицейских и солдат польских? Рано или поздно везение кончится. Да, даже не кончится, ещё же польско-советскую границу пересекать. На этой же машине и потом до Москвы на ней? Что там про колесо у телеги в Мёртвых душах у Гоголя. «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?». А доедет его «Мерс» до Москвы или сдохнет ещё в Харькове. Но вот до Казани точно не доедет, а ведь от Казани до Спасска-Дальнего в пять раз дальше, чем от Львова до Казани. Нет, не доедет это колесо.

– Поехали Ласло, чего уж теперь, – Брехт проверил демонстративно патроны в магазине.

– И эти немцы? – сжался парень.

– Нет, думаю, это настоящие польские полицейские, не стоит в них подозрения вселять этой остановкой. Мы едем по делам во Львов, ничего ни на каких переездах не видели. Сейчас остановишься перед ними, если будут тормозить, и сразу идёшь и говоришь всё это Малгожате. И пусть она выходит, будет переводить. Ласло, ну, поехали уже. – сунул пистолет в карман пальто.

Поляк нажал на газ и отпустил сцепление. «Форд» заглох.

– Ласло!

– Зараз. – Парень снова завёл машину и повторил всё с точностью. Машина дёрнулась и заглохла.

– Ласло?! – Брехт прямо пятой точку почувствовал, что пушной зверёк подкрадывается.

– Не можу.

– Плавно отпускай сцепление, не волнуйся. Всё будет нормально.

Лабес попробовал в третий раз. Тот же результат. На нервы больше пенять не стоит. Что-то со сцеплением. Весело. До полицейских метров двести.

– Так, Ласло, ковыряйся в моторе, ну, или, где там надо ковыряться, тебе виднее. Я пойду до поста с Малгожатой прогуляюсь.

– Strzelać (Стрелять) …

– Тьфу на тебя, займись сцеплением!!! Не буду я ни в кого стрелять.

Иван Яковлевич вышел из машины, от досады громко хлопнув дверью. Если честно, то иначе бы и не закрылась дверца, до нормальных замков американцы не додумались. Прошёл не спеша до стоящего в пяти метрах позади зелёного «Мерседеса», показательно вальяжным шагом шёл. Малгожату успокаивал. Тоже, как и брат, уже себе стрельбу в белокурой головке наверняка нарисовала.

– Пани Малгожата, давайте прогуляемся до патруля. У Ласло машина сломалась. Пообщаемся с полицейскими. Хорошо, – Брехт подал руку пани, помогая из машины вылезти на грязную дорогу. Дождь недавно прошёл. Вся в лужах, но хоть колеи нет, отсыпали щебнем и гравием потом сверху власти городка Ополёк.

Девушка шла, как на расстрел идут настоящие комсомольцы, с высоко поднятой головой и презрением на милом личике. Брехт опять прямо почувствовал надвигающуюся неприятность. Что этой пацанке восемнадцатилетней в её блондинистую голову взбредёт?!

– Малгожата, ты только про фашистов, что мы убили, ничего не говори, отведут в комендатуру или полицию и продержат несколько дней, пока всё не выяснят, а потом Ласло в армию забреют, а тебя на фронт в госпиталь, и там вас обоих убьют. Потому ничего кроме перевода. Вопрос – ответ, и даже не полслова от себя. Разумеешь?

– Но ведь ты, пан Отто, помог нашей стране. Это подвиг. Тебя и Ванья должны наградить.

Мать вашу, Родину нашу!

– Малгожата! Ласло заберут в армию и убьют. Ты этого хочешь? Нет? Тогда ещё раз повторяю, только переводи мои слова.

– Хорошо. Я постараюсь. – Губы надула. Жанна блин Девственница.

В полицейских польских званиях Брехт не разбирался вообще. Сам пан офицер представился.

– Podkomisarz (Заместитель комиссара) – судя по квадратикам на погонах – поручик, выбросил два пальца к фуражке, оглядел Брехта с дивчиной и продолжил, – Бартос Твардовский (Twardowski).

Брат, должно быть, нашему Твардовскому, как то и не задумывался Иван Яковлевич, что автор «Василия Тёркина» – поляк. Не сильно в это верилось.

«Брат» придирчиво снова оглядел подошедших и вопросительно поднял подбородок.

В документах испанских Брехт назывался Хуаном Barreras Барерас. Он уже начал доставать паспорт и тут дивчина выдала.

– To Pan Otto von Stieglitz. Małgorzata Labes-jego Tłumacz. (Это господин Отто фон Штиглиц. А я Малгожата Лабес – его переводчик).

Приехали.

Глава 4

Событие десятое

Вообще-то Винни-Пух не хотел жениться, но мысль о предстоящем медовом месяце сводила его с ума…

Брехт руку вынул из внутреннего кармана и стал хлопать себя по карманам пальто, изображая поиск документа. Сам же лихорадочно соображал, уже сумерки, какого чёрта здесь на почти пустой в это время дороге нужно полицейским? Могут быть по их души? Однако молодые парни вели себя спокойно. Рука уже самостоятельно полезла в правый карман за Вальтером. Брехт даже просчитал в голове движение. Карл Вальтер, создавая этот пистолет, одну серьёзную ошибку допустил, на кожухе нет рифления и передёргивать затворную раму, отправляя патрон в ствол, крайне неудобно, рука скользит по металлу. Написать потом нужно будет рацпредложение и отправить оружейнику. Но это потом. Сейчас нужно выхватить пистолет правой рукой и левой со всей силы дёрнуть на себя затворную раму, главное, чтобы рука, вспотевшая от волнения, не проскользнула. И стрелять потом прямо от живота, и в живот же офицеру, потом уже по двум капралам или как у них эти звания в полиции называются.

Рука потянулась, но Брехт смог её в последний момент остановить, в голове успел пусть плохонький, но план родиться, как попытаться не убивать патруль. «Но» было хоть отбавляй, только выстрелить же всегда успеет, попробовать надо. Иван Яковлевич, ещё раз охлопал, карманы, стукнул себя ладонью по лбу, типа, вот осёл забывчивый и опять полез во внутренний карман, вынул синюю корочку Испанской Республики и было дал её в руки этому Podkomisarz (Заместителю комиссара), но как бы передумал и поманив его пальцем прошептал, когда тот послушно приблизился?

– Пан офицер, odchodzić (отойдём). – Выучил похожее на русское слово, когда Ласло по малой нужде в кусты отпрашивался.

Пан Твардовский как-то недовольно или подозрительно сморщился, но за Брехтом последовал. Оба махнули руками, офицер помощникам, а Брехт девушке, чтобы за ними не шли. Версию-то полковник придумал, а вот как её донести до поручика этого, уж больно скуден запас слов.

– Пан офицер, – Брехт протянул ему паспорт, – Я не Отто фон Штиглиц. Я – Хуан Барерас. Пани соврачь, чтобы не женитчя. Разумеешь? – выбрал позицию так, Брехт, чтобы прикрыться от полицейских, что остались с Малгожатой хихикать, тушкой замкомиссара.

– Русский? – на языке родных осин вдруг спросил парень, продолжая разглядывать документы.

– Мать русская, отец испанец. Я – гражданин Испанской Республики. У меня бизнес, ну, завод по изготовлению станков деревообрабатывающих. Еду во Львов заключать договор с паном Иржи, он хочет строить завод деревообрабатывающий. – Фу, какую чепуху можно выдумать на скорую руку. Ничего, проверить не просто.

– У меня тоже мать из России. А почему пани Малгожата называет вас Отто фон Штиглицем? – поляк документ рассмотрел, закрыл, но возвращать не торопился.

– В этом-то всё и дело. Там в машине её брат. Машина у нас сломалась. Что-то со сцеплением, он видите, чинит, – Брехт ткнул пальцем в сторону «Форда» и задержал руку, предлагая полицейскому вернуть паспорт, но пан Твардовский руку с документом убрал.

– Так, что с Отто?

– Ну, понимаете, – Брехт сделал вид, что засмущался, – я женат, там, в Испании. А тут пани Малгожата … Я её сначала нанял в качестве переводчика, а потом закрутилось. Пришлось выдумать фамилию другую и сказать, что я немец. Ну, вы же молодой, пан поручик, должны понимать.

– Вы что обещали на ней жениться? – и глаза почти злые, обиделся за Польшу и полячку -пани Малгожату. Валить придётся. Молодой жалко его. Двое других тоже пацаны. Кто там? Геката, помогай.

– Ну, так получилось …

– Вydło po hiszpańsku. – произнёс вполголоса Твардовский. Думал, не поймёт Иван Яковлевич, а, может наоборот, нарывался, понять-то несложно, скотиной испанской обозвал.

– Что вы сказали, пан офицер? – открыто, как мог, улыбнулся Брехт.

– Держите документы и езжайте, вон, ваш водитель, починил машину. – Полковник оглянулся, и, правда, «Форд» заурчал и тронулся, за ним покатил и «Мерседес».

Брехт, махнул рукой Малгожате и пошёл наискосок дороги, навстречу машинам. Шёл, чувствовал спиной презрительный и враждебный в то же время взгляд полицейского, и муторно было на душе. Словно оплевали. «Ничего же не сделал? Обидно, понимаешь!».

Малгожата шла, оглядываясь на весёлых молодых полицейских. Ручкой махала. Ещё и это покоробило. Нет, не ревность, но какое-то собственническое чувство карябало душонку хапужную. Не зъим, так понадкусываю.

Уселся в «Форд» и проезжая мимо полицейских тоже ручкой помахал и поулыбался. Не отсохнет рука. Пронесло же. Спасибо Гекате. Какие там ей подношения делают? Дороги в Спасске-Дальнем заасфальтируем! Столбики с указанием километров до Москвы вкопаем.

В городке была одна гостиница. Больше на барак походила, хоть и из кирпичей сложена, и даже с мезонином, но непропорциональное строение, длинно и низкое. Словно, вагон поезда кирпичом обложили. И мезонин на фоне этом дико смотрелся. Внутри тоже вагон поезда. Длинный коридор и каморки на два человека с одной стороны зелёными дверями заманивают усталых путников. Отель «Schronisko wędrowca» оказался без ресторана, а есть хотелось после целого дня питания бутербродами с салом очень и очень.

– Как переводится? – поинтересовался Иван Яковлевич у Малгожаты, – Да, спроси у хозяина, где можно поесть.

– «Приют странника», – устало улыбнулась девушка и пошла пшекать с грузным мужчиной, который выполнял в бараке с громким названием «Отель» все работы, и администратором был, и портье, помогал Малгожате чемодан с её нарядами тащить, и горничной, принёс всем по одеялу, когда Брехт поинтересовался, не холодно ли у них ночью, топят ли. Ответ очевиден, топить печь хозяин в самый разгар весны из-за пятерых пацанов не собирался.

– Он говорит, что на главной площади есть кафе, оно работает до девяти вечера, если мы поспешим, то успеем, – поделилась добытой информацией девушка.

Иван Яковлевич глянул на раритетный брегет. Половина девятого, и действительно поспешать надо.

Событие одиннадцатое

Я всегда правильно выбираю пельмени в магазине. Твёрдые – спелые.

Где купить низкокалорийные пельмени для ночного перекуса?

Успели поесть, дали те самые знаменитые белорусские драники картофельные со сметаной и что-то похожее на омлет, только с мукой что ли, и пересолёный. В общем, что ели, что музыку слушали. На слово котлета или шницель отреагировал официант неожиданно – ругаться начал. Не стал Брехт вникать в чужие проблемы, купили хлеба булку, расплатились и ушли. Перед входом стояла толпа местных и разбившись на две кучки затевала драку. Точно, валить надо. Обошли горячих польских парней стороной. Вернулись и нормально выспались, под двумя одеялами и не холодно совсем. Утром соорудили себе бутерброды с остатками лабесовского сала и тронулись в путь. Патруль был и с этой стороны городка, но теперь проинструктированная Малгожата ничего вообще не говорила, только улыбалась. Посмотрели паспорта и справку у Хуана и отпустили с богом. Так и сказали:

– Jedź Pan Juan z Bogiem (Езжайте, пан Хуан, с богом).

Указатель на дороге гласил, что если ехать прямо, то через девяносто километров будет Катовице, а ещё через восемьдесят древняя столица Польши – город Краков. Прямо и поехали. Ночью опять был дождик и дорога сырая, глина и прочая грязь липнет на колёса, машины на поворотах идут юзом. В очередной раз Иван Яковлевич проклял затею с поездкой на «Мерседесе». Хорошо хоть догадался грузовичок прихватить. Два раза он зелёное чудо, ставшее жёлто-коричневым, из колеи глубочайшей вытаскивал. Сами без лебёдки бы и не справились. Катовице проехали насквозь, не останавливаясь, только на выезде у заправки был патруль полицейский. Вот там и заправились, и перекусили в придорожной корчме, которую посоветовали полицейские. Тут были солидные дядьки, на зачуханный немецкий автомобиль ноль внимания, проверили паспорта и культурно объяснили, где заправиться, где самим заправиться замечательным печёным гусем, и, где свернуть правильно, чтобы попасть на Краков, а не упилить в Олькуш. Панам ведь не надо в Олькуш? Там свинец добывают и пыль такая ядовитая, что все выздоравливают как мухи. И серые все ходят словно ведьмаки. Точно вам не надо в Олькуш?

– Dzięki panie policjancie (Спасибо, пан полицейский), – протянул Брехт стражам порядка сто злотых. Злотый это половина рейхсмарки, не большие деньги, но и не малые.

Не отнекивались, вырвали прямо из рук купюру с огромным зелёным дубом и ручкой помахали. Так и ехали до самого Кракова, из грязи «Мерседес» вытаскивая, один раз и «Форд» сел на брюхо, пришлось наоборот немцем американца дёргать. Словом, приехали в столицу, бывшую в обед, а сил на дальнейшее путешествие просто нет. Иван Яковлевич прикинул по карте, ещё триста километров до Львова. Блин, в двадцать первом веке промчались бы за три часа и даже не устали. А тут, точно целый день уйдёт. Потому, решили в Кракове заночевать, особо спешить теперь уже некуда, можно набрать газет почитать, а ещё обменять все рейхсмарки на злотые. А то тот мизер, что старый Лабес поменял им, полностью закончился в кафе, где гусь и вправду оказался замечательным. Одна хрустящая корочка чего стоит.

В банке, когда узнали про сумму в двадцать тысяч марок, сначала за голову схватились, но вызванный управляющий – солидный такой мужичок с брюшком, покарябал рейхсмарку, с номиналом тысяча, ногтём, хмыкнул, пшикнул на прочих панов и панёнок, и через десять минут они вышли из банка с мешком денег. В прямом смысле этого слова, с огромным мешком джутовым, набитым мелкими польскими банкнотами, почти не было банкнот в сто злотых, десятки и пятёрки. А ведь сумма не малая получилась, больше сорока тысяч злотых.

С таким мешком и завалились в отель «Polski Pod Bialym Orlem», что Брехт сам перевёл, как «Польша под сенью белого орла». Отель для богатых. Так, а они кто? Сняли три номера на ночь, один люксовый для Ивана Яковлевича и два двухместных для Лабесов и интербригадовцев. Время обеденное, быстро помылись и спустились в ресторан. Всё как в лучших домах Лондона, Дели и Конотопа, официанты с белым полотенцем через руку, бабочки на них шкодные, усики тоненькие у всех. Цивилизация, не хухры-мухры. Спросили у усатенького борща. Есть! Бинго! А то сто лет не ели. И принесли быстро. И сметана есть у братушек. Нет, это просто в рай попали. Называлось блюдо «Красный борщ» (barszcz czerwony). И борщом не является «это» вообще. Хрень полная. Просто свекольный бульон. А там ничего. Как ни ловили, ни картофеля, ни мяса, ни даже простой капусты. Вот тебе и рай, только для веганов.

– Что это? Где мясо? Положить забыли? – позвали официанта.

– Может вам тогда нужно "Борщ красный с ушками" (Barszcz czerwony z uszkami)? – Понял усатенький обманщик и кайфоломщик.

– Тащи с ушками, только, чтобы мясо было, – Малгожата пшекала довольно долго.

Ушёл, и минут пятнадцать, кроме морса и хлеба на столе ничего не было. Потом принёс официант «борщец с ушками» и очередной шок. Оказалось, что это не только полная хрень, но ещё и когнитивный диссонанс.

Ушками поляки называют обычные пельмени с различной начинкой. Свекольный бульон этого борща тоже был довольно острым и, кроме ушек, в этом бульоне больше ничего не было. То есть, взяли мелкие пельмени и залили свекольным бульоном. Зачем? Лучше бы отдельно пельмени принесли. Но голод не тётка, умяли маленькую тарелочку и не заметили. Все потребовали продолжения банкета. Даже Малгожата, хоть машины из колеи и не тягала. Берегли даму.

– Стоять. Бояться. Милой, ты брось в миску две порции этих ушек, а бульона чуть плесни, а сметаны три ложки. И так всем. И хлеб есть белый? Кислый у вас ржаной. Есть? Неси. И водочки можно мне и вот этим двоим, а девушке и вьюноше по бокалу красного вина не сильно крепкого.

Вылезли из-за стола, можно сказать, под аплодисменты обслуживающего персонала, потом ещё раз то же самое заказали. Недельную выручку им на этом борще сделали. Третья порция Брехту даже понравилась, есть какой-то изыск из красной жижи пельмени вылавливать.

Событие двенадцатое

О светлом будущем заботятся политики, о светлом прошлом – историки, о светлом настоящем – журналисты.

Газеты Ивана Яковлевича порадовали. Англичане молодцы, не отнять. Сволочи, конечно, последние, и всё норовят чужими руками делать, но … Вот в этот раз своими руками дали Гитлеру серьёзную пощёчину. Пиндосы нанесли бомбовый удар по Гамбургу. Потеряли целую кучу самолётов, но своего добились, разбомбили в пух и прах верфи «Блом унд Фосс», на одной из которых был заложен тяжёлый крейсер «Адмирал Хи́ппер». Нет больше ни верфей, ни «Адмирала». А ведь это монстр. Полное его водоизмещение – 18 210 т. Длинна 205 метров и ширина 21,3 метра. Главный пояс бронирован 80 миллиметровой броней. Мощность всех четырёх машин «Адмирала Хи́ппера» – 132 тысячи лошадиных сил, а скорость хода – 32 узла или 59,3 км/ч. Монстр! И теперь монстр на дне. Его достанут, это понятно, немцы народ упёртый, но, сколько теперь ещё времени и денег потребуется, чтобы сначала привести его в порядок, а потом доделать. На этой же верфи стоял ещё один монстрик Гитлера. Линкор «Бисмарк», который создавался как наследник «карманных линкоров» и в основном предназначался для ведения рейдерских операций против торговых кораблей. Корабль был не на плаву и пострадал меньше, если верить газетам. Однако пострадал, да и верфи разрушены. Два этих корабля теперь не будут охотиться за кораблями северных конвоев, ну, если Вторая Мировая война всё же будет.

Гитлер бомбит Францию, но продвинулись немцы всего на несколько километров, взяли Страсбург и упёрлись в линию Мажино. Или не додумались атаковать через Бельгию, где скупердяи французские почти не построили укреплений, а, может, нет гениального стратега Манштейна и некому разработать в Германии удар через Ардены. Тем не менее, немцы уже неделю ломают себе зубы о сплошную полосу укреплений, что работящие французы понастроили. И с бомбёжками всё хуже, опять же, если верить польским газетам. Зенитки наловчились сбивать «лаптёжников» и «тетушек Ю», а с учётом того, что куча самолётов у Германии в легионе «Кондор» и их из Испании теперь придётся гнать через территорию враждебной Франции, то о них можно и позабыть, их там русские и испанцы без подвоза новых и без подвоза горючего, и запчастей перемножат на ноль. Заводы работают и новые самолёты делают, но если французы их будут сбивать быстрее, чем немцы клепать на заводах, то это ведь другой расклад.

А вот в Польше не всё так радужно. Скорее всего, правда, это можно узнать только из косвенных оговорок, немцы движутся к Познани. Тоже неспешно. По пятьдесят километров день не проходят. Войско Польское огрызается, но немцы наступают. Поляки под давлением Англии войну-то Гитлеру объявили, но отмобилизоваться не успели, войска двинуть к границе тоже. На что вообще надеялись, ну, хотя англичане своего добились – Германия опять воюет на два фронта.

Брехт добился большего. Не будет «Мюнхенского сговора». Прочитав газеты, Иван Яковлевич такой вывод для себя сделал. Война больше месяца не продлится. Подпишут мир, все останутся при своих. И взбешённый таким феерическим провалом Гитлер бросится ещё быстрее наращивать мышцы стальные. Как бы и не надорвался, но теперь уже точно в июне 1941 года Великая Отечественная не начнётся. Значит, они с Толстым были не правы, историю, как раз делают личности. Нет Манштейна и не попёрло у немцев, есть Брехт и война началась на год раньше и совершенно по другим лекалам. Вот вам и «буря в стакане», дорогой Лев Николаевич.

Иван Яковлевич отложил газеты. Остальные более подробно можно и вечером почитать. Сейчас у них запланирован поход в антикварные магазины, всё же хотел Брехт оставить себе эти двадцать тысяч рейхсмарок или сейчас – сорок тысяч злотых. Пусть и не в виде чего полезного, но хотя бы картины прикупить или какие дорогие старинные кубки с кучей самоцветов. Ну, а отберут в СССР, так можно будет потом коту говорить: «Всё, всё, что нажито непосильным трудом. Два пиджака замшевых …».

Правда тут его Малгожата своим чириканьем на один интересный план надоумила. Не ход конём, так, «контргамбит» против Ежова. Нет, убивать не будет. И без него расстреляют. Хитрая хитрость одна.

Глава 5

Событие тринадцатое

– А вот бы накупить китайских часов по дешёвке, на машине времени махнуть в прошлое лет на 20, там их загнать по высоким ценам и накупить на полученные деньги доллары по 60 копеек!

– Или лучше изобрести такую машину как Ксерокс только для предметов, а потом взять кусок золота, и ксерить его… ксерить!..

– Так, господа министры… ещё будут предложения по оздоровлению экономики?

Поход по антикварам можно назвать неудачным. Можно, если не одно но … Совсем не главный по тарелочкам Брехт был в живописи. Как все люди двадцать первого века был в «Эрмитаже», был в «Русском музее» и на нескольких выставках, как москвич ещё и чуть больше остальных средних жителей России, наверное, но отличить не самые известные картины и назвать автора по манере письма, конечно не мог. Может быть, ему подсунули копию, может просто выдали одну картину за другую, а может, ведь, и правдой оказаться. Картина называлась: «Подавление индийского восстания англичанами». Пустынный такой пейзаж с хмурым небом и бравые английские солдаты в красных клубных пиджаках привязали к пушкам доисторическим с огромными колёсами индусов, судя по одеждам, и готовятся пальнуть. Не самый главный и по историческим тарелочкам Брехт, но должно быть – подавление «восстания сипаев».

Продавец и хозяин магазина – еврей. Вот, как их на картинках рисуют, в шапочке – ярмолке. С горбатым носом и кучерявой головой. По-русски говорил совершенно без акцента. Должно быть, сбежал бедняга от большевиков. Звали, понятно, Мойша. Мойша Абрамович. Предок, всяко разно, фаната «Челси». Запросил за картину десять тысяч злотых. Брехт посмеялся и пошёл к выходу. Вообще, магазин не подвал, как обычно, а первый этаж в двухэтажном большом доме с мезонином чуть не в центре Кракова. Именно это и вселяло надежду, что картина подлинная и именно кисти Верещагина. Не бедный человек пан Абрамович, если может себе такой дом и магазин позволить держать в центре бывшей столицы Польши.

Брехт сначала долго ходил вдоль стен, даже присмотрел одну картину с таким средиземноморским пейзажем и кусочком синего моря. Солнечную. А потом, как бы совсем и не интересуясь, спросил, а чего, родной, есть ли у тебя русские художники, говорили через переводчика Малгожату на немецком, ну, первую минуту, потом сам хозяин перешёл на немецкий, и немецкий такой же плохой, как и у Брехта с кусками из идиша. Иван Яковлевич под нос проговорил:

– Не мне одному нужно произношение поправить.

По-русски проговорил. И тут Мойша уже на русском и говорит:

– Так давайте не мучить девушку и себя, и будем говорить на языке товарища Пушкина.

– По-французски что ли? – решил пошутить Иван Яковлевич.

Посмеялись, и Мойша подвёл Брехта к этой картине. Нет, не понравилась. Уныло, и жалость к белым индусам, если честно, не вызывает. Но если верить Абрамовичу, то это Верещагин. Вернуть решил полковник его на родину. Хватит шастать по заграницам.

Про Верещагина как-то в одном из музеев рассказывала красивая экскурсоводша интересные всякие вещи, и одну фразу Иван Яковлевич запомнил, на себя спроецировав, тоже ведь холерик. Дословно не помнил, но примерно так звучала: «Затаскают по участкам и канцеляриям. Я ведь по живости характера способен буду кому-нибудь и в харю плюнуть, и в рожу дать». Это он кому-то там сказал, вернувшись из Индии, посмотрел на русскую действительность и назад отбыл. И долго там ездил по стране слоновьей – рисовал.

Глядя на картину, Брехт вспомнил, что у индусов нашли англичане ахиллесову пяту. Смерти сипаи не боятся, и казнь их не страшит. Боятся совсем другого – необходимости предстать пред высшим Судьёю в не полном, истерзанном виде, без головы, без рук, с недостатком членов. После того, как тело пушками разорвали на части, хоронят потом вместе, без строгого разбора того, которому именно из жёлтых джентльменов принадлежит та или другая часть тела. Европейцу трудно понять ужас индийца высокой касты при необходимости только коснуться собрата низшей: он должен, чтобы не закрыть себе возможность спастись, омываться и приносить жертвы после этого без конца. А тут может случиться такой казус, что голова брамина ляжет на вечный покой около позвоночника парии. Сразу восстание на убыль пошло. Назвали этот способ казни «дьявольским ветром».

Услышав цену, Брехт, махнул рукой и двинулся к двери. Деньги есть, но цена запредельная. К тому же никакой гарантии, что подлинник. На секунду задержался, мазнув взглядом по средиземноморскому пейзажу, хотел уже спросить предка футбольного фаната о цене этой вещи, но тот сам оказался рядом.

– Эту картину отдам в подарок, если купите первую.

– За полцены …

– Семь тысяч.

– Четыре!

– Вы, уважаемый, не правильно торгуетесь, цену надо повышать, а не понижать! – опешил Мойша.

– Три.

– Нет, так мы не сойдёмся …

– Две с половиной.

– Я согласен на ваше предложение в четыре тысячи, – сдался старший Абрамович.

– А нет в пару к этой средиземноморине? – Ткнул полковник пальцем в понравившийся пейзаж.

– Отчего же не быть, вот же рядом совсем. Тысяча злотых. Кто-то из учеников Айвазовского.

– Пять тысяч за три картины? – на всякий случай переспросил Брехт.

– Себе в убыток.

– Заверните.

В соседнем магазинчики купили с Малгожатой ещё большую китайскую вазу. Ну, наверное, китайскую. Ещё не те времена, чтобы европейцы и сами китайцы научились такие здоровущие вазы подделывать. Утрачено пока искусство это. По слухам в те былинные времена у самих-то древних китайцев одна из десяти обжиг повторный выдерживала. Тоже обошлась в пять тысяч. Теперь её ещё бы не разбить, засунуть и без того в забитый багажник «Мерседеса». Да, нет, не войдёт, придётся в салоне на заднем сиденье везти. Будет Федька итальянский ехать всю дорогу с ней в обнимку, придерживать.

Событие четырнадцатое

В тюрьме. Проверяющий спрашивает заключённого:

– Почему вы здесь?

– Да видите ли… Как вам сказать…

– Так и скажите: почему вы здесь???

– Да потому что не ВЫПУСКАЮТ!!!

Во Львов въехали поздно вечером, почти уже ночью. Десять часов и темень. Луна за тучи спряталась, Солнце за горизонт. Звёзды темноты испугались, и тоже решили пропустить сей исторический момент. Потому «Мерседес» ехал впереди, у него фары настоящие, там зажигать свечку не надо, лампочки горели. Патруля с полицейскими на въезде в город не было, даже поинтересоваться не у кого, где можно на ночь устроиться. Ехал Брехт и головой вертел, всматриваясь в улицу, или вывеску хотел найти с гордым словом «Хотель», или припозднившегося прохожего, чтобы узнать у того, где можно переночевать. Попались эти две вещи одновременно. Стоял полицейский возле горящего окнами здания. А на здании и надпись требуемая имелась. Хотель «Атлас Делюкс». Здание точно делал архитектор, дворец целый. Четыре этажа, большие окна, не дешёвое, должно быть, заведение, на первом этаже ресторан, музыка играет, какой-то духовой оркестр наяривает. И полицейский на стрёме, точно тут и надо останавливаться, а то ещё угонят «мерс» зелёный. Станется с них, с поляков.

Остановились, поинтересовались у стража порядка, есть ли места свободные. Есть. А что за праздник, война же? Свадьба у сына прокурора. И сразу после свадьбы в армию идёт, добровольцем. Настоящий патриот. Спросил Брехт про то, не угонят ли их машину. Полицейский чего-то рявкнул, от чего Малгожата густо покраснела, даже в вечернем сумраке, только светом из окон разгоняемом, видно стало.

– Пан полицейский сказал, что все воры – приезжие, у них во Львове воров нет, – интерпретировала девушка ответ стража порядка.

– Спасибо, пан полицейский, – Брехт после целого дня за рулём вылез на землю, которая не качалась и Гекату поблагодарил. Почти ведь без приключений добрались до одной из целей.

Брехт давным-давно, когда Майдан на Украине случился, и там стали прославлять Бандеру и Шухевича, заглянул в Википедию и прочитал их биографии. Почти всё из памяти за кучу лет в той жизни и пять лет в этой стёрлось. Так, только ключевые вехи остались. Просто удивился тогда, мягкотелости поляков. Вот за свою доброту и получили Волынскую резню. Бандера был приговорён к расстрелу, но не привели приговор в исполнение. Ну, теперь Брехт попытается ошибку поляков исправить. А дело в том, что оба лидера украинских националистов сейчас сидят в тюрьмах. В разных, Бандера сидит под Варшавой, а Шухевич Роман Иосифович здесь во Львове. Обоих скоро выпустят. Прямо со дня на день. Хотя история чуть исказилась. В реальной было так: в ходе Львовского процесса над Степаном Бандерой и группой его сторонников в 1935 году Шухевич был осуждён на 4 года тюремного заключения. И проведёт он эти годы во Львовской тюрьме. В 1938 году будет выпущен в рамках всеобщей амнистии и выедет в Германию. Ну, и дальше понятно. Теперь из-за начала войны, вряд ли поляки амнистию объявят.

Степан же Андреевич Бандера после процесса был отправлен в тюрьму в Варшаву, потом перемещён в тюрьму «Святой Крест» (Свенты Кшиж), где-то неподалёку от Варшавы. Названия городка, в отличие от названия тюрьмы, в памяти не сохранилось, но Брехт надеялся выйти на кого-нибудь из местных представителей ОУН и узнать, где этот «Свенты Кшиж» находится.

Вся сложность заключалась в том, что в тюрьме устранить обоих лидеров ОУН не просто, на то она и тюрьма. Подкупить кого из охраны? Деньги могут и взять, а вот будут ли выполнять. Скорее всего, вместо этого сам окажешься в этой тюрьме и там уже соратники Шухевича тебя нафиг уконтропупят.

Но не всё так безнадёжно. Детективов в Светлом Будущем Иван Яковлевич насмотрелся и начитался. Был там один со схожей ситуацией. Интересный способ нашёл автор, чтобы расправиться со спрятавшимся в тюрьму убийцей. Попробовать решил полковник осуществить этот изыск мысли писательской на практике.

Только это всё послезавтра. Сегодня нужно устроиться в гостинице, вымыться, поесть и выспаться. Все великие дела нужно начинать утром в понедельник. Завтра воскресенье 17 апреля. Или по-польски Kwiecień, что означает цветок. Пока, не сильно похоже, весна в этом году получилась затяжная, и только-только начали почки набухать. Но кое-где по дороге уже почти распустившиеся цветы розовые на абрикосах видели. Красиво скоро будет. Слива зацветёт белыми шапками, абрикос розовыми, потом груша, вишня, яблоня. Вся Укр… А ну, да, Польша будет в цветах. И у них там, в Спасске-Дальнем, тоже яблони и груши зацветут. Вот. Нужно абрикосов молодых несколько штук выкопать, черешен, а то там этих деревьев нет, а климат должен позволить им перезимовать.

В Хотеле «Атлас Делюкс» свободных номеров было всего два. Всё позанимали приехавшие на свадьбу родственники прокурора. Не бедный прокурор и родственники. Только два самых дорогих номера остались. Пришлось Лабесов поселять в одноместный номер и раскладушку туда дополнительно заказывать. Застеснялась Малгожата на одной кровати со взрослым мужиком спать, хоть он и брат её родной. А Брехту с интербригадовцами достался двухкомнатный люкс. Правда, кровати тоже всего две. Ну, на земле спали вповалку, перетерпят пацаны одну ночь, потом гости съедут и Брехт переселится.

Помылись в тёплой воде, а вот с рестораном обломались. Весь заказан. Брехт попросил на вынос чего организовать, хоть объедки с барского прокурорского стола. Принесли тазик перловки с большими кусками мяса и свежий белый хлеб. Напоролись ячменя и пошли спать. Иван Яковлевич прямо отрубился, едва голову донёс до подушки.

Событие пятнадцатое

Хитрые и коварные врачи спрашивают, где болит, а потом давят туда и бьют молоточком!!!

– Скажите, коллега, а больной перед смертью потел?

– Да…

– Это хорошо…

Вокруг «Мерседеса» крутились любопытные. А там, где крутятся любопытные, рано или поздно появляются заинтересованные. Появятся и решат, что им эта хреновина зелёная нужней.

Брехт проснулся утром раненько, распинал интербригадовцев и заставил вместе с ним зарядку сделать, потом душ все приняли, вышли на улицу, а там толпа не толпа, но суетятся укро-поляки вокруг машинерии немецкой. Самые смелые даже потрогать норовят. И ведь что плохо, ночью опять был дождь, всю ночь, и грязь маскировочную с тёмно-зелёного чуда смыл. Сверкает, пусть и не на солнце, небо по-прежнему в тучах, но сверкает, один чёрт. Надо было меры принимать. Брехт вернулся в гостиницу и поинтересовался у администратора, а где на пару неделек можно домик снять и чтобы там большой гараж был или сарай на худой конец. Ласло ему перевёл требования и пан задумался.

– Две недели? Тысяча злотых и вам сдам свой дом, с одним условием, вы покатаете моих детей и позволите фотографу снять нашу семью внутри кабриолета с откинутым верхом.

Чудны дела твои господи.

– А вы пан …

– Томек, называйте так, – сухой как дистрофик мужичок ростом с Брехта протянул руку.

Пришлось пожать. Вообще, Иван Яковлевич старался с хроноаборигенами в близкие контакты по возможности не вступать. Тело Штелле не привито, а тут куча разных вирусов и микробов летает, и ползает по людям. И нет антибиотиков, да, вообще, лекарств почти нет. Даже Новальгин из Америки ему китайцы контрабандой доставляют.

– Пан Томек, а вы это время где будете жить? – тысяча, в целом, и не такие большие деньги. Пятьсот рейхсмарок, месячная зарплата Карла Энгельгардта.

– У нас во дворе есть флигель, пока там поживём.

– Хороший гараж?

– Не гараж – большая конюшня, мой отец выезд держал, сейчас брат тоже лошадей держит, но уже скаковых дюжину, конезаводчик, но это увлечение, а так он доктор, – не остановить было дистрофика Томека.

Стоп. Доктор. А вот с этого момента поподробнее.

– Договорились, пан Томек. Чем быстрее переедем, тем лучше, но мой двухместный люкс за мной и оставьте. Тут у вас неплохо, горячая вода, радио. Газетный киоск рядом и ресторан под боком. А вот мои товарищи и машины побудут у вас. Это далеко?

– Не очень. Недалеко от тюрьмы на Лонцкого. Тихое местечко. Вам понравится.

– Тюрьма это хорошо, значит рядом полиция?

– Точно так, вельможный пан, прямо в здание тюрьмы есть полицейский участок. – Обрадовался заключённой сделке поляк.

Сели в машины, прокатились до домика Томека Крутицкого. Особняк целый и через крытый переход ещё и флигель. Имея такое богатство нуждаться так сильно в деньгах, что на две недели переехать всей семьёй в две небольшие комнатки. Пан Томек объяснил, что дочку замуж выдают, нужно большое приданое. За богатого заводчика отдают девочку. Брехт в пол уха слушал, всё решал, как перейти к вопросу брата. Ему нужен для двух дел был медик. И тут сам Крутицкий о нём заговорил, дескать брат денег-то даст на свадьбу, доктора много зарабатывают, особенно зимой и весной, но берёшь ведь чужие, а отдавать приходиться свои.

– А что, пан Томек, у вас брат в больнице работает или у него частная практика?

– И то, и то, и в больнице людей принимает, он терапевт, и на дому, а если надо, то и сам к больному прогуляется. Конечно, если больной того заслуживает, – и пан администратор отеля потёр пальцы в универсальном жесте.

– У меня шею дёргает иногда, могу я к нему обратиться? – закинул удочку Иван Яковлевич.

– Конечно, были бы злотые, он, кстати, недалеко живёт, на вашей машине и за пять минут доберётесь.

– Завтра, сегодня же выходной. – Брехт повернулся к соратникам, – Так парни, давайте переселяйтесь, а мы с пани Малгожатой прогуляемся по городу, купим свежих газет и она мне их в номере у меня переведёт, а в шесть вечера приезжайте в ресторан отеля, поужинаем и заберёте Малгожату. Там и план на завтра обсудим. Да, Хуан, Федька, вы не болтайтесь по городу без Ласло, да и с Ласло шибко не болтайтесь. Отсыпайтесь лучше в этих графских развалинах. – Брехт согнул руку, – Пани Малгожата, пройдёмте. Цепляйтесь.

Глава 6

Событие шестнадцатое

– Больной, просыпайтесь, сейчас температурку померяем, свечечку поставим…

– Доктор, может не надо, у меня ещё с прошлого раза подсвечник болит…

Доктор Влодзимеж, что перевела Молгожата, как «мирный правитель», был полной противоположностью своего брата Томека Крутицкого. Докторам с таким субтильным строением, как у пана Томека больные доверять не будут. Сам вон, еле живой, разве такой вылечит?! Доктор должен быть плотненький и с ямочками на чуть-чуть пухленьких щёчках. А ещё из халата или пиджака цивильного должно намечающееся пузико чуть выпирать, и на этом пузике на толстой золотой цепочке обязан висеть золотой же брегет, солидной швейцарской фирмы. Доктор должен брать больного за пульс одной рукой, а второй отщёлкивать крышку, инкрустированную камешками самоцветными, на золотых часах и под мелодичный перезвон механизма, что швейцарские гномы в него умудрились впихнуть, отсчитывать биение и наполнение, наблюдая за секундной стрелкой. Вот она десять секунд пробежала, доктор должен брови насупить, глаза чуть закатить и в уме это «пятнадцать» на шесть умножить.

– Да, уважаемый, а пульс-то частит. Кровушка в вас плохая. Ну, ничего, мы вам сейчас пропишем пиявочек, в аптеке приобретёте и назад ко мне. Нет-с дома не держу. Последствия? Ну, небольшие шрамики на животике останутся, так вам не шестнадцать лет и вы не юная графинюшка, чтобы о чистоте кожи на животике заботиться, вы взрослый, уважаемый член общества. Прокурор. Весь город вас знает, но не будут же добропорядочные жители Львова вам рубаху на животе расстёгивать и проверять, есть ли там небольшие шрамики. Не о том вы думаете, уважаемый пан прокурор. О здоровье в вашем возрасте нужно думать. Пиявочки с вас лишнюю кровь отсосут, а взамен по доброте душевной впрыснут в вас соки свои, кои поднимут все жизненные функции вашего драгоценного организмуса на недосягаемую для прочих смертных высоту. Шесть процедур с пиявочками и вы снова, как молодой козлик, будете прыгать и на козочек юных посматривать, а то и пошаливать. Козёл похотливый? Ну, что вы, пан Виктор, это не похоть, бог так распорядился, что мужчина непременно должен своё потомство для продолжения рода в разные, так сказать, руки (хаа-ха) пристроить. Куда нам против его воли переть?! Прости господи.

Вот таким должен быть доктор, чтобы к нему больные спешили. И кровные злотые, не чинясь, вываливали из карманов. Таким пан Влодзимеж Крутицкий и был. Брехт сидел в коридоре и через толстенную дубовую дверь и не слышал этого разговора, догадываться только мог. А вот, что там сидит тот самый прокурор, что играл в их отеле свадьбу сына-добровольца, это точно. Потому как пан доктор сам вышел встречать уважаемого прокурора в коридор и сам проводил его в кабинет. Дело происходило в доме брата дистрофика Томека, в доме самого доктора. Принимал пан терапевт страждущих у себя по понедельникам и пятницам, а в остальное время в городской больнице, так на табличке, на двери кабинета, было написано. Понедельник и был, всё правильно.

Брехт пришёл на пару минут раньше прокурора, но где немец-перец-колбаса, и где заслуженный пан прокурор. Принял его пан Влодзимеж без очереди. Ничего, не меряться же пиписьками с прокурором больным, когда сам на птичьих правах тут и здоровый к тому же. Прокурор же по лицу видно – больной. Болезнь Брехт, хоть дипломированным врачом и не был, но определил с ходу. Похмелье жесточайшее. Как же, два дня не просыхал. Да и ничего страшного, не каждый божий день сына женят на мильонщице.

Болезный вышел через двадцать минут, Иван Яковлевич всё это время, разговор с врачом в голове прокручивал. Нужно одну вещь провернуть и при этом, чтобы доктор в этот же день его в полицию не сдал. Кто их этих поляков поймёт, тем более, когда прокуроры города у них друзья и пациенты. Но других докторов Брехт не знал, этому хоть пан Томек позвонить утром должен был.

Доктор провожать прокурора похмельного сам вышел, посмотрел, как скрывается тот за дверью и соизволил перевести взгляд на полковника.

– Пан Барерас? – спросил и голову чуть наклонил, оценивая возможности потенциального клиента. Улыбнулся довольно, ну, да и почему нет, Брехт по французской моде одет. Так в Париже одевался. От их кутюр.

– Welche Sprachen beherrschen Sie, Herr Doktor? (А какими языками вы владеете, пан доктор?) – Иван Яковлевич раскрываться перед Молгожатой не хотел, – спросил на немецком.

– Латынь, немецкий, русский, учился в Санкт Петербурге. У вас странный акцент, Pan Bareras, или господин?

– Давайте на немецком, действительно, мои предки со Страсбурга, а я всю жизнь прожил в Испании, – ну, вот надобность в переводчице отпадает.

– Пройдёмте, херр Барерас. Переводчик нам не понадобится, девушка может пройти в приёмную, там есть пара женских журналов из Франции. Ей, должно понравиться. И есть несколько медицинских журналов. Брат сказал, что пани Молгожата учится на медика, пусть почитает, пока мы будем вашей шеей заниматься.

В кабинете не пахло карболкой и прочими медицинскими хренями, Свежий воздух влетал через приоткрытую форточку. За ширмой белой кушетка находилась, наверное, не видно, но должна же быть. А для посетителя напротив стола было мягкое венское кресло с причудливо изогнутыми ручками и ножками.

– Итак, герр Барерас, я вас внимательно слушаю, – пан Влодзимеж указал на мебельный изыск.

– Начну с конца. Мне нужно сломать ногу.

Событие семнадцатое

Приходит муж поздно домой. Жена смотрит на него презрительно и говорит:

– Опять по шлюхам ходил, гад?

– Ну что ты, милая, у меня алиби.

– Будешь с кем попало …, ещё и не то подхватишь!

Молгожата надоумила. Не специально, Морщила там прекрасный лобик и выдумывала, как отмазать товарища Брехта от кровавых ручонок (ну потому, что мелкий совсем, а какие руки у мелкого – ручонки) Ежова Николая Ивановича, которого неделю назад назначили, ни много ни мало – Народным комиссаром водного транспорта СССР.

Почему? Ну, наверное, потому, что именно этот необразованный человек организовал строительство Беломорканала. У Сталина же как – тянешь воз, вот тебе добавка, не тянешь, пожалуйте в другое место. Не будем уточнять … Ежову пока добавку дали. Осталось недолго. В августе 1938 года первым заместителем Ежова по НКВД СССР и начальником Главного управления государственной безопасности будет назначен Лаврентий Павлович Берия. Но до августа нужно будет дожить. А что по возвращению в СССР его в НКВД потянут, даже и сомневаться не приходится. Захотят же поинтересоваться, а где это вы товарищ, да нет – «гражданин» Брехт пропадали столько времени? И на в морду, а потом по гениталиям с размаху ногой в кирзовом сапоге. Не сильно хотелось. Да даже совсем не хотелось. Если честно, то там ведь и к Сталину, наверное, вызовут, всё же начудил в Испании не по-детски и представлен к награждению орденом «Ленина» и к присвоению звания – «Герой Советского Союза». Но вопрос: «А чего это вы вместо того, гражданин Брехт, чтобы спешить за наградами, позволили себе пару месяцев по заграницам шастать?» оставался. Уж не завербовали ли вас немцы? В школе Абвера учились? И на по печени. Нет, совсем не хотелось, но мыслей, как отмазаться не было. Говорить правду? Ну, это за гранью. Как объяснить выбор жертв и вообще, кто поручал вам, дорогой Иван Яковлевич, начинать Вторую Мировую, не слишком ли мало звание для такого ответственного шага? Маршала, вам, что ли, присвоить? Или расстрелять?

И тут сама того не ведая весело чирикая и вспоминая, как училась в медицинском университете в Познани, Молгожата надоумила. Рассказала, как у них уволили преподавателя, за то, что он выдавал липовые справки о болезнях. Бинго. Нужно заболеть!!!

А что за болезнь может длиться два месяца. Тиф? Да нет, все инфекционные болезни – это двадцать один день. Или это карантин двадцать один? Неважно. Всё одно не два же месяца, кроме того, вон, вы какой ладный, гражданин Брехт, после тифа по-другому выглядят. По тощее. И волос у вас долог. Нет, побриться под Котовского можно, а мышыцы куда девать, есть прекратить. Не вариант.

Думал-думал и придумал. Нужно ногу сломать. И перелом должен быть открытым. Вот с открытым переломом два месяца – это нормальный срок. И как он красиво с сучковатой тросточкой в кабинете у Сталина или Калинина будет смотреться. Истинный герой. Не долечился и сразу в бой. Настоящий коммунист. На тебе ещё медаль. А нет. Медалей ещё не придумали. Одна только есть: Юбилейная медаль «XX лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии». В этом году зимой ввели. Но приколоть её к груди своей широкой Иван Яковлевич никак не сможет. Не положена она ему. Там строго в положении сказано: «Юбилейной медалью «XX лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии» награждаются лица кадрового командного и начальствующего состава Красной Армии и Военно-Морского Флота:

прослужившие в рядах РККА и ВМФ к 23 февраля (день Красной Армии) 1938 года 20 лет и заслуженные перед родиной участники гражданской войны и войны за свободу и независимость отечества, состоящие в кадрах РККА и ВМФ;

награждённые орденом Красного Знамени за боевые отличия в годы Гражданской войны.

Где ему в герои Гражданской войны, в восемнадцатом году ему девять лет было. Сыном полка и то не скажешься. Не двадцать лет же сыном полка был. Жаль, медаль красивая.

Ладно, к ноге вернуться стоит. Ломать по-настоящему не обязательно. Нужно найти врача и получить от него справку, что лечил герр Барерас открытый перелом во Львове и передвигаться не мог. На вытяжке лежал. Рентгеновский снимок ещё присовокупить, если их уже делают во Львове и главное – нужен шрам на ноге. Ну, раз это открытый перелом, то кость торчала из ноги, порвав кожу и мышцы. Снимок и справка не подтверждение, в НКВД дураков не, а вот в плюс к ним шрам правильный на левой ноге, или лучше на правой. Нет, на левой пусть. Так вот шрам правильной формы и справка и снимок – это почти доказательство.

– Как простите, пан Барерас. – Не округлил глаза, не отшатнулся, наоборот приблизился доктор Влодзимеж, опасаясь видимо, что ослышался.

Брехт медленно, взвешивая каждое слово, чтобы не наговорить лишнего, объяснил, что ему надо и, не говоря – зачем.

– Скальпелем, кожу разрезать так, чтобы было похоже на открытый перелом, и потом зашить суровыми нитками, или чем вы там шьёте. Только инструмент прокипятить перед этим и нитку и потом йодом обработать. Шрам должен быть видимым, и чтобы специалист решил, что это именно последствия открытого перелома, – закончил Иван Яковлевич под настораживающее молчание пана Крутицкого младшего.

– А можно полюбопытствовать, зачем вам это герр Барерас? – ожидаемый вопрос.

– Полюбопытствовать можно, получить правдивый ответ сложнее. Не беспокойтесь, это не шпионские игры и не создание алиби преступнику. Это семейные дела. А, ладно, скажу, только вы дайте, пан доктор, честное слово, что об этом не узнает Молгожата.

– Молгожата? При чём тут она? – мотнул головой Крутицкий.

– Ну, у меня жена в Испании. И я её взял в жёны с большим приданным, и там батюшка ещё её богатый человек. А я тут задержался в вашей прекрасной стране, ну, вы понимаете. В общем, без перелома ноги отец моей жены может выгнать меня на улицу, как шелудивую собаку. Мне нужно железное, все же, назовём это «алиби», что я не мог два месяца назад вернуться в Испанию. Справка нужна от, скажем, двадцать девятого апреля.

– Нда, такого я ещё не слышал. Про это целую книгу можно написать. Снимок нужен? Снимок? Во Львове нет такой аппаратуры, точнее, она есть, но прибор сломан, а починить некому. Что-то по электрической части …

– Можно поинтересоваться, пан доктор, а где аппарат? – перебил его Брехт.

– У нас в больнице. А вы электрик пан Барерас?

– Ну, не то чтобы электрик, но посмотреть могу.

– Давайте так, герр Барерас, если почините аппарат, то я делаю вам эту операцию бесплатно, если нет, то тысяча злотых, ну и, сами понимаете, снимка не будет.

Событие восемнадцатое

Как-то пришёл домой пораньше, в комнате незнакомый мужик. Ну, я и огрел его табуреткой по башке. Оказался электрик из ЖЭКа. Теперь жена пишет, что в квартире темно. А в колонии уголовники дали мне кличку Выключатель.

Скоро сказка сказывается, да … Ну, вы знаете. Аппарат стоял в углу и был ещё и хламом завален. Брехт укоризненно покачал головой и ткнул пальцем, типа, довели страну, засранцы. Они, эти засранцы, улыбнулись, не чувствуя за собой вины. Это всё пан Кошек, он главный по тарелочкам.

– И где пан Кошек?

– Так помер, чахотка.

Твою налево, он тут на аппарат кашлял палочками Коха, сколько они могут в каком-нибудь виде храниться? Какие-то цисты есть? Нет, это из огня, да в полымя.

– Помощник нужен. Есть украинцы? Я их язык чуть понимаю.

– Этого добра, герр Барерас, как грязи. Какой специальности pomocnik вам нужен?

– А электрика можно? – сказал и подумал, а чего не электронщика попросил. Дали бы?

– Чего же нельзя, вон Микола есть, Кравчук. Подойдёт? – пан директор махнул рукой и из толпы зрителей вынырнул чернявый хлопец с красным носом.

– Подойдёт. Всё. А, нет, стойте. Нужны вёдра с водой, мыло, и что-то типа веника, да, вот веник и подойдёт. Мягкий. Теперь все, кыш и не мешайте. Удалите, пан директор любопытных. – Любопытные загудели. Зрелища лишают, не каждый день вениками рентгеновские аппараты ремонтируют.

Помолились. Почесали репу, прошлись веником, убрали прошлогодние засохшие арбузные корки, снова помолились, и преступили к ремонту. Проверили проводку. Работает. Вовнутрь пока не полезли, как там устроен этот пепелац, Брехт не знал от слова совсем. Открыли коробку, куда шнур входил. Прошлись веником и протёрли спиртом. Микола трудился, Брехт до протирания не полез. Бациллы! Нет, чуда не произошло. Полковник посмотрел на катушки, на лампы, что-то знакомое. Семён Семёныч! Да это же обычный выпрямитель, ну, ладно не обычный, а очень навороченный, но древний. Сейчас при современных лампах, можно в два раза меньше и два раза более надёжный собрать. Ещё бы знать нужный ток.

– А есть паспорт? – поинтересовался у пана директора, спрятавшегося в кабинете и сделавшего вид при стуке в дверь, что бумагами занят. А спиртиком-то попахивает. А чем должно в больнице попахивать?

– Если бы был. Он, в смысле, пан Виктор Кошек, его облил, только на нескольких страницах и видно кое-что.

– Давайте.

Дали. Да, природа на Кошеке не отдыхала, он отдыхал на природе. Залит немецкий паспорт всякими разными жидкостями. Есть молоко, есть винишко красное, есть вода, и ещё что-то подозрительно желтоватое. На счастье Брехта и на радость пана директора страница, где нанесена принципиальная схема выпрямителя, залита только наполовину. Сама схема не читаема, а вот входные и выходные параметры есть. Всё, большего и не надо.

– Пан директор …

– Зовите просто – пан Вацлав. – И такой жест театральный, вон, я какой простой, как царский червонец. – И всё же спиртиком попахивает. Вот, при разговоре ощутимей.

– Пан Вацлав, мне надо с Миколой Кравчуком прокатиться до места, где можно купить запчасти, он знает, где это?

– У Пороховой Вежи. Конечно, знает и проводит, да, тут недалече, мы вам машину выделим.

Съездили, купили лампы и катушку. Заодно и паяльник нормальный, а то у того, который нашли в больнице, нужно было жало огнём разогревать.

Время вечер и пора прекращать дозволенные речи, предложил Иван Яковлевич в пивнушку сходить, отметить, так сказать, первый рабочий день. Микола идею поддержал. В принципе, вот ради этого Миколы, Иван Яковлевич и затеял с этим ремонтом, нет, снимок тоже жизненно необходим, но его уж точно можно добыть в Варшаве, а здесь ещё есть ли люди с такими переломами, или самому помочь какому индивиду подходящего возраста и роста проявиться. Каких только специалистов можно найти в НКВД, есть же и такие, которые по снимку рост и возраст определят.

Так про Миколу. Брехту нужен был выход на ОУН. А кто это может обеспечить, естественно украинец. И лучше, чтобы он при этом был под серьёзным градусом.

– Ну, Микола, за знакомство! – встретились керамические кружки полулитровые. Нет, со стеклянными лучше, нет того звона, создающего настроение.

– Воблы? – к столу подошёл парень со связкой приличных рыбин на шее.

– Естественно. Нормально Микола? Отлично Константин!

– А откуда вы знаете, как меня зовут? – захлопал глазами рыбак.

– Третьим будешь? – подозвал паренька, что кружки с пивом разносит, Брехт. – Не суетись, Константин, всю твою рыбу я покупаю. Присоединяйся. Малой, господину Константину, пару кружек, как и нам. Тёмного.

Эх, давно так культурно не отдыхал Иван Яковлевич. Холодное пиво! Карп горячего и холодного копчения! Душевный разговор о попираемой клятыми ляхами Ридной неньки Украины.

– Ну, за свободу.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

– Гарно сказано. Сам придумал? – Огромным глотком запил Пушкина Кравчук.

– Почти.

Глава 7

Событие девятнадцатое

Семья едет в машине. Маленький сын спрашивает у мамы:

– Мам, а ты мне машинку купишь?

– Конечно! И машинку тебе купим, и гараж к ней купим, и друзей алкашей купим, чтобы все, как у отца было!

Брехт в номере отеля смотрел на себя в большое зеркало в позолоченной раме. Опять мешки под глазами и взгляд мутный. Опять похмелье. Заканчивать нужно вояж. Так и спиться можно. То бывало годами не пил, а тут за последние два месяца третий раз. Точно заканчивать надо. Но ведь по делу всё пил, не ради удовольствия, а самому себе порученное задание выполняя. В жизнь претворяя. На гора выдавая. Это в кино только умный наш разведчик сидит, бухает с осведомителем каким и спаивает его, а сам только делает вид, что пьёт. Не сидел режиссёр, что такую муть снимал, в компании. Там с этим делом строго. Все же помнят про: «ты меня уважаешь?». Вот. Блюдут сотоварищи. А ты чего Ванька не допиваешь? Брезгуешь с народом выпить? Ты вообще нас уважаешь? Народ? Попробуй с народом не выпить. Ещё придумывают бездарные писатели и режиссёры, что в цветок выливает виски вместо собственного горла шпион нашенский. Окститесь, товарищи! В компании так только в книжках и может получиться. Там, все друг за другом приглядывают, хоть и искоса. Там, все за равноправие и справедливость, не дай бог, вон, Вовану, больше налили. Смотрят и контролируют процесс. А тут шпиён этот дорогущее и лимитированное пойло в кактус льёт. Всё, тут и конец бы пришёл его конспирации.

Пришлось Брехту с украинскими патриотами на равных бороться с … Чего уж душой кривить, очень даже не дурным тёмным пивом. Втянулся в роль. Даже не помнил, как вытянулся на кровати в Хотеле «Атлас Делюкс». Запах разбудил и мочевой пузырь. Нет, пахло не мочой. И не блевотины. Пахло офигительно. Пахло карпами холодного и горячего копчения. Прямо на ноги запах поднимал. Пузырь всё же сильнее поднимал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.