Евгений Сухов
Из цветов и любви

© Текст. Сухов Е, 2024

* * *

Чудесней не бывает, когда у тебя есть хомутик.

У неё был «хомутик», и она держала его за руку.

Потому что «хомутик» норовила идти только по лужицам.

Бороться с этим было глупо, но не давать устраивать фонтанчики можно.

– Ли-Ли! Смотри, что там!

– Где? Лужа грязная.

– Да нет, чистая. В грязной чудо не бывает, открой глазки, смотри.

А лужица святилась разноцветными огоньками, там скакали кони и было много интересного. Всё переливалось. И это в лужице.

Лилия это уже видела где-то.

– Смотри – колдовство! – крикнула сестренка и топнула по лужице.

Все исчезло.

– Зачем так? Красиво было.

– Смотри: я всё наверх переместила. Я колдунья!

– И правда, наверх всё переместилось и стало рекламой цирка.

А в лужице ничего не отражалось больше. В лужице была цветная канитель.

– Пойдем в цирк, – сказала сестрёнка.

– А билеты?

Сестрёнка задумалась.

– Ты же колдунья? Достань билетики, – сказала Лилия.

– Этого я еще не умею.

– Ты что бормочешь? – спросила Лилия.

– С мусоркой разговариваю. Узнать хочу, может, у неё есть билеты… на балет.

– Что ты говоришь такое? На балет нас с тобой не пустят.

– Подожди… как с мусоркой разговариваешь? Абсурдизм!

– Не… натурализм и реализм! Правильно я говорю, товарищ мусорка?

Лилия погладила сестрёнку и улыбнулась фантазиям «хомутика».

Но тут мусорка ожила, и из неё полетели тряпки, бумага и все что может взлетать.

– Видишь, разговаривает. Только пока я не совсем её язык понимаю: есть билет или нет? Но она о них что-то лопочет. Подойдём по-ближе, не бойся – ты со мной, – сказала сестренка.

И они подошли. За перегородкой были видны кружевные трусики. Трусики что ли устроили это?

Они зашли за перегородку. Трусики были на попочке. А у попочки длинные ножки. И ножки мотыляли, помогали хозяюшке прелестных ножек выбраться из мусорки или поглубже залезть в неё.

Они подошли ещё поближе.

– Вы что делаете?

– Вылезти не могу, помогите!

Раздался голос из бака.

А Лилии показалось, как из преисподней. А вдруг нечисть? Хотя у нечисти таких ножек не бывает.

Лилия помогла вылезти девушке.

– Спасибо. А я боялась свалиться на большое дно цивилизации.

– И как там с золотишком цивилизации? – спросила Лилия.

– Можешь сама порыться. Тут и избранное Ахматовой найдешь, и монографию о каком-то чёрном квадрате, заляпанную презервативами.

– А что искала?

– Прошедшее.

– И что в нём?

– Судьба.

– Это как? – спросила Лилия.

– Он замуж звал.

– Ну и?

– Ага! Он был бы на краешке земли, а я здесь.

– Так не должно быть.

– Так и лети на краешек.

– С милым и на краешке с одной краюшкой – рай.

– Там 12 месяцев в году зима, а остальное – чёрт знает, что.

– Страшно. В белых медведей превратиться можно.

– А ты заведи себе умку, – сказала сестренка Лилии.

– Кого? – спросила девушка.

– Умку, медвежонка.

– И будешь плавать с ним на льдине, как на бригантине.

– Себя жалко? – сказала Лилия.

– Нет, судьбу свою. Там страшно. Здесь без него страшно.

– Что страдать, звони и соглашайся.

– Как? – спросила девушка.

– По мобиле.

– Да я свою в мусорку, дура, выбросила. А на ней всё о нем. Всё-всё!

Мусор увезли на свалку, и ничего нельзя было исправить.

– Он такой хороший. Он даже ради меня курить бросил. Сразу так – раз и готово. Когда я сказала, что мне противно целоваться с пепельницей.

И она снова полезла на дно цивилизации. А вдруг.

– Уймись, ты же всё перерыла – мобилой не пахнет.

– Другим попахивает – безнадегой, – сказала девушка. – Как в сказке. Чем дальше, тем страшнее.

– А в сказках всегда конец счастливый. Вот увидишь, – сказала сестренка Лилии.

– Думаешь? – спросила девушка.

Глазки у неё стали большими, и из них потекли ручейки, оставляя на личике узоры. И стало видно, что жизнь её закончилась.

– Да не убивайся ты так, – сказала сестрёнка.

– Как?

– Да, без звука. Когда без звука – это самое горестное. Я, когда маленькая была, тоже в начале горевала, когда Колька Машке горшок приносить стал.

– А потом? – спросила девушка.

– А потом я Кольку трахнула по голове!

– Чем?

– Горшком! И он стал только мне приносить горшок. Но я не брала. Мне другой мальчик из группы приносить стал. Вот и ты так попробуй.

– Я попробую. Меня Нюша звать. Нюра.

– Лилия. А это…

– Я сама. Марь Иванна, как наша воспитательница.

– Очень приятно, – сказала Нюша. – Ой, да я сейчас похожа на хрюшу. Марь Иванна, да ты что копаешься в мусорке?

– Ищу.

– Что?

– Мусорка разговаривала?

– Говорила. О чем-то сообщала. Вот я и ищу это.

– Марь Иванна…

– Смотри, нашла!

– Что?

– Билеты!

– В цирк?

– На балет.

Нюша снова захлюпала носиком.

– Вы должны вместе идти на балет? – сказала Лилия.

– Да… а… а.

– Поссорились что ль?

– Да… а… а.

– Из-за чего?

– Не помню, он билеты выбросил, а я мобилу. А там все контакты.

– Да, пойдём на балет, – с горем сказала Марь Иванна.

– В таком виде? – спросила Нюша.

– Нормальный вид. В туалете крылышки ощиплем, – сказала Лилия.

– И личики на рожицах подрисуем, – сказала Марь Иванна. – И мне губки подкрасим.

И получила от Лилии подзатыльник.

– Как непедагогично, – сказала Марь Иванна.

– А Марь Иванна? С ней пустят? – спросила Нюша.

– Я плечики распрямлю, головку вверх, ножки на растопырку и скажу: «Я из балетных. Опыт впитывать иду».

– Перенимать, – сказала Лилия.

– Опыт впитывают. Тогда толк. Так говорит Марь Иванна, наша воспиталка – она из балетных.

– А если все же не пустят? – усомнилась Нюша.

– Продадим билеты и гульнём. На все деньги мороженое купим. Это сколько купить можно, во лафа! – сказала Марь Иванна.

– А в снежную бабу превратиться не хочешь? – спросила Лилия.

– Не, в чудесную хочу. Я тогда на зелёную травку звёздочки приглашать буду погреться. И грелись бы холодненькие, холодный свет у них – замерзли. А начинают отогреваться на утреннем солнышке – голубенькими, синенькими становятся. Потом зелёненькими. А когда совсем согреются – оранжевенькими становятся. А потом исчезают и – на небо, чтоб ночью нам истории всякие рассказывать с неба. Жаль, люди не понимают их языка.

– Ты понимаешь?

– Иногда.

– Когда вырастешь, кем хочешь работать? – поинтересовалась Нюша.

– Волшебником.

– Это как?

– Счастье приносить хорошим людям буду. Ну если сейчас мороженым накормят всласть. Нет, нет я не клянчу. Не подумайте. Ну, если сами хомячить будете, мне ложечку облизать дайте.

– Убьет меня мама, – сказала Лилия.

– Я молчать буду.

– Давай на шоколадке сойдемся.

– Сколько съешь? – спросила Лилия.

– Может не стоит? – спросила Нюша.

– Почему? А вдруг там чудеса, там духи бродят. Они же могут колдовать, – сказала Марь Иванна.

И они понеслись за чудесами и предсказаниями.

На контроле суровые дамы. Но пропустили. Может, потому что, они были первые. Самые первые. Первым всегда так – или везет или… худо бывает.

– Девочки, мы первые!

– А что хорошего? Я-то одна, – сказала Нюша.

– Да ты что! Ты первая, и к тебе дух его придёт, – сказала Марь Иванна.

– Где он? – спросила Нюша.

– Не время. Появится, – сказала Марь Иванна.

И они пошли, но кроме своего дыхания – ничего.

– Нет даже духа, – сказала Нюша.

– А чьё дыхание мы слышим, чьи шаги?

– Свои.

– А почему раньше не слышно было?

– Так это… он идёт и дышит, – сказала Марь Иванна.

Всё замерло, пусто. И как будто глядело на них и разглядывало что-то. Они старались быть беззвучными, чтобы не потревожить это.

Но любое самое малое движение издавало звук и пугало тишину. А тишина – их. И они прошли в главное фойе. И остановились, не решаясь войти в это великолепие тишины прошлого. И казалось дамы прошлого, их дух с недоумением разглядывали их и не могли понять – как можно в таком зале присутствие этих!.. Они и слов-то не могли подобрать для названия этих… Как можно входить в высокое?.. И им и в страшных фантазиях было немыслимо представить присутствия дурновкусия в совершенстве, великолепии. А Марь Иванна, забыв, что она маленькая колдунья, и что прошлое может осудить и даже наказать за бестактность, поскакала по паркету на одной ножке. И звук от туфельки коробил тишину прошлого.

– Ты что делаешь? – спросила Лилия.

– Летаю.

– Летают на метле.

– Это потом, а пока так.

– Слушай.

– Что? Ничего не слышу.

– Я же стала танцевать на одной ножке, а звука нет. Это духи поглощают звуки. Они что-то хотят нам сообщить. Нюша, скорее садись!

– Куда?

– В центр люстры на полу.

Нюша села.

– И чего это я сижу, как, дура на полу?

– Сиди, как умная.

– Умные в театре не сидят на полу.

– Это не пол – это люстра, отражение на паркете. И она тебя сейчас поднимет, закружит и скажет, что тебе фортуна готовит. А я переведу и расскажу. Садись пока в зале одни духи тишины прошлого.

– С вами…

– Не ворчи и садись скорее, духи готовы говорить, – сказала Марь Иванна.

И Нюша плюхнулась в центр люстры, закрыла глаза, чтоб не видеть безобразия. Но висела. Тоже мне современная мамзель – что это во всякий бред верить! А ведь верят!

Стало тихо. Тише, чем было до этого. Даже мурашки по бедной Нюше побежали в разные стороны. Она поверила в духов. И в тишине (кромешной, конечно), ангельский голосок… точно, точно такими голосками только ангелочки могут петь. А Марь Иванна Нюшу за ноги крутить стала вокруг.

И накрутила.

У ней рука покойника перед взором показалась. Звали так, что из грунта на пляже торчало. Удобно – на него трусики, лифчик вешали, быстро сохло. И маячком служило – сразу видно куда плыть, где твое место.

А тут вдруг все огородили, засуетились и копать начали. Грунт тяжелый, спрессовавшийся песчаник, осторожно.

Ровно бомбу откапывали. Копатели на саперов не тянули, все о временах до нашей эры вели беседы.

И откопали чудище зеленое.

Вот страх то!

А они заохали, запричитали, 5 век до н. э., впервые в наших краях, уникальная, эксклюзивная находка, образец древнегреческого искусства. Надо ж, 5 век до н. э.!

Урод, уродом! А они спорят, что это творение может означать. Урод голый, с половыми признаками мужика.

А когда доперли, что он урод-то, в руке вроде веночка держит – началось «это же не просто образец древнегреческого искусства, это центральное божество культа верности, непорочности (ничего се, непорочности – голой), преданности своей избранницы.

А веночек-то, как символ любви. Не верив в последнюю, урод – то, в море забросить хотел веночек. И бросил. Но боги вернули символ обратно в его руку. Так умники толдычали.

А кто слушал: мужики в труселях до колен, по моде, и барышни на сисях и писях ниточки, тоже по моде, рыдания не могли сдержать, как же! Воочию при возрождении культа любви и вечности были…

А у Нюши в головке, от воспоминаний, вроде музыки ангельской (а может в оркестре инструменты пробовали).

Но музыка в душе, а не в оркестре. И тут голос опять:

– Что, краса девица, видишь?

– Я в вальсе, торжество какое-то. Страшно-то как!

– Что страшно, голосок ангельский? – это Марь Иванна.

– Платье воздушное, длинное очень, упасть боюсь. Я отродясь такие не носила. У меня все платьица чуть попу прикрывают. А тут!

– Это ты замуж выходишь, – сказала Марь Иванна.

– Бред какой-то. Даже голова кружится, – сказала Нюша.

– Верь, дева краса, так и будет! А еще вижу – спешит к тебе посланник на белом коне с вестью. Провалиться мне на этом месте! Так духи вещают.

И опять тишина, голоса непонятные, а Нюша так и сидит в центре большого зала. Самого большого театра, где больше всего духов.

– Чё сидишь-то, краса-девица? – сказала не ангельским голоском Марь Иванна.

– А почему голос другой?

– Так, духи общаться с нами перестали.

– Почему?

Нюше очень хотелось узнать, что дальше.

– Они зрителей стесняются. Видишь, подходят. Даже в драных джинсах и футболках. Не приучены они к праздникам. Да, и ты восседаешь посреди красы такой.

– Ой.

Нюша вскочила и завертела бедрами, чтоб юбочка хоть немного стала на платьице похожа. И вздохнула горестно. Как умеют вздыхать только в 20 лет.

Да, и зала потускнела. Великолепие ушло куда-то, отстраняться стало. Не хотело оно, чтоб красоту веков современный зритель поганил.

И девочки устремились вверх по лестнице, пока никого нет. И призраки духов прошлого и тишины ещё не ушли из театра. А на самом верху – свет золотистый из приоткрытой двери зала. Свет не бывает такого цвета.

Они вошли в другую реальность. Это она излучала золотистый цвет. Перед ними Олимп богинь – Олимп богинь балета. И мир красоты своим светом из прошлого был готов перейти на сцену. Иконный свет благословлял спектакли. Так будет продолжаться вечно. Мир красоты, другой мир, будет радовать и лечить души.

Не люстра это, не Олимп, где живут богини танца.

А дом их. Им хорошо там. Они навсегда остались в театре.

Кто их выбрал в богини танца… неизвестно. Но они стали богинями: через труд, через лишения, через отказ от жизненных удовольствий.

Они стали богинями. На сцене это неземные создания. И как всё легко, просто у них получается в сложнейших па.

Лишённые земного притяжения они входили в наши души.

Зал пуст и едва подсвечен, ни души.

– Чувствуете? Кто-то есть, – сказала Лилия.

Громадная люстра едва светилась. Души балерин жили в красоте люстры. Как когда-то порхали красотой танца на сцене. Они не могли уйти из театра и облюбовали прекрасную люстру, и были на сцене. Они передавали традицию танца, они передавали свои души.

Есть душа, она летает, любит, все танцем. Легко, свободно. Потому, что у души нет земного притяжения. Они благословляли спектакли. Так будет продолжаться вечно.

Девочки поскакали в зрительный зал в ожидании необычного на сцене.

А оно сидело. В одном из их кресел сидел бугай в белом. Нюша почему-то вздрогнула. Бугай встал, поклонился и передал Нюше упакованный пакетик. Раскланялся и удалился.

– Он что, немой? – спросила Лилия.

– Это же посланник на белом. Лошади не говорят, – заявила Марь Иванна.

Все стали смотреть на хиленький свёрток. Но нарядный.

– Ну, давай, давай, – егозила Маша.

– Что давай?

– Цветочек пыльный с клумбы, – сказала Нюша.

– Сама пыльная…

– Это же послание!

Прыгала от нетерпения Маша в кресле.

У Нюши теперь и руки тряслись.

– А вдруг там… – сказала Нюша.

– Ничего не вдруг, открывай и – бух! – сказала Маша.

– Что бух? – спросила Нюша.

– Мы в тридесятом царстве, параллельном государстве будем, – сказала Маша.

Нюша начала развязывать ленточки, но у неё не получалось, пальчики не слушались. Маша с Лилей стали помогать ей открывать свёрточек.

Там был веночек… один… хрустальный.

(Где-то Нюша его видела. Только не хрустальный).

Он светился, от люстры что ль в зале. Неизвестно. Но светился.

А заглавное чудо стояло за кулисами и дрожало. Ждало своё чудо, но оно не сходило на неё. Оно должно обязательно было сойти. Надо только очень хотеть и настраиваться. Она настраивалась… Но оно всё равно не сходило. Становилось страшно-то как… Она поправила трусики.

«А что, если балерины танцевали в стрингах», – подумала она.

«Бред какой-то. Думай об образе. ОБРАЗ, ОБРАЗ (УДАРЕНИЕ)… Образ исполнения этой роли… выдумано всё. Я должна верить в своё. И верю.

Этот тоже! У меня с ним отношения, как назывались эти отношения в той эпохе, в которую я выскочила на сцену. Интересно, а тогда стринги были? Тогда и трусиков-то не было. Чушь какая-то лезет в голову. Головка пустая… А свято место не бывает пусто. Вот и лезет. Почему-то хорошее не лезет в головку.

Что я, не достойна, что ли? И что не идет это чудо?… Куда оно запропастилось, заблудилось?… Нет, наверное, я его спугнула. Не идет – значит безногое или на костылях ковыляет. А как вместо него провал припрёт? Уж он-то припрёт. Всегда начеку. Свалится. Почему провал и слава сваливаются на голову?… Других мест, что ли, нет у человека? Хотя какой я человек, я балерина! Раньше балерина, кровью и потом зарабатывала это звание. А сейчас, чуть что, – заслуженная, народная. Бред какой-то, а не балет.

Да этот еще, с кем у меня отношения. Я ему:

– Пойдем мне лифчик купим.

А он:

– Я-то при чем?

– Ну…, чтобы тебе понравился.

– А тебе зачем?

– Носить.

– Так у тебя же там ничего нет.

Вот зараза. Ему шары футбольные подавай! Да как я сними выступать стану?! Они трястись будут. А зритель – от смеха. Как ласкать – то он первый, не оторвешь. А тут… Зараза. Вообще-то он хороший, ласковый, нежный, заботливый. И понимает, когда я никакая – физически и духовно после спектакля. Ой! Идиотка, о чём думаю!

Скоро выход. Вот и впрямь:

В глуши, во мраке ожидания.

Со страхом выхода я жду.

Где же это чудо?… Ползи же!

Во ленивая!»

…замерла на пуантах и так легко, одну ножку к головке, замерла… и ещё… и ещё… и ещё.

Законы равновесия, притяжения не для неё. Так не должно быть, но есть.

И началось чудо!

Чудо красоты, любви, нежности.

В танце.

«Так обо мне писали. Писаки фиговы. Но приятно».

Ноги трясутся… от страха трясутся… нет от боли… жарко что-то стало.

«Что миг грядущий мне готовит?» причем тут Ленский.

…я такая махонькая, худенькая, косточки и кожица.

(Обвитые канатами мышц).

И весит! Да ничего не весит.

А тут сцена. Громадная…

Это не сцена, АРЕНА. Быть на арене, быть чище. И надо… выйти страшно как…

Против громады сцены, зала… или громады мышц, ярости. И рисковать.

…даже встать спиной и, не видя несущейся смерти, мулетой, как можно ближе к молоденькому телу пропустить рядом.

Малейшая ошибка и тебя поднимут на рога, и тебя будут…

Успех с провалом на ровне…

По телу мурашки холодными иголками.

Первые такты оркестра, и все исчезло – мрак, мысли дурацкие, ожидания несизволившего сойти чуда вдохновения.

Все!

И в прыжке – полете, на сцену, как на арену – где жизнь со смертью на ровне.

А Нюша незаметно исчезла. Как будто её и не бывало.

Она неслась на свидание.

Надо было продумать, взвесить, но почему-то, не думалось и не взвешивалось. Её несло. Она опаздывала или ей так казалось. И её несло ещё быстрее.

Несло как хорошую звёздочку среди снегопада. Фортуна-судьба. Она пыталась управлять этой дамой и сглотнула для успокоения пачку глицина.

Но судьба не хотела, чтоб ей управляла Нюша, да еще с глицином.

И несла её.

И принесла.

Вовремя.

Но его не было.

Время растянулось на века. А его всё равно не было. Прошло ещё минут пять. Внутри бурлило, и головка отказывалась мыслить логически. Это уж слишком. Надо выбросить веночек. Разобьётся. Она оставила её на скамейке и пошла прочь.

Жизнь кончилась. Это была катастрофа.

Но какой-то парень догнал и вернул веночек Нюше.

«Еще три минуты жду и розочку швырну под поезд метро на рельсы».

Три минуты-столетия прошли, и она подошла к краю платформы, размахнулась и… тут на её снизашло.

Идиотка! Я ж не туда пришла! Тоже мне москвичка задрипанная. И она побежала, расталкивая людей – и это в час пик! – в сквер наверху.

Вылетела из перехода, а на встречу белый ангел – морской офицер в парадной форме. Он упал перед ней на колено, а потом поднял над сквером и площадью. Морские ангелы могут не такое! Внизу люди были похожи на цветы. И они парили вдвоём над цветочным морем.

Так ей казалось.

Так она знала.

Так хорошо быть вдвоём!

Одним и навсегда с веночком на головке.

Время до отправления поезда уходило быстро. Наверное, сжалось время. И ниточка связи между ними становилась всё тоньше и тоньше. И ничего нельзя было поделать. Все чувствовали это и старались быть радостными. Но это не получалось.

– Нюша, ты чаще пиши. И если повстречаешь Умку – пришли фото.

Хорошо и грустно. Солнышко золотистое. Было и как будто не было ничего. И не будет больше такого никогда.

Там, где солнышко скрылось, небо багрово, потом тёмно-багрово с жёлтыми оттенками. И переходит в бирюзу. Потом становится голубеньким, тёмно-голубым. И наконец – синим.

Переходы незаметны, плавны. Облака снизу подсвечены солнышком и тёмно-красные.

Все тускнеют.

День закончился.

А какой был день, сколько всего произошло! А что? Миг, как и не было ничего.

– И куда всё делось? Так хорошо было и нет. – сказала Нюша.

Она была бледненькой и такой ухоженной. Она не волновалась. Но была какой-то просветленной что ли. Будешь. Вчера одна жизнь, а через часы – другая. «Раз, и к Умке» – так говорит Марь Иванна.

Всё другое. Какое? И даже океан тихий. А в тихом месте известно, что водится.

– Только без этого, – сказала Марь Иванна.

– Без чего? – спросила Лилия.

– Как с подружкой расставались, оба горько плакали. Её сопли, мои слезы – нам за шиворот капали.

– Маша! – воскликнула Лилия.

Но подзатыльник не отвесила.

– Устами детей глаголит истина, так говорит Марь Иванна, – сказала Маша.

– Это нам казалось, что это есть. Это воспоминание, прошедшее, – сказала Нюша. И куда оно делось…

Если было – прошло, ушло. Куда? В душу что ли? А если оно там есть, что это такое? Оно материально что ли? А почему его не видно, и из чего оно состоит?

И ты перенесешься через двенадцать часов в другой мир. Ты то, ты, а мир другой. Нет первопрестольный, есть другой мир. А первопрестольный только в душе. А может и в душе не будет, так новый мир захватит красотами, заботами.

– Опоздал! – сказал Елисей.

– Опоздааал, бессовестный. Рева не хотелось видеть. А мы и не ревели. И наши слезы, наши споли, нам за шиворот не капали. – сказала Маша.

Получила подзатыльник.

– Я к ним скоро прилечу, – сказал Елисей.

– С женой, – сказала Маша.

– Какой?

– Ну с Лилией, – сказала Маша.

– Маша!

– Это колдовство моё. Я колдунья. А я чё?

– Маша! – воскликнула Лилия.

– А как сбудется! Тогда мороженного! Везде и много. Во, все завидовать будут! – сказала Маша.

– Прими наш скромный подарок, – и она сняла упаковку.

На большом цветном фото, была хорошенькая попа, в красивых трусиках и длинные ножки… на мусорном баке. И всё.

Вот и последний вагон едва виден. Поезд уходил в золотистый свет солнца.

Они медленно повернулись… что-то белое было перед ними. Они промокнули заплаканные глазки… Перед ними стоял бугай, что был в театре. С громадным, ярким букетом.

– Опоздал, не повезло, – сказал он.

– Зато нам даже очень, – сказала Марь Иванна.

– Что ты говоришь! – сказала Лилия.

Елисей держал букет.

– Букет из цветов и конфет. Не пропадать же добру, пусть лучше брюхо лопнет.

– Маша, вас этому в саду учат?

– Нет, сама допёрла.

– Маша! Простите, глупенькая она ещё, – сказал бугай.

– Как сказать. Меня Марь Иванна зовут, как нашу воспитательницу. Можно Маша.

И она подала ручку.

– Елисей.

Бугай встал на колено и поцеловал ей ручку.

– Лилия.

– Эка, молодежь пошла. Кто так ручку подает! Как плеть. Надо как положено.

Лилия вспыхнула, толкнула Машу, и она красиво, как учила Марь Иванна – подала руку.

Елисей поцеловал руку Лилии.

И опять время остановилось или замедлилось. Так долго и сладко длился поцелуй. Это Марь Иванна остановила время, чтоб придумать, как с пользой распорядиться таким красивым и вкусным букетом.

Поэтому она и не спешила запускать время. Пусть целует пока ручку, а там посмотрим.

Но ничего путного, что делать с таким богатством, она придумать не могла и решила: время – свет, нет времени – тьма. Свое она не упустит. Немножко сладкого можно. И она запустила время. Но оно было уже каким-то другим, что-то появилось. Что? Даже Марь Иванна не знала. Но что-то хорошее.

Они стали предлагать прохожим взять из букета цветок или конфетку.

И все улыбались, потому что хорошо было.

– Лёг – встал. Лёг – встал. Лёг – встал. Лёг и не встал.

– Почему? – спросила Лилия.

– Помер и закопали. Вот так и живет человек, – говорит Маша.

– Какое глубокое замечание. Надо записать, а ручки нет – я запомню. А когда же жить? – спросила Лилия.

– Какая ты! Между «встал и лёг», ёжику понятно, – говорит Маша.

Лилия обняла сестрёнку.

– Замуж тебе пора девка, – сказала Маша.

– Зачем?

– Чтоб не заморачивалась о жизни. Вон ты как на Елисея глядела. Я так думаю, – сказала Маша.

– Ну, если ты так думаешь, – сказала Лилия.

– Он тебе горшок будет приносить с ромашками.

– Почему с ромашками-то?

– Ну, как… красиво, луга напоминает.

На лугу, на лугу

Пасутся ко…

– Козявки.

– Нет, нет!

– Кисы?

– Нет. Коровы! И пейте дети молоко – будете здоровы!

– Не, не, не, не … не выходи замуж, – сказала Маша.

– Почему?

– А я как?

– Нечего не изменится.

– Ага, как я тебя видеть буду за мужем?

– Верно, тогда не выйду.

– Вот, когда я вырасту, высокой стану, тогда пожалуйста. Я тебя всё равно за мужем буду видеть.

– Договорились?

– Договорились. Это наша тайна. Тайну надо закрепить.

– Чем?

– Ну как чем? Мороженым.

– Тебе нельзя.

– А мы понемножку и никому не скажем. Это же тайна – тогда льзя.

– Ты из меня всю кровь выпьешь, – сказала Лилия.

– Не боись, я понемножечку буду.

– Кровь?

– Мороженое, с него не потолстеешь.

– Зато заболеешь.

– Пошли, – сказала Лилия.

«Плохая я сестренка», – подумала Лилия.

Лилия разделась и шмыгнула под одеяло. Там кто-то лежал горячий.

– А почему так поздно? – спросила Маша.

– Ты что здесь делаешь?! – спросила Лилия.

– Тебя жду, – сказала Маша.

– Ты должна спать!

– А ты не должна приходить под утро, – сказала Маша.

– Первый раз в жизни.

– Лиха беда начало. Я же не могу без тебя заснуть, я волнуюсь, – сказала Маша.

– Маша, иди к себе.

– Так нечестно! Я ей тайно нагрела, а она гонит.

– Тебе рано вставать, – сказала Лилия.

– Я не встану. Вместе с тобой просыпать буду.

– А мама?

– Она посмотрит, что меня у тебя нет, и подумает, что ты уже отвела меня в сад.

– Маша!

– А потом… мне тебя жалко: ты ради меня должна рано вставать. Только явилась не запылилась и – вставай!

– Что ты говоришь такое?

– Надоел мне садик, надоела каша. С тобой лучше. Ты приходи каждый день под утро. Я в садик ходить не буду. А то я такая несчастная.

– Не говори ерунды, – сказала Лилия.

– А что? Мама работает, папа науку грызёт, все зубы испортил. И ты туда же. Что остаётся? Суббота, воскресенье. Смотри, а то я совсем буду без призора. От рук и ног оторвусь.

– В садик ходить полезно, – сказала Лилия.

– А на работу ходить не полезно? – спросила Маша.

– Это временно, – сказала Лилия.

– Давай мы временно домохозяйками будем! – сказала Маша.

– Спи! Домохозяйка.

– Знаешь, ты пахнешь свежестью, а мама – молочком.

И они заснули.

Мама перед уходом пришла проверить, вздохнула и ушла. И оставила записочку: «Лежебоки, отработайте свое боколежание уборкой квартиры. Совесть – хорошая штука!».

Встали они поздно… поискали совесть, но не нашли. И стали наводить порядок в беспорядке. Чтобы найти совесть и заодно прибрать квартиру до блеска.

– Мы молодцы! – сказала Лилия.

– Думаешь? – сказала Маша.

– Мы тяжким, почти нечеловеческим, подневольным трудом и стараниями, заработали конституционное право на отдых.

– Пойдём в кафе! – сказала Маша.

– Пойдём, только без мороженого, мы на него не заработали.

– А оно мне нужно? Вредный продукт.

– Ну, если чуть-чуть, вприглядку. Если не веришь – пошли в «Красиво». Там красиво, но мороженое – ужасно! – сказала Маша.

И они пошли. Чуть не пошли.

– В таком виде! – сказала Маша.

– Нормально! Все так ходят, – сказала Лилия.

– Пусть ходят, но не мы.

– Женщины должны быть ухоженными.

– Так говорит Марь Иванна, – сказала Лилия.

– Да, надо сделать причёску, одеть красивое платье. Белое. И никаких брюк, – сказала Маша.

– Почему белое? Я что, невеста? – спросила Лилия.

– Нет, смотрины. Вот те изящные туфельки, на каблучке. У тебя в них ножки эффектно выглядят. А мне причёску, как у балерин. Я так взрослее кажусь.

Они нарядились и пошли.

Многие оборачивались, чтобы посмотреть на них, и улыбались.

Красота хоть и не спасёт мир, но делает его добрее и приятней. А одна дама спросила:

– Вы сестрёнки?

– Нет, это моя мама, – сказала Маша.

Женщина хотела ещё что-то сказать, но не могла найти слов. Делись она куда-то. И она уронила ридикюль.

Кафе было на месте.

– Уютненько, – сказала Лилия.

– Колер темноватый, – сказала Маша.

– Пожалуй, ты права. И почему во всех кафе приглушённые краски, цвет… – сказала Лилия.

– Лодыри, потому что. Если светлый, радостный тон, всё будет видно – грязь, неопрятность вылезет. За светлыми и радостными уход нужен. А тут – поди разгляди.

– Какая ты умненькая.

– Нехорошо над умненькими смеяться, – сказала Маша.

– Да я не смеюсь, ты права. Давай пойдём в другое, – сказала Лилия.

– Что ты! Где приземлился, там и пригодился, – сказала Маша.

– От добра добра не ищут. Давай посмотрим, какое добро они нам предлагают.

И они стали рассматривать меню. Там всё было написано по-русски, но непонятно, о чём.

– Это как читать, вверх ногами? – сказала Маша.

– Это для понта.

И они пытались понять, что там насловоблюдено русскими словами. Им даже стало весело. И не только им.

В этом заведении непременно должны быть другие неожиданности, а то и чудеса.

И прозвучали голоса удивления – в лучах солнца появился настоящий ЦАРЕВИЧ в светло-золотистой, русской одежде. С громадным букетом.

Стало тихо. Медленно время двинулось в тридесятое царство. И ушло туда. Но кто в него верит! Если только в первое мгновение явления чуда.

Одна Марь Иванна поверила.

А царевич подлетел к их столику (звуков шагов-то не было слышно. Значит подлетел).

Накидка развивалась за спиной (это отчего же?). И локоны русых волос вились и развивались. И он в изящном, царском поклоне, которые могут делать только настоящие царевичи, преподнес Лилии букет. Необыкновенный букет!

Лилия с достоинством приняла его. За столиками шептались.

– Кто это?

– Принц!

– Царевич, какой принц!

– Вы что! Это только в сказках бывает.

– Да это псих.

– Уйти лучше от греха подальше.

– Да нет, это артист ряженый, нанятый девушку поздравить с чем-то.

– Нет! Точно псих. Смотри, как он её глазами пожирает. Так только психи на своих жертв в сериалах смотрят.

– Давай уйдем. Мало ли что. Вдруг он в неё вцепится и кусать начнет, кровь пить.

– Ты что! Смотри как она букет взяла. Тоже ненормальная, всему верит.

А почему не верить?! В России-империи, царевичи запросто девушкам букеты в кафе дарят. Это забугорные прЫнцы не способны.

Марь Иванна точно знала, что так и будет. Не совсем, конечно, как задумано. Но почти. И была очень довольна.

– Теперь сядем рядком и поговорим ладком, – сказала Маша голосом Марь Иванны, воспитательницы.

– Царевич, а у тебя царство есть? – спросила Маша.

– Есть, – сказал царевич.

– А ты умыкаешь Лилию в него? Правда?

– Правда! – сказал Елисей.

– Слава Богу. Теперь я как мать Лилии, могу спать спокойно. Судьба Лилии в надёжных руках (надо было сказать «судьба моей дочери». Но Марь Иванна об этом забыла).

А ночью поздно, когда начало светать, Лилия бесшумно разделась и ныркнула под одеяло.

– Маша, ты опять у меня?

– Не шуми мои нервы, – отвечает Маша.

– Я ей судьбу, почитай, устроила. А она!

– Как такой срам слушать? – сказала Маша.

– Царевича-то кто тебе сподобил?!

Лилия онемела. Маша пнула ее.

– Как? Ты?! – сказала Лилия.

– Нет, соседка! Конечно, я.

– Как?

– Раз – и готово.

Позвонила от твоего имени и назначила судьбоносную встречу. Так как-то, по сценарию.

– Ты маленькая колдунья, – сказала Лилия.

– А в царство поедешь?

– Как поеду? Он не звал.

– Вы же целовались.

Лилия молчала: откуда она всё знает? Точно, маленькая колдунья.

– Ну… немножко, в щёчку.

– Видишь. «После того, что произошло, Вы просто обязаны пригласить меня в царство!». Так и скажи ему.

– Маша!

– Дело говорю. Фортуной управлять надо.

– А у него нет царства, – сказала Лилия.

– А что есть?

– Другой мир. И в него можно спуститься, побывать там.

– Еще интересней.

– Страшно.

– Дуй в другой мир, я всегда с тобой.

Такого Лилия от Маши не ожидала. Лилия прижала сестрёнку к себе. Откуда она всё знала? Она хотела, но не решалась спросить Машу, что ждёт её завтра. И сердечко билось у неё громко и часто. И уже было завтра.

На берегу стояло пугало одетое, как примадонна прошлого. И даже волосы были такие же, как из медной проволоки, с бантом на башке. И шляпка из помойного ведра. И вдруг она как завопит… И что-то попсово-тошнотворное. Тут Лилия и проснулась. Будильник продолжал вопить и надо было вставать. Но было темно. «Видно, электроника сошла с ума, и надо менять будильник», – подумала Лилия. И запустила в него подушку.

Но он упорно стонал от счастья. Пришлось вставать. Но почему темно? Лилия подошла к окну – лил дождь, дома напротив не было видно. Ей захотелось заплакать.

– Не плачь, придёт, увидишь, – сказала Маша.

– Думаешь?

– Вижу. И будет всё замечательно.

– А как же я пойду в парк?

– Распогодится. Или в сапогах папиных. А туфельки в сумочку.

– А в метро?

– Зачем?

– Ты лети.

– Это как?

– Раз и готово! Даже интереснее.

Сапоги, сапожки, кот в сапогах. Удивятся кошки: ах! ох! ах!

Все в туфельках летать могут. А ты в резиновых, рыбацких, в платьице белом, – так никто не летал.

Это тело летать не может, а душа! Если она есть – запросто!

Она одела сапоги. Вернее, запрыгнула в них с разбега и вышла на улицу. Все смотрят. Стройненькая, юная, а в сапожищах. Зато ножки не замочишь. Прекрасно! Не совсем… не взлеталось. Она прыгала, руками махала, но не взлетела. Только прохожих рассмешила или напугала.

– Вот видишь, в сапогах не получается, – сказала она Марь Иванне. Давай без сапог?

– Простынешь, а мне отвечать, – сказала Марь Иванна.

А если подумать? И Марь Иванна подумала. А в них душа рыбацкая, за рыбкой они куда хочешь пошлёпают и полетят. Боже, какая рыбка, рыбища в облако прячется. И никто достать не может. Изо всех сил подумай об этом и дуй туда. И Марь Иванна дунула на неё.

Лилию подбросило, и она взлетела к облачку, в котором Марь Иванна рыбку увидела.

Появилось облачко. Разноцветное почему-то. Вот это да! Разве такое бывает? Бывает, раз видит. И она подлетела поближе. Это парнишка тянул облачко.

– Привет!

– Привет!

– Это куда ты тащишь облачко?

– Девушке. Лысой!

– Правда, что ли?

– Правда.

– А почему она лысая?

– Я виноват… хотел сказать что-то этакое, а ляпнул: «Но ты мне лысая дороже кудрявой девушки любой».

– У неё волосы выпали? – спросила Лилия.

– Нет. Она остриглась.

– И теперь… как ты к лысой относишься?

– Лучше, чем к кудрявой. Она самая лучшая на свете.

А на земле, под солнцем, блестела головка. Он дернул облачко, и оно пролилось на землю цветами. И голова у неё стала разноцветной. Она махала ручками и прыгала. Казалось, что это цветной фонтанчик на земле.

А потом юноша подхватил девушку, в цветном одеянии и они улетели. Еще долго на небе было видно цветное облачко.

Как хорошо здесь. Чисто и дышалось легко. Никаких запахов от гадостей на земле.

Но тут она заметила тёмную тучку.

Это что?

Полетела к ней. Прогнать её с чистого неба.

Лилия подлетела и увидела бабушку. На плечах у неё спал кот и ворчал во сне.

– Здравия желаю, сударыня! – сказала Лилия.

– Здравствуй, милая.

– А я приняла вас за тучку.

– Верно. Когда-то была облачком лёгким, пушистым, как ты.

– И я такой буду? – сказала Лилия.

– Все будем, придёт время.

– Ужасно.

– Прекрасно. В каждом возрасте есть прекрасное – просто найти надо, а не истерить о своей немощи. Даже из тёмных, больных от влаги тучек идут дожди. А после все оживает, сверкает свежестью и красотой. Как сейчас.

«Значит, не будь вас, не будет и нас», – подумала Лилия.

Она была не только умненькой-благоразумненькой девушкой, но и скромной. Но об этом она не знала. А сударыня в годах, заметила это, но ничего не сказала. Лилия кружилась возле сударыни, ей очень хотелось спросить, куда она летит. Но неудобно было как-то сразу, но очень хотелось. Она светилась любопытством, яки люстра. Это было видно.

– Ты на свидание? – спросила сударыня.

– Да.

– А я со свидания.

– С кем?

– С молодостью. Со встречи выпускников.

– Как здорово.

– Здоровее не бывает. Какие-то страшные тетки и дядьки с любопытством разглядывали друг друга. Пытаясь найти знакомые черты молодости, и не находили. Что-то вспоминали, смеялись. И ничего толком не получалось. А я всё пыталась вернуть их в то время. И напомнила им…

Было темно, жуть как темно. Хотя, какая жуть, это книжное. Просто темно и всё. И среди тьмы, я любовалась звёздами. Разноцветными звёздами. Это было необыкновенно – цветные звёзды!

– Я дождусь воды? – прокричал старший.

Я уронила стёклышко, через которое глядела на звёзды. И они стали не цветными. Но зато большими и совсем рядом.

Я зачерпнула в ведро воды. Там тоже были звёзды. Мне не хотелось нести воду для ухи со звёздами. Я вылила воду в речку и зачерпнула ещё раз… Звёзды плавали в ведре. Судьба. И я понесла воду со звёздами.

– А как же мы уху варить будем? – сказала я.

– Обыкновенно. Разве есть другой метод? – сказал наш старший геолог.

– Но там же звёзды.

– Вкуснее будет.

И я поверила. Звёзды видела разноцветные, значит, и уха будет разноцветная.

– Однако, какая жирная рыба, смотри сколько блёсток, – сказал проводник.

– Да, – сказала я.

Но я-то знала, что эти блёстки не от жирной рыбы. Это звёздочки, что я зачерпнула из реки. Уха получилась необыкновенно вкусной. Больше я такого ни разу не пробовала.

Оранжевые звёздочки летели от костра в тёмное небо.

Костёр догорал.

Живая чернота тьмы, все ближе и ближе. А звёзды все ярче и больше. Они не давали поглотить нас черноте тьмы, заволновались собаки.

– Однако, хозяин никак пожаловал, – сказал проводник.

– Может отпугнуть? – предложил старший.

– Зачем пугать. Хозяина хорошо попросить надо, он и оставит нас в покое.

И он запел. Он пел, какой хозяин храбрый, большой, какие у него прекрасные когти и острые зубы, какая красивая шерсть. Он самый лучший. Он рассказал ему, что мы пришли не со злом, мы не сделаем вреда ни ему, ни его деткам. Мы не будем есть его ягоды и олешек. Мы тоже хорошие, здесь на время. Плыть ночью по реке опасно, мы только до утра. Разрешит переночевать, и мы уйдем.

Он, пел и я подпевала. Я тоже просила хозяина и не сомневалась, если попросить хозяина по-хорошему, с уважением, то он нас не тронет. Так и случилось, надо по-хорошему.

Псы успокоились.

Я глядела на звёзды и мне было хорошо и покойно. Потому что я была частицей звёзд и всего, что меня окружает и даже черноты тьмы…

Я пыталась вернуть их туда. Но им было непонятно, и они странно смотрели на меня. Убеждали, что сейчас не летают и нечего вспоминать глупости, мечтать о них. По земле ходить. А я знаю, что летают.

Потом, и скучно всё время по земле. Правда, сытнее и спокойней в муравейнике.

Порвалась дней связующая нить, как мне теперь её соединить.

И всё равно в конце было тяжело расставаться.

Расставались с предвечностью, смертью. Тяжело.

В руке у неё был сколок изумруда с чистейшей большой вкрапиной.

– Возьмите его, – сказала она.

– Что Вы, это так неожиданно… дорого… нет-нет.

– Возьми, я не хочу, чтобы из него сделали украшение. Он приносит счастье тем, кто летает. Умеет летать. А мне теперь некуда спешить и не к кому.

– Совсем?

– Да.

– А почему? Разве так бывает?

– Бывает. У всех бывает.

Ракетами взлетели пробки из бутылок, пенилась, искрилось звёздочками шампанское. Искрились глаза и пенилось радостью всё вокруг.

– Я тоже радовалась. Внучку замуж отдавала… А чему радовалась? Вот и всё… одна осталась.

И ничего уже нельзя было сделать, ни остановить, ни вернуть в привычное русло. С этой минуты она другая, родная, но другая. Когда дочь замуж выдавала, я не испытывала такого чувства. И я заплакала. Все думали от радости за внучку… ушло что-то.

Большая, привычная жизнь. И надо начинать жить по-другому.

Одной.

Лети. Жизнь хороша в полёте. А я поковыляю.

И она поковыляла и превратилась в тёмную точку на радостном небе весны.

И закружил Лилию ветерок, и зазвучал вальсок в его исполнении. Нет ни земли, ни неба, только вальс. Старинный. И понес он её туда, где родился, чтоб показать время, в котором он был главным.

И медленно, плавно идут года в прошлое. Среди частоты, голубизны. В весну вальсов. Лилия ни о чём не думала и не видела. Только вальс и ожидания встречи с эпохой вальсов.

И встретилась…

Что-то врезалось в неё. Всё потемнело. Потом появился бело-розовый тоннель, и она поплыла по нему. И свет в конце тоннеля. Что-то тут было не так. Но думать и тем более анализировать, не было сил. Было блаженство. Она не испытывала раньше такого. И такие чудесные запахи. Вот бы так духи пахли! Наверное, это пахнет блаженство, она наслаждалась этим состоянием. Уж ни рай ли… а почему бы и нет! Она не успела нагрешить и поэтому сразу в рай. Как здесь хорошо… её не стало, она превратилась в цветы. В аромат музыки, которую они издавали. Какое блаженство!

А впереди… в белых венчиках из роз появился сам… нет! Этого не может быть! Или может… она взглянула на часики – они показывали одно и то же время. Как блаженно и скучно. Если это будет продолжаться бесконечно. С ума можно сойти от бесконечного блаженства. Это камера пыток, а не рай.

Она потрясла головкой, пригляделась. Она была в цветущем саду. Ага! Поэтому цвет не совсем белый, как говорят те, кто вернулся из тоннеля, не долетев до рая. Значит, есть земля и небо. Просто я застряла среди цветов. А я могу выбраться отсюда. А где небо, земля?

Лилия была умненькой девочкой и придумала, как определить, где и что: надо подумать и продукт дум плюнуть посильнее. И он полетит к земле. Так ведь! Но как можно было плевать в таком месте! Ум подсказывал, что выхода нет. Да и не такой уж и грех поплевать в блаженство. Если в небеса взлететь хочешь. В свой мир. А куда плюнуть? Вниз? А как это вверх, а как это вниз?

А… была не была – и плюнула в сторону. И это полетело на неё. Еле увернулась от материи эксперимента. Ура! Значит, там верх. И она рванула сквозь цветы туда. Быстрее, быстрее, где нет вечного блаженства.

Рай оказался цветущим садом. На ветвях которого застрял самолётик. А где-то рядом матерился хозяин сломанного самолётика.

– Во, малахольные! Земли ей мало, такую машину испортила.

Лилия помахала ему сапожками и полетела дальше.

А внизу город, умытый первой грозой после зимней спячки. Чистенькой, в зелёной дымке деревьев. Рядом с парком, куда она летела, тёмная, одинокая тучка. И она полетела к ней. Узнать, почему ей грустно, раз тёмная. Но не рассчитала скорость и пролетела сквозь неё. Беленькое платьице и сапожищи Лилии покрылись звёздочками-снежинками. И стало все цветным на солнце.

А сапожищи, как из хрусталя.

Она ахнула от такого и быстрее, быстрее к Елисею, в небесной красе.

Нет-нет, она не думала торопиться. Благоразумие не позволяло. Но внутри само торопило. И она не сопротивлялась этому. К тому же и тучка исчезла. А может быть это была не тучка, а поэтки, в снежинки превратившиеся. Они высоко взлетели и стали разноцветными снежинками-поэтками. И пролетела сквозь них.

И грохнулась… Нет не грохнулась, не свалилась… а аккуратненько, нежно, приземлилась на могучие плечи Елисея. Её платьице парашютиком стало.

И обняла его длинными ножками, в рыбацких сапожищах. Они выше колен были. Ботфорты, по-старинному почитай. Парашютик вновь стал платьицем.

А Елисей не удивился. Царевичи ко всему привычные. Не то что бесполые прЫнцы.

Царевичи, особенно из мужиков, не только со всякой нечестью сражаться могут, но и вот так, запросто, хорошенькую девочку, в рыбацких ботфортах из хрусталя, на плечи из небеси принимают. И даже танцевать с ней могут. И он закружился. Хрустальные сапожищи свалились с её ножек, снежинки с сапог и платьица растаяли и на весенней земле стали испаряться, подниматься ввысь, где была первая зелень берёзок. И превратились снова в девочек-берёзок. Или берёзовые облачка.

Лилия смотрела в синь над берёзками, украшенными зелёным туманом, всё кружилось. И зелень облачков берёзок, в головке. Время опять остановило свой бег. Лилия знала – где движение, там и время. Так должно быть. Но так не было. И это надо было исправить. Она же умненькая-благоразумненькая девочка. «Не надо никогда терять головку», как говорит Маша. Это недопустимо. И она спросила:

– Который сейчас час?

– Вечер. Наверное, – ответил Елисей.

– А время года?

– Тепло.

– А год?

– Хороший.

– Вы не знаете совсем?

– А зачем?

Это её решительно не устраивало.

– Мы где?

– Где хорошо с вами.

Он тоже не знал, он тоже потерял голову и потерялся.

Кошмар!

Лилия пыталась решить, хорошо это или не очень. Наверное, это… но дальше, у умненькой-благоразумненькой, ничего в головке не было.

И времени.

Она снова пыталась вернуть время.

– Послушайте, после того, что с нами произошло…

– А что между нами произошло?

– Как что? Мы целовались в щёчку… один раз…

– Два, – сказал Елисей.

Она не знала, как вернуть время и вспоминала, что писали раньше в романах. И брякнула.

– Даже два. Вы обязаны, как благородный человек, сделать мне предложение.

Он встал на колено.

– О прекраснейшая из прекраснейших, я предлагаю вам путешествие в прошлое.

– И только! А руку и сердце?

– Они ждут Вас там.

– Вы их где храните?

– В чудесном мире.

Не таскать же с собой такие сокровища. Сопрёт кто!

Что тут делать, как поступить? Согласиться? Вот ещё!

И она прошептала:

– Согласна.

И потупила взор. Как барышня в старинные времена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.