# Геммы. Орден Сияющих

Анна Коэн, Марк Коэн

Никто не проникает в тайны Церкви Святых Серафимов безнаказанно. Отряд сыскных расколот, Илаю и Диане приходится примерить алые мундиры гвардии, чтобы спастись от преследования. Дворец полон блеска и интриг, а бал в нем правят рыцари Ордена Сияющих – лучшие из геммов.

Норма и Лес по приказу Инквизиции расследуют случаи Катаклизмов греха и вплотную подступаются к тайне противостояния серафимов и демонов, однако это знание может стоить им жизней.

И героям только предстоит узнать, что соблазнам противостоять сложнее, чем монстрам.

© Коэн А. и М., текст, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025


## Полуночная оказия


Месяц был до того узкий, что больше напоминал иглу для сшивания ран, чем пристойное светило. Его скудные лучи едва касались свинцовых оплеток окон Архива Внутренней Церкви, а о том, чтобы проникнуть внутрь и хоть немного развеять мрак читального зала, и речи не шло.

Но пятнадцатилетнему рыжему мальчишке, единственному, кто еще бдел над манускриптами в ту ночь, свет и не требовался – его янтарно-желтые глаза без труда различали каждый штрих и мелкий завиток на каждом гербе, что он изучал и старался запомнить.

Бытность дохляком в мире, где все решает сила – мускулов или же серафимова благословения – способствует развитию изворотливого ума. А если и ума не дано, всегда есть книги, где можно взять немного взаймы. Кроме того, нет места лучше во всем подзвездном мире, где манускриптов полно, а вот наставников по атлетике не наблюдается ни одного.

Михаэль быстрее геммов-одногодков понял, что бороться с тиранией Прохора столь же бесполезно, как пытаться сдвинуть с места монастырь – только подналяг, сразу пуп развяжется. Также споро он выяснил, что с янтарем его с малой вероятностью отправят в далекую губернию сторожить еретиков да помахивать дубиной. Он изучил все переписи рыцарей Ордена Сияющих и сделал вывод: ему стоит попасть во дворец. И только туда, ведь иначе его ждет армия – генералы никогда не прочь заполучить адъютанта, владеющего неслышным голосом. И хоть последняя война со Шлеменским княжеством за земли Волчьей слободы закончилась победой Паустаклавы, Михаэль не желал вступать на эту стезю.

Михаэль хотел… иного. Чего-то большего, чему пока не смог подыскать достойного названия.

А раз он хотел покончить с муштрой сразу по завершении учебки, стоило озаботиться знаниями, каких не может дать ни один наставник. Получить доступ в Архив было непросто – его выдавали либо лучшим, либо провинившимся особым образом. Пытать судьбу Михаэль не желал, ведь как тут угадаешь – пройдутся по твоей спине палками или отправят переписывать траченные древоедкой тома? Правильно, никак. Потому он штудировал историю, писания угодников и, разумеется, «Наставления Диаманта», чтобы показать, что вот он – прилежный во всех отношениях кадет, коего стоит время от времени поощрять поездкой на другой конец столицы в карете без окон до самого Черного сада, что скрывал в своей глубине мрачное здание Архива.

Но накануне Михаэль все же умудрился проштрафиться на тренировке по фехтованию: во время учебного боя с Рахель – девчонкой сильной и свирепой, как равнинный полоз, хоть и красивой, он в кои-то веки сумел перейти в контратаку и потеснить противницу, но… рано обрадовался. Выбив из ее руки шпагу, Михаэль успел издать победный клич, который сменился дружным вздохом ужаса – описав дугу, шпага впилась в ногу Габриэля, щуплого лазурита, пробив сапог насквозь. Пришпиленный к плацу Габриэль нелепо повалился на задницу, остальные геммы стайкой поспешили к нему. Руки Михаэля тряслись крупной дрожью, когда он пытался вынуть шпагу, но та лишь покачивалась, ускользая из его вспотевших пальцев. Габриэль бледнел на глазах, но, наученный горьким опытом, не издавал ни звука.

Все действо заняло не больше десяти секунд. Тут к геммам широкими шагами приблизился Прохор – наставник по атлетике, выдубленный тренировками и солнцем малахит. Рывком он выдернул злосчастное орудие, вторым поднял за шкирку Габриэля. Кровь толчками выплескивалась через дыру в сапоге, заливая истоптанные доски плаца.

Наставник пихнул раненого в спину, прямо в объятия крепыша Рустикса, и рыкнул:

– Этого в лазарет. А ты… – повернулся он к Михаэлю. Тот обмер. – Тебя, паршивец, я в пыль сотру.

И ушел, на ходу вытирая шпагу от крови ветошью. Что-что, а оружие наставник ценил. В отличие от вверенных ему кадетов.

Рахель проводила удаляющихся Рустикса и Габриэля холодным взглядом алых глаз.

– Подумаешь, важность, – фыркнула она, отбросив на спину длинную черную косу, что кончиком дотягивалась ей до бедер. – Немного крови. Нанеси удар я, он бы неделю ходить не смог.

Иногда Рахель бывала такой, что загляденье – даже мешковатая форма учебки ее не портила, а будто намекала на какую-то удивительную тайну, что скрывается под ней. Но чаще в присутствии сестры-гемма Михаэль чувствовал себя не уютнее, чем мышь, какими настоятель монастыря баловал своих любимых сов.

Он все же решился ответить:

– Но, выходит, нанес его я.

Рахель вздернула верхнюю губу, мигом взбеленившись.

– Не обольщайся, растяпа. Все потому, что я тебе поддалась.

Вскоре за ней потянулись прочь остальные геммы – яшмы, лазуриты, малахиты, редкие турмалины. И каждый наверняка думал: «Как хорошо, что на его месте не я». Через пару минут Михаэль остался во внутреннем дворе монастыря один. Кулаки сами сжимались и разжимались. Он был унижен и напуган, а более всего его страшило грядущее наказание. Пусть Габриэль его друг и обязательно простит косорукого янтаря, но это все потом – сейчас ему стоило поберечь свою шкуру.

Он развернулся на каблуках и побежал, выколачивая пыль и щепки из настила. Скорее, скорее, пока его не хватились, пока не решили его судьбу. Нужно скрыться, забиться в самый дальний, самый безопасный угол, и там переждать бурю. Затем, когда первая волна гнева уляжется, вторую он уже сможет вытерпеть. Он несся по крытым переходам и беленым сводчатым коридорам, расталкивая чернавок, служителей-геммов и мелюзгу с еще не пробужденными глазами.

В келью ментора по истории Михаэль ворвался, уже раскрасневшийся и взмокший.

– Господин наставник! – выпалил он.

Лазурит лет пятидесяти с вытянутой, похожей на гусиную, физиономией соблюдал традицию оздоровительного послеобеденного сна, а потому на вопль кадета отреагировал звуком, с каким, вероятно, восстают из мертвых, и сел на узком ложе.

– Горим?! Опять?!

«Ах, если бы!» – подумал Михаэль, припомнив славный день пожара, когда загорелась сажа в кухонной трубе, а из-за дыма всех кадетов выгнали на двор, где они ночевали в палатках, отужинав куриной похлебкой с костра. Но вслух сказал:

– Что вы, господин наставник, все покойно. Я лишь вспомнил о работе по геральдике, которую вы велели написать. Мне необходим допуск в Архив.

Наставник зевнул во весь рот и поскреб пегую бороду – единственную пышную растительность, какой мог похвастать.

– Но ведь, насколько я помню, я велел сдать ее не позже дня Вавилы-послушника, а теперь только…

– Вы ведь не откажете страждущему знаний?! – взвыл Михаэль, ненароком обернувшись через плечо. Ему как раз померещились тяжелые шаги по каменным плитам.

Наставник важно засопел. Михаэль уж знал, за какую ниточку стоит дернуть.

– Полноте, юноша, разумеется, не откажу.

Историк с хрустом поднялся с кровати и направился к крохотному столу, что подпирал собой противоположную стену кельи. Там он извлек из стопки свежий лист бумаги, не спеша оточил гусиное перо и обмакнул его в чернильницу. Михаэль переминался с ноги на ногу.

– Сим письмом… – начал диктовать себе лазурит, – вверяю отрока…

Пытка длилась нестерпимо долго, но она того стоила. Через несколько минут наставник присыпал чернила песком для просушки и развернулся к Михаэлю, по-прежнему стоявшему столбом в распахнутых дверях.

– На вас лица нет. И не говорите, что это от жажды знаний.

Михаэль лишь выдавил подобие улыбки. Наставник тяжко вздохнул и протянул ему пропуск.

– Однажды вы выйдете за эти стены по-настоящему и тогда поймете, что… – Лазурит оборвал себя на полуслове. – Впрочем, когда поймете, тогда и поймете. Ступайте, и да хранят вас святые наставники.

Поклонившись, Михаэль помчался к конюшням. Спустя час с небольшим он уже вдыхал благословенную бумажную пыль Архива Внутренней Церкви. Аромат цветущего древовидного шиповника просачивался через неплотно прикрытые фрамуги, придавая здешнему стылому воздуху особую прелесть и настраивая юного янтаря на мечтательный лад.

Хранитель Архива с подозрением изучил «очередную писульку», но Михаэль знал – вредный старик позволит ему копаться в свитках и манускриптах сколько душе угодно, хоть всю ночь.

Так оно и вышло: едва сумерки будто затянули тесемки вокруг солнца, пряча его в свой кисет, Хранитель засобирался восвояси. Михаэль же уходить не планировал. Хранитель уже по обыкновению оставил ему на столе кольцо с трещоткой тяжелых ключей и, не прощаясь, вышел вон. Михаэль тоже не удостоил его пожеланием сна под легким крылом.

Раз уж он оказался здесь, стоило оправдать доверие наставника по истории и выполнить хоть часть работы по геральдике высокородных домов. Кроме общего задания, Михаэль надеялся прочесть как можно больше о собственной, ныне истончившейся кровной линии.

* * *

Так он и оказался здесь ночью – слишком темной для человеческих глаз. Но всем известно, что кроме людей в этом мире есть много чудного.

Михаэль потер переносицу. История порой раздражала его разнотолками. Вот, к примеру, достославный король Бертрам, объединивший империю и давший начало княжескому роду Клюковых, – кем он был, откуда пришел? Некоторые летописцы утверждали, что нагрянул он с востока, то бишь из Церновии, а то и спустился из непроходимых Медных когтей. Допустим. Но уже другой почтенный знаток междоусобных времен настаивал, что пришел будущий король прямиком из Скаловии, что ныне входила в состав Паустаклавы. Или вот кобольды – летописцы, поди, до хрипоты спорили, сколько их всего было, могли ли они говорить по-человечески и использовать мистерию. Михаэль подпер щеку кулаком, изгвазданным в чернилах. И что ему писать в своей работе? А если так же будет с каждым родом? Может, ну его, сказать, что нашел только один источник? Но тут же встряхнулся – так не пойдет. Ведь иначе не видать ему придворной службы.

Выписав имена и тезисы каждого летописца, Михаэль вгляделся в герб Клюковых. На нем на редкость неказистое, ушастое и носатое существо с хвойного оттенка кожей усердно маршировало, помахивая коротким посохом. Под ногами уродца стелилось пурпурное полотно, над головой красовался княжеский венец. И как расписать: «миссию рода, исходя из символизма его герба»? Вот же нелепица…

Михаэль уронил голову на сложенные руки. Может, если поспать, в голове немного прояснится и проснется он полным стройных идей?

Уснуть почти удалось. После общих комнат монастыря, тесных и переполненных, где бок о бок ютились и рабочие-служители, и младшие, и старшие геммы, кроме наставников, здесь дышалось легче легкого. Медовая дрема с привкусом пыльцы шиповника нашептывала что-то нежное, светлое, словно девичье имя… Михаэль слегка улыбнулся. Он почти уже слышал его.

«Макар!»

Нет, прекрасную даму Макаром не назовут. Михаэль слегка нахмурился, пытаясь уловить сон за верткий хвост.

«Мака-а-ар!»

Гемм поднял голову. Рыжие волосы упали на глаза.

Голоса, писклявые и скрипучие, звучали у него в голове, точно как при разговоре неслышным голосом. Но кто мог взывать в ночи в Архиве? Какой-то припозднившийся служитель или Архивариус инквизиции? Но почему тогда он мог слышать этот глас?

«Макар, открой, Макар, открой!» – вразнобой твердили голоса в голове.

Поеживаясь, Михаэль поднялся на ноги. Видать, кто-то заплутал в коридорах да оказался по ошибке заперт. Этот янтарь, видимо, звал своего знакомца, но поблизости оказался только кадет из учебки. Но как он смог дозваться, если они с Михаэлем незнакомы? Нелепый случай. Рассуждая так, он потянулся, потер плечи и подхватил со стола связку ключей. Вот-де удивится служащий Внутренней Церкви, застав здесь его! Ну да у него письмо от наставника есть, не заругают.

«Иду, иду», – бросил он наугад, но в ответ прилетело только уж опостылевшее: «МАКА-А-АР!»

– Бесы б его взяли, этого Макара, – проворчал Михаэль себе под нос, прикрывая за спиной дверь читального зала Архива.

И пошел на звук содрогающихся дверей. И застыл, рот разинувши. Потер глаза. Дверь продолжала ходить ходуном, а на ней…

«Открой, открой, открой!»

Кобольды. Пятеро кобольдов. В пятнистых кацавейках и коротких штанцах. С бесформенными, что брюква, носами и развесистыми драными ушами, прямо как на гербе князей Клюковых. Воняло от них почему-то жженым торфом, да так, что нос закладывало.

«От-крой! Ма-кар! От-крой!»

Точно зачарованный, он шагнул ближе. Раньше он видел подобных тварей лишь на страницах «Имперского бестиария» да вот только что – на страницах геральдического свода. Прутья решетки располагались слишком близко друг к другу, чтобы пролезть между ними, но один из страховидл все же попытал судьбу и проиграл: кургузое тело с выпирающим брюшком накрепко застряло промеж кованых листьев и загогулин. Подельники пытались вытянуть его за ноги, похрюкивая и натужно сопя, сам пострадавший лишь кряхтел и пучил черные зенки. Заметив Михаэля, они на миг замерли, но только для того, чтобы с утроенной силой начать дергать несчастного собрата.

«Макар, Макар, Макар!»

Михаэль поморщился, непрекращающийся гвалт уже вызывал головную боль. Да и застрявший как-то нехорошо язык набок вывалил, еще задохнется ненароком…

– Да тихо вы! – шикнул он на кобольдов, но они ему не вняли. Тогда он повторил неслышным голосом. И продолжил: – Угомонитесь, и я помогу его вытащить.

Преодолев брезгливость, он попытался подтолкнуть кобольда со своей стороны, но вышло совсем бестолково. Нужно было тянуть за ноги, иначе никак. Тогда Михаэль обратился к ушастой братии снова: «Ключи видите? Сейчас отомкну, разойдись!»

Посмотрев по сторонам и убедившись, что Архив все же пустует, Михаэль громыхнул для наглядности связкой ключей, и нелюди понятливо отступили на пару шагов.

«И откуда они только взялись? – рассуждал Михаэль. – И ведь вошли через главные двери, только вот в решетку уперлись».

Скользнув в предбанник Архива, Михаэль вцепился в засаленный веревочный пояс кобольда и уперся ногой в решетку, остальные четверо повисли на нем пудовыми мешками.

«Эх, взяли! Потянем!»

Спустя несколько минут возни, кряхтения и хрипов им таки удалось высвободить незадачливого лазутчика.

«Ну все, свободен, – выдохнул Михаэль и отер пот со лба. – А вы что здесь забыли? Эй, вы куда?! Нельзя!»

Неблагодарные твари, едва встряхнувшись после передряги, гуськом скользнули в приоткрытые решетчатые двери и на удивление шустро потопали по коридору первого этажа. Михаэля запоздало настигло осознание: он пустил нечисть в святая святых – хранилище знаний Внутренней Церкви! Сам открыл им дверь! Какой же он наивный… доброхот.

– Чтоб вас бесы взяли, – сплюнул он и устремился следом. Впрочем, что делать, когда он их догонит, Михаэль не догадывался. Их пятеро, а он один! Безоружный и хилый.

Кобольды будто точно знали, куда им идти, и вперевалку ковыляли в сторону винтовой лестницы, ведущей наверх.

«А ну назад! Я позову… позову охрану! Вас высекут и обезглавят! Ну пожалуйста», – неслышно увещевал Михаэль, чуть не плача, и сам не веря своим словам. Мысль о том, что случится, узнай старшие геммы, что он впустил в Архив кобольдов, приводила его в смертный ужас.

«Хорошо, Макар, хорошо», – похрюкивало в голове.

«Да не Макар я!»

Шлепая босыми лапами, кобольды сноровисто ощупывали каждую ступень, простукивали каждый камень кладки стен и центральной колонны. Пока Михаэль внутренне подвывал и одновременно терялся в догадках, они миновали второй этаж, а за ним и третий, вход на который тоже перекрывала решетка.

«Ну вот, сейчас они уткнутся в тупик и развернутся», – понадеялся Михаэль.

Зря.

Потолкавшись на верхней площадке, слишком узкой и для двоих человек, один из кобольдов, тот самый, что прежде застрял между прутьев, важно всхрапнул мясистым носом, тряхнул ушами и, подпрыгнув, нажал на один из камней центральной колонны. Камень неожиданно подался, провалившись куда-то вглубь.

– Что за… – выдохнул Михаэль.

«Хорошо, хорошо!»

В колонне открылся проход вниз, и кобольды один за другим нырнули в него.

– Куда! – схватился за голову Михаэль.

Но нелюди его совсем не слушали. Заглянув в каменный колодец, коим оказалась колонна, Михаэль увидел, как ловко они перебирают длиннопалыми руками, спускаясь по металлической лестнице. Ступенька за ступенькой, ниже и ниже. В захватывающую ледяную глубину. Сердце подскочило к горлу и забилось так неистово, что грозило задушить Михаэля.

В этот миг он забыл и о своих проступках, и о грозящих карах. В голове крутился только один вопрос: «Что там?»


## Дело № 0. У семи нянек II

> Каждый ступающий по земле желает заточить меня в плен. Я отрастил крылья.

> Каждый с оружием в руках желает меня изничтожить. Теперь мои когти и рога острее их железа.

> Каждый видящий называет меня врагом. Но слепы они пред моим взором.

> Они именуют меня Зверем. Так будут же они моей добычей.

> Из походных записей Фокаса, переведено Луи Клодом д’Энкриером


– И ты так и не спустился за ними? – спросил Илай, сосредоточенно растапливая морозный узор на стекле ладонью. Ту уже покалывало от холода.

Михаэль ответил не сразу:

– Спустился. Но там уже никого не было – кобольды ушли, прокопав подземный ход, а дверь вновь оказалась заперта. Жаль, я не знаю, как у них так вышло, но те иллюзорные цепи снова очутились на месте. Видимо, они лучше моего умеют управляться той клюкой, – усмехнулся Топаз. – Тогда-то, десять лет назад, они и забрали сингон Катерины по заказу ее отца. Поднимаясь, я заприметил и те пики, что выскакивают и перекрывают лаз, но в тот раз они не сработали. – Он потер шею и отвел глаза. – Возможно, потому что Хранитель отсутствовал и не поднял тревогу. А потом я просто вернулся на свое место, запер двери и никому об этом не сказал.

– Никому? – нахмурился Илай, уловив в голосе куратора неуверенность.

– Ни наставникам, ни служителям, разумеется. Зато я все описал в красках своим друзьям. Своим… тогдашним друзьям.

Илай на это просто кивнул, вглядываясь в предрассветную синь за окном, где курсировала княжеская гвардия. Несмотря на все, что они пережили этой ночью, сейчас его отчего-то не тронул рассказ Михаэля о проникновении кобольдов в потайной подвал, где хранились сингоны. Кобольды – они и есть кобольды, натура у них такая. Другое дело он сам. Кто он теперь? Что с ним будет? И почему все разумные вопросы посещают дурную голову так поздно?

О том, чтобы как ни в чем не бывало вернуться в сыскное управление, не могло быть и речи, это он уже понял. Назад дороги нет, а что впереди – неизвестно. Теперь Илай, как и Михаэль, отступник. А ведь он хотел служить закону и короне! Но вместо этого стоит в столовой охотничьего домика Клюковых, пытаясь отморозить себе ладони, чтобы хоть как-то отвлечься от тянущего нутро страха. Хмель давно выветрился, оставив его опустошенным и несчастным.

– Что ты чувствуешь? – внезапно спросил Михаэль.

Илай нахмурился.

– Я бы поел, если честно.

Куратор хмыкнул и привалился плечом к тяжелой гардине, отбросил рыжие волосы, собранные в хвост, на спину.

– Не глупи. Я хочу знать, как ты теперь ощущаешь сингон.

Илай едва удержался от того, чтобы не обернуться на стол, где среди ваз с цветами и яствами притулился черный бархатный мешок. Он уже понял, что ему больше не позволят прикоснуться к желтому камню, а тот тихо, на самой кромке сознания, звал Илая, точно брошенный в стужу кутенок. Янтарь стиснул кулак, царапнув по морозному стеклу, на подоконник посыпалась ледяная крошка.

– Как отрезанную руку. Как отломленный кусок души.

– Вот оно что… – протянул Михаэль. – Что ж, может, и к лучшему, что я так и не видел свой.

Илай на это промолчал. Теперь и ему казалось, что лучше бы он не проникал в тайну сингонии, не видел глиняных сводов демонического святилища в Архиве Церкви. Жил бы себе – не тужил, службу служил.

«Всю жизнь в шорах, на цепи», – подсказал ехидный голосок.

Парень зажмурился. Поскорей бы все закончилось! Хоть как-то.

– Пойду узнаю, отчего Их Светлость медлит. – Михаэль оттолкнулся от стены и, уходя, ободряюще хлопнул Илая по плечу. Янтарь кивнул, хоть и знал, что куратор не смотрит.

Он мог бы и догадаться, что их авантюра прошла при поддержке княжеского дома Клюковых. Кобольды первыми проникли в хранилище десять лет назад, а у Михаэля была при себе явно преисполненная мистерии палка-клюка, с помощью которой он отпер зачарованную дверь. Сияющий давно спелся с этим семейством – он буквально вручил им потерянного наследника родового дара, неизменно выбирал в качестве убежища их дом, а на балу даже танцевал с племянницей князя. Вот только Илаю было невдомек, с чего между ними завязалась столь нежная дружба. Раньше он считал ее следствием достоинств Михаэля, как если бы его вознаграждали милостями только за то, каков он есть, – такое ведь бывает, когда власть имущие бескорыстно приближают к себе ярчайшие таланты. Но теперь он догадывался, что за всем этим кроется нечто более сложное и опасное.

Какое место в этой живой картине отведено ему? Восторженного оруженосца или шута-подпевалы, что болтается подле истинного героя? Прежде он не мог даже мечтать о подобной роли, но теперь во рту горчило.

Сингон звал. Тихо, звонко, настойчиво, умолял взять его в руки и вжать, втиснуть прямо между ребер в грудную клетку, сделать вновь частью себя. И бежать. Прочь, как можно дальше отсюда, не останавливаясь, до самого края земли…

Илай боднул холодное стекло. Нет, нужно успокоиться. Он ведь не дикарь какой-то, он еще может трезво мыслить.

Вдали, у усадебных ворот, раздался выстрел.

Янтарь поднял взгляд, сфокусировался. Колдовские глаза, подаренные гемму зазеркальным демоном, без труда различили миниатюрную фигурку, что уже оседлала, вскарабкавшись, створку. За прутьями, на заснеженной дороге, вздымая обметенный пеной бок, исходила паром загнанная лошадь.

– Не может быть, – выдохнул Илай.

Но, когда речь шла о Диане, невозможное отступало в тень.

Охрана суетилась, размахивала оружием, что-то выкрикивала, угрожая. Малахитовые глаза сестры фосфоресцировали точно звериные. Засветили с дюжину факелов. Младшая спрыгнула на землю и тут же выгнулась назад под немыслимым углом, уходя от очередной пули. Затем ловко перекувыркнулась, подобралась и, опираясь на руки, одной ногой сшибла двоих гвардейцев разом. Далее за ее движениями не смог бы уследить и Илай – такой невероятно быстрой она стала. Диана скакала, точно ласка в мышином гнезде, выкручивая руки, вышибая ружья и осыпая мужчин на две головы выше себя градом точных ударов, что поражали болевые точки, как мишени на стрельбище. Как бы ни была многочисленна охрана лесной усадьбы Клюковых, она неизбежно редела под натиском малахита, стремящегося к своему сингону.

– Какая поразительная ярость, – раздалось за плечом у Илая. Он вздрогнул, наконец сообразив, что обмер, даже не попытавшись дозваться до сестры. – Диамант определенно не понимает вашего потенциала, раз ограничивает его подобным образом. Хотя…

Илай медленно обернулся и вблизи увидел скептическую гримасу князя Клюкова. Тот стоял, поджав тонкие губы, и щурился, будто прицениваясь к очередной безделице досерафимских времен, чтобы спрятать ее в свое хранилище.

– Думаю, мы видели достаточно, – бросил князь, обращаясь к Михаэлю. – Прошу, – и поднял крышку окованной серебром красной шкатулки, которую держал в руках.

Сияющий Топаз чуть согнул спину, галантным жестом приложив ладонь к груди, а затем взял бархатный мешок и по одному начал бережно перекладывать сингоны в предложенный князем ларчик. Они ложились каждый в свое парчовое гнездо и с каждой секундой мерцали все тише, все тусклее.

У Илая сжалось сердце, но он только стиснул челюсти. Он не мог выказать протест и одним малодушным жестом перечеркнуть доверие Михаэля. По крайней мере, теперь он знает больше, чем сутки назад. И знает, где искать сингоны, если того вдруг потребуют обстоятельства. Илай отвернулся. Диана как раз выпустила из удушающего захвата последнего стража усадьбы. Тот кулем свалился к ее ногам. На псарне вразнобой выли борзые, точно почуяв вблизи крупного хищника. Диана решительно перешагнула через беспамятное тело и двинулась по подъездной дорожке к дому, неумолимо наращивая скорость с каждой саженью. Она вот-вот окажется на крыльце и наверняка без раздумий снесет дверь, как до этого умел только Лес.

– Всего четыре, – произнес Михаэль с сожалением. – Малахит, яшма, лазурит и янтарь. Но они надежны.

– Этого более чем довольно, – отрезал князь и захлопнул крышку явно зачарованной шкатулки.

От этого звука у Илая в груди что-то оборвалось и умолкло. Сингон больше не звал его к себе. Его точно скрыла непреодолимая преграда, стерла из реальности, не оставив и отголоска. Илай будто во сне поднял руку и снял со щеки горячую слезу. Та повисла на пальце, несказанно озадачив его самим своим существованием. И чего он так взволновался?

А там, снаружи, под возобновившейся метелью, его младшая сестра опустилась на колени и медленно завалилась набок, упала, точно стрела, потерявшая цель. Снежинки таяли, не достигая ее кожи.

– Смотрю, нашего полку прибыло, – ухмыльнулся Михаэль, придержав портьеру.

– В нашем деле нужны союзники. Теперь касательно преследования со стороны…

Но Илай уже не слушал, устремившись к Диане. Вероятно, теперь она подпустит его к себе, не попытавшись убить.

Осторожно приблизившись к лежащей на снегу сестре, Илай мельком отметил рябь потустороннего свечения на стеклах ее защитных окуляров. Как только она погасла, Диана распахнула глаза и уставилась прямо перед собой. Затем медленно села на заснеженной дорожке и обхватила колени, обтянутые брюками парадной формы. Только сейчас Илай понял, что она в том же облачении, в котором была на балу, как и он сам; Янтарь успел сбросить мундир с эполетами и остался в одной рубашке, под которую уже запустил пальцы мороз.

– Давай-ка поднимайся. – Не придумав ничего лучше, он протянул сестре руку, и она тут же за нее ухватилась.

– Где это мы? – Диана закрутила головой, сдвинув брови. – Как я здесь очутилась?

Такого Илай не ожидал. В последний раз она впадала в беспамятство после катаклизма гнева в ущелье, но на этот раз все было иначе. Несомненно, чувство близости собственного сингона подействовало на сестру не менее разрушительно, чем старинное проклятие. Как-то отреагирует она на правду? Окуляры целы, но даже они не смогли удержать ее от погони через всю Вотру и ее предместья.

Илай обернулся на стражей – те со стонами и скабрезной руганью поднимались с земли, помогая друг другу, но даже и не думали задерживать геммов. Напрашивался единственный вывод: Михаэль успел отдать команду неслышным голосом, чтобы Диану не трогали.

– А что последнее ты помнишь? – осторожно подступился Илай, закидывая руку сестры себе на шею, для чего ему пришлось пригнуться.

Диана замерла, поднесла дрожащую, истертую в кровь поводьями ладонь к глазам и нахмурилась еще сильнее.

– Мы… Мы вышли из дворца. Кажется, сели в экипаж. Да, точно, Егорка еще правил лошадьми. А потом… – Она скривилась. – А потом я очутилась здесь. Что это за место? – спросила Диана уже более сердито.

Что же делать? Диана не должна была оказаться здесь, вовлеченная во всю эту непотребную историю, в которой и сам Илай не успел разобраться. Слишком подло и безответственно втягивать ее. Как старший брат, Илай знал единственно верное решение: он должен немедленно отправить ее обратно. Но стереть ей память и оставить совершенно без ответов не мог.

Нужно было что-то срочно решать – с каждой секундой молчания личико Дианы обретало все более настороженное выражение.

– Не знаю, отчего так вышло, что последний час пропал из твоей памяти, – начал издалека Илай, – но ты прибыла сюда по приказу Михаэля.

– Михаэля? – Складка между бровей чуть расправилась. – Но мы ведь…

Илай лихорадочно соображал. Сказать ей, что планы изменились? Попросить ее не разглашать деталей, если вызовут на дознание? Но экзекуторы Инквизиции все равно сумеют вызнать у нее каждую мелочь, волей или неволей. Что тогда станет с талантливейшей Охотницей?

«Он был… славным малым», – некстати вспомнились ему слова куратора о слабоумном, поблекшем малахите Рустиксе, младшем работнике Архива.

Илай сглотнул. Он чувствовал себя законченным подонком.

– Да, он готовится поручить нам важнейшую миссию. И выбрал именно нас с тобой.

В конце концов, не прогонит же ее Михаэль. Если Диана останется с Илаем, ему будет не так страшно, и груз, что упал на его плечи, станет легче, если разделить его на двоих.

Диана задумчиво закусила губу и потупилась.

– Но, если меня вызвал сюда Михаэль, – медленно произнесла она, – почему я сражалась с теми людьми? – и мотнула растрепанной головой в сторону почти разбредшейся по своим местам охраны. – Что-то… не сходится.

Малахитовые глаза ее вновь опасно сузились, а ноздри затрепетали.

Илай рассмеялся, как ему показалось, вполне непринужденно.

– Да уж, это ты учудила, – выдавил он, демонстрируя зубастую улыбку. – С тебя на скаку окуляры спали, пока я их отыскал и на тебя надел, ты этих и успела поколотить. Чем-то местная гвардия тебе не угодила, ах-хах… Видимо, ты снова немного потеряла над собой контроль…

Он трижды соврал сестре. Он никогда прежде не врал так нагло и так много. Но прежде рядом всегда была Норма, а сейчас лживые слова легко срывались с губ, пока по спине ручьем бежал холодный пот и почему-то сводило судорогой икры.

Диана склонила голову набок, и Илай ни за что не смог бы определить, чего в этом жесте больше – желания верить или легкого презрения к бездарному обманщику.

– Тогда веди меня к Михаэлю, – словно на что-то решившись, кивнула она. – Служба есть служба.

Илай мысленно отвесил себе оплеуху, но подчинился, надеясь лишь на благоразумие куратора.

* * *

Михаэль как ни в чем не бывало поджидал их в столовой, попивая чай из расписного блюдца вприкуску с печатным пряником. Выглядел Сияющий Топаз до безобразия мирно. Компанию ему составлял Его Светлость князь Клюков, все такой же смурной, как и прежде.

Пока Диана щелкала каблуками ботфорт и приветствовала князя и куратора от Ордена, неслышный голос в голове Илая осведомился:

«Что ты ей сказал?»

«Она ничего не помнит с бала, – быстро отчитался Илай. – Я сказал, что это ты ее вызвал ради некоего задания».

«Молодец», – коротко отозвался Михаэль и улыбнулся уже Диане.

Илая от этой похвалы только покоробило. Ему и так было погано от того, что он обманом толкнул сестру на путь отступника, так еще и чувствовал себя потешной куклой из тех, что колотят друг друга палками на подмостках Локотков.

– Славно, что ты быстро прибыла, – безмятежно кивнул Михаэль, прожевав кусок пряника. – Вот только зря ты так сурово с местными стражами.

Диана залилась ярким багрянцем стыда, отчего глаза ее стали еще зеленее. Настолько засмущать ее мог только Михаэль.

– Порывистая, однако, у вас подопечная, – подал голос Клюков. Морщинистое лицо его выражало недовольство. Должно быть, неприятно, когда твоя предположительно идеальная охрана получает пинка от миниатюрной девчонки. – Миша, – обратился он уже к Сияющему, – перед тобой двое геммов. Ты им доверяешь, но могу ли доверять я? Можешь ли ты за них поручиться?

Илай напрягся – Диана не входила изначально в планы Михаэля. Вдруг он все же откажется от нее?

– Казимир Валерьянович, – Михаэль отставил блюдце и вновь приложил ладонь к складкам шейного платка на груди, – головой ручаюсь за обоих.

Князь, оказавшийся Казимиром Валерьяновичем, раздраженно промокнул губы салфеткой и бросил ее на стол. Затем поднялся, подхватил изогнутую на манер клюки трость, и объявил:

– Тогда больше мне здесь делать нечего. Чтоб завтра к обеду был у меня.

И размашистым шагом вышел вон. Позади, в прихожей, залепетали слуги, послышался шорох мехов и скрипнула входная дверь. Князь отбыл.

«Наверняка и шкатулку забрал», – не без смутной досады отметил про себя Илай.

Геммы продолжали стоять навытяжку, пока Михаэль беззаботно уничтожал остатки поздней трапезы.

Наконец куратор велел Илаю:

– Поди распорядись, чтоб баньку затопили…

– Но… – Возражение умерло, не успев сорваться с губ. За словами куратора явно крылось: «Скройся с глаз до поры». – Слушаюсь.

Щелкнув каблуками, он подхватил со спинки стула какой-то плащ и вышел вон. Михаэлю было о чем потолковать с Дианой, и явно он хотел провести беседу с глазу на глаз, чтобы Илай не вздумал вмешиваться с непрошеными репликами.

На всякий случай, чтобы отбросить прочие варианты, Илай тишком задрал руку и с подозрением обнюхал свою подмышку. Нет, все же дело в приватном разговоре.

Нахохлившись, он побрел к хозяйственным постройкам, успокаивая себя мыслью, что лучше Михаэля не смог бы объяснить Диане, в какую кучу конского навоза они вляпались.

Один только вопрос зудел в голове: как далеко Сияющий Топаз желает зайти? Неужто пойдет под княжьей протекцией против самой Церкви? С двумя едва оперившимися геммами в авангарде. Илай поежился.

От тревожных мыслей его отвлекло нежданное зрелище: бородатый банщик на завалинке беседовал с местным управителем. Кажется, второго звали Никодим. Тот прикладывал к распухшей щеке ком снега и причитал, едва не плача:

– Даже к барину не вышел, а он уж и отбыть изволили! Ох, позор на мои седины.

– Ну, ты, батюшка, не горюй, – увещевал банщик. – Нет в том твоей вины, ты ж на защиту встал.

– Какой там… – отмахнулся управитель. – Против такой силы еретической…

Пропустив последний нелестный эпитет мимо ушей, Илай призадумался. Выходит, даже управитель здесь не просто хлыщ в камзоле, а тоже опытный боец, раз не преминул ринуться в атаку на Диану. Хотя это еще вопрос, кто кого атаковал.

Тут банщик поднял голову, заметил Илая и тут же расплылся в улыбке.

– О, смотрю, ваша милость вернулись. Я ж говорил, понравится вам моя банька! Всем нравится.

Илай сердечно поблагодарил бородача за давешнее излечение спины и передал распоряжение Михаэля. Тот покивал и тут же направился в баню. Илай, помня о своей догадке, решил проверить ее и последовал за ним.

– Любопытно? – лукаво прищурился банщик.

Илай потупился. Все равно ему пока не след было возвращаться в дом, а посмотреть на мистерию вблизи…

– Ну, смотрите, коль хочется, – пожал плечами мужик. – Меня Провом кличут.

– Илай, янтарный гемм.

– Это уж я вижу, – хохотнул Пров, – что янтарный.

И приступил к делу. Перво-наперво сунул руки в холодные угли и поворошил их. Те мгновенно загорелись красным. Стряхнув искры с невредимых кистей, точно брызги, он так же спокойно подложил в печь дровишек, погружая руки в жерло по самый локоть. Затем побарабанил пальцами по медному чану, и вода в нем сговорчиво зашумела. Пространство начало заполняться ароматным паром. Напоследок он обмакнул палец в бочку с водой для ополаскивания, и ее поверхность мигом схватилась узорчатым ледком. Все это он проделывал играючи, насвистывая и хитро косясь время от времени на застывшего с отпавшей челюстью гемма.

– Ну, спрашивайте, – дозволил Пров, отряхнув ладони и уперев кулаки в бока.

– Как это… работает? Мистерия, – тут же пояснил он. – Вы же термал.

– Как работает? – Банщик почесал в затылке, явно озадачившись. Видать, не такого вопроса он ждал. – Эк бы растолковать… Хэх… Ну, вот, к примеру, бревно, да? На первый взгляд оно целое, мы его таким и зрим. Но на деле оно сложено из ма-а-ахоньких таких хреновинок, мельче песчинок. И не токмо бревно – и вода, и воздух, и мы с тобой, барин, – все состоит из этих хреновинок. Так мало того что они есть, они еще и движутся! Ежели медленно, то матерьял остается холодным, а если разгонятся, то же бревно и возгореться может. И вот я одни хреновинки эдак пощекочу силой – и пуф! – пламя займется. А другие по спинкам оглажу, будто кутят, и они, поди ж ты, в спячку впадут, и ледок схватится.

Илай глянул на банщика исподлобья, подозревая, что тот над ним потешается, рассказывая небылицу. Но лицо Прова выражало только усиленный мыслительный процесс, будто он всерьез подбирал верные слова. Неужели он так это ощущает? И другие мистерики. На ум пришли термалы, с которыми их отряд столкнулся в самом начале службы. Так подумать, банщик князей Клюковых с его сноровкой мог бы заткнуть их за пояс. Если бы захотел.

– Не знаю я, как еще объяснить! – развел наконец руками Пров. – В академиях не обучался, все, что умею, токмо на своем опыте уразумел.

Янтарь покачал головой:

– Напротив, все довольно понятно… Только сложно в это поверить.

– Не сложней, чем в благоволение серафимов! – хохотнул банщик, и Илай даже не стал оскорбляться.

Выйдя на воздух, Илай понял, что уже занимается зыбкий рассвет. Впервые он не знал даже приблизительно, что ему принесет новый день, с какими силами столкнет, на какие вопросы заставит отвечать, прижав к стене.

Еще два дня назад Илай знал, к чему стремиться, как служить, но встреча с Катериной перевернула его жизнь. Дивная, неземная Катерина… Мелькнула и пропала с небосклона, словно падучая звезда. Где-то она сейчас? Встретилась ли с отцом, оказалась ли под его защитой? Если так, значит, все было не зря.

* * *

Сообщив Михаэлю, что его поручение выполнено, Илай отправился бесцельно бродить по территории в ожидании приказа возвращаться. Так он и слонялся, пока вконец не продрог, а на сапоги налипло столько снежной каши, что они отяжелели. Когда он вновь позвал куратора неслышным голосом, тот не отозвался. Неужели просто лег спать? Неожиданно для себя вспыхнув раздражением, он потопал обратно, вошел в дом, но в жарко натопленной комнате со столом застал только Диану.

Младшая флегматично, даже слишком, перебирала пряди влажных после мытья волос и глядела на огонь. Языки пламени плясали, отражаясь в стеклах ее зачарованных окуляров. Мистерия и Церковь… как бы они ни отрицали друг друга, как бы ни клеймили, а все же шли бок о бок, посмеиваясь над одураченными мирянами. Геммам тоже лгали. Илай скрипнул зубами, но тут же опомнился, почувствовав на себе взгляд сестры.

– Ди… – только и выговорил он пересохшим ртом. Разом накатил стыд за содеянное с ней. Ладно Илай, но как он мог отобрать честную судьбу у сестры?

Диана прикрыла глаза, покачала головой.

– Не надо меня жалеть. Впервые я чувствую, что… Знаешь, Михаэль не поведал мне ничего нового. Напротив, того, что видела я и, возможно, ты, не знает даже он. Он и представления не имеет, что такое сингония, сам ритуал. Он попросту не способен понять. Только мы это помним.

Илай тряхнул шевелюрой, пытаясь отогнать наваждение. На его памяти сестра ни разу не расщедривалась на столь развернутый монолог, да еще и в беседе с ним! Он все еще не мог поверить, что она так спокойно все восприняла. Или… не все? Может, Михаэль скрыл от нее часть сведений?

– Раз ты вспомнила ритуал, – заговорил он медленно, – то понимаешь, что у нас есть…

Но Диана прервала его ленивым взмахом руки и убрала на спинку софы мокрое полотенце.

– Да-да, у нас есть сингоны, вы их благополучно умыкнули, а теперь они у Казимира Валерьяновича в шкатулке, которая ограничивает их так же, как и пещера под Архивом.

Илай поперхнулся вдохом.

– И тебя это никак не тревожит?! Что ты как сонная тетеря?.. Ты проскакала много верст, загнала лошадь, едва не выкосила стражу… Да я сам чуть не обезумел, держа его в руках!

Младшая, так легко впадавшая в ярость по малейшему поводу, теперь пребывала в таком благостном состоянии, что Илаю делалось дурно. Разозлись она за его неуклюжее вранье, отвесь оплеуху, осыпь руганью – ему стало бы хоть немного легче.

Но она только вновь покачала головой, так степенно, что его охватила оторопь.

– Ты и сам сказал, что едва не обезумел. То, что эти камни хранятся у Клюковых, хорошо. – Она поднялась со своего места и приблизилась к дрожащему, сжимающему и разжимающему кулаки брату. – Сингоны должны быть изолированы от нас. Ото всех геммов. Послушай, Илай, послушай меня! – Младшая схватила Илая за уши и притянула его лоб к своему. – Судьба давно вела меня сюда, рано или поздно я бы что-то вытворила. Что-то непоправимое. Я помню этот зов и чувство мощи, вседозволенности. Так быть не должно. Пусть себе хранятся у Клюковых, а мы справимся, переживем, братишка. И вместе докопаемся до правды.

В груди у Илая потеплело от нежданной благодарности. Теперь он не так одинок, как был со слишком далеким и недостаточно искренним Михаэлем. Как бы они ни бранились раньше с Дианой, сестра есть сестра.

В носу засвербело.

– Я, конечно, польщен, но не могла бы ты отпустить мои уши?

– Болван. – Диана ощутимо боднула его в лоб и наконец отпустила.

Илай, скрывая смущение, усмехнулся.

– И каков же наш план? – осведомился он. – Михаэль не соизволил просветить тебя еще и об этом? К слову, где он?

Младшая пожала плечами:

– Укатил. Думала, ты встречал его на дворе.

Илай фыркнул. Вот же неуловимый… интриган. Можно ли еще ему доверять?

– И нет, он пока ничего не сказал мне о будущем, – продолжила, зевнув, Диана. Она деловито потянулась, покрутила плечами, а затем по-хозяйски подволокла софу ближе к очагу. – Иди наверх, я здесь покараулю.

– Может, наоборот? Я постою первую стражу.

– Не, мне ближе к выходу покойнее.

Поднимаясь по темной, скрипучей лестнице, Илай вдруг замер, пораженный мыслью: «Только вчера в верхней спальне ночевала Катерина. Может ли быть… А вдруг?.. Есть ли шанс, что простыни еще не перестелили?»

Разумеется, это было не так – у Клюковых служат только надежные люди.

* * *

Тень заостренных башен здания Инквизиции вымораживала округу, отчего уже на подходе к нему Норму стал бить озноб. Октав ожидал их на гранитных ступенях, плотно запахнувшись в подбитый соболем бархатный плащ. Лицо Экзекутора было нечитаемым, но она сумела различить в его свечении мерцающие искры гнева.

Лес осторожно положил ей горячую ладонь на плечо.

– Мы лишь расскажем, как все было. Мы не делали ничего дурного и ничего не знали.

Норма судорожно выдохнула. На словах звучит слишком хорошо, чтобы воплотиться в жизнь.

Она обернулась на конвой из троих инквизиторов, что прибыли поутру в сыскное и вручили им приказ немедленно явиться к Палачу, что само по себе звучало как приговор. Трое геммов – двое малахитов и один турмалин, на вид ровесник Никласа, вооруженный артефактом в виде подзорной трубы. Норма догадалась, что она может действовать по тому же принципу, что и монокль Октава, который тот успешно применил после катаклизма гнева. Также она не без досады отметила, что зачарованное орудие явно предназначено для того, чтобы в случае неповиновения обезвредить Леса. Если бы хотели задержать ее одну, ограничились бы малахитами или вовсе отрядили простых людей. Но Лес истолковал ее нервозность по-своему и чуть приобнял сестру, шепнув: «Не бойся, ничего они тебе не сделают. А если попытаются, я…»

Петр Архипыч проводил своих подчиненных взглядом, полным тревоги, но возразить не посмел.

Все трое инквизиторов носили штатское, отмеченные только фибулами в виде закрытого ока, но впечатление производили гнетущее – бледные, точно редко бывали на свежем воздухе, и с постными гримасами, что делали изначально разных геммов похожими друг на друга. Конвоиры остановились у подножия лестницы и дальше не шли, в то же время перекрывая путь к отступлению. Деваться некуда.

Пусть Лес и Норма не понимали, куда и с какой целью пропал Илай, пусть не смогли удержать от спонтанного побега Диану, пусть тревожились и, передав раненого Егорку в лазарет, попытались отыскать хоть какие-то следы, но они допустили главную ошибку – ослушались прямого приказа своего куратора от Инквизиции и не передали им Катерину сразу после того, как отбили ее у бандитов. И за эту ошибку им предстоит расплачиваться.

– Лучше бы им вернуться и объясниться самим, – продолжал рассуждать прямой как лом Яшма, – иначе их сочтут отступниками и дезертирами.

«Уже сочли», – обреченно подумала Норма, преодолевая последние ступени.

Октав никак не прокомментировал медлительность, с которой они поднимались, лишь дернул уголком рта и проронил:

– Следуйте за мной.

А что еще им оставалось? Экзекутор миновал просторный холл, поражающий давящим мрачным великолепием убранства: снизу мраморные колонны оплетали скульптурные композиции, представляющие грешных мирян, что в исступлении вздымали руки, тянули их к белокаменным крылатым фигурам, теснящимся у самого потолка, почти теряющегося в тени. Мозаичный пол изображал некую оптическую иллюзию затягивающей в свою глубину воронки, отчего у ступающих по ней ноги превращались в студень. С далекого расписного потолка свисали на цепях люстры с сотнями свечей, но даже их пламя не развеивало стылость этого места. А может, Норма чувствовала себя здесь не более уместной, чем мраморные грешники, обреченные на страдания.

Встречающиеся им на пути инквизиторы – нотариусы и архивариусы, операторы и экзекуторы – не проявляли ни малейшего интереса к геммам, облаченным в форму сыскного управления и следующим за Турмалином. Норма отметила, что большинство из них были простыми людьми. Что ж, оно и логично. В начале дня все были заняты лишь своими делами и спешили кто куда, прижимая к груди кипы грамот и тихо переговариваясь с напарниками. Каким бы вопиющим ни был проступок отряда сыскарей, он наверняка не мог оказаться слишком уж значимым в масштабах Церкви. По крайней мере, Норма на это очень надеялась.

– Сюда, – взметнул плащом Октав. Он старался не встречаться с бывшими сокурсниками взглядом. Будь тут Илай, он бы наверняка сообщил им хоть какую-то информацию.

«Но Илай сейчас не с нами, – одернула себя Норма. – Думай только о том, что есть».

Они поднялись на два пролета вверх по широкой лестнице с резными и тщательно навощенными перилами, затем проследовали по коридору с мало не сотней высоких узких дверей. Стук подкованных каблуков отдавался от стен и острых сводов, несмотря на ковровую дорожку. Казалось, они оскверняют это место шумом своих шагов.

Наконец Октав остановился напротив одной из дверей. Она, единственная из всех, была чуть приоткрыта. Октав поджал губы, и Норма заметила просверкнувший в его сиянии страх.

«Ему-то чего бояться?» – успела удивиться она.

Экзекутор протянул едва дрогнувшую руку и толкнул дверцу.

– Входите, – процедил он, уложив треуголку, отороченную лебяжьим пухом, на локоть и вытянувшись снаружи, точно страж.

Лес шагнул внутрь первым. Норма просеменила следом, неосознанно стараясь держаться за широкой спиной брата, испускающей жар, словно печка.

Вытянутое, будто нижняя палуба малого судна, помещение заканчивалось высоким арочным окном, забранным частой диагональной сеткой. На его подоконнике, изящно подогнув стройную ногу, сидела Палач Инквизиции Рахель. Ее черная коса змеилась вдоль прямой спины, руки обманчиво расслабленно лежали на граненом колене. Позади закрыл дверь Октав. Мышеловка захлопнулась.

Запоздало сообразив, Норма сдернула свой головной убор и ткнула в бок брата. Тот мигом последовал ее примеру. Рахель молчала, они тоже не спешили начинать беседу – первыми говорят старшие, таков порядок. Тишина подавляла, постепенно выжимая воздух из легких.

Но самым пугающим было не молчание. Рахель светилась, и Норма, как бы ни напрягалась, не могла опознать эту смесь чувств – темно-пурпурных с золотым розблеском.

Спустя несколько минут Рахель соизволила заговорить:

– На самом деле я не сомневалась, что этот день наступит. Только не знала, когда именно. Но я была готова. – Она повернула ко входу лицо, пробрезжившее нежной улыбкой. – Слабые или умирают, или пестуют в себе коварство, так уж заведено. Вы были слабыми с рождения. Откуда взяться благородству? Верности долгу? Чести?

Она свесила обе ноги с подоконника, уложила великолепную, украшенную по эфесу рубинами шпагу себе на бедра и огладила клинок мраморно-белой ладонью.

– Меня мало интересуют мотивы вашего предательства, – так же ласково пропела она и облизнула яркие губы. А потом вдруг метнула взгляд алых глаз исподлобья: – Но вы расскажете мне все детали своего преступления, в подробностях.

Норма и Лес переглянулись. Брат вновь тепло ухмыльнулся, мол, видишь, нам только нужно доложить, как все было. Но у Нормы все нутро сводило от дурного предчувствия. То, что они угодили в кабинет своего куратора, а не в каменный мешок застенка, не делало Рахель менее опасной.

– Разрешите доложить, – кашлянув, начал Лес, – о ходе выполнения задания по поиску дочери Советника, Катерины Дубравиной.

И, к удивлению Нормы, брат довольно толково изложил последние события вплоть до того момента, когда Илай с Михаэлем отбыли с Катериной в неизвестном направлении. Добравшись до неудобного эпизода, он чуть замялся, и тогда вступила Норма:

– Разумеется, мы задавали нашему куратору прямой вопрос о том, куда следует доставить барышню Дубравину. Но он настоял на том…

– Ах, он настоял, – протянула Рахель. – Да, наш Сияющий Михаэль умеет быть настойчивым. И что же последовало за этим очевидным призывом к саботажу?

– Мы разделились, – упавшим голосом произнесла Норма.

Кто бы мог знать, что тот момент, когда Михаэль с Илаем скрылись на санях в сумеречной поземке Каменецкого тракта, станет поворотным. И ведь на следующий день она чувствовала, будто брат что-то недоговаривал. Неужели уже тогда он решил дезертировать?

– Прошу принять во внимание, – несмело вклинился Октав, – что несколькими часами ранее я доложил…

– Не мне, – оборвала его Палач, – Константину. С тобой, барчук, я еще поговорю о субординации. – Она явно закипала. – Вздумал скакать через голову? Мнишь, если ты под высокой протекцией, можешь позорить меня и подвергать операции риску?!

Рахель поднялась с подоконника и, помахивая шпагой, точно смычком, обошла письменный стол и приблизилась к присмиревшим геммам. Норма явственно чувствовала исходящие от Октава вибрации ужаса. И ужас этот заражал.

Она судорожно переплела пальцы.

– Сударыня, прошу дать слово.

– Для тебя я госпожа Палач, – прошипела Рахель и тут же как бы смягчилась: – И что тебе есть сказать, побитая ты собачонка?

Норма еле удержалась от того, чтобы коснуться все еще яркого синяка под глазом.

– Боюсь, нам больше нечего сообщить по сути дела. Михаэль доставил барышню Дубравину во дворец, и далее мы уже не могли контролировать ее перемещения. Мы даже не знали, какими путями она ходит и осталась ли в итоге с отцом. – Норма выдохнула, мысленно похвалив себя за то, что не солгала. – Далее Сияющий Топаз покинул бальную залу, а следом за ним и Илай. Вскоре мы отбыли в сыскное управление и более никого из них не встречали. А Диана…

– Продолжай, – осклабилась Рахель. – Где же ваша гениальная сестричка?

– Дело в том… в том… – Норма с силой закусила губу, вспомнив, как страшны были одичалые глаза младшей, когда их всех настигло видение о зеркале и экипаж перевернулся. – Силы Дианы иногда выходят из-под контроля, и она впадает в… неистовство. Полагаю, скоро она оправится и вернется.

– Но прежде ты сказал, что и она желала примкнуть к Михаэлю, когда вы разделились. – Рахель вскинула шпагу и уперла ее прямо в узел шейного платка Леса, острием расправляя неряшливые складки.

Брат не шелохнулся.

– Так это простой каприз был, придурь. Малая она еще, глупая… – Рахель только прищурила алые глаза. – Диана ничего не знала! – громче добавил он и мотнул темным чубом. – Как и мы не знали, что в точности делать. Вы, госпожа Палач, между прочим, тоже были на том балу, плясали даже и все видели. Что ж не приказали нам ничего путного? Глядишь, и не оплошали бы.

Норма беззвучно ахнула. Октав позади брякнул шпорами.

Рахель вновь ласково улыбнулась.

– Какое точное замечание…

Затем отступила на шаг, будто намереваясь вернуться к окну. В следующий же миг она развернулась на каблуках и выпадом гадюки вонзила шпагу в грудь брата. Лес подался назад, соскальзывая с клинка, и в недоумении уставился на свою застиранную блузу, на которой уже расплывалось клюквенно-алое пятно. Затем открыл рот, словно желая что-то сказать, и с его губ потекла густая багряная струйка. Лес пошатнулся и рухнул на паркет.

Норма обхватила себя за голову и закричала.

– Молчать, шавка, – рыкнула Рахель, вцепившись ей в волосы на макушке. – На колени.

И рывком опустила Норму рядом с истекающим кровью братом. Глаза его беспомощно шарили по потолку.

– Теперь ты все мне скажешь, – шипела Палач. – Вытяни руки!

Всхлипнув, Норма повиновалась. Ее колотило крупной дрожью. Рахель хлестнула ее шпагой по кистям плашмя.

– Говори, где скрывается Катерина!

Боль ослепляла, пальцы точно приложили раскаленным клеймом, как плоть еретика.

– Святые заступники, милости вашей… – Норма не контролировала собственный рот. – Крылатые наставники, не оставьте!..

– Отвечай!

Новый удар, новый всплеск мучительного пламени. Кожа лопнула, мигом почернев по краям.

– Мы лишь хотели… Дочь должна быть с отцом, – лепетала и всхлипывала Норма, не в силах сложить и двух фраз.

– Где. Катерина.

Кровь взметнулась облачком мелких брызг, точно дыхание на морозе. Норма готова была потерять сознание, но рука Рахель властно удерживала ее от падения. Лес хрипел, загребая пальцами пустой воздух.

– Раз руки тебе недороги, – Рахель выпрямилась, посмотрела свысока, – я стану срезать твое личико, пока не останутся одни кости. Как тебе это?

– Святые серафимы, клянусь, я… я…

– Лазуриты не лгут, так? – Рахель с плотоядной усмешкой прислонила клинок к щеке Нормы. Сталь была ледяной. – Лишь недоговаривают.

Только теперь Норма поняла, чем на самом деле являлись нераспознанные ею эмоции госпожи Палача – это было предвкушение, темное, страстное. Она изначально желала их истязать.

Уголки рта Рахель поползли вверх, и тут Норма услышала голос Октава:

– Стоять, ты… дрянь!..

Рахель подняла на него взгляд, и вдруг комнату, пусть всего на секунду, но озарило лиловое свечение. Палач Инквизиции замерла, так и не порезав Норме лицо. Нет, не замерла – окаменела.

Норма резко обернулась и увидела, как Октав сдергивает монокль. Кисти его под кружевными манжетами были багрово-фиолетовыми от поперечных рубцов.

«Так вот оно что… – успела подумать Лазурит, предательски медленно обмякая. – Что ж ты не сказал, Карлуша».

Тем временем Октав в два скачка приблизился к обмершей под действием артефакта Рахель. Вокруг нее метались смутные картинки, и на каждой были пламя, горящие избы, фрагменты обнаженных обугленных тел… Поблескивая выступившей на лбу испариной, Турмалин подтащил ее к столу и дважды приложил лицом о суконную поверхность. Рахель не сопротивлялась, будто находясь не в этом мире, пока ее нос превращался в отбивную.

– Ненавижу, ненавижу! – тихо, но отчетливо проговаривал побелевший лицом Октав. – Кровожадная ты, светомерзкая тварь!..

А пламенеющие фрагменты воспоминаний Рахель, тая, взлетали к арочному потолку.

Хрипло вздохнув, Норма поползла к Лесу. Тот еще перебирал пальцами блестящую от багряной влаги ткань и слабо улыбнулся, различив ее лицо.

– Се… сестра…

Из глаз текло ручьем, как и из носа. Норма бестолково шарила по его груди, пытаясь зажать рану.

– Как же это… как же?..

Двери распахнулись. Она не нашла в себе сил повернуться.

– Октав! Что здесь происходит? Объяснись.

Тяжелые шаги. Шорох и удар соскользнувшего на пол тела Рахель.

– Господин Архивариус. Хорошо, что вы здесь, – отчеканил неожиданно твердый голос их сокурсника. – Я больше не могу терпеть это. Я ухожу.

И тонкий звон покатившегося по дереву стекла.

Норма уже не видела более ничего, кроме закатившихся ягодно-красных глаз брата. Вскоре во тьме угасли и они.

## Дело № 2. Чужое сокровище IV

> За Котлом Бездны наша Экспедиция, по декретуму августейшего Прокуратора Лабораториума, обнаружила новые земли. Вскоре все теории подтвердились – сам мир этот, хоть и похож на наш, однако же соткан из самой магики. Потоки энергии витают в воздухе так, что можно собирать ее, будто срывая сочные плоды с деревьев. Общим голосованием решено продлить Экспедицию на неопределенный срок.

> Из походных записей Бранниуса, переведено Луи Клодом д’Энкриером


– А теперь попробуй пошевелить пальцами, – велела женщина в белой косынке, закончив перевязывать руки свежими бинтами, пропитанными остро пахнущей мазью.

Норма послушалась. Каждый мускул, каждое сухожилие тянуло, при движении пальцы дрожали и ощущались чужими, деревянными. Поперечные рубцы с кистей пока сходить не собирались, в отличие от синяка под глазом, хотя прошло уже пять дней. Но оно и понятно – как выяснилось, талантом Рахель было наносить раны, которые кровоточат сильнее, а заживают дольше и тяжелее обычных. Даже у геммов.

Целительница из «смиренных» мистериков, что признали над собой власть Церкви и полностью покорились ее заветам, одобрительно качнула подбородком:

– Вот видишь, уже лучше. Вот только когда ты сможешь держать оружие… – Она сокрушенно выдохнула.

Норма криво усмехнулась. Она-то и с оружием. Смех один. Но и те скромные навыки, что она успела приобрести благодаря наставлениям Никласа, урядника из Шеврени, было жаль терять. И добрая женщина действительно делала для этого все, что могла.

Потерев кончик носа, целительница вдруг подняла палец к беленому потолку.

– Думаю, тут я смогу тебе помочь. Скоро вернусь, – пообещала она и, сложив бинты и склянку с мазью на оловянный поднос, удалилась.

Норма без сил откинулась на тощую подушку. Так странно снова быть здесь! В монастыре Крылатого Благословения. Она и не думала, что ей когда-нибудь доведется снова переступить порог этой почти крепости с ее часовней в центре, разномастными хозяйственными постройками, деревянным плацем, чадящими кухнями и общими комнатами. Правда, в лазарете она бывала не так часто – простым растяжением место здесь не получишь, само заживет как на собаке, а серьезных травм она обычно избегала. Вот мальчишки – да, они здесь были частыми гостями.

К слову о мальчишках. Со вздохом Норма вновь села на узенькой койке, застеленной накрахмаленной простыней. Возможно, уже сегодня… Да, лучше бы это случилось сегодня, ведь с каждым днем ждать становилось все тревожнее.

Она сунула ноги в чулках в грубые башмаки, на плечи накинула шаль, что заботливо привез из управления Петр Архипыч, и, поеживаясь от сквозняков, что гуляли меж открытых для «дезинфекции» окон, побрела в соседнее крыло. Там она без труда отыскала нужную дверь – дубовую, окованную железом, и со скрипом ее отворила.

Полуденный свет золотил кипенно-белую ткань и желтоватые от многочисленных стирок повязки. Крупные руки брата, лежащие поверх покрывала, казались лишенными сил. Грудь вздымалась тяжело и рвано. Норма закусила губу, заметив на ней свежее пятнышко крови.

Шпага Рахель пробила Лесу легкое, и с тех пор рана никак не желала затягиваться. А брат не просыпался. И с каждым днем его лицо все бледнело, по капле теряло краски, будто из него утекала сама жизнь.

Норма присела на край койки, взяла его руку в свою и, несмотря на тянущую боль в разорванных связках, сжала. Ей так хотелось, чтобы Лес почувствовал ее прикосновение сквозь сковавший его сон.

– Проснись, пожалуйста, – прошептала она одними губами. – Мне страшно без тебя.

Но Лес, конечно, даже не пошевелился. Только скользнула капля пота по виску. Брат точно замерзал изнутри – его кожа стала гораздо холоднее, чем обычно.

Норма стиснула челюсти. Целительница говорила, что больных, даже спящих, нельзя расстраивать. Что для выздоровления нужно «настроиться на позитив», что бы это ни значило. Потому Лазурит быстро вытерла глаза и вымучила улыбку.

– Все будет хорошо. Ты ведь самый сильный из всех, кого я знаю.

Вернувшись к себе в келью, Норма застала там целительницу. Та, видимо, уже давно ждала свою пациентку, а потому встретила ее, недовольно притоптывая ногой.

– Лучше бы ты на свежий воздух вышла, – проворчала мистерика. – Нет, ходишь, бациллы собираешь. Вот. – Она указала рукой на кровать. Там обнаружилась наклонная деревянная подставка на ножках, свеча, флакон чернил, перо и несколько листов бумаги. – Разминай пальцы, пока не восстановится мелкая моторика. Иначе до старости будешь как курица. – Она скрючила пальцы, изображая возможные последствия. – И чтоб до ужина вышла на улицу! Я проверю.

Посчитав свой долг выполненным, она взметнула серыми юбками, какие носили здешние смиренницы, и вышла вон.

Норма приблизилась к подставке и перво-наперво отложила в сторону бесполезную для ее глаз свечу, затем осторожно провела рукой по чистым листам. Что же ей писать? Не мемуары же. И не рапорт. Хотя…

Она взяла гусиное перо, неловко пристроила его в пальцах и обмакнула оточенный кончик в чернила. С пера на бумагу тут же плюхнулась жирная клякса. Ругаясь вполголоса, Норма свернула испорченный лист и написала на нем несколько слов на пробу. Было больно, и буквы выходили кривые и разномастные, они скакали и заваливались друг на друга, точно она только начала осваивать грамоту в монастыре. Аз, буки, веди, аккуратно, в ряд. Немного освоившись и исписав черновик вдоль и поперек, Норма взяла чистый лист.

– Теперь – рапорт! – пробормотала она, чувствуя, что наконец-то занята делом.

«Милый Петр Архипыч! Сделайте милость, заберите меня из лазарета обратно в сыскное, нету никакой моей возможности…»

Норма в изумлении уставилась на вышедшие из-под пера строки. Это что за слезная мольба? Нет, так не пойдет. Оторвав верх от листа, она начала заново.

Завершив рапорт, она хотела было настрочить гневное письмо Илаю, в котором высказала бы братцу… Но, увы, не зная, куда его отправлять, Норма выдохнула через нос, чтобы успокоиться, и решила не переводить зря бумагу. В задумчивости она постучала пером по губам. Кому бы еще написать? Так мало она знает адресов…

И тут на память пришла одна надпись, сделанная уверенной рукой в ее рабочем блокноте: «Лейцфершт, Вьерстап», последняя то бишь верста. Там располагалось учебное заведение капурнов, которым управляла Настасья Фетисовна. Пожалуй, ей можно и написать. Вот только о чем спрашивать? Какие-такие новости сообщать?

Тут она ахнула и уронила перо – судорога скрутила правую кисть, скрючила каждый палец. Поскуливая, Лазурит принялась разминать раненую руку, пока боль не отступила, а суставы снова начали разгибаться.

«Видимо, перетрудила», – с досадой поняла Норма и только тогда заметила, что за окном уже начали понемногу сгущаться тени. Вспомнив, что она обещала целительнице выйти на воздух, Норма бросилась одеваться. До ужина она успеет.

Сбежав по каменным ступеням, она от души втянула носом воздух – удивительно свежий после переполненного конскими ароматами города. Казалось бы, по Каменецкому тракту отсюда до площади Серафимов всего несколько верст, а до Школярского округа, куда любил сбегать Лес, и вовсе рукой подать, а дышится здесь совершенно иначе. Улыбнувшись накатившим невесть откуда светлым воспоминаниям, Норма поплотнее затянула узел шали под подбородком и зашагала в сторону часовни.

Монастырь Крылатого Благословения, служивший им домом на протяжении многих лет, был местом людным и работал точно какая мануфактура. Впрочем, он ею отчасти и являлся. Помимо взращивания геммов здесь пекли особый хлеб и варили пиво в отдельных помещениях. Доступ туда был настолько строго запрещен и так свирепо охраняем, что даже мальчишки, которым было в удовольствие дергать огра за усы, попробовали хмель только после выпуска. Кроме пекарни и пивоварни здесь также имелась свечная и мыловаренная мастерские, что обеспечивали нужды не только монастыря, но и прочих церквей столицы и окрестностей. А еще лазарет, учебный корпус, плац, библиотека, жилые помещения для священников и наставников… И все это в окружении крепостной стены в семь саженей с четырьмя круглыми башнями по углам – настоящий городок в пределах другого города, что был несоизмеримо больше и сложнее устроен. Но до восемнадцати он был для Нормы и остальных целым миром. Домом.

Обхватив себя за плечи, Норма с улыбкой крутанулась на месте – но вдруг остановилась. На ум пришло то видение, то… воспоминание. Бездна зазеркалья, зубастая пасть на безглазой лиловой морде, суставчатые пальцы чудовища… Мирочерпий. Он назвал ее по имени, верней даже, дал ей новое. И глиптики кругом. А в руках – горячие, влажные, окровавленные… Она зажмурилась. Нет-нет, то, должно быть, морок. Ну и что, что она не одна его видела? Силы мистериков и демонов неизвестны досконально, мало ли кто пытался выбить их из колеи. Вот только зачем? И почему в ту ночь они с Лесом потеряли и брата, и младшую сестру?

Норму пробрала дрожь. Она знала, что от демонических мороков поможет посещение церкви. Как давно она там не была? А ведь раньше они все стояли утренние молитвы каждый день. Возможно, защита серафимов ослабла от их, геммов, безответственного отношения?

Скользнув меж приоткрытых дверей часовни, Норма методично обошла пустующее в этот час помещение, кланяясь каждой статуе великих серафимов, что сражались за людей в Страшную Годину, и подновляя гвоздичное масло в лампадках. Униглаг, Изазаз и Гебабал смотрели, как ей казалось, с легким осуждением, чего раньше за деревянными, изукрашенными золотом и перламутром истуканами не водилось. Хотя Норма сделала все правильно, облегчения она так и не почувствовала.

Все же видение… или воспоминание?

Снаружи постепенно удлинялись тени. Желая как следует проветрить тяжелую от дум голову, Лазурит наметила дойти до укрытых снегом огородов монастыря и уже там повернуть обратно. Уткнувшись взглядом в неприветливое, окутанное облаками небо, она и не заметила, как ее башмаки вместо утоптанной тропы застучали по деревянному настилу.

– Кадет Лазурит Норма! – раздался окрик.

Едва заслышав этот громовой окрик, она тихо ахнула и вытянулась струной, вперив глаза в пространство перед собой и не шевеля ни единым мускулом. Эта привычка не успела выветриться. Послышались тяжелые шаги, затем громкое, точно ходящие мехи, дыхание, и вскоре в поле зрения обмершей Нормы появился ее ночной кошмар – куда уж там чудищу из видения! – наставник по атлетике Прохор Малахит. Уже после выпуска, сидя однажды в трактире и изрядно расслабившись, они с остальными порассуждали и пришли к выводу, что тот учил их в первую очередь беспрекословному подчинению, а уж во вторую – умению обращаться с собственными телами, превращению их в орудия. И вот подчинять ему удавалось прекрасно. Норма чувствовала, как каждая ее пора источает страх, но не могла шевельнуть и пальцем. От наставника исходили алые волны.

– Так-так… Значит, вернули порченый товар. С позором. А? Отвечай, вернули?!

– Никак нет, господин наставник! – Слова сами слетали с губ без участия разума. Мышцы спины напряглись до предела, разворачивая плечи. – Кадеты Лазурит и Яшма пребывают на лечении в лазарете!

Прохор с подозрением всмотрелся в ее неподвижное лицо.

– В лазарете, значит? Раненые бойцы?

– Так точно, господин наставник!

Неужели обойдется? Неужели пощадит?..

Прохор кивнул и заговорил снова, впечатывая Норму в плац каждым словом:

– Что-то Диана в лазарет с вами не угодила. Раз позволили себя ранить, значит, не смогли дать отпор. Раз не смогли дать отпор, значит, слабые! – С этими словами от пребольно ткнул ее дубленым пальцем под ключицу. Норма стиснула зубы, не позволив вырваться и звуку. – Раз слабые, значит, порченые! Мало я вас гонял! А ну пошла десять кругов вокруг корпуса! Бегом.

Норма непонимающе вскинула на него глаза. Как десять кругов? Она ведь уже не…

– Оглохла?! – рявкнул Малахит, жутко темнея лицом. – Как пробежишь, устрою тебе учебный бой с нынешними щенками. Пшла, я сказал! – и треснул ее ладонью между лопаток.

Охнув, Норма припустила по знакомому маршруту. Проносясь по плацу, она мельком увидела красные от морозца лица младших геммов. Те замерли. Мальчики и девочки провожали ее взглядами со смесью страха и любопытства. Лазуриты, малахиты, яшмы… Неужели и над ними провели сингонию?

Деревянные башмаки не были приспособлены для бега и норовили слететь с ног, оставив ее босой. Свернув за угол учебного корпуса, Норма проковыляла еще с десяток саженей, постепенно снижая скорость. И почему она вообще побежала? Неужели не могла сказать, что теперь подчиняется другим людям и Прохор ей больше не указ?

Нет, не могла. Вколоченная за годы привычка оказалась сильнее.

Оглянувшись через плечо, она убедилась, что за ней никто не следит, и решила малодушно сбежать. Нет, не так, – тактически отступить обратно в лазарет. Там ее не выдадут. Вот только идти надо скрытыми тропами.

– Норма! Какая встреча!

Она замерла на середине шага и только тогда заметила на скамейке под грушевым деревом наставника по логике, Ксавелия. Немолодой Турмалин помахал ей сухой кистью, убрал книгу, которую читал до этого, под мышку и приблизился широкими шагами.

Норма несмело улыбнулась. Ксавелий ей всегда нравился. Он был большой выдумщик и, кроме штудий, одобренных настоятелем монастыря, все норовил преподать подрастающим геммам что-то особенное из того, что знал сам. А знал он немало. На памяти Нормы он порывался ввести в их обучение дискуссии о морали и риторические дебаты. Все его дерзкие инициативы неуклонно пресекали, но он не сдавался. В отличие от наставников по закону мирскому, серафимовым заветам, истории, грамоте, счету и статистике он пытался подавать материал увлекательно и зачем-то интересовался их мнением. Они с братьями и сестрами поначалу робели, но потом начали получать от бесед с ним настоящее удовольствие.

– Норма-Норма. – Ксавелий растянул тонкие губы и покачнулся на пятках. Его свечение было ровным, мирно-зеленым с проблесками живого оранжевого участия. – Умница Норма. Смотрю, похорошела, а взгляд будто стал еще серьезней. Я так понимаю, не по собственной воле здесь? Да-да… Судя по траектории движения, скрываешься ты от многоуважаемого Прохора, а направляешься в лазарет. Ранение? Вижу, рука. Не перелом, вероятно, растяжение? Нет, с растяжением туда бы не отправили. Разрыв связок?

– Вы, как всегда, правы, – кивнула с улыбкой Норма.

– Полноте, всегда, – хмыкнул Ксавелий. – Когда вам было четырнадцать, а именно восьмого василька, во время послеполуденной беседы о моральных дилеммах вы яро доказывали мне, что я не прав, раз ставлю благо общества выше блага индивидуума. И знаете что?

Норма удивленно склонила голову набок. Она и забыла, как поразительно остра его память. Только сейчас она сообразила, что это, вероятно, его особый талант гемма.

– Тогда я был вынужден признать свою неправоту. По крайней мере, что навязывать вам свою позицию было неверно. Даже забавно, что вы одна тогда со мной заспорили. До сих пор считаю это своей победой как наставника.

Глаза Турмалина светились особенно тепло.

– Никому не позволяйте ломать ваш моральный компас. Он у вас определенно есть, моя дорогая. – И вдруг резко сменил тему: – А теперь расскажите же, как проходит ваша служба? Какие дела удалось раскрыть, какие приемы задействовать? Доводилось ли оказаться на распутье, когда аргументы равны по силе? Не томите, меня переполняет любопытство!

Он приглашающе повел рукой, и они устроились на той же скамейке под тонким грушевым деревцем, где он до этого читал.

– Только по порядку, – попросил Ксавелий. – Я ваши рабочие примеры буду детям как задачки давать, – и приготовился слушать.

Кашлянув, Норма начала рассказ. Когда в деле о священных ящерицах она дошла до выжженного круга на ящиках, Ксавелий тонко улыбнулся:

– И вы, должно быть, сразу догадались, что имеете дело с преступным синдикатом «Колесо»?

– Нет, – сконфузилась Норма, – о нем мы узнали гораздо позже.

Ксавелий покачал головой, а потом жестом позволил продолжить. Когда она договорила, он поднял палец:

– Жаба! Если бы вы обратили внимание на не спящую зимой жабу, то быстрее выяснили бы, что перед вами термал, а не целительница. Впредь призываю вас быть внимательнее к деталям.

Зато смысл розового зонтика в деле об ограблении хранилищ он не уловил.

– Возможно, то была попытка подставить некую особу? – предположил наставник, потирая подбородок.

Норма с особым удовольствием разъяснила ему принцип работы охранной системы в «Тезаурусе», которую и должен был обмануть зонт. Но особенно Ксавелия заинтересовало кольцо, что попытался украсть лично Макар, атаман кобольдов.

– Он полез в лаз сам, хотя это было опасно, – рассуждал наставник. – Какая же у него была серьезнейшая мотивация! Нет, друзья мои, Макара загнали не вы, а его заказчик, он вынудил его действовать, потому что это было кольцо наивысшей важности.

– Конечно, – покивала Норма, – это же кольцо императрицы, нас за него даже наградили…

Ксавелий хотел было что-то сказать, но лишь сверкнул турмалиновыми глазами и перевел тему:

– Что же со следующим расследованием?

Рассказ об ущелье Меча вверг его в глубокую задумчивость.

– Говорите, та капурна, Настасья Фетисовна, уже сталкивалась с подобным? Не побоюсь сказать банальность, но то, что случилось дважды, может случиться и в третий раз. Вам следует узнать об этом больше.

Норма сделала мысленную зарубку на будущее и перешла к истории об ундине и систематийном душегубе. Та привела наставника в неописуемый восторг.

– Невероятное везение расследовать подобное! А это решение провести эксгумацию… Решительно, дерзко, своевременно. Рад, что могу гордиться не только вами, Норма, но и нашими балбесами. Что-то они все же усвоили.

А вот история с контрабандой и министром заставила Ксавелия нахмуриться.

– Самое любопытное – почему граф Бернотас так мягко обошелся с Аяксом? Он ведь вполне мог отправить его на каторгу. Но это между нами, Норма. Не нам с вами обсуждать решения такого уважаемого человека.

Рассказывать о спасении Катерины Норма не стала – разглашать информацию им запретили, а уважаемых людей в этом расследовании было задействовано еще больше. Пора было возвращаться в лазарет.

– Спасибо, господин наставник, за бесценную… – только и успела вымолвить она.

– ТЫ ГДЕ, ПАРРРШИВКА?! СБЕЖАТЬ УДУМАЛА?!

Лазурит вскочила со скамьи, метнулась из стороны в сторону подстреленным зайцем. О нет, она упустила время!

– Ступайте, Норма. Вон туда, за ледник, что у крепостной стены, – указал Ксавелий, а затем подмигнул: – Я пущу его по ложному следу.

Благодарно кивнув, она, не оглядываясь, поспешила к ледникам. Там пахло промерзшей кровью от огромных туш, запасенных на зиму, рыбой и земляной гнильцой. Норма протиснулась между деревянной и каменной стенами и по колено увязла в сугробе. То, что башмаки ее теперь полны ледяной воды, заботило Норму в последнюю очередь.

Тени сгущались, но это не спасло бы ее от зорких глаз другого гемма.

Вот-вот небольшой колокол на верхушке часовни пробьет к ужину. Если она опоздает, добрая целительница точно уже не будет такой доброй. Хотя, даже если она запрет Норму в лазарете до полного выздоровления, Норма ей и словечка не скажет супротив. Даже наоборот.

Она продолжила путь вдоль крепостной стены по направлению к лазарету.

И вдруг тени зашевелились. Сами.

Норма замерла, охваченная тревогой. До ее ушей донесся жуткий звук, напоминающий рык. И скрежет длинных когтей по камню. Норма на несколько секунд забыла, как дышать. Затем раздалось басовитое «мр-ра?» – и снова скрежет, а следом ей на голову посыпалась каменная крошка. Взвизгнув, Норма шарахнулась в сторону и только тогда подняла расширившиеся от страха глаза к небу.

И резко выдохнула:

– Да не может этого…

Огромный степной кошкан, балансируя мощным хвостом и упираясь задними лапами, пытался осторожно спуститься с семисаженной стены во внутренний двор монастыря. Удавалось ему это, прямо скажем, не очень – выпущенные когти скользили по обледенелому камню, шерсть стояла дыбом, зрачки расширились и напоминали блюдца. Фундук – а это, без сомнения, был он – издал совсем жалкий, котячий взвизг, и сверзился со стены, беспомощно перебирая в полете лапами. Норма только ахнуть успела.

К счастью, как и все ему подобные, Фундук обладал способностью приземляться при падении на четыре лапы. В птичнике поблизости тут же заволновались злющие монастырские гуси, с рябины вспорхнула стая толстых синиц. Кошкан же невозмутимо принялся умывать морду от налипшего комьями снега.

– Фундучок! – шепотом воскликнула Норма и бросилась обнимать лохматого скакуна за шею и ее окрестности. – Родненький! Отощал, истосковался, в колтунах весь. Бедный ты котик, – запричитала Норма и тут же всхлипнула доверительно в заостренное ухо: – А хозяин-то твой… Плохо ему, Фундучок, не проснется никак… Я уж боюсь…

Тут Фундук прижал уши и сердито зашипел. Норму осенило.

– Так ты к Лесу пришел, да? К нему на помощь?

Фундук деликатно, но настойчиво вывернулся из ее суматошных объятий, нетерпеливо переступил передними лапами и заворчал. В этот момент зазвонил колокол.

Норма лихорадочно соображала. Сейчас все, кроме лежачих в лазарете, отправятся на ужин. Фундук – преданный зверь, его Лес, считай, из котенка вырастил, на руках маленького носил, пока обретался в Равни. Если не допустить кошкана к ездоку, он может и захиреть, сам заболеет. Ничего ведь дурного не случится, если она тихонечко, на цыпочках проводит зверя в лазарет, а потом так же тихо выпроводит за ворота монастыря? Никто и не заметит. А там уж Фундук найдет дорогу до сыскного, где его ждет лежанка в теплом стойле и полная миска ребрышек. Сюда же он добрался.

Но если их поймают… Норма передернула плечами. Ну нет! Она этого не допустит.

– Идем, – велела Норма, и кошкан понятливо поднялся. – Только потом ты вернешься к Петру Архипычу, понял?

Фундук фыркнул, тряхнул длинными усами и затрусил следом. И правда, вычесать бы его.

Словно тати в ночи, Норма и кошкан пробрались через безлюдный двор к ступеням лазарета. Лазурит прислушалась – не идет ли кто запоздавший по коридору? Но ничего не услышала, кроме отдаленного перестука мисок и ложек.

– Сюда, – поманила она Фундука.

Миновав пролет и два по-прежнему распахнутых окна, которые Норма расценила как вероятный путь отступления, они достигли комнатушки, где лежал Лес. Скрипнула тяжелая дверь, Лазурит пропустила зверя вперед, будто он имел больше прав здесь находиться, чем она. Тот тут же, басовито воркуя на своем, подобрался к узкой постели. Норма успела заметить, что бинты на груди брата сменили.

Фундук поставил грязные передние лапы на простыню и ткнул Леса носом. Норма всхлипнула:

– Вот так и лежит.

Рыкнув, Фундук принялся облизывать Лесу волосы, и без того слипшиеся за дни в беспамятстве, а потом и вовсе вскарабкался на постель, явно намереваясь…

– Стой! Ты же раздавишь его, конская твоя туша! – Но верный кошкан уже умостился поверх своего ездока. – Ребра сломаешь…

Изо рта брата вырвался полупридушенный сип. Норма схватилась за голову и тут же бросилась оттаскивать упертое животное за шкирку.

– Фундук, брысь! – втолковывала она. – Миленький, ну, брысь, слезай!

– Это что здесь за антисанитария! – раздалось с порога.

Норма медленно обернулась, разжимая пальцы. Вся ее одежда была покрыта длинными, чуть волнистыми волосинками подшерстка. Простыня уляпана лапами только что пришедшего с улицы зверя. Пол и вовсе представлял плачевное зрелище, потому как там наследила промокшими башмаками и она. Все это великолепие гневно озирала целительница, и сейчас она вовсе не выглядела смиренной. Что там умеют мистерики гармонического профиля, особенно в гневе? Насылать чуму и вызывать мгновенное гниение?

«Нам конец», – сделала вывод Норма.

– Грязь, паразиты, микробы! – выговаривала целительница, наступая. – Аллергены!

Норма не знала половины слов, но звучали они ужасающе.

– Понимаете, сударыня целительница, – начала она, вновь пытаясь оттащить Фундука от брата, – это ездовой кошкан Лестера, а они…

– Ничего понимать не хочу! Шерстяного вон!

– А как же позитивный настрой для исцеления?.. Только помогите снять его, прошу!

Фундук же не обращал на их перепалку ни малейшего внимания. Только вытянулся тряпочкой, насколько это было возможно при его габаритах, и прикрыл глаза, прижав морду к шее Леса. Казалось, будь он человеком, он бы плакал.

Вдвоем с целительницей они начали спихивать многопудовую тушу кошкана с придавленного больного. Кошкан цеплялся когтями, но будто растерял боевой запал, и потому спустя несколько минут неравной борьбы удалось его сдвинуть.

– На улицу его, – скомандовала целительница, отряхивая ладони.

– Пойдем, Фундучок, – покорилась Норма. – Тебе будет лучше пока в сыскном. – И, придерживая кошкана за шкирку, повела его к дубовым дверям.

Это она, конечно, сглупила. И о чем только думала?

– У… Ду…

Целительница и Норма обернулись разом. Показалось?

Губы Леса едва шевельнулись:

– Ду… Дук…

Услышав свою кличку, Фундук вырвался из хватки Нормы и кинулся обратно к хозяину. Боднул его крупной башкой, а затем лизнул лицо.

– Фу, Дук… – вышептал брат. – В-воняешь… Ч… что ты сож… рал…

Целительница аж присела, а Норма вцепилась в косяк, чтобы не сползти на грязный, залитый талым снегом пол. Но быстро взяла себя в руки, подбежала к брату и припала лбом к его обтянутым покрывалом коленям:

– Очнулся! Очнулся…

Лес не отвечал, только все еще слабой рукой оглаживал свалявшуюся шерсть преданного зверя.

– Да-а, – протянула целительница, возвращая прежнее самообладание, – похоже, я все-таки недооценила важность позитивного настроя для лечения.

* * *

Спустя время, когда Лес вновь задремал, целительница распорядилась о размещении кошкана на местной конюшне, где он и жил последние годы до выпуска. Она была такой решительной, что Норма и не сомневалась – смиренница добьется необходимого.

Сама Лазурит вернулась к себе в палату. Она была так взбудоражена, что сон не шел, хотя ноги гудели от усталости, а голова шла кругом от пережитого.

Чтобы как-то успокоить мысли, она присела на свою кровать и вновь придвинула подставку с пером, чернильницей и листами бумаги. Покусав в задумчивости кончик пера, она разгладила ладонью лист и вывела:

> «Академия капурнов Лейцфершт, город Вьерстап. Госпоже Аукс-Еловской».

Затем отступила немного и застрочила, стараясь не слишком напрягать все еще не восстановившуюся руку:

> «Милостивая сударыня, Настасья Фетисовна!

> Дерзаю воспользоваться Вашим дозволением писать к Вам с личным обращением. Как Ваше здоровье и подопечные? Как поживает Иммануил? Надеюсь, у вас все благополучно.

> У меня было время подумать о полученном опыте, но познания мои до сих пор скудны и требуют подпитки. Посему я решилась писать к Вам.

> Скажите, пожалуйста, что еще Вам известно об упомянутых Вами катаклизмах греха? Интересуюсь, потому как я и остальные члены нашего отряда недавно столкнулись с неким помутнением рассудка, что постигло нас единовременно, почти как в ущелье Меча. Возможно, мы вновь оказались уязвимы для подобных сил? И если так, пока не знаем, как с этим бороться. Покорнейше прошу Вас помочь внести ясность, ибо без совета сведущего человека мы рискуем многих ввести в заблуждение и заблудиться самим.

> С надеждой на ответ,

> искренне ваша почитательница,

> Лазурит Норма».

* * *

Диана метнулась вдоль стола, хищно пригнувшись. Илай с позорным взвизгом скакнул в противоположную сторону.

– Давай, поганец, подставляйся! – выкрикнула она.

Янтарь мотнул головой:

– Я жить хочу!

– Долг – дело чести!

– Мне предыдущих разов хватило, – заявил он и попытался выполнить обманный маневр, но Охотница вмиг его разгадала и одним прыжком перемахнула через широкий обеденный стол князей Клюковых, оказавшись прямо перед ним. Тяжелая скатерть съехала набок, черные и белые шашки со стуком посыпались на дощатый пол.

– Выбирай: минутная боль или вечный позор? – спросила она, коварно сверкая окулярами.

Илай не привык видеть младшую сестру такой и поначалу он даже радовался, что ему наконец-то удалось с ней сдружиться. Но после третьего проигрыша и последовавшего за ним крепчайшего щелбана он уже не был так уверен.

– Ну? – Она широким жестом размяла кисти.

– Ладно. – Илай зажмурился и в следующий же миг пошатнулся, сдавленно охнув.

Била сестричка от души, даже одним пальцем.

– Еще партийку? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Диана, когда он проморгался и потер гудящий лоб. – Сыграй ты белыми, так и быть, уступаю.

Илай застонал.

По правде говоря, он уже и не знал, чем бы таким заняться в ожидании хоть каких-то новостей. Михаэль не выходил на связь, словно находился слишком далеко или – Илаю не хотелось так думать – намеренно оградился от подопечных. В итоге они с Дианой остались в охотничьем домике, больше напоминавшем небольшую усадьбу, наедине с челядью и всеми княжескими удобствами. В гостиной обнаружились карты, наборы шахмат, шашек и приспособлений для каких-то совершенно неизвестных им салонных игр. Впрочем, в шахматы ни один из геммов тоже не умел играть. В глубине особняка нашлась небольшая, но со вкусом и толком оборудованная библиотека, но Диану она не заинтересовала вовсе, а Илай не знал иностранных языков, на которых была большая часть переплетенных в тонкую кожу томиков, чтобы отдать им должное.

На третью ночь их пребывания в усадьбе начался сильнейший снегопад, и когда Илай с Дианой наутро выбрались на улицу, то застали слуг, с трудом счищающих снег с огромной двускатной крыши. Геммам не пришло в голову ничего лучше, как предложить мирянам свою бескорыстную помощь, но как-то так все повернулось, что уже через полчаса они катались с той самой крыши на корточках, ныряя в сугробы, воплями приводя в ужас белок, собак и дворню. После этого случая их до работ не допускали.

Грянули крепкие морозы, какими славится в Паустаклаве рубеж между зимой и весной. Илай и Диана били баклуши, сидя у открытого огня. Сестра заставила Янтаря научиться заплетать косы, потому как для нее это раньше делала Норма. Но, как Илай ни старался, все выходило вкривь и вкось, и Диана обзывала его безрукой бестолочью. Потом они плотно ужинали и мирились.

Только обнаруженный ими винный погреб избежал разорения – брат с сестрой справедливо рассудили, что за это они могут и поплатиться.

И вот, когда от вынужденного, нежданного и такого непривычного безделья уже хотелось взвыть и вскарабкаться на стену, Илай все же взялся за шашки, о чем сильно пожалел – младшая оказалась беспощадным стратегом. А он-то ее еще жалел!

– Ну так что, сыграем? – притоптывала ногой Диана.

Он не успел придумать спасительный для его лба ответ, как помощь пришла извне.

«Илай, слушаешь?» – вдруг позвал неслышным голосом Михаэль.

Шикнув на Диану и прижав для пущей концентрации пальцы к виску, Илай быстро и бодро отозвался:

«Слушаю!»

Наконец-то! Что-то должно проясниться, не может быть иначе. Они здесь уже целую неделю, и он не выдержит и еще одного дня в этом загородном заключении. Даже со вкусной едой.

«Велите заложить экипаж. Поезжайте в Гагарский округ, от тракта сверните направо, потом до малого парка с липами и за ним большой розовый дом с колоннами. Если заблудитесь – зови. Жду». – И связь оборвалась.

Илай поднял взгляд на мигом притихшую Диану. В ее малахитовых глазах светился немой вопрос.

– Нас вызывают. Едем в Гагарский округ, Михаэль указал дорогу.

Диана кивнула и уже было отправилась одеваться, как развернулась на пятках:

– А что, то есть кто там нас ждет?

– Как минимум, сам Михаэль. – Илай пожал плечами, как ему хотелось бы верить, беззаботно. Но в груди все сжималось от предвкушения и тревоги одновременно.

Сестра пожевала губы, а потом сказала:

– Там дома сплошь благородных семейств. В Гагарском округе жил тот смешной мужик с ящерицами. – Илай кивнул, а она добавила: – И Клюковы. Скажи, выходит, мы теперь служим им одним?

Илай не смог ей на это соврать. Поэтому просто ответил:

– Я… не знаю.

* * *

– Я знаю это место! – севшим голосом заключил Илай, высунувшись из окна экипажа.

– Ничего удивительного, – пожала плечами Диана. – Мы же здесь уже были.

– Нет-нет, дом барона в другой стороне.

– А потом вы с Лесом шастали по округу в поисках свидетелей поджога, – продолжила она. – Не выдумывай.

Илай со вздохом опустился на свое место. Настаивать он не решился, но ощущение повторяющихся событий не оставляло его. Он точно видел эту липовую аллею, эту статую генерала в старинном нагруднике. И эти фигурные ограды! Да-да, они воскресали в его памяти, как только он проезжал мимо. И как будто бы в прошлый раз он видел их точно так же – в щель между занавесками, изнутри кареты. Вот только тогда, кажется, вокруг была зелень…

Вскоре показался и описанный Михаэлем розовый дом с колоннами. Привратник не пропустил экипаж, лишь приотворил небольшую дверцу, и, поняв намек, геммы вышли наружу и затем последовали за слугой. Тот был улыбчив и безукоризненно вежлив, но не спешил что-либо им объяснять, а Илай с Дианой и не спрашивали. Их здесь ждали – а это главное.

Как ни странно, брата и сестру проводили не в дом, который тоже показался Илаю подозрительно знакомым, а за него, в живописный заснеженный сад, который наверняка пестовали несколько мастеров-садовников. Кусты были идеально пострижены, но при этом сохраняли естественный вид, кроны деревьев не переплетались, но разбрасывали безукоризненно ажурные тени. Снег и тот лежал ровным слоем, точно ковер. Наконец они вышли по тропе на лужайку, со всех сторон надежно укрытую от взглядов посторонних. И дружно охнули.

Тут и там на лужайке переливались скульптуры из чистейшего льда. Какие-то из них изображали животных, какие-то – людей. Некоторые и вовсе сложно было распознать. Чуть поодаль от фигур возвышалась ледяная беседка. Лед сиял на солнце, снопами разбрасывая радужные блики, и, заглядевшись на невиданное чудо, Илай не сразу заметил рядом с ними людей.

Один мужчина в простом тулупе сосредоточенно работал долотом, оттачивая детали очередной скульптуры. Второй волок за веревку санки с еще несколькими аккуратными, порезанными кубами глыбами. Третьей была высокая девушка с длинными светлыми волосами, завивающимися на концах. Вдруг она обернулась, и ее глаза засверкали не хуже солнца на гранях льда, тем же чарующим семицветьем. На щеках девушки были нарисованы розовыми румянами сердечки самой пряничной формы.

– Илай! – воскликнула она и, побросав инструменты, побежала к нему навстречу и кинулась на шею.

– Рина, ты… – Илай застыл с растопыренными руками, не решаясь обнять Катерину Андреевну Дубравину в ответ.

– Доброго дня, господин Советник! – бодро поздоровалась Диана сбоку, и Илай неохотно, но решительно отстранил порывистую красавицу Рину – маловероятно, что ее высокопоставленный отец будет в восторге от столь бурного проявления чувств у него на глазах.

Рина, казалось, ничего не заметила. А вот Илаю пришлось скрывать удивление: к ним навстречу шел тот самый просто одетый, коротко остриженный мужчина, что до этого волок сани со льдом. И это Советник? Действительно – без напудренного парика, без золотистого камзола и прочих атрибутов он казался совершенно другим человеком. Янтарь прищурился. Теперь он был уверен, что видел его таким раньше. Видимо, в тот самый страшный день, что показала ему в видении Рина. По спине пробежали мурашки.

Не найдя глазами Михаэля, Илай позвал его, но безуспешно. Тем временем Андрей Феофанович Дубравин снял толстые верхонки и с достоинством пожал руку сначала Диане, а потом и Илаю.

– Рад приветствовать вас. Будьте сегодня моими гостями.

– Ваше Высокопревосходительство…

Рина счастливо хохотнула, прильнув нарумяненной щекой к виску Илая, и, едва получив «дозволение» отца, резво поволокла его к скульптурам.

– Папенька, я покажу им!

Диана, ухмыльнувшись, потопала следом.

Первым делом Рина продемонстрировала свое неоконченное творение. Оно напоминало перевернутую каплю с пристроенным сверху кубом.

– Красиво? – вопросила Рина. Легкий шлеменский акцент так и не пропал из ее речи.

– Очень! – с готовностью кивнул Илай. – А что это?

– Это же голубка! Разве не видно?.. – чуть насупилась дочь Советника.

– И правда, Илай, как можно было не догадаться? – вклинилась Диана, но Рина не уловила ехидства в ее тоне.

– Вот и я говорю, – закивала она.

Далее она провела их между рядами скульптур, на каждую ожидая восторженной реакции. К слову, те, что вышли из-под резца мастерового, который при их приближении снял шапку и поклонился, и те, что сделал лично Советник, были куда более узнаваемыми. Илай даже задержался у ледяной скульптуры девушки в косынке и платье горничной с кукольными чертами лица.

– Да-а-а, – протянула Диана, оглядываясь по сторонам. – Хороши, конечно, но они же все скоро растают. Весна на носу.

«Не болтай лишнего!» – одернул ее Илай неслышно, но сестра, по своему обыкновению, проигнорировала его замечание.

Однако Рина не обиделась.

– Тем они и ценнее. Истинная красота мимолетна, как и этот лед под солнцем. А там, где я жила последние годы, снега было так мало… Что уж говорить о льде. Папенька специально для меня выписал несколько телег самого чистого, самого прозрачного и попросил мастера помочь нам со скульптурами. И вот, – она взмахнула руками, точно крыльями, – такое чудо мы сотворили вместе! Целую неделю работали не покладая рук.

Илаю с трудом в это верилось. Чтобы Советник, оставив государственные дела, в мужицком платье возился со льдом?

Будто угадав причину его недоумения, Рина пояснила:

– Папенька сказался больным, мол, подхватил инфлюэнцу. Хотел провести время со мною после разлуки. О, кажется, он зовет нас! – И она, подобрав длинные юбки, поспешила в сторону ледяной беседки.

Когда она отдалилась, Диана вполголоса заметила:

– Кажется, она сильно повеселела за это время. – А потом дрогнула ноздрями: – Так, что-то несут! Поспешим.

Илай еще ничего не унюхал, но, когда тебя зовет сам Советник, мешкать попросту неприлично. Его по-прежнему мучил вопрос, где же Михаэль и почему он отправил их к графу, вместо того чтобы дать четкие инструкции. С другой стороны, он был просто счастлив вновь видеть Рину, тем более такой сияющей.

Столбы беседки увивали тончайшей работы ледяные розы, и стоило Илаю украдкой коснуться одного из лепестков пальцем, как тот тут же съежился и растаял. Илай поспешно убрал руки за спину, чтобы еще чего-нибудь ненароком не уничтожить.

Внутри беседки стояли вполне обычные плетеные кресла с меховыми накидками и низенький столик на резных золоченых ножках. Советник встречал их стоя и сделал приглашающий широкий жест рукой:

– Прошу.

Когда геммы расселись, к беседке бодрой походкой приблизилась горничная с серебряным подносом. С него она выставила на столик спиртовую горелку, на нее водрузила высокий кофейник с длинным носиком, вазочку с фигурными печеньицами и четыре фарфоровых чашки с блюдцами. От кофейника пахло необычно, тягуче и сладко.

– Благодарю, дальше я сама, – лучезарно улыбнулась Рина и взялась разливать напиток по чашкам. Он оказался густым и нежно-коричневым.

Кончик носа Дианы зажил собственной жизнью.

– Это… это… Что это?!

– Это шоколад! – хлопнула в ладоши Рина. – Лакомство с Зеленого Берега. Вкусный до безумия, пробуй!

Упрашивать сестру не пришлось. Она опустошила чашку одним глотком и зажмурилась, потеряв дар речи.

– Еще? – искушающе прищурилась Рина.

– Спрашиваешь!

Илай тоже пригубил свою порцию. Действительно, вкусно, но как-то чересчур сладко и вяжуще. Но если девушкам нравится…

– А у тебя много этого шоколата? – допытывалась окончательно обнаглевшая младшая.

– Сколько захочешь!

Обе выглядели чрезвычайно довольными друг другом.

Советник, до того момента молчавший и даже не прикоснувшийся к своей чашке, деликатно кашлянул, привлекая внимание. Илай поднял взгляд.

– Юноша, предлагаю пройтись и побеседовать. С глазу на глаз.

Янтарь тяжело сглотнул. Сейчас ему доходчиво объяснят, что от столь благородных девиц ему, босяку, стоит держаться подальше. И, если повезет, все же сообщат цель, с которой их сюда прислали.

Девушки были так увлечены беседой, что и не заметили, как их оставили. Илай медленно шел бок о бок с графом прочь от беседки. Теперь он обращал более пристальное внимание на сад, который с каждой минутой казался ему все более знакомым. Как и сам Андрей Феофанович. Сейчас Илай уже замечал в нем черты человека, каким он был десять лет назад.

– Это же вы меня забрали тогда? – вырвалось у него. – Из рыбацкой деревни…

Граф остановился и пристально посмотрел на Илая.

– Рина сказала мне, что теперь ты помнишь о тех событиях. Бесспорно, ты прошел через тяжкое испытание. Не только для ребенка, для любого человека.

Илай, ожидавший гневной отповеди за дерзость и уже вжавший голову в плечи, вздрогнул и закусил губу.

– Но… почему?

Рослый, как и его дочь, Советник возвышался над Янтарем на добрых три вершка, отчего тому приходилось смотреть на него снизу вверх.

– Боюсь, твое обращение в гемма было неизбежно. Весть о произошедшем в деревне быстро достигла глиптиков, и они, если ты не помнишь, уже выслали туда отряд инквизиторов. Так как ты слышал глас серафима, застань тебя инквизиторы на берегу, то учинили бы за тобой особый присмотр. В лучшем случае, подозреваю, ты стал бы не янтарем, а турмалином.

Илай зябко повел плечами. Октав как-то между делом говорил ему, что из него вышел бы неплохой инквизитор.

– А в худшем? – выдавил он.

– Рискну предположить, что ты бы больше не увидел солнечного света, став постоянным предметом для изучения глиптиков. Юный мистерик такой мощи, да еще и коснувшийся истинного чуда, первого за две сотни лет… – Тут Андрей Феофанович заметил ошеломленный взгляд Илая. – Разве ты еще не понял? Все геммы рождаются мистериками и являются ими до ритуала сингонии, что искажает их природные способности так, как это угодно Церкви. Насколько я понял по разрушениям в деревне, ты был дисгармоником. По одному велению твоей мысли и растревоженной горем фантазии двери домов разлетелись в щепки, а люди вышли навстречу Гласу. И от него погибли.

– Значит… значит, это не…

Илаю сделалось дурно, он с трудом стоял прямо. Снежный сад, мерцая, закружился перед глазами, и он зажмурился, до боли стиснув кулаки.

– Не ты умертвил тех людей, – качнул подбородком Советник. – Они не выдержали мучений, что приносил им Глас.

– А Рина… она? И остальные…

– Разумеется, все они были мистериками. Не могу сказать за всех, их истории мне неизвестны, но моя дочь родилась аструмом. Вернее, не совсем родилась… – Граф отвернулся и посмотрел вдаль, туда, где заканчивался сад. От территории другого особняка его отделяла еще небольшая роща, потому никто не мог видеть или слышать их. – Мои просьбы привели к тому, что вы оказались в столь шатком положении. Но вы не убоялись потерять все, пойти против Инквизиции и самой Церкви, чтобы спасти Катеньку, а потому я не убоюсь защитить вас. Судьба моей дочери связана с твоей уже давно. Как бы удивительно это ни звучало, ты единственный, первый за мою жизнь человек, который заслуживает знать всю правду.

Илай затаил дыхание. Ровный тон этого благородного человека успокаивал его, помогал примириться с поразительными фактами. Впрочем, он уже начал подозревать нечто подобное, но ни за что никогда не пришел бы к этим выводам самостоятельно – слишком глубоко проникли в его разум догматы Церкви. Андрею Феофановичу же хотелось верить. Нет, он просто верил ему, хоть и не мог увидеть колыханий завесы истины, как Норма.

– Это началось почти восемнадцать лет назад. Я тогда только поступил на придворную службу и был полон надежд. У меня была любимая жена, и вскоре после свадьбы мы уже ждали первенца. Ольга так радовалась грядущему материнству, – так же ровно продолжил он, но на имени жены голос Советника дрогнул. – По словам Церкви, дети – величайшее благо, так как их добронравие смывает грехи отцов. Однажды, когда Ольга была уже глубоко беременна, нас пригласили на празднование дня Марфы-угодницы, где должны были собраться все будущие матери из благородных семейств. Все шло прекрасно, она много шутила и охотно общалась с подругами, но в один момент… с ней что-то произошло. Ольга застыла перед большим, в пол зеркалом, а затем, точно сомнамбула, подняла руку и указала куда-то вглубь. «Мирочерпий, – не своим голосом произнесла она. – Мирочерпий смотрит на нас всех». Вино потеряло естественный вес, взмыло над бокалами, а после хрусталь полопался, и все гости, разряженные по случаю светлого праздника во все белое, оказались словно забрызганы кровью. Естественно, поднялся страшный гвалт, а Оля… – Он с силой провел по лицу рукой, оттянув кожу на выступающем подбородке. – Разразился скандал. Заподозрили, что в моей жене пробудился ранее скрытый дар мистерика. Или же она намеренно скрывала его ото всех, что еще хуже. Начали шептаться о ереси у самого трона. Мне пришлось временно оставить службу и срочно увезти супругу из столицы. Моя карьера летела в бездну, да и шут бы с ней, но не вместе с будущим всей моей семьи. Граф Бернотас, долгих ему лет, уже тогда благоволил мне, а потому оказал всю возможную помощь с этим предприятием. Однако даже там, где мы нашли временный приют, Оле не делалось лучше. Беременность протекала тяжело. Временами она впадала в забытье, а потом вновь принималась вещать. Я был на грани отчаяния. Она ведь никогда и ничем не выказывала странностей, не было и намека… Впрочем, дело ведь совершенно не в этом. Я бы любил ее, даже будь она мистерикой, да даже еретичкой. Я бы все равно…

Илай молча кивнул. Он никогда не сталкивался с проявлениями подобных чувств и тем более не догадывался, что они могут быть столь отчаянными даже спустя годы. Но в то же время Советник даже на пике откровенности не выглядел слабым и смешным, напротив – каждое слово говорило о внутренней силе и приводило Илая в неясный душевный трепет. Вот, значит, каким может быть мужчина, зрелый человек.

Граф Дубравин продолжил:

– Я еще малодушно надеялся на лучшее, а потому мы осели неподалеку, в Греневе. Иронично, что близ этого городка вы и отыскали Катерину, – невесело улыбнулся он. – Все это время она была так близко. Но сейчас не об этом. Когда подошел срок, я был совершенно растерян, не понимал, что делать. Даже не знал, где найти достойного целителя. Тогда, в попытке успокоить жену, я прикоснулся к ее животу и… Думаю, тебе довелось испытать нечто подобное. Я провалился в видение, и передо мной предстала Катерина, на вид ей было около семи. Казалось, я брежу – и в какой-то степени так оно и было, – но переживал все как наяву и сразу признал в ней свою дочь. К тому же у нее уже были глаза гемма, что поразило меня. Она не могла говорить, только показывала. Я увидел, что станет, если мы останемся в Греневе. Ольга умерла бы в муках, а я, с младенцем на руках, угодил в руки к инквизиторам, которые подоспели бы к моменту его появления на свет. В том видении я оказывал сопротивление, и, клянусь, так бы оно и было, но в итоге они одолели меня, отобрали дочь… А мне отрезали язык, заклеймили как еретика и отправили на каменоломни Оплота Милосердия. Я… почти чувствовал тот ужас, мучения, безнадежность.

Советник побледнел и умолк. Илай не решался просить его продолжать. Он понимал, насколько реальными могут быть чувства в видениях, что вызывала Катерина. И вряд ли когда-то сможет забыть свою боль от потери отца и чудовищную встречу с серафимом.

Андрей Дубравин нервным жестом размял пальцы и вновь устремился вперед по тропинке, явно ожидая, что Янтарь последует за ним.

– Затем, не успел я отойти от этого страшного откровения, дитя показало мне иной путь и его последствия. Мне следовало отвезти жену в монастырь Крылатого Благословения. Ольга… Увы, ее было не спасти, даже силами целителей. Я никогда не винил в этом Катю, но то, какой сильной она оказалась еще до рождения, истощило здоровье матери, источило ее изнутри. Я не… – Он закрыл глаза и шумно выдохнул, откровенность явно давалась ему с трудом. – Я люблю дочь, она мне дороже всего на свете. Именно поэтому я делал и делаю все для ее защиты. И я знал благодаря видению, что, даже потеряв любимую жену, я сохраню свободу Кати и свою жизнь, у нас будут счастливые годы вместе, я смогу увидеть, как она растет. Потому я в точности исполнил ее первое пророчество. Едва смиренницы вынесли ко мне ребенка и сообщили скорбную весть о кончине Ольги, в монастырь явился приближенный Диаманта, глиптик Фрол. Старый подлец не постыдился тут же заявить права на чудо-ребенка, мол, так ему шепнули серафимы. И я безропотно согласился.

Илай вскинул на него ошеломленный взгляд.

– Как это возможно?..

– У меня не было выбора. Я видел образ Рины с белыми глазами, а потому признал неизбежность того, что однажды она станет геммом. Я выторговал нам семь безмятежных лет до того, как она попадет в монастырь, и возможность воспитывать ее дома, даже когда начнется обучение. Мое положение и вновь обретенная поддержка Церкви это позволяли – я ведь сдался сам, пришел с повинной, как раскаявшийся преступник.

Вспомнив обстоятельства Октава, Илай кивнул. Только вряд ли истово верующий барон Рункелис, отец Турмалина, испытывал подобные муки. Нет, тот, напротив, с охотой передал младшего сына Церкви. Октав ему сам рассказывал.

– Моя служба вновь пошла в гору, через пять лет я стал Советником. Когда Катеньке исполнилось семь, она прошла через сингонию. – Его губы неприязненно искривились, словно выплюнув это слово. – Не знаю в точности, что это – дочь не признается, говорит, это лишнее, – но уверен, что в этом ритуале мало благого. Рина продолжила зреть будущее, в ней почти ничего не изменилось, кроме глаз, что стали видеть в темноте. Она, как сумела, рассказала мне про сингоны, что хранят церковники, чтобы держать геммов в узде. Стало ясно – чтобы освободить ее, необходимо выкрасть ее камень. Граф Бернотас вновь пришел ко мне на помощь, пообещав найти умельца. Оставалось лишь выяснить, где именно находится тайник. И в этот момент героем рассказа становишься ты, Илай, – неожиданно объявил граф.

– Я?.. – опешил Янтарь.

Советник кивнул.

– Однажды Рина подбежала ко мне ужасно встревоженная и заявила, что мы срочно должны ехать на побережье, в деревеньку к юго-западу от Вотры. Сказала, там должно свершиться что-то важное, и очень сердилась на меня за медлительность. Несмотря на шторм, что нагнал нас в пути, мы успели прибыть до инквизиторов и забрали тебя. Когда стало ясно, что нас никто не ищет, не преследует, я самолично…

– То есть я все же был здесь? – брякнул Илай.