Евгений Кузьменков
Веленью Божьему, о муза, будь послушна! Книга вторая. Злодейка-западня

© Евгений Кузьменков, 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

* * *

От автора

Для начала рассмотрим неподражаемую басню И. Крылова «Чиж и Голубь». В ней Иван Андреевич эзоповым языком выразил своё отношение к Новому Завету.

Чижа захлопнула злодейка-западня:
Бедняжка в ней и рвался, и метался,
А Голубь молодой над ним же издевался.
«Не стыдно ль», – говорит, – «средь бела дня
Попался!
Не провели бы так меня:
За это я ручаюсь смело».
Ан смотришь, тут же сам запутался в силок.
И дело!
Вперёд чужой беде не смейся, Голубок.

Очень короткое произведение несёт мощный нравственный заряд. Используя принцип противопоставления, в десяти строках Иван Андреевич излагает великую мудрость Нового Завета.

Чиж – любимейшая человеком певчая птица, издающая характерный свист и писк, сообразительная и доверчивая. Чиж – аллегория Иисуса Христа; птица, зовущая в Царство Божье на Земле и приносящая в дом радость, чего не скажешь о важном высокомерном Голубе, который списан с апостола Павла.

Басня использует выразительные средства:

– риторические восклицания: «Не стыдно ль, попался!» – реплика Голубя имеет издевательский подтекст, нотку превосходства в отличие от «И дело (поделом)!» Эта фраза подчёркивает эмоции автора, его симпатии на стороне Чижа;

– «злодейка-западня» является скрытой метафорой Голгофского креста, так как автор сочувствует своему персонажу, попавшему в затруднительное положение;

– многосоюзие «и рвался, и метался» подчёркивает множественность действий Чижа, каждое из которых значимо, но безрезультатно;

– слово с уменьшительно-ласкательным суффиксом «бедняжка» имеет сочувственный оттенок;

– фразеологизм «средь бела дня» значит «у всех на виду» – намёк на то, что Чиж (Иисус Христос) был оскорблён публично.

В силок потом попался Голубь. Попался в приспособление для ловли птиц в виде петли. «И дело!» – «по заслугам» или «справедливо». Автор испытывает удовлетворение оттого, что Голубь наказан. Мораль басни в том, что люди, обладающие большим самомнением, уверенные в своей непогрешимости, часто сами попадаются в «западни». Произведение в конечном счёте осуждает человеческую гордыню – мать всех пороков. Бахвальство делает человека неосмотрительным, может привести к большой беде. Но ему никто не посочувствует и не протянет руку помощи. Фигурально говоря, до человека, который ставит себя выше других, трудно дотянуться в случае, когда помощь понадобится ему самому.

Но миниатюрное произведение имеет ещё один подтекст. Автор не зря подчёркивает молодость Голубя (апостола Павла): басня также осуждает самонадеянность молодых, их нежелание учитывать опыт старших поколений, пренебрежительное отношение к нему. Между тем такие жизненные установки порой приводят к непоправимым ошибкам, которые могут предопределить жизнь человека, искалечить её, оказать фатальное влияние на судьбы всего человечества.

Нет сомнения в том, что И. Крылов в басне «Чиж и Голубь» показал свою сокровенную боль о неудавшемся воплощении Царства Божьего на Земле из-за безвременной смерти Иисуса Христа на Голгофском кресте.

Центральной фигурой нашего повествования является Иисус Христос. При этом мы скорбим из-за Его крестной смерти в возрасте тридцати трёх с небольшим лет, отвергаем эту казнь, не считаем её за благое дело, якобы освободившее человечество от первородного греха. В настоящее время всё ещё действует Ветхий Завет. «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небелёной ткани, ибо вновь пришитое отдерёт от старого, и дыра будет ещё хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают; но вино молодое вливают в новые мехи» (Мк. 2:21, 22). Тем не менее до сего дня Новый Завет не обязателен для исполнения.

Нравственное учение Христа построено на фундаментальном утверждении о Царстве Божием как о реальности не только будущего, посмертного существования, но и земной жизни человека. По словам Иисуса, Царство Небесное силою берётся (Мф. 11:12), и употребляющие усилие Его последователи восхищают его, то есть добиваются этой жизни здесь, на Земле. В притчах Иисуса Царство Божие уподобляется семени, брошенному в землю; зерну горчичному; закваске в тесте; сокровищу, скрытому на поле; драгоценной жемчужине; неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода; царю, который захотел сосчитаться с рабами своими; хозяину дома, нанявшему работников в виноградник свой; царю, сделавшему брачный пир для сына своего. Свой путь, истину и жизнь Иисус Христос демонстрировал человечеству на Земле, а не на Небе. Стремление Его последователей скорее соединиться с Иисусом на Небесах изначально ошибочно и принесло множество напрасных жертв среди лучших людей на Земле.

Предисловие

Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым

(Быт. 6:3)

Наше повествование идёт от «Истока». Исток – Сам Христос. Исток – место, где рождается «Солнце правды». Мы уверены, что приближается день триумфальной победы Его великого учения. Со словами: «Господи, куда идёшь?» – апостол Пётр обращался к Христу дважды. Первый раз во время Тайной Вечери, когда обещал положить за Него душу свою (Ин. 13:36, 37), но вскоре трижды от Него отрёкся. Второй раз – при обстоятельствах, дошедших до нас в предании.

Во времена правления императора Нерона начались одни из самых жестоких гонений на христиан. Апостол Пётр, бывший в то время в Риме, видевший, что их преследуют и предают мучениям и казням, паства рассеяна, а Римская Церковь разрушена, – в очередной раз дрогнул и, поддавшись убеждениям немногих оставшихся христиан, покинул Рим. Несомненно, что тогда власть и авторитет в христианской общине получили Павел и его компания. Иисус это предвидел и предупреждал слабовольного Петра:

«Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострёшь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведёт, куда не хочешь» (Ин. 21:18). Таким «другим» оказался Павел.

Смятение Петра происходило оттого, что Иисус будто бы добровольно нёс Свой крест. Он вспоминал, что был несправедлив суд Иисуса. Его вели под конвоем римских легионеров, заставили нести крест, били и издевались. Он знал, что Иисус любил жизнь, приходил строить на Земле Царство Божье. «И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нём. Иисус же, обратившись к ним, сказал: дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших. Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» (Лк. 23:2731). Всё это исполнилось вскоре как наказание Божье.

Петру под влиянием Павла причудилось, что он встретил Христа на пути в Рим. В глубоком смятении он спросил Его: «Господи, Куда ты идёшь?» – на что Иисус ему отвечал: «Я иду в Рим, чтобы снова быть распятым». Пётр понял, что опять ошибся, и пожелал избавиться от своего креста. Он молча развернулся и пошёл обратно в Рим, где и был приговорён к распятию. Он свой жизненный путь завершил напрасно. Сегодня из-за малодушия Петра книжники и фарисеи снова захватили духовную и светскую власть. Современное фарисейское христианство стремительно деградирует. Сейчас регресс общественных отношений всем очевиден. Мы среди современных христиан наблюдаем откат к более примитивному, низкому уровню, образу жизни и сегодня ждём Иисуса Христа, когда Он снова скажет: «Я иду в Рим, чтобы победить». С такими же словами Иисус Христос обращается к нам: «Куда идёшь, человек? На правильном ли ты пути?..» И хорошо, если мы Его слышим.

Передовые представители социальной мысли сознавали себя пред некоторой «новой эрой», которая хоронила все старые «предрассудки» и впервые в девятнадцатом веке ставила человечество на настоящую «разумную дорогу». Горделивое чувство радости, подчёркивает А. Ермаков[1], наполняло тогда сердца людей. Почему же началом исторической катастрофы России стало именно девятнадцатое столетие? «Век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век», – это слова А. Блока из поэмы «Возмездие». В девятнадцатом веке торжествуют материальные интересы (экономические доктрины, банки, федерации, облигации), это время бездуховное и безнадёжное («человек брошен в беззвёздную и тёмную мглу» – метафора, которая раскрывает ощущения человека в окружающем его мире, его взаимоотношения с миром). Это век, заполненный тёмными делами. Это век, в котором незримые правители разжигают войны. Это век отсутствия осмысленной жизни, гуманистических начал. По какой причине этот поистине золотой век российской культуры оказался началом самого страшного государственного кризиса и культурного упадка за всю историю России? Наверное, слишком непоколебима была вера как в конечное торжество просвещения, так и в то, что суть этого «просвещения» уже найдена, источники и носители его известны, остаётся лишь черновая работа по «цивилизации» народа, который надо вывести из «первобытно-дикого» состояния.

Лейтмотивом всего «золотого века русской культуры», как и сейчас, оказалось гордое самодовольство тех, кто провозгласил себя «просвещёнными». Между тем «просвещение» почему-то распространялось не так быстро, как бы этого они хотели. Народ безмолвствовал. Не очень заметное современникам, это молчание издалека слышится нам очень отчётливо и страшно. Самое наполненное событиями столетие в русской истории, восхищающее своей небывалой активностью не только историков, но и современников, поражает тишиной. Ни одного серьёзного народного движения, ни одного вождя не вышло из среды крестьянства. История России XIX века оказывается в наименьшей степени народной историей. Народ – чужой на этом пиру мыслителей. Земские соборы, мощное самоуправление на местах, наконец, возможность бунта – всё это в своё время заставляло и власть, и высшие слои общества не только считаться с «землёй», но и допускать её к решению будущего страны. «Земля» сама была свято уверена в этом праве. Последним её выступлением была пугачёвщина.

После её подавления в крестьянстве почти на сто тридцать лет воцаряется тишина, перемежаемая мелкими и редкими волнениями. И всё же нельзя сказать, что крестьянство молчало. «Где народ, там и стон», – сокрушался Некрасов. Этот тяжёлый стон слышался по всей России с 1812 года, когда «земля» в последний раз пыталась доказать свою бескорыстную преданность престолу.

Новая концепция исторического развития появилась в контексте социализма. Происходило осознание экономических противоречий общества. Центральной проблемой стал труд и его подчинение капиталу. В первой половине XIX века появились труды А. Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна и ряда других социалистов-утопистов. В соответствии с их представлениями, в справедливом общественном устройстве важную роль должны играть идеи о труде как наслаждении, расцвете способностей человека, стремлении к обеспечению всех его потребностей, централизованном планировании, распределении пропорционально труду. Роберт Оуэн не только занимался разработкой теоретической модели социалистического общества, но и на практике осуществил ряд социальных экспериментов по внедрению таких идей в жизнь. В России наиболее крупными представителями утопического социализма были А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский. Прекрасно описал Пьер-Жан Беранже особенности девятнадцатого века в стихотворении «Безумцы»:

Оловянных солдатиков строем
По шнурочку равняемся мы.
Чуть из строя выходят умы:
«Смерть безумцам!» – мы яростно воем.
Поднимаем бессмысленный рев,
Мы преследуем их, убиваем —
И статуи потом воздвигаем,
Человечества славу прозрев.

Ждёт Идея, как чистая дева,
Кто возложит невесте венец.
«Прячься», – робко ей шепчет мудрец,
А глупцы уж трепещут от гнева.
Но безумец-жених к ней грядёт
По полуночи, духом свободный,
И союз их – свой плод первородный —
Человечеству счастье даёт.

Сен-Симон всё своё достоянье
Сокровенной мечте посвятил.
Стариком он поддержки просил,
Чтобы общества дряхлое зданье
На основах иных возвести, —
И угас, одинокий, забытый,
Сознавая, что путь, им открытый,
Человечество мог бы спасти.

«Подыми свою голову смело! —
Звал к народу Фурье. – Разделись
На фаланги и дружно трудись
В общем круге для общего дела.
Обновлённая вся, брачный пир
Отпирует земля с небесами, —
И та сила, что движет мирами,
Человечеству даст вечный мир».

Равноправность в общественном строе
Анфантен слабой женщине дал.
Нам смешон и его идеал.
Это были безумцы – все трое!
Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!

По безумным блуждая дорогам,
Нам безумец открыл Новый Свет;
Нам безумец дал Новый завет —
Ибо этот безумец был богом.
Если б завтра земли нашей путь
Осветить наше солнце забыло —
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь![2]

В начале 1800-х годов Роберт Оуэн в фабричном посёлке Нью-Ланарке (Шотландия), обслуживающем бумагопрядильную фабрику, на которой он являлся директором[3], провёл ряд успешных мероприятий по технической реорганизации производства и обеспечению социальных гарантий рабочим. В 1825 году в штате Индиана (США) Оуэн основал трудовую коммуну «Новая гармония», деятельность которой закончилась неудачей.

Главным зачинщиком конфликта в России было всё-таки не самодержавие. Александр I всю жизнь очень хорошо помнил о судьбе своего отца, который пытался хоть как-то уравнять дворянство в правах с другими высшими сословиями. Павел I поплатился за это не только жизнью, но и посмертной репутацией. Два века без каких-либо сомнений враждующие исторические школы единодушно поливали грязью императора, ставшего на защиту «благородного сословия».

Только сейчас к нам начинает возвращаться трагический образ самодержца, столкнувшегося с тем, что государственное управление, а главное – монополию на «просвещение» медленно забирает в свои руки новоявленная олигархия. В 1825 году «прогрессивное общественное мнение», разработав программу полного переустройства России, вышло на Сенатскую площадь уже с оружием в руках. Николай I с трудом подавил восстание, но уже не смог примириться с дворянством, вставшим в глухую оппозицию. Отныне у империи появился ещё один страшный враг.

Конечно, глупо подозревать всех декабристов в корыстных целях, желании устроить личное благополучие. Однако многие из них, боровшихся «за народное счастье» и даже готовых пойти за него на смерть, понимали это счастье очень своеобразно.

Так, Иван Якушкин по приезде из Франции собирался освободить своих крестьян и был крайне удивлён их сопротивлением[4].

Дело в том, что освобождение планировалось по английскому образцу, то есть без земли. Крестьяне, несколько по-иному представлявшие свободу и хорошо помнившие, что предки Якушкина получили их от государства вместе с землёй, так и сказали своему господину: «Нет, барин, пусть лучше мы будем ваши, а земля всё же будет наша!» Из случившегося один из главных представителей «прогрессивной общественной мысли России» первой половины XIX столетия делает выводы о рабском характере русского крестьянина, ценящего имущество (землю!) выше свободы; о его нравственной неразвитости, отсталости мышления от других европейских народов. Русский барин не желал, не хотел понимать ничего, кроме любезных его сердцу идеалов Великой французской революции. По этим-то идеалам декабристы, а потом и народовольцы, и кадеты, и эсеры, и социал-демократы пытались заставить жить всю русскую землю. При всём этом на действиях образованных российских сословий XIX века лежит печать странной раздвоенности. С одной стороны, это вечные оппозиционеры, едва ли не главным занятием которых было «воплощённой укоризною стоять перед отчизною[5]». Причём укор бросался не только власти, но и «тёмному, невежественному, забитому», не соответствующему мировым стандартам крестьянству.

Всё лучшее, что мы сейчас имеем в искусстве, вся наша классика, было создано в XIX веке. Многие представители дворянства и разночинной интеллигенции очень остро ощущали всю непрочность и беспочвенность созданной ими культурной среды. Но, к сожалению, это только усиливало их просветительский радикализм. Все мощные общественные движения XIX века, начиная с декабристов и заканчивая марксистами, старались насильно втащить мужика в «светлое завтра», где, как они надеялись, все противоречия исчезнут сами собой. Проявлялась поразительная нечуткость к ходу исторического процесса, главное внимание уделялось реформе или революции. В то же время творцы художественной культуры, – особенно Пушкин, Гоголь, Лесков, Достоевский, – интуитивно передавали в своих произведениях чувство тревоги и опасения за возможное будущее России, предощущая её страшную историческую судьбу. Но современники находили в их книгах либо эстетическое удовлетворение, либо призывы к изменению существующего строя. Русская литература, по сути своей, была пророческой. Высшая управленческая элита империи всех опасалась и никому не доверяла. Глава русского народа милостью Божией всё больше превращался в управляющего бюрократической системой. Дворянство и интеллигенция открыто презирали самодержавие, народ уже очень мало на него надеялся. Но ещё более тяжёлая ноша выпала на долю осмеянной «просвещением» Церкви. Официально поддерживаемая государством, она больше страдала, чем выигрывала от этой поддержки.

Значительная часть революционеров – от Чернышевского до Сталина – получила начальное духовное образование. Знатные прихожане, формально исполняющие обряды и открыто смеющиеся над самыми священными таинствами… Всё это способно вызвать скорее жалость или возмущение, чем почтение.

Если оценивать не число атеистов, а твёрдость убеждений, XIX век был куда более безбожен, чем XX. Разумеется, подлинно церковная жизнь не прерывалась, она только шла сокровенно, готовясь к грядущим тяжёлым испытаниям. Оптина пустынь оказалась не только центром возрождения древнерусского духовенства, но и крупнейшей издательской базой святоотеческой литературы. Совсем не случайно первая половина века стала временем явления в России такого столпа веры, как преподобный Серафим Саровский. И так же не случайно, что вся «просвещённая» Россия от Сперанского до Пушкина его не заметила. Точно так же незамеченной широкой пореформенной общественностью осталась деятельность святителя Игнатия (Брянчанинова), а затем Иоанна Кронштадтского. И всё-таки девятнадцатое столетие значит для России очень много. Люди этого века оставили нам в наследство не силу, богатство или даже мудрость, а самих себя. Во всей российской истории не было времени, настолько богатого личностями.

Каждый из этих людей сам по себе – целая вселенная. В каждом можно увидеть моменты прошлого, настоящего и будущего страны. Перед Россией встал в начале XIX века вопрос, который начал принимать всё большую остроту. Этот вопрос вновь и вновь возвращался – и возвращается. Вопрос жёсткий и неотвратимый: что делать, чтобы всем было хорошо жить, в полном согласии и справедливости, без драк и войн. И Чернышевский был отнюдь не первым, кто поставил этот вопрос. И он даже дал на него свой ответ.

Но история этого вопроса очень длинная. Можно сказать, вечная. Поскольку, как только между людьми появлялось удручающее понимание того, что они не равны и одни из них живут лучше, чем другие, люди тут же начинали спрашивать: а почему так, а не иначе? Мы же все равны перед Богом, или, выходит, мы не равны? Но так не должно быть. Это неверно. И принимались искать ответ. И до сих пор ищут. Этот вопрос всечеловеческий. И он не решён и по сей день.

Рис. 1. Серафим кормит медведя. Фрагмент литографии «Путь в Саров», 1903

Вопрос этот не мог не прийти к нам, поскольку стремление к справедливости и равенству будет присутствовать в человеке всегда. И были попытки найти способ наилучшей самоорганизации людей в общество, отвечающее своей сутью духовным и материальным запросам каждого. Пытались найти ответ, можно сказать, лучшие из умов: философы века Просвещения, социалисты-утописты от Томазо Кампанеллы и Гракха Бабёфа до Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Они пришли со своими предложениями, иногда очень наивными и оригинальными. С тем и вошли в историю, благодаря этому имена их и известны.

Вопрос «Что делать?» появляется тогда, когда безмятежный покой покидает страну. Тогда противоречия во всём обществе – от сапожников до дворян – приобретают особую остроту. Спрашивают: «Куда же нам всем идти и что всем нам делать далее? Как нам всем вместе жить, чтобы не умереть и не исчезнуть?»

Вот девятнадцатый век и был для России этим самым временем. Что делать? Писатели и философы, политики и даже сам царь пытались дать свой ответ.

А художник? Он разве мог оставаться в стороне? Самые смелые брали в руки кисть, чтобы своими средствами живописи ответить на тот же вопрос. Вот как, например, Михаил Васильевич Нестеров.

Это его мысли о России отражены в картине «На Руси (Душа народа)». Закончена картина была в разгар Первой мировой войны и отразила тревогу художника за судьбу Родины. Нестеров пытается ответить на вопросы: «Кто мы? Откуда мы? Куда идём?» Художник показывает Россию во всей её духовной и интеллектуальной мощи. На правом плане обращает на себя внимание «Христова невеста» с горящей свечой в руке. На левом плане картины, в группе женщин в белых холщовых одеждах – «Христа ради юродивый», человек, добровольно принимающий облик умалишённого, чтобы жить по закону правды.

На картине «На Руси. Душа народа» вместе с народом идут христианские писатели и мыслители Достоевский, Толстой, Владимир Соловьёв. Нестеров особенно почитал Достоевского. За фигурой писателя он поместил его героя – «русского инока» Алёшу Карамазова. В Толстом он видел прежде всего мастера слова, но иронически относился к его христианским мудрствованиям. «Христианство» для этого, в сущности, нигилиста, «озорника мысли» есть несравненная тема.

Толстой помещён стоящим вне общей группы и как бы находящимся в сомнении, стоит ли присоединяться. Он уже отлучён от Церкви. Собравшиеся люди движутся вдоль берега Волги. Нестеров избирает эту реку фоном картины, помня о том, какую великую роль Волга играла в истории России. Перед толпой, намного опередив её, идёт мальчик в крестьянском платье, с котомкой за плечами и с расписным туеском в руке. Это смысловой центр картины. Художник хотел сказать словами Евангелия: «Не войдёте в Царство Небесное, пока не будете как дети». «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небелёной ткани: иначе вновь пришитое отдерёт от старого, и дыра будет ещё хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвёт мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые» (Мк. 2:21, 22).

Именно ребёнок оказывается самым совершенным выражением души народа. Мальчик (Новый Завет) должен быть душой всего этого многоликого народа, который следует за ним. Нестеров этой картиной показал путь к спасению России, к истокам христианства. «Вот он, путь, – говорит художник, – которым надо нам всем идти ради спасения Руси». Все они идут за мальчиком, и каждый погружён в свои мысли. Они ведь даже и не смотрят на ребёнка, не следуют заветам Иисуса Христа. А вот видит мальчика, как ни странно, только ослепший солдат, вернувшийся с фронта. По мысли художника, искать Бога – значит через искупление страданием искать в себе ребёнка. Он ощущает сердцем идущего впереди. И вспоминается фраза: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8).

По мысли художника, истинное учение Иисуса Христа должно спасти не только Россию, но и человечество в целом. Нам в наше время интересно откровение святителя Николая Японского[6]. По личному ходатайству митрополита Санкт-Петербургского Григория (Постникова) ему было предоставлено место в Японии, а также присвоена учёная степень кандидата богословия без представления соответствующего квалификационного сочинения. Его наградили за доблестный проповеднический труд орденами Святого Владимира I степени, Святого Александра Невского с бриллиантами, Святого Александра Невского, Святой Анны I степени, Святого Владимира II степени.

Решением Священного синода Московского патриархата 10 апреля 1970 года Николай Японский причислен к лику святых. Его канонизация, совершенная в рамках международной деятельности Русской православной церкви, прошла тихо и незаметно, таково было условие японских властей. Служба ему была написана митрополитом Ленинградским и Новгородским Никодимом (Ротовым) и опубликована в 1978 году. Вот как из-за границы видел свою Родину Николай Японский: «Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы. Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас. Да и как иначе? За что бы нас любить и жаловать? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей; простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежественен и груб до последней степени; служивый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех ступенях служения – поголовное, самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс – коллекция обезьян, подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного; духовенство, гнетомое бедностью, – до развития ли ему христианских идеалов и освящения ими себя и других?.. И при всём том мы – самого высокого мнения о себе: мы только – истинные христиане, у нас только – настоящее просвещение, а там – мрак и гнилость. А сильны мы так, что шапками всех забросаем… Нет, недаром нынешние бедствия обрушиваются на Россию – сама она привлекла их на себя. Только сотвори, Господи, Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его[7]!» Русское Отечество правящий им класс делает глупым и бесчестным. «Не морская держава Россия. Бог дал ей землю, составляющую шестую часть света и тянущуюся беспрерывно по материку, без всяких островов. И владеть бы мирно ею, разрабатывать её богатства, обращать их во благо своего народа, заботиться о материальном и духовном благе обитателей её. А русскому правительству всё кажется мало, и ширит оно свои владения всё больше и больше – да ещё какими способами! Маньчжурией завладеть, отнять её у Китая – разве доброе дело? «Незамерзающий порт нужен». На что? На похвальбу морякам? Ну, вот и пусть теперь хвалятся своим неслыханным позором поражения. Очевидно, Бог не с нами был, потому что мы нарушили правду. «России нет выхода в океан». Для чего? Разве у нас здесь есть торговля? Никакой. Флот ладился защищать горсть немцев, ведущих здесь свою немецкую торговлю, да выводить мелких торговцев в больших своими расходами, много противозаконными. Нам нужны были всего несколько судов, ловить воров нашей рыбы, да несколько береговых крепостей. В случае войны эти же крепости защитили бы имеющиеся суда и не дали бы неприятелю завладеть берегом. «Зачем вам Корея?» – вопросил я когда-то адмирала Дубасова. «По естественному праву она должна быть наша, – ответил он. – Когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног. Мы растём и протягиваем ноги, Корея – у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашей». Ну вот и сделали! Ноги отрубают! И Бог не защищает Свой народ, потому что он сотворил неправду. Богочеловек плакал об Иудее, однако ж не защитил её от римлян. Я, бывало, твердил японцам: «Мы с вами всегда будем в дружбе, потому что мы не можем столкнуться; мы – континентальная держава, вы – морская. Мы можем помогать друг другу, дополнять друг друга, но для вражды никогда не будет причины». Так смело это я всегда говорил до занятия нами отбитого у японцев Порт-Артура после китайско-японской войны. «Боже, что это они наделали!» – со стоном вырвавшиеся у меня первые слова боли, когда я услышал об этом нечистом акте русского правительства. Видно теперь, к какому бедствию это привело Россию. Но поймёт ли она хоть отныне этот грозный урок, даваемый ей Провидением? Поймёт ли, что ей совсем не нужен большой флот, потому что она – не морская держава? Царские братья стояли во главе флота доселе (сначала – Константин Николаевич, потом, доселе, – Алексей Александрович), требовали на флот, сколько хотели, и брали, сколько забирала рука.

Беднили Россию, истощали её средства – на что? Чтобы купить позор! Вот теперь владеют японцы миллионными русскими броненосцами. Не нужда во флоте создавала русский флот, а тщеславие; бездарность же не умела порядочно и вооружить его, оттого и пошло всё прахом. Откажется ли ныне Россия от не принадлежащей ей роли большой морской державы? Или всё будет в ослеплении – потянется опять творить флот, истощать свои средства, весьма нужные на более существенное, на истинно существенное – как образование народа, разработки своих внутренних богатств и подобное[8]?»

Русско-японская война велась между двумя империями за контроль над Маньчжурией и Кореей. Это была первая большая война с применением новейшего оружия: дальнобойной артиллерии, броненосцев, миноносцев. Война вспыхнула в результате обострения экономических и политических противоречий.

Экономические противоречия: строительство Китайско-восточной железной дороги, совместно с Китаем, и российская экономическая экспансия в Маньчжурии; аренда Россией Ляодунского полуострова и Порт-Артура.

Политические причины: борьба за сферы влияния в Китае и Корее; война как средство отвлечения от революционного движения в России.

Россия тогда, обладая, как и теперь, огромным военным потенциалом, надеялась на быструю победу. Однако её военные ресурсы на Дальнем Востоке оказались значительно слабее японских. Пополнение армейских частей в ходе войны было недостаточным из-за значительной отдалённости театра военных действий и слабой пропускной способности Транссибирской магистрали. Военно-морской флот России на Дальнем Востоке количественно и качественно уступал японскому. Стратегические ресурсы были истощены казнокрадством военных чиновников[9]. Катастрофически не хватало финансов из-за экономического кризиса и промышленного застоя. Россия оказалась также в международной политической изоляции, так как её союзник, Франция, заняла нейтральную позицию, а Великобритания и CHIA, не желая её закрепления на Дальнем Востоке, активно помогали Японии. В феврале 1905 года японцы заставили отступить русскую армию в генеральном сражении при Мукдене, а 14 (27)-15 (28) мая 1905 года в Цусимском сражении нанесли поражение русской эскадре, переброшенной на Дальний Восток с Балтики. Россия после поражения была вынуждена пойти на мирные переговоры. К ним её подталкивала и разгоравшаяся в стране революция. Патриотический подъём населения, возникший в начале войны, сменился антивоенными выступлениями.

Тщеславие – стремление хорошо выглядеть в глазах окружающих, потребность в подтверждении своего превосходства, иногда сопровождающееся желанием слышать от других людей лесть[10]. Смежными понятиями являются гордыня, спесь, звёздная болезнь, кичливость. Тщеславие – это свойство человека, выражающееся в жадном поиске мирской славы, стремлении к почёту, похвалам, в потребности признания окружающими его подлинных или мнимых достоинств и склонности делать добрые дела ради похвалы.

Тщеславие считается проявлением гордыни, что есть один из главных грехов, называемых в Православии греховными страстями. «Тщеславный человек есть идолопоклонник, хотя и называется верующим. Он думает, что почитает Бога; но на самом деле угождает не Богу, а людям» (Иоанн Лествичник, Леств. 22:6). Как пишет каббалист Бааль Сулам[11], тщеславие устанавливает человека на место Бога в мире и этим отделяет его от реальности[12].

«Обладаемые страстью тщеславия всегда живут жизнью горькой, лишённой всякого удовольствия. Они не достигают того, что так любят, – славы народной. Потому и сама страсть эта называется не славою, а тщеславием. И справедливо все древние называли это тщеславием. Она тщетна и не имеет в себе ничего блистательного и славного» (Святитель Иоанн Златоуст). Именно тщеславие погубило царскую Россию, Советский Союз и серьёзно угрожает современной России.

«Россия будет беспримерно могущественной, если твёрдо и ясно сознает себя континентальной державой – и хрупкой, и слабой. Если опять станет воображать о себе, что она – великая морская держава и потому должна иметь большой флот, который и будет в таком случае всегда добычей врагов её и источником позора для неё. Помоги ей, Господи, сделаться и умнее, и честнее!.. Исстрадалась душа из-за дорогого Отечества, которое правящий им класс делает глупым и бесчестным» (Святитель Николай Японский).

Глава 1. Куда ведут гиганты мысли

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

А. С. Пушкин

Для поиска Божественных предначертанных путей России обратимся к творчеству гигантов мысли: Фёдора Михайловича Достоевского и Льва Николаевича Толстого, стремящихся вернуть Россию к истокам христианства. По словам Д. С. Мережковского,[13] их произведения имеют пророческое, мессианское значение. Они провозвестники нового человечества, но мы не в состоянии понять значения их произведений.

В 1912 году В. Ф. Переверзев говорил, что художественная ценность произведений Достоевского, искренних, правдивых, оригинальных и новых по содержанию, уже общепризнана. Он писал: «Н. К. Михайловский совсем не понял двойственного характера психики героев Достоевского, не смог оценить сложность и своеобразие творчества Достоевского». Он также отрицал гуманизм писателя, на что обращали внимание многие. В. Г. Белинский и Н. А. Добролюбов увидели в психологизме «великого сердцеведа» не новаторство реализма, а «жестокий талант», считали это личной чертой его. Двойственные оценки разделялись идеологическими противниками Достоевского – либералами, демократами, коммунистами, фрейдистами, – но мировое значение творчества писателя не оспаривалось.

Ф. М. Достоевский замечал: «Либералы наши вместо того, чтоб стать свободнее, связали себя либерализмом, как верёвками, а потому и я, пользуясь сим любопытным случаем, о подробностях либерализма моего умолчу. Но вообще скажу, что считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокаиваться» (Достоевский Ф. М., «Дневник писателя». 1876 год. Январь. Гл. 1).

Достоевский отличается от других авторов невероятной нравственной силой и реалистичным взглядом на происходящие события, символизмом текста. В его произведениях мы встречаем очень глубокий смысл, а слог, который использует писатель, захватывает читателей и держит в напряжении до последних строк. Фёдор Михайлович в каждой своей книге философствует и рассуждает над вопросами, будоражащими людей[14]. Все его произведения представляют собой отражение реальной жизни.

Для адекватного восприятия противоречивых взаимоисключающих оценок авторитетных авторов следует принимать во внимание историческую и политическую обстановку, приверженность определённой идеологии. Например, В. С. Соловьёв писал, что Достоевский-пророк «верил в бесконечную силу человеческой души», а Г. М. Фридлендер[15] приводил мнение основоположника литературы социалистического реализма М. Горького, полемизировавшего с Достоевским против его «неверия в человека, преувеличения им могущества тёмного, «звериного» начала, порождаемого в человеке властью собственности». Исследуем его творчество более детально.

Достоевский Фёдор Михайлович родился 30 октября (11 ноября) 1821 года, умер 28 января (9 февраля) 1881 года. Русский писатель, мыслитель, философ и публицист. Член-корреспондент Петербургской академии наук с 1877 года. Классик мировой литературы, по данным ЮНЕСКО, один из самых читаемых писателей в мире. После смерти Достоевский был признан одним из лучших романистов мирового значения. Творчество русского писателя оказало влияние на мировую литературу, в частности на творчество ряда лауреатов Нобелевской премии по литературе, философов Фридриха Ницше и Жана-Поля Сартра, а также на становление экзистенциализма и фрейдизма.

Род Достоевских берёт начало от боярина Данилы Ивановича Иртищева (Ртищева), которому 6 октября 1506 года было пожаловано имение Достоев в Поречской волости Пинского уезда, к северо-западу от Пинска. Исследователи происхождения фамилии практически уверены, что все Достоевские являются потомками Данилы Иртищева. Согласно местным легендам, название «Достоево» произошло от польского dostoinik – приближённый государя. В Брестской области Белоруссии сохранилось село Достоево[16].

Первым Достоевским, о котором имеются достоверные данные, является отец писателя Михаил Андреевич. Согласно обнаруженным документам, Михаил Достоевский родился в 1789 году в селе Войтовцы, в 1802-м поступил в духовную семинарию при Шаргородском Николаевском монастыре. В августе 1809 года Александр I издал указ об определении в Императорскую медико-хирургическую академию дополнительно 120 человек из духовных академий и семинарий.

Михаил Достоевский успешно сдал экзамены и 14 октября 1809 года вошёл в число воспитанников по медицинской части московского отделения академии. Во время Отечественной войны 1812 года студент четвёртого класса Достоевский сначала был командирован «для пользования больных и раненых», а позже боролся с эпидемией тифа. Произведён 5 августа 1813 года лекарем 1-го отделения в Бородинский пехотный полк, 5 августа 1816 года был удостоен звания штаб-лекаря.

В апреле 1818 года Михаил Достоевский был переведён ординатором в военный госпиталь в Москве, где вскоре через коллегу познакомился с Марией, дочерью купца третьей гильдии Фёдора Тимофеевича Нечаева, происходившего из старых посадских города Боровска Калужской губернии.

Обвенчались они 14 января 1820 года в церкви Московского военного госпиталя. В конце того же года, после рождения первого сына Михаила, Достоевский уволился с военной службы и с 1821 года перешёл работать в Мариинскую больницу для бедных – несмотря на её скромные оклады, которые даже по официальным признаниям «не вознаграждают достаточно трудов их и не соответствуют необходимым надобностям каждого в содержании себя и своего семейства».

Фёдор Михайлович Достоевский родился 30 октября (11 ноября) 1821 года в Москве на улице Новая Божедомка в правом флигеле Мариинской больницы для бедных Московского воспитательного дома. В «Книге для записи рождений…» церкви Петра и Павла при больнице осталась запись: «Родился младенец, в доме больницы бедных, у штаб-лекаря Михаила Андреича Достоевского, – сын Фёдор». Имя было выбрано, по мнению биографов, по имени деда по матери – купца Фёдора Тимофеевича Нечаева. 4 ноября Достоевский был крещён.

«Я происходил из семейства русского и благочестивого. С тех пор, как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей.» – вспоминал спустя полвека Фёдор Михайлович[17].

В семье Достоевских строго соблюдались патриархальные обычаи. Домашний порядок подчинялся службе отца. В шесть часов Михаил Достоевский просыпался, проводил утренний обход в больнице, объезжал пациентов по домам. После двенадцати был обед с семьёй, отдых и снова приём в больнице. «В девять часов вечера аккуратно накрывался обыкновенно ужинный стол, и, поужинав, мы, мальчики, становились перед образом; прочитывали молитвы и, простившись с родителями, отходили ко сну. Подобное препровождение времени повторялось ежедневно», – вспоминал Фёдор Михайлович.

Самые ранние воспоминания писателя относятся к 1823–1824 годам. По свидетельству первого биографа Достоевского Ореста Фёдоровича Миллера, таким воспоминанием как раз стала молитва перед сном перед образами в гостиной при гостях. После рождения в конце 1822 года сестры Варвары няней в семье Достоевских стала Алёна Фроловна, о которой у будущего писателя остались самые тёплые воспоминания: «Всех она нас, детей, взрастила и выходила. Была она тогда лет сорока пяти, характера ясного, весёлого, и всегда нам рассказывала такие славные сказки!» В произведениях Достоевского няня упоминается в романе «Бесы». После рождения в марте 1825 года Андрея семья перебирается в левый флигель больницы.

Новая квартира, по воспоминаниям Андрея, состояла из двух комнат, передней и кухни. Детской для старших детей служило «полутёмное помещение» – отгороженная задняя часть передней. Летом устраивались семейные вечерние прогулки в Марьину Рощу. По воскресеньям и праздникам Достоевские посещали обедни в больничной церкви, а летом мать с детьми ездила в Троице-Сергиеву лавру.

Домашний уклад Достоевских способствовал развитию воображения и любознательности у будущего писателя. Позже в своих воспоминаниях он отмечал, что родители стремились вырваться из обыденности и заурядности, стать «лучшими, передовыми людьми». На семейных вечерах в гостиной вслух читали Карамзина, Державина, Жуковского, Пушкина, Полевого, Радклиф[18]. Особенно хорошо запомнил Фёдор Михайлович, как отец читал «Историю Государства Российского»: «Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории».

Чтению обучала детей Мария Фёдоровна. По воспоминаниям, детей рано начинали учить: «…уже четырёхлетним сажали за книжку и твердили: “Учись!”» Первая серьёзная книга, по которой дети учились читать, – «Сто четыре Священные Истории Ветхого и Нового Завета». Спустя полвека Достоевскому удалось найти издание из детства, которое он впоследствии «бережёт как святыню», рассказывая, что книга эта была «одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был ещё тогда почти младенцем!»

Весной 1827 года Михаил Андреевич получил право на потомственное дворянство. 28 июня 1828 года Достоевские стали дворянским родом, записанным в третью часть родословной книги московского потомственного дворянства, что позволяло приобрести собственное имение, где большая семья могла бы проводить летние месяцы. Летом 1831 года Михаил Андреевич, заплатив около 30 тысяч рублей ассигнациями из скопленных и взятых взаймы средств, приобрёл село Даровое в Тульской губернии, в 150 километрах от Москвы. Земли в этой местности были худородные, 11 его крестьянских дворов – бедные, а господский дом представлял собой маленький плетнёвый, схваченный глиной флигелёк из трёх комнат. Из-за оставшихся в селе шести принадлежащих соседу дворов практически сразу начались распри, перешедшие в судебную тяжбу.

Кроме того, весной 1832 года по вине одного из крестьян в Даровом случился пожар, общие убытки от которого составили около девяти тысяч рублей. Позже писатель вспоминал: «Оказалось, что всё сгорело, всё дотла. С первого страху вообразили, что полное разорение». Раздача денег пострадавшим крестьянам способствовала тому, что уже к концу лета «деревня была обстроена с иголочки».

Летом 1832 года дети впервые знакомятся с деревенской Россией. Дом Достоевских располагался в большой тенистой липовой роще, примыкавшей к березняку Брыково, «очень густому и с довольно мрачною и дикою местностью». Андрей Михайлович вспоминал, что «лесок Брыково с самого начала очень полюбился брату Феде», а «крестьяне, в особенности женщины, их очень любили». Впечатления от этой поездки впоследствии отразились, в частности, в романах «Бедные люди», «Бесы», а также в «Дневнике писателя».

После возвращения в Москву для Михаила и Фёдора начинаются годы обучения. Изначально отец собирался отдать старших сыновей в Московский университетский благородный пансион, но передумал из-за преобразования последнего в гимназию, в которой практиковали телесные наказания.

Несмотря на нетерпеливый, вспыльчивый и требовательный характер Михаила Андреевича, в семье Достоевских «принято было обходиться с детьми очень гуманно… не наказывали телесно – никогда и никого».

Старшие дети занимались с учителями. Закон Божий, русский язык, словесность, арифметику и географию преподавал приходящий дьякон Екатерининского института И. В. Хинковский. Ежедневно ездили на полупансион к преподавателю Александровского и Екатерининского институтов Н. И. Драшусову, который учил братьев французскому языку. Там же сыновья Драшусова преподавали Достоевским математику и словесные науки. Так как у Драшусова не было преподавателя латинского языка, то Михаил Андреевич «купил латинскую грамматику Бантышева» и осенью-зимой «каждый вечер начал заниматься с братьями Михаилом и Фёдором латынью». Михаил позже вспоминал, что «отец, при всей своей доброте, был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное, очень вспыльчив».

Став пансионерами, Михаил и Фёдор могли приезжать в Даровое только летом на полтора-два месяца. Согласно проведённой в то время ревизии, у Достоевских имелось «около ста крестьян и более пятисот десятин земли».

В 1833–1834 годах Достоевский знакомится с творчеством Вальтера Скотта. Позже писатель признавал, что это позволило ему развить в себе «фантазию и впечатлительность», сохранив множество «прекрасных и высоких впечатлений».

В сентябре 1834 года Фёдор и Михаил Достоевские поступают в пансион Леонтия Ивановича Чермака на Новой Басманной улице, считавшийся одним из лучших частных учебных заведений в Москве. Обучение стоило дорого, но помогали Куманины[19]. Режим дня в учебном заведении был строгий. Обучающиеся на полном пансионе приезжали домой только на выходные.

Подъём был по звонку в шесть утра, зимой – в семь; после молитвы и завтрака занимались до двенадцати; после обеда снова занимались с двух до шести; с семи до десяти повторяли уроки, после чего ужинали и ложились спать. Полный курс состоял из трёх классов продолжительностью одиннадцать месяцев каждый. Преподавали математику, риторику, географию, историю, физику, логику, русский, греческий, латинский, немецкий, английский, французский языки, чистописание, рисование и даже танцы. Леонтий Чермак старался создать иллюзию семейной жизни: «Ел за одним столом вместе со своими учениками и обращался с ними ласково, как с собственными сыновьями», входил во все нужды детей, следил за их здоровьем.

По воспоминаниям учившихся, в то время Фёдор Достоевский был «серьёзный, задумчивый мальчик, белокурый, с бледным лицом. Его мало занимали игры: во время рекреаций он не оставлял почти книг, проводя остальную часть свободного времени в разговорах со старшими воспитанниками». Зимой 1835 года, предположительно, у Достоевского случился первый припадок падучей[20].

Среди преподавателей пансиона Фёдор и Михаил особенно выделяли учителя русского языка Николая Ивановича Билевича, который «просто сделался их идолом, так как на каждом шагу был ими вспоминаем». Билевич учился в одно время с Гоголем, посещал литературные собрания, сочинял стихи, переводил Шиллера. По предположению биографов Достоевского, педагог мог привлекать внимание учеников к текущим литературным событиям, творчеству Гоголя, а Билевич-литератор – способствовать тому, что Достоевский начал думать о литературе как о профессии.

На семейных чтениях по выходным и летом продолжали читать Державина, Жуковского, Карамзина, Пушкина. С 1835 года Достоевские подписываются на журнал «Библиотека для чтения», в котором будущий писатель впервые читает «Пиковую даму» Пушкина, «Отца Горио» Оноре де Бальзака, произведения Виктора Гюго и Жорж Санд, драмы Эжена Скриба и другие новинки литературы.

В апреле 1835 года Мария Фёдоровна с младшими детьми едет в Даровое. В письме Михаила Андреевича от 29 апреля появляются первые свидетельства начала её тяжёлого заболевания[21]. Михаил, Фёдор и Андрей в это время готовятся к экзаменам в пансионе. В Даровое они теперь могли приехать только на месяц в июле-августе.

После рождения в июле дочери болезнь Марии Фёдоровны обострилась. Следующее лето 1836 года в Даровом стало для неё последним. Осенью Мария Фёдоровна совсем занемогла. Андрей Достоевский позже вспоминал: «С начала нового, 1837 года состояние маменьки очень ухудшилось, она почти не вставала с постели, а с февраля месяца и совершенно слегла». Коллеги-доктора пытались помочь жене Михаила Андреевича, но ни микстуры, ни советы не помогали. 27 февраля Мария Фёдоровна Достоевская, не дожив до тридцати семи лет, скончалась. 1 марта её похоронили на Лазаревском кладбище.

В мае 1837 года отец отвёз братьев Михаила и Фёдора в Петербург и определил их в приготовительный пансион К. Ф. Костомарова для поступления в Главное инженерное училище. Михаил и Фёдор Достоевские желали заниматься литературой, однако отец считал, что труд писателя не сможет обеспечить будущее старших сыновей, и настоял на их поступлении в инженерное училище, служба по окончании которого гарантировала материальное благополучие.

В «Дневнике писателя» Достоевский вспоминал, как по дороге в Петербург вместе с братом «мечтали мы только о поэзии и о поэтах», «а я беспрерывно в уме сочинял роман из венецианской жизни». Старший брат в училище не был принят. Младший же учился без особого желания, не испытывая никакого призвания к будущей службе.

Всё свободное время Достоевский уделял чтению сочинений Гомера, Корнеля, Расина, Бальзака, Гюго, Гёте, Гофмана, Шиллера, Шекспира, Байрона, из русских авторов – Державина, Лермонтова, Гоголя, а почти все произведения Пушкина знал наизусть. Согласно воспоминаниям русского географа Семёнова-Тян-Шанского, Достоевский был «образованнее многих русских литераторов своего времени, как, например, Некрасова, Панаева, Григоровича, Плещеева и даже самого Гоголя». Вдохновлённый прочитанным, юноша по ночам делал первые попытки творить. Осенью 1838 года товарищи по учёбе в Инженерном училище под влиянием Достоевского организовали литературный кружок, в который вошли И. И. Бережецкий, Н. И. Витковский, А. Н. Бекетов и Д. В. Григорович. В июне 1839 года Фёдор получил трагическое известие о скоропостижной смерти отца, последовавшей от апоплексического удара, спровоцированного конфликтом с собственными крестьянами.

По окончании училища в 1843 году Достоевский был зачислен полевым инженером-подпоручиком в Петербургскую инженерную команду, но уже в начале лета следующего года, решив всецело посвятить себя литературе, подал в отставку – и 19 октября 1844 года получил увольнение от военной службы в чине поручика.

Ещё во время учёбы Достоевский с 1840 по 1842 год работал над драмами «Мария Стюарт» и «Борис Годунов», отрывки из которых читал брату в 1841 году. В конце 1843 и начале 1844 года Достоевский переводил роман Эжена Сю «Матильда» и немного позднее роман Жорж Санд «Последняя из Альдини», одновременно начав работу над собственным романом «Бедные люди».

В то же время Достоевский писал рассказы, которые остались незаконченными. Менее чем за год до увольнения с военной службы Достоевский в январе 1844 года завершил первый перевод на русский язык романа «Евгения Гранде» Бальзака, опубликованный в журнале «Репертуар и пантеон» в 1844 году без указания имени переводчика. В конце мая 1845 года начинающий писатель завершил свой первый роман «Бедные люди». При посредничестве Д. В. Григоровича с рукописью ознакомились Н. А. Некрасов и В. Г. Белинский. «Неистовый Виссарион» поначалу высоко оценил это произведение. Достоевский радушно был принят в кружок Белинского. Все заговорили о «новом Гоголе».

Через много лет Достоевский вспоминал слова Белинского в «Дневнике писателя»: «Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным – и будете великим писателем!..» Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая её, укреплялся духом» (Достоевский Ф. М., «Дневник писателя». 1877 год. Январь. Гл. 2. § 4).

Однако следующее произведение – «Двойник» – не поняли и встретили холодно. По словам Д. В. Григоровича, восторженное признание и возведение Достоевского «чуть ли не на степень гения» сменилось разочарованием и недовольством. Белинский изменил своё первоначальное благоприятное отношение к начинающему писателю. Критики «натуральной школы» писали о Достоевском как о «новоявленном и непризнанном гении» с сарказмом. Белинский не смог оценить новаторство «Двойника».

Кроме «неистового Виссариона», положительную оценку первым произведениям Достоевского дал только начинающий и многообещающий критик В. Н. Майков[22]. Близкие отношения Достоевского с кружком Белинского закончились разрывом после стычки с И. С. Тургеневым в конце 1846 года. В то же время Достоевский окончательно рассорился с редакцией «Современника» и лично Н. А. Некрасовым и стал публиковаться в «Отечественных записках» А. А. Краевского.

Громкая слава позволила Достоевскому значительно расширить круг знакомств. Многие знакомые стали прототипами героев будущих произведений писателя, а с другими его связала многолетняя дружба, близость идейных взглядов, литература и публицистика. В январе-феврале 1846 года Достоевский по приглашению В. Н. Майкова посещал литературный салон Н. А. Майкова[23], где познакомился с И. А. Гончаровым[24].

Алексей Николаевич Бекетов, с которым Достоевский учился в Инженерном училище, познакомил писателя со своими братьями. С конца зимы – начала весны 1846 года Достоевский стал участником литературно-философского кружка братьев Бекетовых (Алексея, Андрея и Николая), в который входили поэт А. Н. Майков, критик В. Н. Майков, А. Н. Плещеев, друг и врач писателя С. Д. Яновский, Д. В. Григорович и др.

Осенью того же года члены этого кружка устроили «ассоциацию» с общим хозяйством, которая просуществовала до февраля 1847 года. В кругу новых знакомых Достоевский нашёл истинных друзей, которые помогли писателю вновь обрести себя после размолвки с участниками кружка Белинского. 26 ноября 1846 года Достоевский писал брату Михаилу, что добрые друзья Бекетовы и другие его «вылечили своим обществом». Весной 1846 года А. Н. Плещеев познакомил его с почитателем Ш. Фурье – М. В. Петрашевским.

Достоевский начал посещать устраиваемые Петрашевским «пятницы» с конца января 1847 года. На них главными обсуждаемыми вопросами были свобода книгопечатания, перемена судопроизводства и освобождение крестьян. Среди петрашевцев существовало несколько самостоятельных кружков. Весной 1849 года Достоевский посещал литературно-музыкальный кружок С. Ф. Дурова, состоявший из участников «пятниц», которые разошлись с Петрашевским по политическим взглядам.

Осенью 1848 года Достоевский познакомился с называвшим себя коммунистом Н. А. Спешневым, вокруг которого вскоре сплотились семеро наиболее радикальных петрашевцев, составив особое тайное общество. Достоевский стал членом этого общества, целью которого было создание нелегальной типографии и осуществление переворота в России. В кружке С. Ф. Дурова Достоевский несколько раз читал запрещённое «Письмо Белинского Гоголю».

Вскоре после публикации «Белых ночей», ранним утром 23 апреля 1849 года, писатель вместе со многими другими петрашевцами был арестован и провёл восемь месяцев в заключении в Петропавловской крепости. Следствие по делу петрашевцев осталось в неведении о существовании семёрки Спешнева. Об этом стало известно спустя много лет из воспоминаний поэта А. Н. Майкова уже после смерти Достоевского, предоставлявшего следствию на допросах минимум компрометирующей информации.

«Члены общества Петрашевского, – говорил в своём докладе Липранди[25], – предполагали идти путём пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Тараса Григорьевича Шевченко.

Из всего этого я извлёк убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

Хотя Достоевский отрицал предъявленные ему обвинения, суд признал его «одним из важнейших преступников» за чтение и «за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского». До 13 ноября 1849 года Военно-судная комиссия приговорила Ф. М. Достоевского к лишению всех прав состояния и «смертной казни расстрелянием».

19 ноября смертный приговор Достоевскому был отменён по заключению генерал-аудиториата[26] «ввиду несоответствия его вине осуждённого» с осуждением к восьмилетнему сроку каторги. Император Николай I при утверждении подготовленного генерал-аудиториатом приговора петрашевцам заменил восьмилетний срок каторги Достоевскому четырёхлетним с последующей военной службой рядовым.

22 декабря 1849 (3 января 1850 года) на Семёновском плацу петрашевцам был прочитан приговор о «смертной казни расстрелянием» с переломлением над головой шпаги, за чем последовала приостановка казни и помилование. При этом о помиловании и назначении наказания в виде каторжных работ было объявлено в последний момент. Один из приговорённых к казни, Николай Григорьев, сошёл с ума. Ощущения, которые Достоевский мог испытывать перед казнью, отражены в одном из монологов князя Мышкина в романе «Идиот». Вероятнее всего, политические взгляды писателя стали меняться ещё в Петропавловской крепости.

Так, петрашевцу Ф. Н. Львову запомнились слова Достоевского, сказанные перед показательной казнью на Семёновском плацу Спешневу: «Nous serons avec le Christ» («Мы будем со Христом»). Ф. М. Достоевский с тех пор был с Иисусом Христом неразлучен. В самом конце 1849 года Достоевский был сослан в Сибирь.

23 января (4 февраля) 1850 года его доставили из Тобольской пересыльной тюрьмы в Омский острог, где он провел следующие четыре года жизни. Как известно, об этом городе у Достоевского остались неприятные воспоминания; тем не менее здесь его хорошо знают и, может быть, даже немного гордятся тем, что в Омске жил великий русский писатель. Есть памятники, музей и университет, названный в честь Достоевского.

Главной виной объявили Ф. М. Достоевскому «недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского»: «Россия видит своё спасение не в мистицизме, не в аскетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение».

Отбывать наказание надлежало в Омске. По пути на каторгу в Тобольске состоялось тайное свидание Достоевского и других заключённых с жёнами декабристов, которые благословили всех в новый путь и каждому подарили Евангелие. Оно сопровождало писателя всюду, сыграло решающую роль в духовном перевороте, который произошёл с ним на каторге.

Как сложилась омская жизнь Фёдора Михайловича? Где он жил, чем занимался, по каким улицам ходил и с какими людьми встречался?

«Омск – гадкий городишка. Деревьев почти нет. Летом зной и ветер с песком, зимой буран. Природы я не видел. Городишка грязный, военный и развратный в высшей степени», – это цитата из письма Достоевского брату Михаилу, отправленного вскоре после выхода с каторги.

Понятно, что у писателя были личные причины не любить Омск, но город в те времена и правда не казался вершиной благоустройства, особенно человеку, привыкшему к петербургской обстановке. Центром жизни Омска была земляная крепость с каменным Воскресенским собором, офицерскими домами и казармами, её окружали одноэтажные деревянные дома, в которых жили штатские.

Достоевского привезли в Омск на санях вместе с товарищем по несчастью, поэтом Сергеем Фёдоровичем Дуровым. Приехал он с северо-запада по Тюкалинскому тракту, переходившему в городской черте в улицу Тобольскую (ныне Орджоникидзе). В центре города эта улица упиралась в большую площадь, и слева можно было увидеть городскую рощу (на месте нынешней Соборной площади), а справа – крепость. Арестантов везли через Тарские ворота и направляли в острог.

Теперь для Достоевского началась новая, каторжная жизнь. Ему выбрили переднюю половину головы (бессрочным каторжникам выбривали левую сторону), выдали «лоскутные платья» – арестантскую одежду со специальными метками (зимой чёрная, летом белая), надели ножные кандалы.

Это был так называемый «мелкозвон», оковы весом в четыре-пять килограммов, которые снимались только при освобождении.

«Форменные острожные кандалы, приспособленные к работе, – пишет сам Достоевский в «Записках из Мёртвого дома», – состояли не из колец, а из четырёх железных прутьев почти в палец толщиною, соединённых между собою тремя кольцами. Их должно было надевать под панталоны. К серединному кольцу привязывался ремень, который в свою очередь прикреплялся к поясному ремню, надевавшемуся прямо на рубашку».

Жили каторжники в здании острога с большим двором (шагов 200 на 150), обнесённым высоким тыном. Содержать их требовалось «в наилучшей чистоте», но это требование не выполнялось.

«Вообрази себе старое, ветхое деревянное здание, которое давно уже положено сломать и которое уже не может служить, – писал Достоевский брату. – Летом духота нестерпимая, зимою холод невыносимый. Все полы прогнили. Пол грязен на вершок, можно скользить и падать. Маленькие окна заиндевели, так что в целый день почти нельзя читать. На стёклах на вершок льду. С потолков капель – всё сквозное.

Нас как сельдей в бочонке. Затопят шестью поленами печку, тепла нет (в комнате лёд едва оттаивал), а угар нестерпимый – и вот вся зима. Тут же в казарме арестанты моют бельё и всю маленькую казарму заплёскивают водою. Поворотиться негде. Выйти за нуждой уже нельзя с сумерек до рассвета, ибо казармы запираются и ставится в сенях ушат, и потому духота нестерпимая. Все каторжные воняют как свиньи и говорят, что нельзя не делать свинства, дескать, “живой человек”».

Спали каторжники на голых нарах, укрываться им приходилось короткими полушубками, так что ноги оставались голыми, в том числе в зимние холода. Приходилось терпеть блох, вшей и тараканов. Кормили арестантов хлебом и щами, в которых только изредка попадался кусочек говядины.

В праздники подавали кашу (почти без масла), а в пост каторжники довольствовались капустой и водой. Выживать удавалось только благодаря случайным заработкам, подаянию от местных жителей и деньгам, которые иногда присылала родня. В случае Достоевского это была помощь брата Михаила.

Почти каждый день в любую погоду арестантов выводили на работу. По нынешней улице Спартаковской они шли к Тобольским воротам и через них выходили к Иртышу, где обжигали и дробили алебастр, разбирали старые лодки, изготавливали кирпичи. Алебастровый сарай стоял у самого берега. По-видимому, в «Преступлении и наказании» был описан именно тот пейзаж, который открывался перед Достоевским в Омске:

«Раскольников вышел из сарая на самый берег, сел на складенные у сарая брёвна и стал глядеть на широкую и пустынную реку. С высокого берега открывалась широкая окрестность. С дальнего другого берега чуть слышно доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних. Там как бы самое время остановилось, точно не прошли ещё века Авраама и стад его».

Каторжники очищали городские улицы от снега, делали ремонт в домах (например, Достоевский участвовал в штукатурных работах в здании военного суда – сейчас это корпус медицинской академии на Спартаковской, 9)[27]. Тогда-то им и удавалось заработать немного денег, чтобы купить еды. Отдохнуть получалось только в дни больших церковных праздников и великих постов, когда жителей острога вели в Воскресенскую военную церковь для исповеди и молитвы. «Нас водили под конвоем с заряженными ружьями в божий дом, – вспоминал Достоевский. – Конвой, впрочем, не входил в церковь. В церкви мы становились тесной кучей у самых дверей, на самом последнем месте, так что слышно было только разве голосистого дьякона, да изредка из-за толпы приметишь чёрную ризу да лысину священника».

Достоевский очень тяжело переносил арестантский быт. Другие каторжники, в основной массе уголовники из низшего сословия, не могли признать его за своего. Они понятия не имели, в чём его преступление, и даже не думали сочувствовать. «Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, – писал позже Достоевский, – и потому нас, дворян, встретили они враждебно и со злобною радостью о нашем горе». Судя по следующей фразе: «Они бы нас съели, если б им дали», администрация острога защищала «интеллигентных» узников от остальных. Стопроцентной гарантии, по понятным причинам, быть не могло.

«Посуди, велика ли была защита, – обращается Достоевский к брату, – когда приходилось жить, пить-есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться за бесчисленностью всевозможных оскорблений. «Вы, дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь наш брат стал», – вот тема, которая разыгрывалась четыре года. 150 врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие…»

Плохие условия жизни отразились на здоровье писателя. Именно в Омске у него начались припадки «падучей» (эпилепсии), проблемы с желудком. К физической работе Достоевский не привык и с огромным трудом выполнял ежедневный «урок» (норму). Он часто лежал в госпитале, но этому скорее был рад: болезнь обеспечивала ему отдых и смену обстановки. Кстати, здание госпиталя сохранилось: скорее всего, оно было деревянным и находилось на нынешней улице Гусарова, дом 4. В XIX веке это была улица Скорбященская.

Знаменитая цитата про «гадкий городишко» имеет продолжение. «Если б не нашёл здесь людей, я погиб бы совершенно», – пишет Достоевский, добавляя: «Брат, на свете очень много благородных людей».

Первым[28] в списке стоит назвать коменданта Омской крепости Алексея Фёдоровича Граве. Достоевский в письме брату и в «Записках из Мёртвого дома» называет его «человеком очень порядочным». Уточнений в тексте нет, и понятно почему: по уставу, комендант должен был относиться ко всем каторжникам с одинаковой строгостью, но для писателя он, по-видимому, шёл на разные неофициальные послабления. Сообщать об этом даже в личных письмах было рискованно из-за перлюстрации, к тому же в Омске, по словам Достоевского, хватало доносчиков. Однако известно, что в 1852 году Граве[29] направил в столицу запрос, чтобы выяснить, нет ли возможности причислить Достоевского и Дурова к «военно-срочному разряду арестантов». В случае положительного ответа срок каторги сократился бы на шесть месяцев; плюс к этому Граве спросил начальство, нельзя ли освободить обоих петрашевцев от ножных оков. Положительного ответа он так и не получил.

В 1859 году, отбыв всё наказание и возвращаясь из Семипалатинска в европейскую часть России, Достоевский проезжал через Омск. Остановился он как раз в доме Граве, и литературоведы считают это стопроцентным доказательством того, что между комендантом и каторжником установились в своё время добрые отношения. Именно в доме Граве был открыт в 1983 году литературный музей имени Достоевского.

Важную роль в судьбе Достоевского сыграла Мария Дмитриевна Францева – дочь тобольского прокурора. Она встретилась с писателем, когда тот ехал на каторгу, и передала с сопровождавшим его жандармом письмо своему хорошему знакомому в Омске – подполковнику Ивану Викентьевичу Ждан-Пушкину, инспектору классов Сибирского кадетского корпуса. В этом письме содержалась просьба по возможности оказывать помощь Достоевскому и Дурову.

Ждан-Пушкин (по словам Достоевского, «человек образованнейший, с благороднейшими понятиями о воспитании») к этой просьбе прислушался. Он «адресовался к разным лицам с расспросами о возможности, о способах облегчить участь Дурова и Достоевского». Одним из этих «лиц» был старший доктор военного госпиталя Иван Иванович Троицкий.

Когда Фёдор Михайлович оказался в лазарете, Троицкий «толковал с ним, предлагал ему лучшую пищу, иногда и вино»; тот отказался, но попросил, чтобы его клали на лечение чаще и подбирали ему комнату посуше (выше шла речь о грязи и сырости в остроге).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ермаков А. В., «XIX век в России: расцвет на пути к катастрофе» – Православие.ру, 16.07.2007, https://pravoslavie.ru/5704.html.

Вернуться

2

Стихотворение «Безумцы», Беранже, Пьер Жан (1780–1857), пер. Курочкин В. С., из сборника «Новые и последние песни». – М.: Художественная литература, 1966.

Вернуться

3

Цит. по: https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Коммунизм.

Вернуться

4

Ермаков А., «XIX век в России: Расцвет на пути к катастрофе». – 2007, цит. по: https://pravoslavie.ru/5704.html.

Вернуться

5

Строки из произведения Достоевского Ф. М. «Бесы»: «Воплощённой укоризною ты стоял перед отчизною, либерал-идеалист».

Вернуться

6

Николай Японский (в миру Касаткин, Иван) (1836, Смоленская губерния – 1912, Токио, Япония) – епископ Русской церкви, архиепископ Токийский и Японский (с 1906 года). Миссионер, основатель Православной церкви в Японии.

Вернуться

7

Архив Северо-Западной Библейской Комиссии. Дневники святого Николая Японского. Том 30, запись 187. 1904 год. Цит. по: Логачева Л. Н., «Япония и Россия в дневниках святого Николая Японского», https://azbyka.ru/otechnik/Istorija_Tserkvi/pravoslavie-na-dalnem-vostoke-pamjati-svjatitelja-nikolaja-apostola-japonii/5.

Вернуться

8

Архив Северо-Западной Библейской Комиссии. Дневники святого Николая Японского. Том 31, запись 140. 1905 год. Цит. по: Логачева Л. Н., «Япония и Россия в дневниках святого Николая Японского», https://azbyka.ru/otechnik/Istorija_Tserkvi/pravoslavie-na-dalnem-vostoke-pamjati-svjatitelja-nikolaja-apostola-japonii/5.

Вернуться

9

Цит. по: Орлов А. С., Георгиев В. А. и другие. «История России. Учебник». – М.: «Проспект», 1997.

Вернуться

10

Цит. по: https://ru.wikipedia.org/wiki/Тщеславие.

Вернуться

11

Йегуда Лейб Алеви Ашлаг (Бааль-Сулам – «Владелец Лестницы» – по названию своего комментария «Сулам» («Лестница») на книгу Зоар, 1886–1954) – каббалист, автор ряда книг и статей, которые используются в качестве учебных пособий по учению каббалы.

Вернуться

12

Цит. по: https://www.inpearls.ru/author/36472.

Вернуться

13

Мережковский, Дмитрий Сергеевич (1866–1941) – русский прозаик, поэт, религиозный мыслитель и литературный критик.

Вернуться

14

Цит. по: Сочинения / Значение Имен в романе Преступление и наказание Достоевского. 2023, http://litcult.ru/content.sochmenie/2140?ysdid=m0mj669gnm869067493.

Вернуться

15

Фридлендер, Георгий Михайлович (1915–1995) – советский и российский литературовед, специалист по русской литературе XIX века (в частности, по творчеству Достоевского Ф. М.), теоретическим проблемам литературы, эстетики и поэтики.

Вернуться

16

Цит. по: https://ru.wikipedia.org/wiki/Достоевские.

Вернуться

17

Цит. по: https://ru.wikipedia.org/wiki/Достоевский,_Фёдор_Михайлович.

Вернуться

18

Радклиф, Анна (1764–1823) – английская писательница, одна из основательниц готического романа.

Вернуться

19

Куманины – одна из старейших московских купеческих семей. Состояли в отдаленном родстве с Достоевскими.

Вернуться

20

«Припадки» случались у Фёдора Михайловича с юности, но диагностировали ему эпилепсию («падучую») много позже, в Сибири. Сам он писал об этой болезни: «…я эпилептик. Средним числом у меня припадок раз в месяц и уже много лет, с Сибири, с тою разницею, что в последние два года мне надо, чтоб войти после припадка в нормальное состояние, – пять дней, а не три, как было все чуть не двадцать лет…» (Достоевский Ф. М. – Погодину М. П., 26 февраля 1873, Петербург). Цит. по: www.literaturus.ru.

Вернуться

21

Чахотки.

Вернуться

22

Майков, Валериан Николаевич (1823–1847) – русский литературный критик и публицист. Сын живописца Майкова, Николая Аполлоновича, брат Аполлона, Леонида и Владимира Майковых.

Вернуться

23

Майков, Николай Аполлонович (1794–1873) – русский живописец, представитель романтического академизма, портретист и мастер исторической картины.

Вернуться

24

Иван Александрович Гончаров (1812–1891) – русский писатель и литературный критик. Член-корреспондент Петербургской академии наук по разряду русского языка и словесности (1860).

Вернуться

25

Липранди, Иван Петрович – российский военный и государственный деятель, военный историк. Генерал-майор Русской императорской армии. Деятель тайной полиции.

Вернуться

26

Генерал-аудиториат – высшее судебно-уголовное место военного ведомства с 1797 по 1867.

Вернуться

27

Цит. по: Эйхвальд, Николай, «Омск – гадкий городишко, или Как в нашем городе жил Фёдор Достоевский», Омск. онлайн (NGS55); https://ngs55.ru/text/culture/2020/02/04/66468793.

Вернуться

28

Здесь и далее, цит. по: Николай Эйхвальд, «Омск – гадкий городишко, или Как в нашем городе жил Фёдор Достоевский», Омск. онлайн (NGS55); https://ngs55.ru/text/culture/2020/02/04/66468793.

Вернуться

29

де Граве, Алексей Фёдорович (1793–1864) – русский военный, участник Отечественной войны 1812 года, последний комендант Омской крепости, генерал-майор (1856). С 1850 года де Граве, будучи Омским комендантом, помогал Достоевскому во время отбывания им наказания.

Вернуться