Вероника Покровская
Тень монаха

Сюжет основан на реальных событиях, с авторским видением действий героев.

Жанр: современная проза переплетается с исторической повестью, с налётом мистики.

Любые совпадения с именами, событиями, датами, городами считать случайными.

Герои из дебютного произведения «Поцелуй Герыча» перешли в роман «Тень Монаха».

Эта книга написана так, что можно читать, не обращаясь к первой, если только не появится непреодолимое желание узнать, как всё начиналось в жизни героев. На этом история не заканчивается и будет иметь продолжение в следующей книге.

Часть информации взята из открытых источников, за что благодарность интернету. И отдельная благодарность за разъяснения и консультацию иеромонаху отцу Игнатию.

Дочерям посвящается

Пролог

Гроза прошла. Над старым городским кладбищем светятся лучи солнца, увлажнённые дождём. С крестов ещё текут, постукивая, капли. Аромат мокрых трав заполоняет всё вокруг. Я стою возле ограды. Решился робко подойти к памятнику, увидел, что теплившаяся лампада потухла. Видимо, дождь постарался. Могилка приведена в порядок. Я знаю, что здесь служат панихиду. Всякий раз встречаю много людей. Наконец сегодня был один на один со схимонахом. Я уже дожил до возраста убелённого сединой старца.

Встреча с этим человеком сохранилось в памяти как нечто загадочное. Мне в тридцать седьмом, когда оказался со старцем в одной камере, было всего двадцать. А сегодня – столько лет, сколько ему тогда. Схимник мне одному предсказал долгую жизнь перед собственной кончиной: «Это последние мои страдания. Я сегодня ночью умру. Тебя отпустят. Ты будешь знать, где моя могила, но никому не говори до поры до времени. Однако ж люди станут ходить, а их из-за меня пересажают. Всё успокоится – ты расскажешь обо мне и поставишь крест…»

Меня, действительно, вскоре выпустили. Как и предрекал старец, пришла война. Пожалуй, война не завладела моим сознанием, как всё, что случилось после неё. Вернувшись с фронта с небольшим ранением, я совсем забыл об удивительном, сказочном старце. И вдруг схимник стал являться мне во сне. Каждый раз грозно вопрошал: «Ты что же, забыл про меня? Отчего не говоришь, где я похоронен? Почему не ставишь крест?»

Поначалу я не придавал значения сну, но старец уже являлся словно и вовсе не во сне, будто в яви…

Тогда, после войны, епископ добился открытия кладбищенской Всехсвятской церкви. При храме возникла община из бывших насельниц Тихвинской обители. Вот и пришёл я в эту церковь, появившись на клиросе, поведал сёстрам обо всём как на духу. Сразу полегчало.

И стою я перед могилой уже на стыке двух столетий…

А Тихвинский монастырь к этому времени возродили, привели могилу старца в порядок, поставили ограду, крест, служат панихиды. Всякий раз на могиле схимонаха Максима я наблюдаю молящихся людей, просящих исцеление от тяжких недугов…

Сегодня в глубоком размышлении я вглядываюсь в памятник отца Максима, взгляд мой медленно поднимается в небо, вместо с маревом, всё смутное в моей душе вдруг проясняется. Чую, чую, старец меня зовёт…

Глава 1
Чёрный монах

2013 год

Несмотря на ощутимое солнечное тепло, Надя подмёрзла. Мелкая дрожь не отпускала, хотя салон машины обогревался. Такой же невольный озноб пробивал каждый раз, когда Надя стояла возле могилы мужа, и всегда, покидая кладбище, не могла справиться с беспочвенной напастью страха. Страх поднимался в ней и вязался с чувством вины – не смогла помочь. Перед глазами вновь замерцали портреты с памятников.

С одной стороны, поразило, как давний друг Олег решился предложить ей выйти замуж; с другой – она давно была готова к этому. Правда, Надя представляла предложение Олега по-другому и никак не ожидала получить его возле могилы Славы Корнилова. Последнее прикосновение рук Олега вызывало усиливающуюся тревогу. Надя, не вдумываясь в его слова, стремилась вон, прочь от могилы мужа, обратно в тёплый родительский дом к единственной и любимой дочери.

Как-то странно: первое предложение выйти замуж поступило от Славы в СИЗО, когда он был её подследственным; второе – сегодня на кладбище от Олега. Тюрьма и кладбище – кажется, не столь достойные места для такого важного события в жизни. Что же толкнуло принять предложение Олега? Надя бросила взгляд на себя в зеркальное отражение, вздохнув, поджала губы. Тёмные очки, которые держались на голове как ободок, опустила на глаза. До деревни езды полчаса. На свободной трассе, вглядываясь в даль дороги, Надя продолжала уверенно вести машину.

Чувство потери не покидало. Она уже почти как два года – вдова, причём с богатым наследством. После Корнилова остались: пять торговых точек, два автомобиля, роскошная квартира с дорогой обстановкой и ещё одна – доставшаяся по завещанию их дочери Даше после смерти суррогатной матери Ольги. Несмотря на то, что Надя бездетна, у неё была дочь – частичка покойного Корнилова.

После гибели мужа в автокатастрофе, невольным соучастником которого стал Олег, она долго не находила места от тоски. Лишь благодаря Дашеньке сумела принять эту смерть как данность.

Но скорбь временами напоминала о себе желанием вновь обладать им телесно. Иногда мерещилось: он здесь, в квартире, казалось, она слышит его шаги. Она мысленно целовала его, явственно ощущая запах, ещё сохранившийся в вещах из гардероба, и с ностальгией втягивала желанный аромат. Часто всматривалась в антикварное зеркало, воспринимая его как некий портал, ждала появления образа Корнилова. Он не являлся, и Надю посещало разочарование. Но в тайниках сердца теплилось ожидание: ещё не всё потеряно, и связь с ним не может оборваться до конца. Что же не даёт ей успокоиться? И храм Надя посещала не раз, и свечки ставила за упокой души Корнилова. Тем не менее Надя предложение Олега приняла, надеясь на перемены в личной жизни. Но всё приходит однажды и уходит навсегда, а если возвращается, то с иными смыслами. Надя глубоко вздохнула.

Осталось повернуть с трассы на шоссе, а там и двор недалеко. Родительский дом, отделанный сайдингом и камнем, смотрелся внушительно, выделялся на фоне соседних однотипных фасадов. Подъезжая к двору, она машинально окинула его взглядом и с гордостью оценила.

Из калитки вышел отец – Александр Фёдорович в поспешно накинутой куртке защитного цвета. Остановился с застывшей улыбкой на чисто выбритом лице.

– Приехала наконец-то! – Охотно направился отворять большие ворота.

Надя вышла из машины, лёгким движением сдернула платок с головы и аккуратно сняла тёмные очки.

Отец всё продолжал говорить:

– Мы уж совсем заждались. Даша начала капризничать. Так вот, Михаловна уложила её спать. Я хотел звонить тебе, мать не велела. Хорошо, что приехала…

Внешне Надя походила на отца, такая же хрупкая и тонкокостная. От юного гадкого утёнка ничего не осталось, похорошела с годами.

– Пап, привет!

– Здравствуй, доченька. – Александр Фёдорович остановился. – Кстати, Степан Фёдорович у нас. Редкий гость. Между прочим, тебя ждёт. Отношения у нас с ним не очень, сама знаешь, но тебя он любит.

– Вижу его машину, а что ему надо от меня?

– Хм, не знаю, – пожал плечами отец, – могу лишь догадываться.

Александр Фёдорович медленно направился в дом. Надя следовала за ним.

– Неужели хочет предложить вернуться работать в органы? Хотя в органы уже поздно. Или что-то в этом роде?

– А ты думай, думай правильно. Я не стану давить на тебя, – посоветовал отец уже на крыльце.

Он только распахнул двери, как оттуда вырвался громкий голос родного дяди Нади:

– Вот, Надюха, молодец! Приехала.

Александр Фёдорович, сохраняя невозмутимый вид, прошёл через прихожую мимо веранды внутрь дома.

– Дядя Стёпа-милиционер, здравствуй! – обратилась Надя к очень рослому мужчине и рассмеялась.

Протягивая руки, тут же кинулась в его распахнутые объятья и утонула в них.

– Вспомнила детство. Давненько ты меня так не называла, – развеселился Степан Фёдорович.

Когда Наде исполнилось восемь лет, он подарил ей на день рождения книгу Сергея Михалкова «Дядя Стёпа – милиционер». Персонаж – невероятно большого роста и любил детей. С тех пор Надя его так и звала: дядя Стёпа-милиционер. И, конечно, у Степана Фёдоровича это вызывало умиление. Своих детей не получилось родить, а вот приёмного сына воспитал и вырастил. Единственная родная кровиночка – племянница Надя – радовала. Со старшим братом – отцом Надиным – с детства не ладил. Он ещё в подростковом возрасте перерос Александра Фёдоровича на целую голову. С тех пор смотрел на старшего маленького роста брата свысока.

– Чем занимаешься? Как жизнь? Рассказывай. – Обняв по-отечески племянницу, которая дышала ему в подмышки, провёл через прихожую на веранду.

Веранду через окно с тюлевой занавеской освещал солнечный закат. В глубине их ожидали два небольших кресла и полированный журнальный столик.

– На кладбище была, – как бы раздумывая, проговорила Надя.

Вслед за дядей села в кресло напротив, пристроила на столик дамскую сумку, очки и платок.

– Поговорим здесь, думаю, ты согласна. Даша спит. – Степан Фёдорович внимательно посмотрел на племянницу.

Надя, прищурив глаза, внезапно спросила:

– Что, дядя Стёпа, хочешь, чтобы я вернулась работать в органы?

– Почти угадала! – воскликнув восторженно, он сделал паузу. – Допустим, в органы уже не вернёшься, поздновато. А вот открыть какое-нибудь юридическое агентство хорошо бы. Скоро я на пенсию, глядишь, в подмогу к тебе подключусь. Связи-то останутся.

Надя немного растерялась, поймала на себе изучающий взгляд дяди.

– Что-то не так?

– Идея неплохая, вот только Даше всего два годика, маленькая она, да и здоровьем слабенькая…

– А я тебя и не тороплю. Годик-другой – Даша окрепнет. Главное, ты прими решение и готовься морально к новому течению жизни, – подбодрил Степан Фёдорович и посмотрел ещё пристальнее. – Что, так и будешь одна? Замуж тебе надо.

Тут Надя рассмеялась.

– Дядя Стёпа, в десятку попал. Два предложение получила сегодня! Первое – замуж, а второе – от тебя.

– Да ну! – Степан Фёдорович лукаво посмотрел. – Надеюсь, в этот раз не уголовник?

– Ладно тебе, – пролепетала немного обиженно Надя. – Я Славу любила и до сих пор забыть не могу.

– А предложение получила, говоришь, сегодня? Ты же на кладбище была!

– Там вот, возле могилы Славы и получила предложение.

– Интересно знать, и кто этот таинственный незнакомец? – вновь удивился Степан Фёдорович, немного потрясенный неожиданной новостью.

– Ты знаешь его.

– Хм, ну обрадуй дядю своего.

– Дядя Стёпа, но имей в виду, ты первый услышал об этом, родители ещё не знают.

– Мне доверять можно, уже проверено жизнью.

– За это тебе спасибо. Не выдал, что Слава был наркоманом. Мои узнали только после похорон.

– Правда, у тебя не всё слава богу. Корнилов предложил выйти замуж тебе в тюрьме, а теперь получила предложение на кладбище. Сечёшь?

– Я ехала сюда, тоже думала об этом же. – Надя глубоко вздохнула.

– Ну, рассказывай: кто жених?

– Брат Яны Шумилиной, подельницы Славы.

Степан Фёдорович немного поёрзал в кресле, продолжая сосредоточенно глядеть на племянницу. Протяжно промычал, вытянул длинные ноги.

– Олег Шумилин? – вроде как спросил и тут же ответил сам: – Ну что же, неплохая на этот раз партия. Работает в районной прокуратуре. Пока я в Верховном Суде при чине, могу посодействовать его карьере. Поздравляю, племянница, выбор одобряю. – Тут же усмехнулся: – Правда, я сомневаюсь, что ты стала бы просить благословения. Всё равно поступила бы по-своему, как с Корниловым. Ты тогда нас всех в ступор ввела таким решением. Но я прощаю тебя. Кто старое помянет, тому глаз вон. Зато богато живёшь. Сама бы такого не нажила. И родительский дом помогла привести в надлежащий вид. Ну что же, быть тому. Я сохранил твою тайну, теперь ты выполни мою просьбу. Я тебя не тороплю. Ты настойчивая и терпеливая. Если примешь решение, знаю, всегда добьёшься своего. Вся в меня. – После этих слов Степан Фёдорович громко расхохотался и расслабился.

Надя продолжала смотреть на довольное лицо дяди Стёпы и произнесла неуверенно:

– А торговые точки?

Степан Фёдорович встрепенулся.

– А что? Там у тебя порядок! От них нельзя отказываться. Возьмёшь управляющего. Торговля пусть работает. Она деньги даёт. Но, имей в виду, скоро ларьки будут убирать, откроют новые торговые магазинчики на крытых рынках. Будет более цивильно.

Надя почувствовала необходимость завершить разговор с дядей и поднялась с места.

– Дядя Стёпа, на веранде прохладно, а ты, по-моему, уже подмёрз.

За окном солнце уходило за горизонт, поэтому веранда утопала в последних отблесках зари. Поправляя воротник пиджака, с серьёзным выражением Степан Фёдорович ответил:

– Мне не холодно, разве что тебе пора в дом.

Пока дядя с племянницей обменивались пустыми любезностями, в дверном проёме веранды тихо выросла статная Татьяна Михайловна. Её сонное лицо выражало удивление, она ухмыльнулась:

– Не поняла! Вы что в дом не идёте? Секретничаете здесь?!

Надя со Степаном Фёдоровичем переглянулись, смутились, словно набедокурившие дети.

– Мам, все наши секреты вы скоро узнаете, не волнуйся.

– Да не волнуюсь я, здесь прохладно и уже темно, в дом проходите.

– Михайловна, благодарю тебя за гостеприимство, за вкусный обед, за наваристый борщ и пышные пампушки. Поеду-ка я домой, – сказал Степан Фёдорович, поднимаясь с кресла. – Только вот с братом попрощаюсь и портфель заберу.

Затем, приложив руку к груди, вроде как извиняясь, обратился к племяннице:

– Надеюсь, машину твою откатим от ворот, чтобы я смог выехать.

Надя осталась ночевать в деревне. Она легла пораньше с желанием встать со свежей головой, но получилось заснуть лишь на рассвете: Даша всю ночь капризничала. Через пару часов разбудил шум дождя. В первые минуты она лежала без движения, вглядывалась в образы в голове и вслушивалась в отзвуки убегающего сна. Периодически впадала в дремоту, вдруг где-то внутри просыпающегося сознания мелькнул образ монаха, заставив встрепенуться, и Надя начала медленно открывать глаза. Невольно проговорила вслух: «Чёрный монах». Причем тут чёрный монах? Откуда он? Появилась непоколебимая уверенность, что она слышала про монаха совсем недавно. Стало как-то нехорошо. Росла враждебность к образу, явившемуся во сне. Хотя в комнате уже стало светло, и от этого в ней самой тоже просветлело, тем не менее всё вокруг ещё казалось сном. Несмотря на всю враждебность показавшегося образа, она ощутила лёгкость, с какой можно парить только во сне. На пальце предательски блеснуло кольцо – Надя вздрогнула. Гнев и стыд овладели ею, нервы вновь болезненно затрепетали.

Она приподнялась, оперлась на локоть и начала разглядывать Дашу, лежащую рядом. Дочь спала на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны. При взгляде на маленькое чудо к Наде вернулось самообладание. Она уже наслаждалась тем, что отныне стало её счастьем. Отвела взгляд от дочери.

Вчера на кладбище, возле могилы её мужа, Яна обнималась с братом. Надя одобрила этот жест. Наконец-то в их отношениях появилось ощущение родства. Правда, подметила: Яна какая-то замученная стала. От девки-сорвиголовы ничего и не осталось.

Тогда Яна отвела Надю в сторону: на бледном лице брюнетки и в карих глазах горел огонёк страха. Высокая Яна скукожилась возле маленькой блондинки Нади, заговорщически протараторила:

– Ты должна меня выслушать. Я видела в монастыре такое! Можно сойти с ума. Я об этом говорить ни с Олегом, ни с Давидом не могу.

– В каком монастыре? – Надя внимательно вглядывалась в её глаза.

– Где я срок отбывала, это бывший мужской монастырь. Он сто лет был монастырём, —испуганно ответила Яна. – Там в девятнадцатом веке жили монахи, а сейчас женская колония…

– М-м-м, да. Ладно, расскажешь потом, здесь не место. – Лёгкое ироничное выражение появилось на Надином лице.

После гибели мужа два года Надя прожила в определенной стабильности. А тут в один момент навалилось столько всего. Она сложила пальцы в замок, закинула руки за голову, откинувшись на подушку, легла навзничь. Расслабилась. В небольшой комнатке, где прошло её детство, так и веяло родной благостью. Висевшие на стене в рамках фотографии школьных лет привлекли внимание.

С тех пор как Надя покинула родной дом, обстановка в её комнате не менялась. Возле окна с чисто вымытыми стеклами и белоснежной тюлевой занавеской с крупным ажуром стоял письменный стол, блестевший лаком. Александр Фёдорович его смастерил своими руками. Дерево казалось погружённым в прозрачную воду. Надя в этом видела игру золотых волокон древесины.

Она спала с дочерью на большой полированной кровати, стоявшей у входа, а в детстве, на ней же – с мамой. Цветные ковровые дорожки придавали особую роскошь комнате.

Фотографии не отвлекли от пришедшего из сна образа чёрного монаха. К тому же шум дождя навевал тревогу. Она затаила дыхание. Медленно поднялась. Чтобы не беспокоить Дашин сон, аккуратно встала с кровати, машинально поправила пижаму, впрыгнула в тапочки, заправила короткие волосы за уши. Уже потрясённая воспоминаниями о повести Чехова «Чёрный монах», направилась к книжному шкафу.

На полках у каждого автора было определённое место. И меняться местами здесь не позволялось ни одной книге, а если такое и случалось, педантичная Надя тут же исправляла ситуацию. Работа в следственных органах тоже требовала скрупулёзности, коллеги не раз отмечали, следователь – это её призвание, но Надя наперекор всем пошла за любовью. Она нисколько не пожалела о своём поступке и откровенно бросилась в объятия любви. Пожалуй, тогда Надя подсознательно чувствовала, что вроде она и не причём, это сама Любовь выступала самостоятельным сгустком, любовь как данность. Любовь продолжала жить, хотя её объект – Корнилов – погиб.

Надя пробежала по страницам произведения. Поёжилась, вглядывалась в бегущие строчки перед глазами. Значит, мистический образ чёрного монаха являлся главному герою? А ведь это вовсе не мистика, видимо, Чехов сам имел такой опыт. Где-то в комментариях Надя читала о том, что идея повести пришла в голову Чехову после кошмарного сна с фигурой чёрного монаха, как смерч, несущейся над полем.

Некогда к Наде тоже являлся призрак свекрови, с которой в жизни ей не довелось познакомиться. Антикварное зеркало, висевшее в городской квартире в ванной комнате, обладало некой магической силой. Первый раз образ ушедшей в мир иной матери в зеркале увидел Корнилов. Затем и Надя, будучи в трансовом состоянии, заглянула к неизведанным тайнам другой мерности.

Придётся Яну выслушать…

По легенде, чёрный монах бороздил просторы Вселенной, пронзая пространство и время. Повесть Чехова заканчивалась трагически. Сам автор якобы объяснял, что эта повесть о мании величия. А ведь Слава Корнилов обладал такой чертой характера, и это так явно проявлялось в нём…

Несмотря на дождь, Надя решила отправиться в сад. На веранде накинула брезентовый дождевик и влезла в резиновые отцовские сапоги. Восхищалась ранним утром, свежестью весеннего дождя, любовалась оттенками новой зелени. Надя прикрыла глаза и вдохнула душистый аромат земли, который навевал восторг с легким налётом грусти.

Если Надя выйдет замуж за Олега, Яна станет родственницей, золовкой. А ведь желая заполучить в мужья Славу, когда-то Яна хотела, чтобы её брат женился на Наде. И ради этого стала любовницей и подельницей её мужа. Прям какая-то ирония судьбы…

Надя направилась к дому, и тут же на пороге появилась Татьяна Михайловна. Из-за её спины выглядывала Дашенька, то и дело надувая и втягивая бледные щёки. Сосредоточенное Надино лицо невольно озарилось улыбкой при виде балующейся дочери.

– В дом, в дом. Куда раздетая выскочила?

– А баби? – смеялась Даша.

– Бабушка тоже в дом.

Надя протянула руки к Даше, сжала в объятиях, направилась следом за матерью.

– Дождь закончился, солнышко вон скоро выглянет. Во второй половине дня мы поедем в город. Вы только не обижайтесь, мам. Хорошо?

Татьяна Михайловна одёрнула байковый халат, чтобы скрыть лёгкую нервозность и спросила с упрёком:

– Ну, а с женихом когда нас с отцом познакомишь?

Надя пожала плечами, закатила глаза вверх и, не улыбаясь, ответила тем же тоном:

– Успеем ещё познакомиться и с женихом. Не переживайте, мам.

Растущие вдоль автодороги деревья выбросили первые листочки и окрасились нежным налётом зелени. Лес проснулся, наполняя округу ароматом весны, словно желал перебить удушающий запах выхлопных газов проносящихся мимо машин. Природа вынуждена постоянно доказывать права на первозданность, а человек будто ослеп и оглох, не желая жить в гармонии с Флорой – древнеримской богиней расцвета и весны.

Надя ехала аккуратно, на заднем сиденье Дашенька привычно и мирно спала в детской автолюльке. Осталось только повернуть во двор, и – они дома. Через лобовое стекло увидела коренастого Олега, встречающего с широкой улыбкой на веснушчатом лице. Они накануне созвонились. Припарковавшись, Надя медленно вышла из машины, и ей показалось, будто послышалось учащённое сердцебиение Олега. Волнуется? В будоражащем воздухе вдруг мягким дуновением ветерка ударило по Наде лёгким духом человеческого пота. Тут же намерение поцеловаться с Олегом рассеялось, вызывая некое раздражение. Он поймал в Надиных глазах нотку укора, не стал настаивать на поцелуе и, сохраняя улыбку на лице, кивнул на её приветствие.

– Ты чем-то озадачена?

– Как видишь, – ответила сухо и тут же изменила тон на более мягкий: – Из багажника сумку с пакетом забери, а я Дашу возьму.

Олег покорно подчинился, отворил багажник и замер при виде книги, лежащей в стороне. С изумлением взяв её, прочёл: «Антон Чехов. Чёрный монах». С поклажей и книгой в руках Олег направился следом за Надей.

– Надя, а что тут чеховский чёрный монах делает?

– Чёрный монах является кое-кому, – иронизировала Надя.

– Что за ерунда? Хм. Интересно, к кому это он является? – искренне удивился Олег.

– Вот об этом я хочу поспрашивать у тебя.

– Странно! – удивился Олег ещё более и, уже поднимаясь на этаж следом за Надей, шутливо спросил: – Необходимо провести расследование? Или предъявить обвинение?

– Может быть, и расследование. По поводу обвинения не знаю пока… – В дверях, повернувшись к Олегу, Надя многозначительно добавила: – Но прежде надо выслушать Яну.

– Яну? – Олег совсем разволновался. – Она только недавно освободилась! И что? Успела что-то натворить?

– Ты заметил какие-нибудь изменения в ней после освобождения?

Надя на руках с Дашей достала из сумочки ключи и подала Олегу. Он отворил двери, в задумчивости ответил:

– Я, честно говоря, редко её вижу. К родителям не часто захожу, тем более там сейчас живёт Давид. Мать правда ворчит, что совсем их забыл…

Даша закапризничала.

– Она недоспала. Успокою, уложу, а ты проходи. Располагайся. – И Надя с дочерью направилась в спальню.

Олег остался в прихожей и неожиданно сконфузился. Даже немного оробел. Вдруг пришло прозрение: если он женится на Наде, то неизбежно будет жить в квартире Славы Корнилова. Надя же не переедет к нему в малосемейку?! Такое открытие начало удручать, но отступать от решения соединиться с Надей брачными узами он не собирался ни при каких обстоятельствах. Слишком долго и терпеливо ждал Олег этого момента. Отказаться от Нади? Нет! Она ведь приняла его предложение. Да и показалось, что Надя сейчас ведёт себя на правах жены и имеет определённую власть над ним. Пусть так, зато ему это льстило. Он привык к подобным отношениям в родительской семье.

Олег осторожно огляделся вокруг, заглянул в зал. Обстановка знакомая, приходилось бывать здесь при живом Корнилове. С тех пор ничего не изменилось: в современную мебель колоритно вписывался антиквариат.

Затем прошёл в кухню, поставил возле холодильника хозяйственную сумку и пакет, на стол кинул книгу. Она шумно шлёпнулась, привлекая внимание. Неожиданно для себя он снова потянулся к повести «Чёрный монах», с интересом открыл страницу с закладкой. С удивлением и вдумчиво начал читать отрывок:

«Едва он вспомнил легенду и нарисовал в своём воображении то тёмное привидение, которое видел на ржаном поле, как из-за сосны, как раз напротив, вышел неслышно, без малейшего шороха человек среднего роста с непокрытою седою головой, весь в тёмном и босой, похожий на нищего, и на его бледном, точно мертвом лице резко выделялись чёрные брови.

Приветливо кивая головой, этот нищий или странник бесшумно подошёл к скамейке и сел, и Коврин узнал в нём чёрного монаха. Минуту оба смотрели друг на друга – Коврин с изумлением, а монах ласково и, как и тогда, немножко лукаво, с выражением себе на уме.

– Но ведь ты мираж, – проговорил Коврин. – Зачем же ты здесь и сидишь на одном месте? Это не вяжется с легендой.

– Это всё равно, – ответил монах не сразу, тихим голосом, обращаясь к нему лицом. Легенда, мираж и я – всё это продукт твоего возбуждённого воображения. Я – призрак.

– Значит, ты не существуешь? – спросил Коврин.

– Думай, как хочешь, – сказал монах и слабо улыбнулся. – Я существую в твоём воображении, а воображение твоё есть часть природы, значит, я существую и в природе».

Дальше Олег пробежал бегло по строчкам. Вздохнул. С книгой из кухни осторожно двинулся через прихожую в сторону кабинета.

Ему почудилось – он проходит фейс-контроль, словно за ним наблюдает некая невидимка. Почему-то по телу пробежала дрожь. В какое-то мгновение он явно ощутил дезориентацию во времени. Будто бы начал впадать в лёгкую прострацию и что-то липкое обволакивало его. Мгновенно встрепенувшись, скинул с себя наваждение. Сделал глубокий вдох, заполняя воздухом лёгкие и живот, задержал дыхание на несколько секунд, быстро сбросил через рот, вытянув губы в трубочку.

Осмотрелся и всё-таки направился в кабинет. С минуту Олег простоял, закрыв глаза, вбирал привкус кабинета. Подошёл к книжному шкафу, приоткрыл дверцу, пробежал по корешкам книг. Присутствие чего-то неуловимого не покидало, цепко продолжало удерживать его в напряжении. Где-то внизу стукнула дверь. Олег растерянно дёрнулся. Разом зазвонил мобильник в кармане брюк, оказавшись спасательным сигналом. Полностью придя в себя, он немедленно вытащил сотовый, встревоженным взглядом прочёл: Эля. Засуетившись, Олег не стал отвечать, сбросил номер, поставил на беззвучку – она будет звонить настойчиво и не один раз. Эту очень щекотливую проблему тоже надо будет как-то деликатно решить.

Олег недоумённо провёл взглядом по книгам и хотел было пристроить Чехова, но тут вздрогнул, настолько взволновался, когда почувствовал, будто Надя мягко дышит ему в спину. В тишине кабинета он действительно слышал её спокойное дыхание. Олег медленно повернулся, посмотрел в упор испуганно. Не потерять бы её. В голове затаились мысли, о чём он не решался ей сказать вслух: «Я боюсь даже думать об этом, долго тебя ждал. Любовь моя сильна, но она запутанная. Когда всё выяснится, ты можешь сказать: как же ты мог предложить мне замуж? Не имел на это права. Не хочу отказа. Готов просить пощады на коленях, чтобы уже заранее быть прощённым».

Надя сильно наморщила брови и вопрошающе посмотрела на него, словно читала его мысли. Олег начал сочинять её ответ: «Может, я необдуманно приняла твоё предложение?» Олег ощутил жуть, сопутствующую страху. Что-то бессознательное пленило его в Наде, ведь для неё он уже давно отвёл определённое место в жизни.

– У тебя неприятности? – тихо спросила Надя.

– С чего ты решила?

– Растерянный какой-то. Неприятный звонок?

– Это по работе, – ответил нехотя. – Как Даша?

– Спит.

– Надь, ты меня прости. Я, пожалуй, пойду. Зайду к родителям. Мы поговорим ещё… успеем…

Надя кивнула на книгу в руках Олега.

– Но имей в виду, Яну надо выслушать. Хотелось бы вместе – и с Давидом в том же числе.

– Мы договоримся, обязательно, – мотнул головой Олег, передавая книгу Наде.

Она проводила жениха до прихожей.

– Даже от чая откажешься? У меня много интересных новостей, причём они и тебя касаются. Но раз спешишь, тогда в следующий раз. – Подставила губы, улыбнулась: – Можешь меня поцеловать.

Олег лишь чмокнул Надю. Выходя от неё, почувствовал, как его волевое лицо напряглось. В нём всё дышало силой. В сердце закралась тревога оттого, что новые отношения с Надей он начал с обмана, ведь звонили вовсе не с работы. А Надины намёки относительно сестры и прочитанные строки из повести Чехова: «…воображение твоё есть часть природы, значит, я существую и в природе…» – как всё это связанно с Яной? Не укладывалось. Как так? Яна освободилась по УДО, и теперь будет отмечаться каждый месяц у участкового, почти полтора года. На всякий случай Олег познакомился с новым участковым, чтобы быть предупреждённым о поведении сестры.

По дороге домой, как и обещал Наде, заехал к родителям.

Дверь открыла мама – Римма Сергеевна, восклицая, восторженно набросилась на любимого сына:

– Ты один? – Выглянула за дверь.

– С кем ты хотела меня видеть?

– Сегодня Эля приходила, спрашивала о тебе. Жаловалась. Не отвечаешь на её звонки. Даже на работу как-то тебе звонила. Там объяснили, что ты на выезде. Она уже не знает, что и думать. Расплакалась прям в коридоре, хотя я её приглашала пройти в комнату. Отец был на работе, а Яна слышала наш разговор. Как ушла Эля, тут же выпалила: Олег не будет с ней. Он женится на другой. Что же происходит? Ты мне разъясни, сынок?

Олег тяжко вздохнул, через силу улыбнулся и поцеловал мать в щёку.

– Мама, успокойся. Всё будет хорошо. – Озадаченно заглянул в комнату. – Где сейчас Яна?

– Она с Давидом в кинотеатр ушла. Яша у себя, в компьютере, а отец перед телевизором заснул. Я только прибралась на кухне. Давай покормлю тебя.

– Спасибо, мама. Домой я. Рано на работу.

– Там котлеты остались.

– Не голодный я, поел у Нади. – Тут же отметил для себя: сегодня двум женщинам сказал неправду.

– У Нади? У какой Нади? – по-видимому, догадываясь, с надрывом спросила Римма Сергеевна. – Сынок, сколько горя нам принесли эти Корниловы. Оставил бы ты их.

И в глазах матери Олег ясно прочитал: беда неотвратима. Он и сам, возможно, это понимал. Олег не мог предугадать поведение Эли и как всё может обернуться. Жениться на Эле? Ни в коем случае! Она чужая для него, хоть и знаком с ней уже около двух лет. Лишь теперь он перебирал её поведение, стараясь по отдельным поступкам разгадать характер этой напористой девушки с монгольским разрезом глаз.

Надежда Корнилова долго не могла успокоиться после услышанного рассказа про историю бывшего монастыря, который стал колонией, где Яна отбывала наказание за наркотики. Правда, Яна выдала только несколько скудных фраз о нём. Да и откуда бы ей знать об этой истории, да и не задумалась бы она никогда о монахе…

Особенно остро отозвалась в сердце Нади жизнь незрячего пророка старца Максима. Она, ещё мысленно переживая услышанное, озадаченно обвела взглядом сидящих на диване напротив: Давида – гражданского мужа Яны и Олега – её брата. Яна с чёрными длинными волосами, взятыми в хвост, с робкой улыбкой в этот день откровения казалась уставшей, старше, менее красивой, ссутулившейся, потому меньше ростом. Наде вспомнилось, как ещё недавно она считала Яну очень привлекательной, прям – топ-моделью. А что от неё осталось?!

Смешно было слышать от Яны, когда у неё спрашивали знакомые: «Шумилина, ты, сидела?», а она, немного задрав нос, отвечала: «Я числилась в монастыре».

Бывший следователь Надежда дослужилась до капитана, пока не променяла карьеру на любовь. И к тридцати шести годам из невзрачной девушки-следователя превратилась в подтянутую, харизматичную женщину.

Надя, привыкшая к странностям Яны, уже не удивлялась ничему. Даже тому, что Яна некогда была любовницей Надиного мужа, Славы Корнилова, который уже как два года в мире ином.

А сегодня история жизни старца зацепила Надю и не давала ей покоя. Кое-какие сведения об этом монахе она нашла в интернете и выяснила: оказывается, он схимонах – это высший сан монашества. Может, стоит лучше разобраться и для начала посетить его могилу в Оренбургской области? На электричке можно добраться за шесть часов, а на машине ещё быстрее. Решено.

Свет и жар летнего полудня навалились на Надю горячим дыханием, а ветер освежил легкой волной, когда она приближалась к кладбищу. Наручные часы фирмы Michael Kars, память от мужа, показывали двенадцать дня. Лёгкая дрожь пробежала по телу. Не оттого, что часы напомнили о нём. Что-то другое, потаённое глубоко в подсознании, в генной памяти. Надя обратила внимание на непредсказуемое беспокойство, горячее, живое, что внезапно вспыхнуло внутри сознания и вызвало мимолётное головокружение. «Позже поразмышляю», – быстрее молнии мелькнула мысль. Пока она искала могилу схимонаха Максима, вглядывалась в памятники, ей казалось, что тревожный бег теней умерших сопровождал её.

Заметила издали, как скользящей походкой по узкой дорожке направлялись люди к некому памятнику, догадалась: видимо, паломники.

В голове туманной волной звучали эхом вовсе не её мысли: «Пришла… Я тебя жду… Напишешь обо мне…» А между словами вспыхивал свет перед глазами, перетекая в пламя свечи. Какое-то наваждение – будто она в монашеском облачении сидит в пещере перед зажженной свечей и что-то шепчет под нос.

Надя замерла, вслушивалась в себя, приятное волнение кольнуло спину и опустилось по ногам. Не показалось. В унисон её мыслям мир насекомых вокруг жужжал, стрекотал, пел, свистел, изменял тембр и частоту, словно весёлый оркестр, заполняя воздушное пространство кладбища.

Надя внимательно огляделась: вдали от памятника монаху заметила убеленного сединой сгорбленного старика, который стоял, опираясь на костыль. Вздрогнула, будто старец встал из могилы и буравил её взглядом. Похоже, ему лет под сто.

Надя поправила шёлковый шарф на голове, медленно, но уверенно пошла к нему. Интуитивно почувствовала, что старик ждёт именно её.

– Здравствуйте. Меня зовут Надя.

– Значит, не ошибся, Надежда. И Слава Богу! – Перекрестился, причмокнул губами, потрепал белоснежную бороду. – Таки сон я видел, мне приснился опять старец Максим, требовал, чтобы я сегодня явился к нему. Тебя тоже во сне видел, узнал сразу.

– Интересно… – протянула в ответ Надя.

Сухощавое тело старика напоминало хрустальную снежинку. Наде казалось, чуть тронь, он тут же разлетится на звенящие осколки. Рискнула взять бережно под руку и повела к машине. Добротой и теплотой веяло от белоснежного старика. И рубашка на нём из светлого льна оттеняла его естественную природу.

Как ни странно, они вдвоём точно знали, для чего состоялась их встреча.

– Поедемте в какое-нибудь кафе, пообедаем. И вы мне всё расскажете о старце Максиме.

– Вам бы всё в кафе. Нет, ко мне домой! Дочь наварила супа на курином бульоне с домашней лапшой, она так тонко её режет, удивляюсь, как у неё это только получается, так что пообедаем дома. Я и фотографии покажу из альбома, и поведаю неторопливо о старце. – Вздохнул. – Не призывает меня батюшка Максим. Ещё лет десять назад как-то посетил могилку его. Думаю, ну всё, пора к старцу на небеса. Ан нет. Тебя ждал. Наконец всё передам и спокойно буду умирать. А то и жить на земле устал. – Небольшая пауза. – Доченька, меня зовут Анатолий Иваныч, можно просто Иваныч.

– Очень приятно. Анатолий Иванович, адрес назовите и поедем.

Пока ехали в небольшой уездный городок Бузулук, Анатолий Иванович не молчал:

– Мы в одной камере были, в тридцать седьмом. Двадцать мне таки было, а родился я в семнадцатом, вместе с революцией – батюшке Максиму почти что восемьдесят три года. Одному мне он предсказал-таки жить. Остальным ничего не сказал, видать, знал, что им погибель страдальцев. Уже после войны реабилитировали его и других, – убаюкивающим голосом сказывал старик. – Накануне своей смерти батюшка предупредил, мол, тебя отпустят сегодня, мол, ночью моим страданиям конец придёт, ты будешь знать, где моя могила, но никому не сказывай, иначе верующие начнут ходить к ней, пострадают за это, скажешь позже. Крест поставишь-таки. Потом началась война, батюшка тоже предсказывал об этом. Вернулся я с лёгким ранением, как и сулил старец, и вовсе забыл о нём. Так он начал сниться и таки грозно предупреждал: «Что ты, забыл обо мне!? Почему не говоришь, где моя могила и крест не ставишь?» Поначалу я не поверил сну. А батюшка ещё пуще снится и грозится-таки. Тогда епископ похлопотал и добился открытия кладбищенской Всехсвятской церкви, разрешили молиться. Я на клиросе появился-таки, всё и поведал верующим, как на духу. Теперь на его могилке лампадка постоянно горит и молитвы читают…

– Я обратила внимание, такая благодать возле его памятника, и народ идёт к нему, видимо, паломники.

– Верующие и неверующие, всякие идут к нему за просьбами. И с другой верой всё равно идут-таки. Говорят, помогает, как и при жизни. А о его чудесах из поколения в поколение передают. Больше полвека прошло, а народ местный помнит. Так вот.

Домой Надя возвращалась поздно, насытилась домашними угощениями, наполнилась рассказами о жизни и чудесах, которые творил старец; его молитвами спасались, исцелялись, утешались. В голове продолжали звучать монотонные слова Анатолия Ивановича, и вдруг его голос медленно начал перетекать в тембр Олега. Он, словно перебивая старика, признавался в любви. Месяц назад Олег действительно сделал ей предложение прямо перед могилой Надиного мужа. Именно в тот день и началось прикосновение к существованию некоего монаха.

Опять кладбище и, выходит, самое значимое место, ведь на свидание с ушедшими приходим. Клад-бище… – расшифровывала Надя. Клад, словно что-то ценное, зарыли в землю до поры до времени. А у греков некрополь, значит, город мёртвых. А что общего у этих слов: кладбище и некрополь?

Рассказ о жизни монаха завладел Надиным сознанием, а во внутреннем взоре встала фотография Матвея из альбома Анатолия Ивановича. Так звали схимонаха Максима от рождения. В тридцатилетнем возрасте незрячий Матвей ушёл в монастырь…

Вдруг озарило: «Он пришёл в монастырь в полдень! И на моих часах сегодня было двенадцать дня, когда я подходила к могилке старца…» В голове Нади продолжал звучать монолог Анатолия Ивановича: «В ночь, когда старец скончался-таки, мы проснулись от благоухания божественного, которое стояло на всю камеру. Потом было чудо, свет выплескивался из каждого угла камеры. Знамение такое вот было. Таки душа старца с нами распрощалась. Даже начальник тюрьмы сказал, мол, умер не простой человек, а святой. Признал-таки. А как не признать? Ежели за пару недель до смерти начальник-то сам обратился к старцу с просьбой жинку его излечить, мол, помирает, помоги, мол. А старец подал ему кружку с баландой, которую только принесли. Пил он из неё. На, мол, благословил, пусть выпьет, выправится. Начальник-то не сразу поверил, но кружку взял-таки. Так вот…»

И Надежда Александровна Корнилова полностью погрузилась в историю жизни старца, которую ей предстояло исследовать и поведать миру.

Тут и родилось название повести – «Схимник».

Глава 2
Путь в монастырь

Лето 1886 года

Верхушка лета, как она есть, наступили тёплые дни¹.

Полуденная жара по отлогому склону Атаманской горы опускалась к мужскому монастырю, попутно захватив несколько сёл, находившихся вблизи обители, а также видневшийся чуть вдали красивый уездный городок.

Мужик лет тридцати шёл не спеша по пыльной дороге, частенько постукивая посохом. Путь его стелился среди небольших деревень, полей с колосившейся рожью возле леса. Под осторожными шагами кожаных сапог пыль клубилась облачками и хрустела, словно сахарный песок.

Эх-хе-хе, с каждой поступью сотрясалась его шелковистая борода, лицо было наполнено одухотворённой решимостью, а незрячие глаза безотчётно устремлялись в небо. Шёл и шёл, иногда прищёлкивал языком: щёлк-щёлк, тогда звук глухой или раскатистый бежал впереди него, отражаясь, возвращался, давал ему понимание об окружающем пространстве. Это он перенял у летучих мышей, живущих в темноте. Глубокие раздумья не оставляли его.

Перед глазами время от времени появлялись белёсые искры, к которым он давно уж привык; разбегающиеся всполохи переходили в бесцветную пустоту, зато слух и внимание обострились и срабатывали с таким усилием, что удавалось ощущать и слышать одновременно, многозначаще.

Порою лицо обдавала приятная волна тёплого ветра, навевая воспоминания. Он мысленно навсегда прощался с мирской жизнью, с родителями, с односельчанами, а вот сестру Татьяну так разом из сердца вырвать будет ох не просто. Но желание жить иноческой жизнью, беззаветно предаваясь подвигу, молитве, несмотря на сильную привязанность к семье, не давало покоя его измученной душе. В конце концов сестра, сама того не ведая, и привила ему любовь к Богу. В голове, как в граммофоне, звучал её тёплый голос, читающий вечерами Священное Писание, а тело неосознанно вспоминало ощущение от прикосновения её рук, которые гладили спину и приносили покой.

Она обучалась грамоте в школе для крестьянских девочек при сельской церкви, в соседнем селе. Ей частенько приходилось добираться туда пешком. Отец берёг лошадь для работы в поле и отказывался подвозить её в школу на телеге. Татьяна усердно училась чтению, письму, первым действиям арифметики, сельскому домоводству и основам Закона Божия. Вот заодно и учила грамоте незрячего брата Матвея, что самой было интересно, как это получалось. Его пальцем водила по столу, по полу, очерчивая буквы, фигуры геометрические, например, треугольник, квадрат. Иногда рисовала букву на его ладони, и она впечатывалась в него, тогда он будто сам становился этой буквой. С рождения молчаливый Матвей редко бывал резвым и весёлым, но и угрюмости в нём не наблюдалось, при этом обладал хорошей памятью и сообразительностью.

Таня, общаясь с ним, старалась всё ему описывать: «Яйцо круглое, скорлупа хрупкая, в центре яйца желток, а вокруг белок…»

Особенно сестра радовалась, когда в деревне появлялся офеня, бродячий торговец, она выпрашивала у отца три копейки на лубочные картинки. Неохотно, но отец позволял единственной дочери купить картинку календаря с главными религиозными праздниками или текстом молитв. Ей нравилось ими украшать стены избы. Хотя офеня не часто появлялся в деревне, но как-то Татьяна умудрилась купить при его очередном появлении лубочную картинку святого изображения с Ильёй Муромцем преднамеренно для брата. Он помнил, как водил пальцами по грубоватым штрихам рисунка, по нанесённым ножом углублениям и по-своему, не зная шрифта Брайля, осязал картину. Навряд ли это имя ему было ведомо, но сестра сказывала, что некий француз изобрёл азбуку для незрячих и что с помощью неё даже начали печатать журналы для слепых в России. Матвею было отрадно осознавать, что сестра чувствовала его душу как никто другой и искусно скрашивала его нелюдимость, особенно когда рассказывала былину про героя Илью Муромца, богатыря силы и духа. О ратных подвигах воина и монаха Илии, чудотворца Муромского из Владимирской губернии, который из-за немощи ног не мог ходить много лет и, живя в смирении и молитвах к Богу, чудесно исцелился. Свою богатырскую силу Илия пронёс через всю жизнь как драгоценный дар, принадлежавший не лично ему, а всему русскому народу, и в конце упокоился в монашеском чине в Киево-Печерской лавре. От этой лубочной картинки и под влиянием той былины, того чудотворца Муромского Матвей внутренне уже был готов отрешиться окончательно от мирской жизни и начал помышлять об иночестве.

Матвей шёл, и его сопровождал мягкий голос Татьяны, читающий текст лубочной картины: «Сильный Храбрый Богатырь Илья Муромец выезжает из Чернигова на Киев, подъезжает из брянских лесов, в тех лесах жил на двенадцати дубах Соловей-разбойник, который не пропускал ни конного, ни пешего своим посвистом. Вот он увидел Илью Муромца…»

Однажды, когда он ещё был парубком, сестра скомандовала: «Опусти веки!» и тут же придавила их с такой силой, что внутри заиграли разноцветные блики. Поначалу это вспугнуло Матвея, он даже было обиделся на неё, но затем стало явственно и ясно, что все цвета увидел внутри себя в виде непонятных разноцветных проблесков. Тогда он начал на ощупь учиться различать цвета: трава зелёная, как вся природа летом, сарафан Татьяны красный, как огонь, репа жёлтая, как солнце, вой ветра серый, как туман.

– А небо цвета какого? – спросил он однажды.

– Цвета водной глади, – ответила сестра и тут же отвела его на берег реки.

После такой проказы сестры, долго размышляя, пришёл к выводу: Бог создал нас такими, что внутри нас имеется всё, что нужно для жизни, а может, и поболее…

И сокровенные тайны сотворения мира начал обдумывать в своих размышлениях и обнаруживать некоторые сходства. Сестра была для него всем: глазами, поводырём, да таким толковым, что он всегда знал, куда идти, и никогда не спотыкался. А сегодня как раз тот день накануне Петрова праздника, когда односельчане ходили караулить солнце на околицу, жгли костры, девушки выбирали суженного, гуляли до рассвета, вот именно в тот день, десять лет назад, Татьяна и наметила себе жениха, смиренного… да чтобы не был пьяницей и руки не распускал… Теперича у неё муж имеется и народились дети, потому и прощаться с ней не трудно.

Эх-хе-хе, важную роль в его жизни сыграла сестра, ещё не предполагая, что и в грозном будущем она станет ему опорой…

А пока он шёл в монастырь и был в таком упоении, что не мог сдержать слёз от предвкушения, что вот-вот ступит его нога на землю благодатную, так он близок к братии, втайне надеясь, что его примут: прошёл слух, что на их попечении уже содержались незрячие люди. Потому сам и попросил отца и матушку, чтобы ближе к монастырю отвезли.

Кафтан из домотканого чёрного сукна, синяя из обыкновенного холста рубашка выдавали в нём выходца из семьи обеспеченного простолюдина. Время от времени он поправлял картуз. Издали долетали игривый шум полей, бегущее журчание ручья, привольное порхание птиц, стрекотание кузнечиков. Откуда ни возьмись появился приблудный пёс и ткнулся носом в его ногу.

– Ах ты, то есть будешь божья тварь… – Матвей наклонился и приласкал лохматого животного.

Рядом волнами набегал шум, по той же дороге чинно шли паломники, да так говорливо, что в его голове стоял гул, будто рабочие пчёлы с обножкой стремились в улей. Шли с бедами, с огорчениями, а то и с благодарностью к старцам. Среди них были и бедняки, и богачи. Спешили заполнить обитель, искали утешения, может, какого-либо наставления. Всё это создавало гармонию Великого праздника в перезвон с колоколами, доносившимися изо всех храмов сей округи.

– Матвей! Это ты-то будешь? – вдруг кто-то окликнул его и положил руку на плечо, хотел было развернуть, но Матвей удержал руку незнакомца, потрогал тыльную сторону, прощупал пальцы.

– Фома Косой. Признал я тебя.

– Не поопаслился, срядился один, не сказал никому? С самой Ивановки идёшь?

– Раздумывать уж некогда, меня не удержишь. Мои батюшка и матушка помогли. Запрягли лошадь, только и осталось увезти меня.

Фома Косой ускорил шаг, догоняя свою телегу медленно, переведя дыхание, позвал односельчанина:

– Айда в нашу телегу. Блукать будешь.

Матвей не видел ни потного лица Фомы, ни извилистых очертаний дороги, но всё чувствовал и знал, куда ступает нога его.

– Хоть сам я не зряч, но знаю, куда идти, чтоб не споткнуться. А вот и псина прибилась, – ответил добродушно.

Уже впрыгивая в телегу, Фома выкрикнул:

– Вы не стеснены землёю, земли у вас много, и хлебом вы не бедствуете. Зачем в иноки?

Матвей продолжал свой путь, потрясывая бородой; в возвышенной посадке головы угадывался природный ум, в независимом стремлении постичь истину самому – ревнитель уединения.

– Во обители жить надобно мне…

Матвей шёл и чувствовал, как лучи июньского зенитного солнца прямо, не оставляя тени, освещали сей блаженный уголок. Неподалёку от монастыря он присел на камень. Поначалу споткнулся об него, потом решил – это маленький привал. Прислонился головой к посоху, придерживая его рукой. Ни о чём другом не думалось, только о том, что среди яркой многозвучной жизни природы лишь подвиг Спасителя Христа напоминал о мученической смерти будущему послушнику. Тогда, в самый зенит, померкло солнце и сделалась тьма по всей земле.

Поглощённый возвышенными мыслями, Матвей достиг точки соединения чувств земных с небесными. Ему казалось, что с ним говорила его душа, а в голове звучал шёпот Христа: «Свершилось», и разливался тихий и чудный звон незримых колоколов, который должно быть слышали блаженные старцы по ночам, раздававшийся близ пещер, вещая, что здесь воссияет благодатью Божьей иноческая жизнь. «Свершилось» – висело над ним и переливалось будто радуга над рекой после дождя при появлении солнца. Словно сам Христос вёл Матвея к монастырю, освещая дорогу своим шёпотом.

Наконец Матвей очнулся от раздумий, уже прижимая картуз к груди, взволнованно оглянулся в сторону ограды монастыря. Он чувствовал его всей кожей, наложил крестное знамение, поклонился. Вокруг обители кипучая жизненная сила лесов, гор так и играла, шумела дубрава, природа за рекой Самарской блестела всею могучестью летнего убранства, из полей доносился терпкий аромат ядовитого адониса.

К Матвею присоседились воробьи с громким чириканием, и «гуррр-гуррр-гуррр» ворковали голуби. Лохматая псина продолжала то ластиться, подсовывая морду под руку, то лаять, призывая попутчика продолжить путь.

День дышал сверкающим зенитным солнцем. Ничто не отвлекало и не смущало Матвея в этом пути. Ему уже была ведома борьба с самим собой. В те минуты он старался не подвергаться соблазнам и читал псалмы наизусть. И каждый раз во время молитвы в родительской крестьянской избе всё в нём умолкало и обращалось в потребность любви к Богу, к чистоте, к уединению.

Матвей распрямился, перевёл дыхание и предположил, что где-то должна быть тропинка к основной дороге, ведущей к воротам обители. Он шёл спокойной поступью, лишь острый слух и обоняние помогали незрячему. Со стороны не сразу было понятно, что он слепой.

– Эй, мужик, собаця не кусает? – крикнул требовательный бабий голос и отвлёк Матвея от сосредоточенности.

Оказывается, молча бежавший рядом пёс кинулся прямо под ноги бабе, когда она окликнула Матвея, и тут же оглушительно залаял.

– Ах, божья тварь, – подал голос Матвей, и лай пса умолк.

– Буде хороший ты. Если мужик хороший, то и баба по нём. Может, ты не прочь жениться на моей дочери…

Матвей собирался идти дальше, стоя спиной к бабе, спросил, где сейчас её дочь.

– Она с утра пошла стоять обедню в нашу церкву. Чать праздник.

– Слово божье – благодать, – ответил тепло Матвей.

Баба следом шла, провожая Матвея, и всё жаловалась на бедность. От неё пахло луговыми цветами, видимо, недавно их сорвала, ведь в этот праздник женщины вешали венки из цветов на изгороди и заборы, лошадям и коровам надевали на головы, парни и девицы, как есть, водили хороводы, качались на качелях, и начинался покос. Лето вступило в полноценные права до самого Ильи. «Петр лето начинает, Илья лето кончает», – говаривали в народе.

– Я не жалюсь. Худая баба по худом муже. Муж мой худой. Одна оскома от него. А ты вон хорошо средился. Чать не бедствуешь.

Матвей остановился, повернулся к бабе.

– На всё божий промысел.

– Батюшки! – заохала баба. – Ты незрячий буде.

– Луша, иду я исполнять послушания в монастырь. Молится стану за тебя, за дочь твою и худого мужа твоего.

Бедная крестьянка удивилась:

– Имя моё знамо откуда?

– Я всегда знаю, кто говорит со мной. Бог кладёт на ум мой.

– Святой, чё ли?

– Иди с Богом, пса забери. Польза будет тебе, – произнёс очень мягко.

Как будто ощущал, что пёс сообразительный, так и продолжал сидеть на задних лапах возле ног бабы.

– Хотела жениха для дочи, а получила собацю, кабеля… – услышал в спину Матвей.

– Береги тебя Господь!

Почувствовав, что Луша отошла, остановился довольный.

До него доносился разноголосый гомон человеческой речи. Богомольцы то ли возвращалась обратно, то ли направлялись к монастырю.

Матвей знал: накануне Великого праздника в храмах прошло Всенощное бдение, а вот в народе ночь бесчинства. День как всегда начинался со звона колокола, и братия приступала к утренней молитве, ведь для монаха молитва – вода живая, прохлада, в зной утешение.

Охваченный размышлениями Матвей невольно почувствовал облегчение. Вот-вот должен дойти до ворот монастыря, а тут немного закружилась голова. Он внутренним чувством видел чью-то тревогу. Неподалёку от обочины стояла старушка, будто кого-то ожидала. Она с беспокойством поглядела на молодого мужика. Старушка, не в силах была более сдерживаться, подошла и взяла его под руку, в которой он держал картуз.

– Сынок, ты, оказывается, незрячий, как в такое путевое беспокойство вышел? Помощь я окажу и до ворот доведу, – молвила ласково, по-матерински.

– Матвеем меня зовут. Однако ж мой батюшка и матушка помогли, запрягли лошадь. Дальше просил сам, ходом.

– Как же обратно? – вопросительно похлопала по руке.

– В обитель буду проситься…

– Горько им ищущему иночество отказывать. Примут. Преподобный Отец Нифонт настоятель здесь. За Литургией в Никольской церкови рукоположён в сан Архимандрита. Теперь ему поклонишься и благословения станешь просить. Он из Глинской Богородицкой пустыни прибыл сюда давненько, лет так уж будет как двадцать. А мы с ним в аккурат по семьдесят шесть годов от роду, – объясняла неторопливо старушка благоговейным тоном.

– Матушка, откуда всё ведомо? Кем будешь?

– Дочь я купеческая. Отсюда, из города. Певчая в нашей Покровской церковке. Грамотная, училась в трехлетке женской. Муж помер рано, пил много, с кулаками бросался да за косы таскал, царство ему небесное. – Вздохнула глубоко. – А вот отец мой хоть и старый, а живой, и слава Богу. Делами его брат младший ведает. А Отец Нифонт в нашу церкву проповедь приходит читать иногда…

– Слыхал я – монастырь немалый …

– Верно слыхал. Тут колокольня аж в двадцать шесть сажень в вышину. Далеко её видать. Сегодня монастырь битком, а при входе в самую колокольню давка давеча была. Не пробиться.

– Видно, красивая колокольня, – промолвил Матвей, и лицо впервые за день растеклось в умилении.

– Красивая, – сердечно ответила старушка. – Слыхал про нашу купчиху Пелагею Минину? Завод колокольный имеет. Колокола на наших церквах от купчихи Пелагеи. – Очевидно, старушка гордилась землячкой. – А вот обитель открыли по утверждению самого императора, аж в тысяча восемьсот пятьдесят третьем.

– Вот совпадение-то! – обрадовано воскликнул Матвей. – Однако ж, и я тогда народился.

Старушка сжала руку Матвея, шёпотом произнесла:

– Ну, вот за разговором и дошли. Пойдёшь по дорожке, выложенной из кирпича красного и белого. У них тут хозяйство крепкое, кирпичеделательное заведение имеется. Дойдёшь прямо к церкови. На паперти посидишь, отдохнёшь. Прихожане скоро покинут обитель, после кто-нибудь из братии тебя и заметит.

Старушка опять глубоко вздохнула:

– Храни тебя Господь…

– Матушка добрая, Евдокия, ты мне в помощь послана Пресвятой Владычицей, Богородицей Марией.

Матвей направил незрячий взор в сторону монастыря в сосредоточенности, поблагодарив добрую старушку ещё раз поклоном, двинулся к воротам.

– Видать, добрым монахом стать тебе, сынок, предопределение Божье, ишь, имя моё ведаешь… – Матвей слышал вслед предсказание старушки, и её покровительственный тон некоторое время звучал в голове.

Он давно желал о житии отшельника вблизи от Атаманской горы в пещере, где ничто и никто не могли бы его отвлечь от созерцания Бога. Матвей слышал о первых отшельниках, поселившихся среди здешней величественной и живописной природы. Они были крестьянами, как и он, выкопали пещеры и совершали в них подвиг поста и молитв.

Матвей дошёл до храма. Особо на него никто не обращал внимания, услышал скрип ступеней, где копошились прихожане; он взошёл на паперть и прислонился к стене. Солнце заливало его теплом, и Матвей радовался покою.

С северной стороны новое дуновение бытия вместе со стойким запахом скотного двора доносились до ноздрей Матвея. Солнце разогрело стену храма так, что от неё веяло теплом, и вместе с ним он ощутил дыхание жара горна кузнецы, его обострённый слух явственно ловил ритмичный стук молота по раскалённому металлу. Он считал удары в такт и медленно поднимался, удивлённый и спокойный. Хотя сегодня праздник, видно, трудник выполняет неотложную работу. Матвей сосредоточенно вслушивался во все стороны округи монастыря, словно желал угадать, где ещё проходят послушания иноки…

Затем сел на крыльцо, приготовился к терпеливому ожиданию. Лицо выражало внимание, когда ручей за оградой так и журчал, будто привлекал его интерес, не забывая усиленно помогать мельничным жерновам вращаться, размалывая зёрна.

Матвей продолжая размышлять, даже не замечал, как луч солнца обжигал его лоб, вдруг откуда-то из близи повеяло ароматом душистого монастырского хлеба. С какой радостью он отвлёкся от погружения в себя. Сложил руки на груди, помолился шёпотом и робко перекрестился. Видимо, где-то рядом трапезная братии, и в ней пекут богослужебный для литургии хлеб – просфоры. Он уже мысленно вкушал освещённую просфору, отдающую ароматом натурального воска с монастырского пчельника…

В округе всё затихло. Матвей не мог угадать, сколько прошло времени, но чувствовал, что уже наполнился окружающим воздухом обители и догадывался, как может быть устроена округа монастыря, как по углам ограды должны быть выложены высокие башни, в которых находились помещения для некоторых монахов, как неподалёку расположились братские кельи и как на монастырских бахчах засевались арбузы, дыни, огурцы.

Матвей резко встал с обращёнными в небо незрячими глазами, сделал несколько шагов, решительно направляясь к двери; опять немного закружилась голова. Только крепко ухватился за ручку, как массивная дверь отворилась.

– Брат мой, – мягко молвил, по-видимому, монах,– может быть какая внутренняя тяга, какое желание, какая просьба привела тебя? – Очевидно, он узрел в страннике незрячего.

– В монашеском житие быть хочу, – ответил тут же Матвей пламенно и, помедлив, продолжил: – Утешиться в подвиге ради Христа хочу…

Монах придержал странника от коленопреклонения, и его чётки, щёлкая, прошлись по руке, и подол подрясника приятно обдул лицо. От монаха так и веяло ладаном и воском.

– Вижу, друг, ты в молитвах пребываешь и в жажде монашеского делания.

– Господи, милостив буде мне, грешному! – молитвенно обратился в небеса странник, затем перекрестился. – Матвеем меня называют. Благословения прошу и ваших молитв.

– Обратился верно ты ко мне. Рукоположён я в сан иеромонаха. – Иеромонах, сохраняя душевное равновесие, раскачивал худое тело возле некрепкого простолюдина, обмолвил: – Примет тебя наша братия после благословения его …

Глава 3
Этап идёт

«Ты не первый незрячий в нашей обители», – вслух дочитала Надя, выдохнула с чувством выполненного творческого труда. С удовольствием потянулась, встала из-за стола.

Когда она распечатала всё, что нашла в интернете про жизнь схимонаха Максима, казалось – ни за что не справиться с материалом. Её попытка вникнуть в устои монашества, изучить быт иноков, в сути которого – постоянная внутренняя духовная жизнь, постепенно привели к осознанию необходимости встреч с представителями духовенства. Кажется, они живут рядом с обывателями и в то же время далеки от реальности.

Надя, оставшись довольной проделанной работой, вдумчиво посмотрела на монитор, тревожно улыбнулась самой себе.

В задумчивости направилась в комнату, где мирно спали члены её семьи. На часах светилось: ноль, ноль, двоеточие, ноль, ноль. Уличным фонарём освещалось окно, и в него заглядывал пылающий рыжими оттенками август. Ранняя осень давала о себе знать. Как-то во время прогулки в парке с Олегом и дочерью Надя заметила, что дуб плодоносил на месяц раньше, весь обсыпался желудями, так приближалась осень. Да и июнь выдался таким тёплым, как никогда. Природа куда-то спешила, и вместе с ней скоропалительные решения принимала Надя.

Дочь спала, слегка вздрагивая. Надя смотрела на неё внимательно, и каждый раз её сердце замирало, а лицо холодело, она всё больше опасалась за здоровье Даши и физическое, и психологическое.

Надя повернулась в сторону кровати, где лежал Олег. Муж, как обычно, задавал храпака, да ещё такого крепкого. Надя села рядом и долго вглядываясь в его лицо, словно смотрела сквозь пальцы, мысленно ушла в день их свадьбы. Ей чудилось, что храп мужа приносил суету и знакомые голоса той пятницы, девятнадцатого июля.

С раннего утра над городом формировались кучево-дождевые облака. Они оба в белых брючных костюмах, только вышли из ЗАГСа и направились к машине. Надя потеряла ощущение действительности – под раскаты грома и вздрагивающие редкие молнии, она со цветами в руках, отвлечённо смотрела на кричавшую в остервенении молодую девушку. Девушка стояла напротив, через дорогу. Её слова слились с небесным грохотом в единое возмущение, поэтому различить Надя их не могла. Олег растерялся, его конопатое лицо полыхало яркими пятнами. Он безмолвно посмотрел на невесту – их взгляды встретились. Надя смогла выразить своё возмущение лишь отрешённостью, ведь она видела эту девушку впервые, хотя догадалась: это могла быть Эля.

Римма Сергеевна, мать жениха, торопливо подбежала к Эле, и в это время в небе последний раз громыхнуло и покатилось прочь. При виде этакой щекотливой сцены свидетель, высокий, худощавый Илья Муромский – коллега Олега, открыв дверцу, чуть ли ни силком затолкал Надю в машину. Хлынул дождь. Пока подъезжали к ресторану, показалась яркая радуга, предвещавшая многообещающий исход. Живая природа разговаривала на своём языке, показывая событийную линию.

Больше месяца прошло после их скромной свадьбы, которую отметили в небольшом ресторане в кругу самых близких.

Родители Нади по состоянию здоровья остались дома в деревне. Лишь дядя Надин, Степан Фёдорович и его жена сидели на самом почётном месте в качестве важных гостей. Римма Сергеевна так и не пришла к застолью, поэтому Сергей Романович – отец Олега, сидел рядом с любимой дочерью Яной. От неприятной ситуации гостей отвлёк Давид. Он в качестве тамады с колоритным армянским акцентом и острыми шутками веселил и веселился сам.

Давид поднял бокал:

– Дорогие родители, дорогие жених и невеста, дорогие гости! Позвольте рассказать армянскую притчу: «Высоко-высоко в горах, где лунный свет нежно обнимает вершины гор, рос прекрасный цветок. От красоты его захватывало дух, а запах заставлял трепетать сердце любого. Так давайте же поднимем бокал за наш цветок – прекрасную невесту, чары которой свели с ума миллионы мужчин».

Давид указал в сторону невесты, и все гости дружно направили взгляды на неё. Надя от неожиданности немного засмущалась, Яна начала ёрзать на стуле.

Давид продолжил текст: «Но в этот день она досталась одному счастливцу, который навсегда украл сердце и душу этой красавицы. Выпьем до дна за невесту и жениха…»

Перед внутренним взором Нади вновь встал безмолвный взгляд Олега. На короткое время к вопросу об Эле они не возвращались. Надя, поглощённая историей старца, ждала, когда Олег сам начнёт разговор об этой молодой девушке. Ведь Олег был младше Нади на восемь лет, а Эле —девятнадцать. Уже хорошо, что не малолетка. Надя прекрасно понимала: не мог же Олег, пышущий здоровьем, спортивного сложения мужчина принять настоящий целибат.

Внезапно ощутила тоску по Славе Корнилову, по блеску его глаз, по запаху тела, по выхоленному щегольскому образу, которого всегда сопровождали неравнодушные взгляды женщин. Она его любила, а он позволял.

Теперь жизнь учит познавать оборотную сторону медали: Олег любит Надю, а она позволяет.

Познакомились они при очень странных обстоятельствах: Олег стоял возле двери её квартиры и смотрел на неё не отрываясь, словно опьянённый, пока она не спросила: кто же он такой. Тогда он ещё был студентом последнего курса юрфака, а она женой Славы Корнилова.

Со временем Надя выяснила: Олег подозревал что-то неладное в поведении сестры и решил проследить за Яной. И чуйка Олега не подвела.

Ему странно было узнать: как Надя вообще вышла замуж за наркомана, как она могла бросить карьеру, как она могла безусловно принимать поведение мужа по отношению к Яне?!

И так они стали друзьями, а объединило их общее горе. Постепенно к сердцу Олега подобрались новые чувства, которыми он поделился с Надей. Олег начал замечать другие краски жизни, обращать внимание на звуки природы, хотя раньше ко всему был равнодушен.

Надя по-кошачьи мягко скользнула под одеяло и сразу ушла в сон в унисон старательному храпу мужа.

Олег, как обычно, проснулся рано. Он не позволял себе валятся в постели, как Корнилов. Сделал зарядку в кабинете, и Надя не стала готовить ему завтрак, обхаживать молодого мужа, как когда-то заботилась о Корнилове. Олег на это и не претендовал.

Допив кофе, он уже хотел встать из-за стола, как его внимание привлекло эсэмэс от Яны:

«Так дальше нельзя надо что-то с этим делать ты мать хоть пожалей».

Олег смотрел на сообщение и старался представить, во что всё это выльется. Перед Надей он терялся, а перед Элей чувствовал себя связанным, ведь он совсем не такой, каким представляют его другие. Да, собственно, и работа в органах его изменила. Сейчас он с особенной ранимостью ощутил свою уязвимость перед этими близкими женщинами: женой, матерью, сестрой и бывшей…

Растерянность заменила идейка. Олег тут же набрал ответ:

«Приходи в ту квартиру, поговорим, позвоню».

Как-то сразу полегчало, и даже взошедшее августовское солнце лучами осветило кухню, свет отблеском пробежал по гладким поверхностям мебели.

Но ключи от той квартиры находились в кабинете и вроде бы где-то в книжном шкафу. Недавно Надя искала какую-то книгу, тогда выпавшие из коробочки золотое кольцо и ключи со звоном упали на пол, кольцо покатилось прямо к ногам Олега. Он поднял его, сообразил: оно, видимо, обручальное – Корнилова. Надя с яростью выхватила кольцо из его рук. Им обоим показалось, что между ними вспыхнул свет. Олег молча отшатнулся, но запомнил, куда Надя положила ключи.

Когда Олег крадучись направился в кабинет к книжному шкафу, вдруг почувствовал какую-то неприязнь, словно опять кто-то невидимый смотрел на него сверлящим взглядом. Озноб пробежал по телу. Олег тут же себя успокоил: это просто нервы, работа суматошная, а ещё Эля не даёт житья. Главное, ключи оказались на месте.

На работе Олег напросился отвезти в морг коробку с расчлененным трупом, хотя это не относилось к его прямым обязанностям, но зато уже к обеду освободился и довольный, раскрасневшийся вышел из машины, где во дворе на скамейке его уже ждала Яна. Она поднялась при виде машины брата, поёжилась, от растерянности натянула капюшон куртки.

– Я чёт волнуюсь, – робко улыбнулась. – С этой квартирой столько связано…

Олег поздоровался и направился в подъезд. Следом за ним и сестра.

– Я хочу сама открыть дверь…

Олег молча протянул ключи, пропустил её вперёд.

Яна робко ступила в коридор, заглянула в комнату, прошла, не разуваясь. Она напряглась, тревожно всё разглядывала.

Рассматривая сестру, Олег подметил, что она заметно волнуется. Дождался, когда Яна нырнёт в спальню, расстегнул куртку и рухнул на диван в проходной комнате.

– Когда-то я здесь жила с Давидом! Он снимал эту квартиру, – восторженно воскликнула Яна и подошла к брату. – С тех пор ничего не изменилось, будто время застыло. – Вздохнула. – Потом встречалась со Славяном, он её подарил суррогатной матери Надькиной дочери, —пролепетала, слегка краснея, ясно понимая, что это воспоминание неуместно. – А теперь, брат, тайно от наших с тобой… – Здесь она засмеялась.

Швырнув куртку на диван, села напротив, в кресло. Олег не хотел говорить об Эле, по крайнем мере, начинать эту щекотливую тему, поэтому молча слушал сестру. А Яна почему-то начала рассказывать, как её этапировали в колонию. Здесь она уточнила: не в колонию, а в бывший мужской монастырь, который стал колонией. Тогда она написала письмо отцу…

Олег не забыл о переживаниях отца и рассказанные подробности того периода.

Осень 2011 года

Из подъезда вышел невысокого роста сосед Иван, протянув руку, обратился сочувственно:

– Здорово, Сергей, я что хотел – тебя предупредить: не проходи мимо, там, на подоконнике лежит письмо от твоей дочери. Видимо, кто-то вынул из почтового ящика. Может, что важное пишет. Ладно, не выбросили.

Сергей Романович поблагодарил внимательного соседа.

– Письмо от мамы! – воскликнул Яша, взирая на соседа.

– Яша, давай, как мужики поздороваемся за руки.

Шестилетний Яша не стал возражать и гордо шлепнул пятерней об открытую пухлую ладонь добряка – ровесника его дедушки.

– Деда, а где письмо от мамы?! – дёргая его за руку, суетливо воскликнул Яша, когда они поднимались по лестничной площадке.

Сергей Романович повернул голову в сторону подоконника.

– Письмо, вот оно… – С нетерпением взял конверт в руки, с ощущением тревоги распечатал его и медленно вынул письмо.

– Деда, читай быстрее! Мама моя скоро приедет из Москвы?

Сергей Романович вскользь пробежал по страницам письма, тут же почувствовал, как всё волнение отразилось на его побледневшем лице. От страха у него задрожали руки.

– Деда, говори, мама скоро приедет из Москвы?

– Яша, сынок, мама твоя написала, чтобы я тебе шоколадку купил, – пытаясь скрыть переживания, объяснил Сергей Романович.

– Да? – опешил Яша. – Тогда давай быстрее пойдем и купим шоколадку.

– Пойдем, – подбадривал дедушка не столько внука, сколько себя.

Сергей Романович медленно спустился вслед за Яшей и в замешательстве предложил внуку прогуляться в магазин. Что же опять наделала Яна? Что теперь будет? Рукой поправил сжимавшийся в горле ком и мысленно назвал дочь неугомонной.

Несмотря на все волнения, Сергей Романович подметил, что жёлто-оранжевый сентябрь с отблесками сгорающей зелени листвы властно вступил в свои права. Мимо тротуара с нарастающим гулом пролетали машины. Яша шёл вприпрыжку, не обращая внимания на деда, и нарочито шуршал курткой, прищурив глаза, играл с последними лучами солнечного заката.

Дойдя до перекрестка, дед с внуком повернули к пятиэтажке, к магазину «Магнит». Яша спешно открыл двери.

– Деда, что ты медленно идешь? Быстрее давай, шоколадку купим. А можно ещё киндер-сюрприз?

– На тебе тысячу рублей. Здесь хватит и на киндер-сюрприз, и на большую шоколадку. А я, сынок, тебя у входа подожду.

Он проводил внука к отделу и торопливо вернулся к двери. Встал в сторонке. Вытащил письмо из кармана куртки, с решительным видом развернул лист. В этот миг отец чувствовал прямую связь с родной дочерью. Знакомый почерк. Собрав душевное волнение в кулак, начал читать:

«Здравствуй, дорогой папочка!

Целуй моего сыночка Яшеньку. Передавай привет маме и Олегу. Пусть они на меня не держат зла.

Папка, ты сильно не переживай. Конечно, спасибо Олегу за его хлопоты. За то, что он смог меня оставить отбывать срок в хозке. Но меня скоро этапируют в колонию, в какую, не знаю пока. Поэтому я месяц буду в центральной тюрьме. Сказали, в транзитной камере. Так что можешь прийти на свиданку. Только не вздумай Яшу приводить, пусть он думает, что я работаю в Москве.

Пап, ты сильно не огорчайся, я очень прошу, береги себя и моего сыночка.

Олег, конечно, пробьет по своим каналам и узнает, за что этапируют.

Это была просто шутка. Подумаешь, я сшила оранжевую жилетку для кота, на спине вышила буквы: «Б К», ну, бесконвойка. Нарядила Барсика в него, а в тот день как назло комиссия. Барсик, придурок, появился не вовремя и представляешь, встал возле начальника тюрьмы. Все члены комиссии чуть со смеху не попадали».

Читая эти строки, Сергей Романович невольно улыбнулся и мало-помалу начал успокаиваться. От души отлегло. Действительно, шутка-то с юмором… даже мысленно возмутился. По его мнению, это несправедливое наказание – за такое отправлять в колонию. По крайней мере, он попытался найти оправдание дочери. Затем глубоко вздохнул – что ж, как ни крути тюрьма, она и есть тюрьма…

Он читал письмо, не отрываясь. Яна неоднократно просила прощения и сожалела о том, что стала наркоманкой. Правда, пообещала больше не колоться. После этих строк глаза отца немного увлажнились. Несмотря ни на что, Сергей Романович любил свою дочь.

После неприятностей, вызванных опрометчивой шуткой с рыжим котом, Яна собиралась на этап. Она и ещё одиннадцать заключенных уже находились в центральной тюрьме в транзитной камере.

После вечерней проверки через некоторое время отворилась металлическая дверь. Сегодня ночь большого этапа. Тревожные чувства цепко охватили женщин. Когда дежурная постовая с неким раздражающим превосходством зачитывала список фамилий, лица заключенных словно окаменели.

Услышав свою фамилию в оглашенном списке, Яна напряглась. Интересно, Леру Андрееву этапируют сегодня? Ведь Лера находилась выше этажом, в другой транзитной камере, и Яне это было известно. Она не нашла в себе достаточно мужества, чтобы спросить у дежурной о Лера Андреевой. Да и навряд ли Яна получила бы ответ. Не положено.

На сборы дали всего час. Тут уже не передать, какая в камере поднялась суматоха. Все оглашенные на этап похватали сумки, пакеты, немедленно начали их перебирать. Поспешно просматривали записки, убирали то, что относилось к запретам. Ведь на «шмоне» всё заберут, лучше их уничтожить здесь.

В этот этап не попали только двое. Момент щекотливый. Обе эти женщины молча переглянулись. Одна из них мужественно принялась готовить чифирь, другая начала разбирать поступившую местную корреспонденцию. Растроганная, взволнованным голосом она обратилась к сокамерницам:

– Девки, я сейчас вам раздам записки, а вы напишите прощальные, укажите хату. На послании обязательно отметьте – «Этап» – быстрее дойдет. Обязательно сообщите, куда этапируют. Может, ещё успеете получить ответы.

У Яны в дорожной сумке был полный порядок, поэтому она с любопытством смотрела на всех. Услышав про этап, почему-то побледнела. Сокамерница, которая не попала в список, обратила на это внимание.

– Янка, да не переживай ты так, все будет хорошо. Не ты первая, не ты последняя в Столыпине поедешь.

– Я сейчас думаю о Лере Андреевой, хочу, чтобы мы были вместе.

– Отправь записку, успеешь получить ответ. Видишь, сегодня какой большой этап. Всех в Оренбургскую область везут. А меня скорее всего на следующей неделе в Самару отправят.

– Откуда ты знаешь, что в Самару?

– Туда мамочек везут.

– Что значит мамочек?

– Я беременная, но узнала об этом только в тюрьме, у гинеколога, – спокойно объяснила сокамерница.

– Да-а… – сочувственно пробросила Яна.

– Терпенья тебе, подруга. А за что сидишь?

– Кража. В супермаркете одеяло стащила. Поймали, по камере вычислили. Дело завели. Вот так вот.

Яна лишь грустно улыбнулась. Она была преисполнена тревоги и смутных предчувствий от предстоящего этапа. Поэтому ей вовсе не хотелось вести себя заносчиво. Далее, не колеблясь ни минуты, она решила последовать совету. Написала записку и отправила её со всеми вместе с очередной дорогой.

Час сборов прошёл незаметно. Волнение в камере не улеглось. Зато Яне стало легче, когда пришла весть о том, что Лера Андреева этапируется вместе с ней.

По коридору, в сопровождении охраны, женщин повели в цокольный этаж, в привратку. Тревожные чувства наложили печать на их смутные лица. Несмотря на это, никто не унывал. Бросали реплики какие-то друг другу, шутки. Даже повеяло некоей вульгарной романтикой.

Яна в спортивном костюме поправила бейсболку задом наперед, повесила на плечо дорожную сумку. Она охотно шла следом за Лерой Андреевой. На бледном лице Леры, выражавшем недоумение, промелькнула усмешка.

– Яна, ты уж там в колонии не вздумай шить жилетки для котов.

В ответ Яна лишь ухмыльнулась, вспомнив историю с Барсиком. Затем, похлопав Леру по плечу, сказала:

– А ты, Валерия Петровна, там много не умничай. Достала ты всех, охраняющих нас. Учишь всех уму-разуму. Видишь, решили и от тебя избавиться. Ну и что оттого, что у тебя два высших образования. Зато мы вместе едем… – И глубоко вздохнув, добавила: – Неизвестно куда.

– Правда, неизвестно, – многозначительно произнесла Лера, подчеркивая трогательную загадочность, и покачала головой в задумчивости.

Лера Андреева была постарше Яны Шумилиной на пару лет и пониже ростом на полголовы. Длинные, густые волосы пшеничного цвета аккуратно причесаны и собраны в хвост, джинсовый костюм плотно облегал взбитую фигуру. Она всегда держалась непринужденно, как преуспевающая бизнес-леди. Её фирма занималась пескоструйной очисткой труб. Не смогла выполнить договорные обязательства, помешал дефолт, начавшийся в две тысячи восьмом году, завели дело, посадили. За её деловыми манерами угадывалась некая тревога, которую неосознанно улавливали окружающие.

– Ты так сказала это, что у меня дрожь по коже, что-то предчувствуешь? – трагическим тоном спросила Яна.

– Успокойся, все будет нормально, – буркнула Лера.

Хотя сон, не выходивший из головы, верно, он был вещим, не давал покоя, но этим она ни с кем не делилась, лишь её поведение тревожило окружающих. Леру все уважали, она деньги умеет делать. Крупные и выразительные черты лица, чуть раскосые глаза выдавали в ней след удмуртского происхождения.

Посреди камеры, в которую всех благополучно привели, стояла коробка с провиантом в дорогу.

– Вот вам сухпайки, можете брать сколько пожелаете, – командным голосом произнесла сопровождающая и закрыла камеру.

Галеты, чай одноразовый, сахар, каша быстрого приготовления аккуратно лежали в маленьких белых коробочках из картона. Тут все женщины гуськом направились к провианту. Некоторые брали по два-три пайка.

Бросив сумку на скамейку, прикрепленную по всему периметру камеры, Яна из интереса тоже рванула за пайком.

– Лера, тебе брать? – спросила громко, скорчив лёгкую гримасу отвращения.

– Я что, голодная, что ли? У меня в сумке еды надолго хватит.

Яна из приличия все-таки взяла два пайка и села рядом с Лерой. Закурила.

– Ты не куришь?

– Нет, никогда не курила и не собираюсь, – ответила резко.

– Лера, ты нервничаешь?!

– Перед дорогой волнуюсь.

Яна с любопытством уставилась на сердитую Леру.

– Ну, Лера, что с тобой? Может, ты чувствуешь что-то?

– Яна, попомни мои слова. У нас сроки примерно одинаковые. Через годика так полтора мы по УДО уйдем. Сейчас ввели социальные лифты. По федералке было послабление, сроки многим сократили.

– Ага, амнистию обещали, – нетерпеливо проговорила Яна.

– Обещали, да не дали, но сроки все равно многим скостили. И то легче, – вздохнув, спокойно констатировала Лера.

Услышав про амнистию, одна из заключенных женщин воскликнула:

– Девки, а амнистия бывает. Это правда. Я пять лет назад ушла из зала суда по амнистии. Причем, всё сразу снимают. Никакой тебе судимости. Сейчас я снова первоход.

– Я думала, про амнистию все брехня… – с недоверием и грубоватым тоном бросила реплику тучная тётка, сидевшая с краю.

Когда все формальные процедуры завершились: медицинский осмотр, досмотр вещей и просчёт заключенных, всех наконец вывели во двор тюрьмы к автозакам.

– Женщины, заходим по одной, не толкаемся, заполняем задний отсек, вещи складываем под скамейки, – менторским тоном командовал сопровождающий.

– Когда задний отсек заполнится, тогда будете в передний отсек садиться. Понятно, да?

Стояла сентябрьская ночь. Под куполом звёздного неба было так приятно, что по телам всех женщин пробежало неподдельное волнение. Они смотрели друг на друга с глубоким состраданием.

В глубине автобуса было темно. Этапируемые усаживались поочерёдно. Когда Яна оказалась внутри отсека автозака, её охватил озноб. Вскоре все обостренные чувства перешли в некое смирение. Пробежав оценивающим взглядом по лицам, Яна поняла – никому не безразлично происходящее здесь. Волнение переросло в колкие, едкие реплики.

Автозак прибыл на железнодорожный вокзал, на участок, где прицепляли вагоны. Когда его двери открылись, изумлению женщин не было предела. Кровь в жилах стыла до онемения.

С одной стороны округа была оцеплена охраной с деревянными лицами, с автоматами в руках. Осуждённые мужчины в наручниках сидели на корточках и были соединены друг с другом единой цепью. Но при этом они должны умудриться каким-то образом тащить свои сумки.

С другой стороны виден кусок освещённого перрона. В воздухе очаровательный запах теплой осени и совсем рядом запах свободы.

Яне вмиг показалось, что она играет роль в художественном фильме про войну с фашистами.

– Крепись, – утвердительно произнесла Лера при виде сконфуженного лица Яны.

Реальность отдавалась многократными ударами в их сердцах. Подлинная тревога и напряжение, охватившие всех женщин, вдруг начали переходить в другое эфемерное состояние – в напускное, этакое безразличное равнодушие. Причудами человеческого поведения, видимо, руководят ангелы с небес, которые не позволяют самоуничтожения в курьезные и сложные моменты жизни. Нечто бессознательное только и может помочь в такой миг.

Между тем руководитель конвоя обратился к женщинам:

– Такая просьба: будете вести себя дисциплинированно, наручники надевать на вас не будем. Хорошо, девчата?!

В ответ женщины невольно успокоились. В знак согласия дружно покивали головами.

Таким образом, конвой сопроводил заключенных к вагонзаку, который попросту кличут столыпинским вагоном, очевидно, в честь российского реформатора в области сельского хозяйства Петра Столыпина, подметила всезнающая Лера. Купейный вагон: со стороны, где сидят заключенные, глухая стена без окон и пресловутые решетчатые двери камер-купе.

Когда за последним заключенным затворилась дверь, конвоир прошёл по вагону с объявлением:

– Так, когда тронемся, будет кипяток, приготовьте свои одноразовые стаканы.

– А туалет? – спросила громко одна особа.

– Успокойтесь, и туалет будет. Выводить будем по одной, мадамы, понятно сказал? – растягивая слова небрежным тоном, ответил конвоир.

– А нас? – выкрикнул паренёк.

– Ну не в штаны же будете, и вас выведем, – произнес с сарказмом.

Постукивая колесами, поезд мчался в сторону Самары. В прицепном столыпинском вагоне ехал спецконтингент. Ехали не по доброй воле. Им просто меньше повезло в этой жизни – карма такая.

Постепенно расслабились, и всё же напряженная атмосфера в вагоне сохранялась. Женщины находились в первом и третьем купе. В остальных отсеках располагались мужчины.

Чтобы смягчить обстановку и придать легкость пути, Яна из третьего купе, обращаясь в первое, воскликнула:

– Маша, спой, а!

Маша молчала. Не дождавшись ответа от неё, Яна обратилась к конвоиру:

– Гражданин начальник, мы щас споём, не возражаете?

– Да пойте, мне-то что?

– Ну, в натуре, девчонки, спойте, а, разрешили, – уже нетерпеливо выкрикивал из соседнего купе мужской голос.

– Яна, может, не будем шуметь? – запротестовала Лера, дергая подругу поневоле за руку.

– Мы с ней в одной хате были. Ты знаешь, как она поет, вся тюрьма плакала, – восторженно произнесла Яна.

– Маш, начальство разрешает, пой, – поддерживали её соседки по купе.

Соседки Маши по купе заметили, как на круглом лице черноглазой Маши появилось вдумчивое выражение, и все представили трагическая картину из её жизни.

– У нее 105 статья, тяжелая, убийство. Брата зарезала ножом. Дочь у неё была, приемная. Брат на голову больной. Пьяный полез насиловать, уже не впервой. Так она рассказывала, – заговорщически объясняла Яна всем в купе. – Если раньше она всячески изощрялась, отвлекала его, а в последний раз не пожелала терпеть, не смогла… – Яна вздохнула. – Сама же вызвала скорую и ментов, но уже было поздно. Услышала последние слова брата: «Маша, ты меня всё-таки убила…» А Машка представляете, что ему ответила: «Я тебя убила с любовью…»

Вдруг Маша запела. Она начала так проникновенно петь, словно бросая откровенный вызов своей измученной душе.

Я не ною о судьбе,

Лучшее храня в себе…

Голос её разрывал сердца слушающих на части. Тяжесть содеянного откликалась в душах. Пропетые ею слова песни:

…привыкая к боли ран…

Пронзили острее, чем тот нож, который смертельно вонзился в сердце её брата.

Закат разлился по залу. Слушая Яну, Олег воображал, как сестру везли в столыпинском вагоне в женскую колонию, бывший Спасо-Преображенский мужской монастырь. Без всякой жалости он смотрел на Яну, внутри сознания неожиданно пошли фразы из первой страницы повести «Схимник», над которой начала работать его жена. И вдруг с изумлением сравнил с ней Матвея, будущего монаха, добровольно шедшего в иноки в тот же самый монастырь, куда везли женщин отбывать срок. А Матвей действительно шёл в монастырь, только в девятнадцатом веке, а женщин везли в двадцать первом, причём в тот же чертог. По-другому Олег не мог назвать это заведение. Разница лишь в том, что Матвей шёл по потребности души, по вере, по своей воле, а женщин везли не по доброй воле. Кому-то послушание, а кому-то наказание… Олег ужаснулся от этого сравнения. Он ловил преступников, предъявлял сроки, а сестра нарушала закон. Сестра, сидевшая напротив, перестала для него существовать.

Ведь они росли в одной семье и родились от одних родителей, а как по разным путям – противоположным – повела их жизнь. Олег рос совсем не похожим на заводную сестру, раздражённую, никому не дающую покоя. Наоборот, он был склонен к уединению, никого не доставал. Может, есть какая-то программа и у каждого своя роль? Или всё-таки законы мироздания так глубоко скрыты, что наше сознание не может до них достучаться, и каждый несёт свой крест, который ему по плечу? Из размышлений Олег понял главное, что всё строится на любви и ради любви люди идут на жертвы. Если бы любовь была гармоничной, не эгоистичной, никто бы не совершал ради неё преступления: мужья не убивали бы жён, а жёны мужей…

Всё это было странно для понимания, хотя он дал свободу своему сознанию. На чём же зиждется судьба каждого человека? Олег снова мысленно вернулся к Матвею, который, как ему объясняла Надя, своей жизнью совершил настоящий подвиг.

Глава 4
Обитель

Отец Нифонт, слушая крестьянина Матвея, удивился его мужеству, твёрдому намерению жить в непрерывных молитвах Отцу Небесному, даже уйти в отшельники…

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь. И час сей приидет, сын мой. На всё воля божья… – многозначительно промолвил настоятель.

После благословения на пребывание в монастыре отец Нифонт, имея мягкость характера и опытность духовной жизни, благословил его на искус жить к иночеству и на первое послушание.

– Послушник Ефим проводит тебя к часовне, что за округой монастыря, к источнику, поклонишься там иконе Божией Матери «Живой источник». Ознакомишься с нашей обителью. Брат Ефим у нас давно прижился и долгое время послушается на кухне. И дрова заготовит, и котлы почистит, и повару поможет. Много трудится, безропотно… и спит всего пару часов: на сундуке вздремнёт. Правда, есть у него одна черта недобрая – изредка табачок нюхает. Оправдывается, что в тайне от других и соблазном для других не бывает.

Получив разрешение настоятеля на сей поступок, с особым трепетом Матвей, будучи осенён крестным знамением, поцеловал руку отцу Нифонту, тем самым лобызая невидимую руку Христа Спасителя, ведь священник своими руками на литургии приготавливает святые дары.

Матвей прошёл несколько шагов по дороге в сторону ворот и услышал спешную суету за спиной. Догадался сразу же – брат Ефим. Вместо приветствия Матвей услышал слова Священного Писания:

– Мудрость мира сего есть безумие пред Богом…²

– Ты-то будешь брат Ефим, что ли? Хоть я незряч, но запомню шаги твои.

– И сырые дрова загораются, за терпение Бог даст спасения… – ответил Ефим, затем продолжил: – Ещё день на дворе, скоро вечерня настанет. Неподалёку эта часовня, успеем.

Матвей повернулся к Ефиму и провёл рукой по лицу, нащупал кафтан из самодельного сукна.

– Зипун?!

От неожиданности Ефим немного растерялся, содрогнулся, о чём Матвей догадался, и в этот миг его лицо просияло второй раз за день. Чтобы не показывать своего страха перед этими чуткими руками, Ефим весело ответил:

– Хм, я его никогда не снимаю: ни летом, ни зимой. За то меня миряне чудаком кличут. Но подвигов пророческих я не совершаю. – На слове «пророческих» он сделал акцент, продолжая изучать лицо нового члена монастырского братства.

Они вышли из ворот обители на дорогу и направились в сторону дубравы. Однако Матвей почувствовал себя несколько усталым, пошатнулся, замедлил шаги. Ефим, по-видимому, заметив блестевшие капли холодного пота на его лбу, тут же поддержал:

– Расслабел? Терпи, брат. Вода из родничка исцелит. Она там через крест проистекает. Так сотворил предыдущий настоятель отец Аполлинарий.

Матвей превозмог себя и двинулся в путь, а Ефим продолжал посвящать спутника в глубины жизни обители.

– Он прибыл, сказывали братья, из Глинской Богородицкой пустыни и возведён был в чин игумена епархиальным владыкой. И человек-то был искушённый тяжким опытом иноческой жизни. В особенности он упрочил годовой круг богослужения.³

Матвей чутко внимал монотонной речи послушника Ефима, ему особенно стал интересен порядок молитвенных служб. Матвей остановился, взяв Ефима за плечо.

– Сказывай про службы.

От такой напористой неожиданности Матвея Ефим отскочил в сторону и предупредил:

– Ты впредь так не делай. Бесовское это дело. Испугал меня. Хоть я и не из пужливых, бывалый моряк, рекрутскую повинность отбывал…

– Не буду, – ответил Матвей твёрдо, а самому стало интересно, что же могло привезти Ефима в монастырь к братьям, какая же жизнь была у него в миру. Правда, расспрашивать не стал.

– У нас утреня начинается в полночь. В пять часов утра следует акафист. А вот литургия читается в восемь часов. Скоро вечерня, в пять, а повечерие в восемь. Под воскресные и праздничные дни творится всенощная, и такое знаменное пение звучит, аж душа возносится высоко, к самим ангелам небесным.

Матвей, услышав про песнопение, вспомнил добрую матушку Евдокию, сопроводившую сюда. Ведь она говорила, что певчая. Услышал внутри себя это пение, будто наяву, и тут же свет Божий снизошёл на него с такой силой, что Матвей увидел всю округу монастыря так явственно, словно совсем зрячий, как настоящие видящие люди, а может быть, в более пронзительных и свежих окрасах с неким божественным свечением, что зрячим-то это и не дано. Такое с ним происходило иногда, но об этом он никому не ведал. Его посещало состояние тихого восторга. И тогда ему открывалось особое зрение.

Матвей остановился и замер в блаженстве от внутреннего ощущения красоты округи. Среди степного Оренбуржья такой оазис природной благодати: и лес тебе, и гора, и воды, и роднички, и цветы, и ягоды, в озере карасики. Вот поистине райский уголок…

Матвея в реальность вернул хриплый голос Ефима:

– Отец Аполлинарий, сказывали, из губернии харьковских мещан.

Дабы Ефим не заметил такого редкостного состояния Матвея, он спешно подключился к разговору, но в мыслях себя тут же осёк: «Ох, уж соблазнился красотой земной, а ведь всё божье творение…»

– Малоросс, видать…

– Видать, так.

– Ещё скажи о нём.

– Так вот, сказывали: даже старался приучить себя к ночному бдению ради избегания искушений на грех и ради бодрствования на молитве, сказывали, привязывал себя длинными волосами к стулу, на котором успокаивался от трудов дневных. Как только задремлет и покачнётся, стул-то и дёрнет его за волосы. Проснётся отец Аполлинарий, побудит своего ученика-послушника и как начнёт с ним класть поясные и земные поклоны с молитвами.⁴

– Какой ревнитель был отец Аполлинарий! – тепло восхитился Матвей.

Ефим продолжал свой монотонный сказ:

– Наш нынешний отец Нифонт прибыл в обитель вместе с отцом Аполлинарием. До самой кончины Аполлинарий был другом и сотаинником ему. Погребён отец Аполлинарий в нашей обители.

Они ещё шли по роще. Молчали некоторое время. Дубы испускали смолистый аромат.

– Что ни дуб, то тулуп… – ворчал Ефим.

Любил же он всё присказками, поговорками говаривать. Видимо, присказки его отвлекали.

Наконец дошли до часовни.

Матвей мысленно молился и жадно пил, часто припадал к воде, чудной на вкус.

– Мы с тобой прибыли к юго-западной стороне, к часовне. Здесь в дни праздника совершается чин водоосвящения, – объяснял так подробно Ефим, чтобы запомнил будущий незрячий инок.

Ефим когда-то на корабле был приставлен к румбе компаса, потому чётко ориентировался в сторонах света. И про себя размышлял: «В отличие от предыдущих незрячих, живущих при монастыре, этот, похоже, будет и покрепче всякого зрячего».

После таких размышлений он испуганно глянул на Матвея, кабы тот его мысли не прочёл, и удивился выражению лица подопечного, на котором открыто отражался покой.

– Господь долго хранил и сотворял воду в земле, теперя она родником выходит к людям. В руке Господа и глубины земли, и вершины гор… – размышляя, промолвил Матвей вслух.

Если Ефим насыщался красотой глазами, то Матвей в бытности довольствовался звуками и запахами в разы сильнее и ярче, чем зрячие.

Затем, помолившись ещё раз, омыл лицо водой, втянул глубоко воздух. Промолвил вслух:

– Яблони где-то рядом.

Этот запах принёс из монашеского сада летний ветерок. Ефим старательно втянул в себя воздух, но так и не ощутил яблоневый аромат, он просто знал про сад. Хмыкнул:

– Верно.

Не отдавая отчёта, словно подчинялись воле сверху, подталкивающей их, они обогнули часовню. Матвей только отступил, и за ним тут же последовал Ефим. Когда они вышли из дубовой рощи, направились ближе к горе, прошли по скалистым уступам.

– Куда ведёт дорога?

– К флегонтовой шишке⁵, – ответил послушник Ефим. – Здесь когда-то блаженный Флегонт вырыл землянку, отшельничал, постился, молился, жил себе. Потом потянулся к нему народ отовсюду, и до архиерея донесли. Архиерей позвал Флегонта в ряды братьев нашей обители. Так сказывали.

– А Флегонт не принял?

– Не-е. Потом рассказывал, будто услышал в сонном видении голос: оставь своё жилище. Не здесь место трудов твоих.

– После видения пошёл в ряды братьев?

– Не-е. Возвратился на родную сторону, в иную гору, там продолжил своё житие, постился, молился. Народ к нему так и тянулся. Там и отошёл к отцу небесному, лет уж пятнадцать минуло.

– Ну вот и дошли! – с радостью в голосе сказал Матвей.

Про себя заметил, что Ефим немало удивился прозорливости спутника, будто он и вовсе незрячий, а прикидывается таковым, но подавать сомнения каким-либо видом и словом не стал. За это Матвей же его внутренне похвалил, улыбнулся сомнениям послушника, ещё раз мысленно поблагодарил сестру Татьяну, она вложила в него старания, а сам он восхищался трудами отшельника, ибо такая жизнь его прельщала. Он ощутил дух старца Флегонта.

– Выше монастырской жизни может быть отчасти только жизнь отшельника. Он за весь мир крепче молится, – торжественно промолвил Матвей и, опираясь на посох, встал на колени.

Матвей тут же почувствовал, что брат Ефим тоже творит молебен.

Хоть послушник Ефим и старался быть совершенным во многом, но табачником он так и остался. Из сословия он мещанского, торгового, родом из Самарской губернии. Первое время, когда поступил в монастырь, ему казалось, достичь благостности дело лёгкое, но страсть табачную для него оказалось победить невозможно. Видимо, двадцать лет в рекрутах и участие в Синопском бою не прошли бесследно.⁶

Он с особым надрывом вспоминал о ветре, о том чудовищном сражении и об изнурённых нервах. Забыть этой бойни в турецкой войне Ефим до сих пор не мог.

– Тогда на нашем корабле шпринг⁷ перебили, нас развернуло по ветру, корабль обстреляли. Коротко на баркасе другой шпринг завезли, подтянули на нём корму и противника сумели заставить выброситься на берег. Бури всякие бывали. А вот когда ветер хлещет и море бурно клокочет, тогда уж точно хочется Богу душу скорей отдать. Ветер вначале ревёт, будто рычит дикий зверь, а потом начинает мычать, как корова. – Так увлёкся Ефим воспоминаниями, во всех красках начал всё рассказывать.

Противника тогда они победили, а побороть своего внутреннего врага оказалось много сложнее. Ефим иногда бывал и в подавленном состоянии. Он безропотно прошёл двадцатилетнюю рекрутскую службу, его уволили в бессрочный отпуск. Привычка спать помалу так осталась и по сей день. После сразу же женился, успели родиться две дочери. Жена заболела чахоткой, умерла. Дочерей забрала на воспитание бездетная сестра жены. Хоть и познал Ефим тайны семейной жизни, но как-то она не пришлась ему по нутру. Он впал в глубокое отчаяние и решил, что только жизнь монастырская – спасение его души грешной, и здесь она так налажена, как хороший часовой механизм. В Матвее Ефим увидел человека сильного духом, хотя Матвей по возрасту ему в сыновья годился. Ефим рассуждал про себя, что он ушёл от печальной жизни в монастырь, а вот Матвей пришёл в обитель из-за сильной веры. Пока добирались неспешно к воротам монастыря, вроде как исполнив некоторые послушания игумена, Ефим откровенничал с вновь прибывшем насельником как ни с кем, делился своими душевными переживаниями. А в монастыре Ефим старался угодить и служить братии.

Матвей внимательно выслушал послушника, сердечно сочувствуя, и перед внутренним взором его прошла, как есть, вся жизнь Ефима.

– Все твои отчаяния и печали, брат, оттого, что служишь ты в угоду только братьям-монахам, потому и грех трудно победить. Они ведь тоже люди. А надо служить образу Божию в братии, Божественному началу в них. Все дела надо посвящать только Отцу Небесному, когда служишь братиям и людям.

Они уже подходили к воротам. Из часовни нёсся призывной колокольный звон. Динь-бом-бом, динь-бом… и проникал в каждую частицу тела. Душевное смятение сменилось ясным ощущением настоящего времени, и все разговоры о прошлом и воспоминания как рукой сняло. Звон лился над монастырём вместе с переливами солнечного света, а лучи в такт перезвону цепляли вершину горы, ветки деревьев и ограду обители.

– Вот и вечерня… Начало нового божьего дня, – как-то легко произнёс Ефим, ведь каждый колокольный звон окрылял его душу и вдыхал в него жизнь. Он крестился и посматривал на Матвея.

А далее произошло вовсе неожиданное. Все чувства любви к Богу, целомудренно таившиеся в душе Матвея и копившиеся столько времени, разом вырвались наружу. Сильное желание излить себя в неизбежном порыве вдруг принудили решительно встать его на колени перед входом в ворота. Матвей всем существом отдался потребности рыдать, что наконец прибыл на эту землю, в этот благой уголок к братии, к таким же, как и он, стремящимся жить в непрерывном состоянии молитвы.

Ефима такое поведение Матвея смутило, даже немного испугало. Он бросился к нему на помощь, ему показалось, что новоиспечённый инок ослаб ногами и вот-вот шлёпнется пластом на землю. Матвей же, предвидя реакцию брата, предупредительно показал рукой, чтобы тот не мешал его порыву, с настойчивостью, но степенно объяснил:

– Я так долго ждал сего часа…

Наконец они дошли до основного однопрестольного собора в честь иконы Казанской Божией Матери. Вместительный собор хорошо освещался дневным светом.

Косые солнечные лучи с запада проникали в окна и заливали всю восточную часть – алтарь, отделённый иконостасом. Вот там-то находилась икона Иверской Божией Матери. Ценность её в том, что привезена была с самой известной монашеской святыни – горы Афон. Туда, кстати, запрещается въезд для женских особ, даже животные самки не водятся там. Только кошки не в счёт, они мышей ловят…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

29 июня – день апостолов Петра и Павла, по юлианскому календарю, вторник.

Вернуться

2

1 Кор. 3:10.

Вернуться

3

История Спасо-Преображенского Бузулукского Монастыря. Сайт http//spbmm.orthodox.ru/.

Вернуться

4

История Спасо-Преображенского Бузулукского Монастыря. Сайт http//spbmm.orthodox.ru/.

Вернуться

5

История Спасо-Преображенского Бузулукского Монастыря. Сайт http//spbmm.orthodox.ru/.

Вернуться

6

Турецкая война 1853 – 54 гг.

Вернуться

7

Трос.

Вернуться