Карен Джиннейн
Хроники смутных дней

© Проходский А.Н., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящаю эту книгу маме и папе, которые всегда верили в меня.

Спасибо за вашу любовь и заботу.

Эта книга для вас.

Пролог

Лондон, сентябрь 1858

Смутные наступили времена.

Раскалённый шар[1] в небе нещадно палит денно и нощно. Река под ним источает запах гнили. Погосты уже не вмещают всех умерших.

Город смердит сильнее, чем прежде. И это не только ставшая уже привычной вонь помоев и сточных ям, удушливый дым угольных печей, смрад из трущоб, жители которых никогда не знали мыла. Не только зловонная жижа под ногами, в которой смешался конский и человеческий навоз, тухлые овощи, кости и отходы живодёрен. Вся дрянь, что город изверг из себя.

Ядовитый смрад, поднимавшийся от реки, перебивал остальные запахи.

Слишком много людей скопилось в одном месте. Лондон трещал по швам, и даже могучая Темза была не в силах справиться с этой обузой. Её мрачные воды источали яд, а на берегах копошились кровавые черви. Здесь изнанка городской жизни была выставлена на всеобщее обозрение.

В 1858 году Лондон семимильными шагами нёсся в будущее. Люди научились передвигаться с невиданной скоростью, и новые изобретения в считаные дни становились доступными всему земному шару. Едва ли не каждый день из-под земли вырастали высоченные здания. Тихая улочка мгновенно превращалась в котлован, и буквально на следующий день там неслись поезда. Перемены были такими стремительными, что дух захватывало, а сердце Лондона билось в такт времени, не отставая от часов. Время – вот что главное, и выживает быстрейший.

Но было нечто, чего даже самый быстрый из лондонцев не смог бы избежать. То, что не щадило ни обитателей убогих лачуг Лайм-хауса, ни жителей роскошных домов Найтбриджа. Нечто пострашнее холеры. Нечто совсем непонятное и от этого совершенно жуткое.

Конечно, люди исчезали и прежде, но теперь всё было иначе. Люди просто растворялись в воздухе средь бела дня. Как по мановению волшебной палочки, человека просто выхватывали из повседневной суеты. Никто не понимал, как это происходит, где и когда это может случиться. Тем более не ясно было, почему так случается.

Иногда люди возвращались так же внезапно, как и исчезали. Это происходило через пару дней или недель после исчезновения, а иногда и позже. При этом они становились иными. Иногда казалось, что лучше бы они вовсе не возвращались.

Некоторые утверждали, что комета над городом – это гневная рука Господа. Люди слишком возгордились. Дарвин со своими теориями вот-вот перевернёт всю науку с ног на голову, и тогда люди окончательно запутаются, кто они и зачем пришли на эту землю. Всюду – в небе, на улицах, в реке – можно было различить признаки того, что мир разваливается на части.

Сердца лондонцев переполнялись страхом, и их стук сливался с шумом улиц. Кровь стыла в жилах даже у тех жителей, которым некогда было отвлекаться на такие мелочи.

Глава 1
Ава

Лондон, сентябрь 1858

Крошечный балансир выскользнул из рук Авы и исчез из виду. Она неслышно выругалась. Чёрт бы побрал эти мелкие детали! Уж она-то знала, как непросто найти такое крошечное колесико, по сравнению с которым её пальцы казались огромными и неуклюжими. Девочка вооружилась пинцетом и опустилась на колени, вглядываясь в пол и держа инструмент наготове. С тех пор как она стала подмастерьем, она делала это несчётное количество раз. Хорошо ещё, что это балансир. Крошечные винтики без специальной лупы и не разглядеть. Но, чёрт возьми, Ава столько трудилась над ним, и это лучшее её творение! Маленький кружочек металла казался незначительным, но для крошечных хронометров он был тем же, чем был маятник для напольных часов. Балансир должен быть почти невесомым, с тонкой, как ниточка, пружиной, а ось и камень – и того меньше, иначе стрелки ни за что не сдвинутся с места.

Быть часовщиком неблагодарное дело. Драгоценные минуты жизни ты трудишься над тем, что будет скрыто от глаз большинства людей. А если вдруг они и увидят крошечный механизм, то не смогут оценить его совершенство. За каждым тоненьким «тик-так» скрывается искусство и искусность! Большинство папиных покупателей принимают качество его работы как должное и даже не задумываются о том, сколько труда вложено в каждый миниатюрный шедевр.

Ава бросила взгляд на отца, который сгорбился над столом, сосредоточенно вглядываясь во что-то столь крошечное, что отсюда она даже не могла разглядеть, что это. Он был часовщиком до мозга костей: сдержанный, терпеливый, придирчивый к самым мелким деталям. В такие минуты дочь проникалась особой любовью к отцу.

Вот он! Хорошо, что ей не придётся начинать всё с начала. Она подцепила балансир пинцетом, осторожно поднялась на ноги, стараясь не дышать, и аккуратно положила кружочек на рабочее место. Пинцет был влажным от её потных ладоней. В этой комнатке под самой крышей было невыносимо жарко. Огромные окна пропускали много света, необходимого для работы, но вместе со светом проникал и жар. Близилось к концу самое жаркое лето в истории Лондона, и даже сейчас, когда приближалась осенняя прохлада, влажность не отступала.

И ещё этот несносный запах. Зловоние реки добиралось до их дома на Бишопсгейт, но здесь его хотя бы можно было терпеть. А вот в здании парламента, окна которого выходили на реку, этот запах согнал со своих мест представителей правящего класса с их изнеженными носами. Летом Ава старалась держаться подальше от Темзы.

И не только запах вынуждал людей избегать реки. Воздух Лондона вычернял всё, к чему прикасался. К нему примешивался ужасный шум: когда живёшь на такой оживлённой улице, как Бишопсгейт, поневоле привыкаешь к этой лондонской какофонии.

– Папа, мне нужно вымыть руки. Давай я заодно принесу чего-нибудь попить?

Погружённый в свою работу, отец ответил не сразу, но потом отложил инструменты и со вздохом распрямил шею.

– И верно, жарковато сегодня, – ответил он, словно только что обратил на это внимание. Вынув лупу из глаза, он посмотрел на стол Авы. – Как продвигается работа?

– По-моему, лучше. Уже получается сделать его круглым.

В прошлый раз получился не балансир, а какое-то недоразумение. Отец принадлежал к почти исчезнувшему виду часовщиков, которые предпочитали делать всё самостоятельно, а не приобретать части у множества ремесленников, которые специализировались на отдельных часовых деталях. Наверное, Аве следовало радоваться тому, что она осваивает исчезающее искусство, но каждый раз она чертыхалась, когда приходилось возиться с установкой миниатюрной детали в механизм.

Отец хмыкнул и поднялся с места.

– Ну что ж, наверное, тебе стоит немного отдохнуть. Думаю, стаканчик наливки мне не повредит.

Ава облегчённо, хоть и немного смущённо, вздохнула. Бедный отец так терпелив и заботлив. Он вырастил её один, полагаясь только на помощь Виолетты. Девочка знала, что для него она значила всё, и сама обожала отца за его нежность, добродушие и даже за его взрывной характер.

Но ей никогда не удавалось стать такой, какой он хочет её видеть. Если бы только у неё была сестра! Не брат, иначе всё внимание было бы сосредоточено только на нём. Ава знала, что в её семье всё не как у других, но с сестрой они были бы на равных. Это была бы её союзница, с которой можно было бы делиться тревогами и сомнениями. А теперь девочке приходилось одной нести на себе весь груз его ожиданий. Она знала, как он переживает за её будущее, хочет, чтобы всё сложилось как надо, чтобы она сама могла зарабатывать себе на жизнь. Хорошо ещё, что он не пытается выдать дочь замуж.

Если бы мама была жива, возможно, у отца появились бы другие дети, которые могли бы унаследовать его спокойствие и терпеливость. Но вышло так, как вышло, и рассчитывать приходилось только на Аву.

Отец словно угадал её мысли:

– Ты сегодня пойдёшь на могилу матери?

Ава кивнула. С тех пор как она себя помнила, по субботам они отправлялись на кладбище Боу, чтобы возложить букет цветов. Впрочем, теперь она была уже достаточно взрослой, чтобы ходить туда одна. В свои четырнадцать лет она была уже почти взрослой женщиной – чуть младше, чем была её мать, когда случилась холера. Ава не помнила матери, но столько слышала о ней от отца и их экономки Виолетты, что теперь казалось, будто знала её лично. Мама была очень обаятельной и изящной, с тонкими пальцами портнихи и благородной душой. Она являлась образцом женственности: лёгкая, заботливая, добрая и всё прощающая. Зато Ава росла и становилась всё более неуклюжей, рослой и порывистой. Тем сложнее ей было жить в тени такого совершенства, как её мать.

Девочка отогнала эту мысль.

– Да. Но сначала спущусь вниз и уточню у Виолетты, что надо купить на рынке.

Ава всегда, возвращаясь с кладбища, заглядывала на рынок Спиталфилдс. Путь был неблизким, но мама хотя бы покоится в окружении цветущего сада, а не на церковном погосте, где под землёй теснятся сотни покойников.

Ава вытерла руки о подол, прежде чем отложить в сторону все свои принадлежности.

В холл широким шагом вышла Виолетта, остановилась у нижней ступеньки и выразительно посмотрела на спускающуюся вниз Аву. Стопка белья, требующего починки, лежала на её крепких коричневых руках с закатанными до локтя рукавами.

– А это тебе ни о чём не напоминает, случайно?

– Виолетта, ты же знаешь, я всё сделаю. Обещаю, – простонала Ава, обмахивая лицо рукой. – Тут гораздо прохладнее! Я должна принести отцу воды – наверху как в парилке. – Она попыталась обойти экономку, чтобы пройти на кухню, но та перегородила ей путь.

– И когда ты это сделаешь? Так просто ты не отвертишься. – На лице Виолетты появилось упрямое выражение лица, так хорошо знакомое Аве. Теперь ни за что не отстанет.

Ава громко вздохнула. Виолетта прекрасно знала, как сильно она ненавидела шитьё. Это было так же скучно, как делать часы. Вот так всю жизнь и проведёшь среди стежков и винтиков.

И почему она родилась в семье портнихи и часовщика, когда ей так хотелось посмотреть весь мир и, как губке, впитывать в себя все стремительные новости города, который её окружал? Девочка не сомневалась, что комета Донати зависла над городом не случайно, а именно для того, чтобы стать для неё, Авы, путеводной звездой в другую жизнь.

Ава хотела другой судьбы, которая встряхнёт и раскроет её душу. Она так хотела… Да она и сама не знала, чего хотела, но в той жизни она точно не стала бы корпеть над иголками и металлическими кружочками.

Виолетта не сводила с Авы внимательного взгляда, и выражение её лица смягчилось.

– Ты же понимаешь, что женщина должна научиться этому, а твоя мама была первой искусницей в этом деле. И я делаю лишь то, что делала бы она, – настаиваю на том, чтобы ты овладела навыками, которыми должна обладать любая девочка в твоём возрасте.

Виолетта всегда понимала, что творится в голове у Авы. Отцу повезло с экономкой. Она стала для девочки второй матерью, и Ава обожала её.

Но только не работу, которая ей доставалась.

Ава вздохнула:

– Тогда начну прямо сейчас, перед тем как отправлюсь на кладбище. И рынок. И перед тем, как сделаю задания для мисс Басс и вернусь в мастерскую.

Виолетта фыркнула:

– Не надо давить на жалость, мисс Бейли, ты занята не больше, чем все остальные. Твоё упрямство напоминает мне об одной девочке из твоего класса. Фиби, по-моему. Надеюсь, в отличие от остальных, ты не хочешь быть похожей на неё?

От такого предположения Ава невольно улыбнулась. Кто-кто, а уж Виолетта точно знала, что она терпеть не может свою одноклассницу.

– Думаю, мне не стоит рассказывать отцу, что ты жалуешься на загруженность. Сама знаешь, что он был не в восторге от того, что ты получила стипендию и теперь, кроме работы в мастерской, ещё и в школу ходишь. – По наклону головы экономки можно было догадаться, что она обо всём этом думает.

Ава вздохнула. Виолетта права: девочка из бедных кварталов, работающая подмастерьем, – редкое явление, и уж совсем невиданное дело, если она посещает новую школу для девочек из высших классов. Отец сказал, что это перебор, что она не справится ни с тем, ни с другим, но дочь не послушалась. Как можно уехать из дома без образования. Разве что стать чьей-то женой, но Ава ещё не встречала супружеских пар, судьбу которых ей хотелось бы повторить.

Нет уж, нельзя, чтобы отец узнал, как ей сейчас тяжело.

Виолетта продолжала:

– Думаю, что днём пойдёт дождь. Отправляйся сейчас. Отложим шитьё на более позднее время. Я оставлю его в гостиной.

Экономка удалилась, бросив девочке через плечо:

– Я сама отнесу напиток твоему отцу. Тебе нужно торопиться!

Она скрылась в гостиной. Через секунду она выглянула оттуда:

– Да, нам нужны картошка и хорошие рёбрышки. Только не переплачивай! А ещё начался сезон яблок. И, пожалуй, немного листьев салата. – Она задумчиво уставилась в потолок: – Наверное, всё. И ещё, – она серьёзно посмотрела на Аву. – Иди по центральным улицам. Говорят, что люди исчезают в подворотнях.

Исчезновения стали происходить слишком часто. Это могло произойти в любой части Лондона, не важно, к какому классу общества ты принадлежал. Ава изо всех сил старалась не думать об исчезновениях, и казалось странным, что Виолетта сама заговорила об этом. Девочка недоумённо уставилась на экономку, и та нахмурилась.

– Совсем недавно исчезло ещё несколько людей. И недавно я видела того, кто вернулся. Он был не в себе, Ава. Его глаза. – Она натянуто улыбнулась: – Но жизнь продолжается. Не трястись же вечно, так что отправляйся. Просто будь бдительной.

Ава ободряюще улыбнулась экономке:

– Обещаю, что буду осторожной.

Она надела чепец, сняла с вешалки плащ и взяла корзинку. Наверное, Виолетта просто слишком чувствительная, а Лондон – это грубый, низменный город, полный опасностей.

Но это не важно. Каждый раз, когда Ава выходила из дома, она чувствовала тот же приступ восторга. Этот город никогда не перестанет удивлять, восхищать и шокировать. Ава сделала шаг наружу и набрала полные лёгкие дымного воздуха. Над городом безмолвно висел длинный хвост кометы.

В Лондоне кипела обычная будничная суета.

Глава 2
Джек

Донлон

Джеку начало казаться, что не стоило соглашаться на просьбу монахини доставить письмо. Но теперь уже ничего не поделаешь. Аккуратно сложенная записка жгла карман жилета, и мальчик хотел поскорее от неё избавиться. Он пытался представить выражение лица Хаммера, если бы тот узнал, куда направился Джек. Как наяву, он видел, как медленно поворачивается голова кузнеца, пока взгляд его чёрных глаз не упрётся в мальчишку. Джек почти ощутил запах опалённых волос огромного кузнеца – кончик его бороды всегда отдавал палёной шерстью – и тяжёлый запах пота под его кожаным фартуком.

Сердце мальчика забилось так быстро, словно огромный кузнец действительно возник у него за спиной. Хаммер Смит говорил мало, но окружающие прислушивались к каждому его слову, даже к тому, что он не произносил. Кузнец был суров, в целом справедлив, особенно по отношению к преданным подмастерьям, но мог и вспылить. Он, как и многие работяги, любил посидеть в таверне, и слухи о его нетерпимости к человеческой глупости проникли далеко за пределы Донлона. Маленьких детей пугали тем, что если они будут вести себя плохо, то к ним придёт Хаммер и заберёт с собой. Впрочем, в наши дни детей скорее пугают ведьмой ГринВитч, которая высасывает из человека время и отправляет в кошмарную бездну между жизнью и смертью.

Впрочем, будь то ведьма или кто-то другой, в Донлоне всегда найдётся чего бояться, криво усмехнулся своим мыслям Джек. Родителям есть из чего выбирать. Например, придёт Чёрный монах и унесёт тебя в мрачные подземелья громадного монастыря на берегу реки, где они творят чёрт знает что. Никто на самом деле не знал ничего об их тайных ритуалах, но, без сомнения, это мало походило на весёлую вечеринку. Или к тебе прилетят громадные вороны-убийцы Шепарда, а может, семь сестёр похитят тебя и продадут тому, кому зачем-то понадобился здоровый ребёнок. Да мало ли вариантов!

Сестра Беатрис сказала, что это поручение сестры Уайзтри, а ради неё Джек был согласен на всё что угодно. Она возглавляла приют для подкидышей и была женщиной с суровым лицом, добрым сердцем и сияющими глазами. Для мальчика она стала второй матерью, потому что он вырос в приюте, который был частью большого монастыря в Уайт-Сити. Бывало, что она надолго уезжала, но, будучи ребёнком, Джек не видел в этом ничего особенного – дети часто спокойно воспринимают странности взрослых. Он боготворил сестру Уайзтри, такую простую и понятную, и когда она была рядом, мир казался ласковым и близким. Она с теплотой относилась ко всем детям, но Джек воображал, что к нему она относится иначе, чем к другим. Как-то особенно нежно монахиня произносила его имя. После того как он покинул приют, никто в жизни не относился к нему с такой же заботой и лаской. Мальчик рано понял, что нужно держаться подальше от остальных людей, что открытое проявление чувств в этом мире считается слабостью. Стоит лишь поддаться им, и мир растерзает тебя, как стая голодных псов. Сестра Уайзтри была единственным человеком, которому Джек верил безоговорочно.

Когда сегодня, в свой выходной день, Джек пришёл в приют, он обнаружил, что её нет на месте. Однако сестра Беатрис задержала его:

– Джек, ты не мог бы оказать любезность сестре Уайзтри.

Мальчик внутренне сжался, но ответил:

– Конечно, сестра Беатрис.

Джек всегда был вежлив со всеми сёстрами, хотя в поведении помощницы сестры Уайзтри было нечто, что приводило его в бешенство. Он никогда не смотрел на сестёр в приюте своим тайным взором – это казалось ему таким же постыдным поступком, как чтение личных дневников членов семьи. Однако в её присутствии мальчик ощущал, как внутри него возникает мрачное, грубое и серое чувство. Впрочем, это не его дело, поэтому он просто держал ухо востро. У каждого есть что скрывать от окружающих.

Сестра Беатрис протянула ему запечатанный конверт:

– Она просила доставить это во Дворец времени.

Это же не всерьёз? Просить его отправиться в дом леди Монтегю?

– Не переживай, Джек. Это не для самой леди. – Сестру Беатрис, казалось, позабавила его робость. – Это для господина Руперта Буенавентура, учёного и механика, который работает над машинами. Чудесный человек. – Глаза её сверкнули, и Джек почувствовал, как внутри у него всё съёживается, и ему это не понравилось. С чего бы это сестре Уайзтри отправлять весточку кому-то, кто работает на леди Монтегю?

Всё же Хаммер был прав, когда запрещал всем своим подмастерьям иметь любые дела в этом месте.

Всем было известно, что кузнец лишился своего лучшего ученика, которому предложили службу у леди Монтегю, когда он помогал Хаммеру разносить заказы. Мальчишка ухватился за такую возможность и бросил учителя. С тех самых пор всем подмастерьям кузнеца было строжайше запрещено приближаться к Дворцу времени. Они по-прежнему выполняли заказы для леди: ковали и чинили ворота, а также корпуса старых времяловов, в то время как часовщики обслуживали хрупкие детали заводных механизмов внутри. Однако с тех пор во дворец ходил только сам Хаммер. Времяловы – это древние изящные механизмы, которые с незапамятных времён стояли во Дворце времени, и именно поэтому он получил своё название. Никто точно не знал, как и когда они были воздвигнуты, но механизмы выхватывали из воздуха напрасно потраченное время и перемалывали его в новое и свежее.

Джек помедлил.

– Прошу прощения, сестра, но…

Беатрис перебила его:

– Сестра Уайзтри настаивала, чтобы это сделал именно ты. Тот, кому она может доверять. Это письмо должно быть доставлено в нераспечатанном виде. – Монахиня, не сводя с мальчика взгляда, протянула ему конверт. – Нужно дождаться ответа. Сестра Уайзтри сказала, что его тоже нужно доставить обратно нетронутым. Это очень ответственное поручение, Джек.

Но Джек всё ещё медлил. Сестра Беатрис пожала плечами и убрала руку:

– Я так и сказала сестре Уайзтри, что ей не стоит доверять ребёнку такое задание. Она уверяла, что ты справишься, но вижу, что я оказалась права. Впрочем, как хочешь.

– Я сделаю это. – Язык Джека опередил его мысли. – Давайте письмо.

Он взял конверт из рук сестры Беатрис и молча удалился, а она торжествующе смотрела ему вслед.

Но её заслуги в этом не было. Джек решил сделать это по собственной воле, а не ради неё. Он сам управляет своей жизнью. И ни от кого не зависит.

Глава 3
Ава

Лондон, сентябрь 1858

До кладбища Боу Ава добиралась целый час под палящим солнцем. Обычно её радовала суета на улицах, но сегодня её восторг поутих. Даже перевернувшийся омнибус и его несчастные брыкающиеся лошади удостоились лишь беглого взгляда, хотя вокруг тут же собралась толпа зевак, дающих бесполезные советы. Может, это из-за слов Виолетты об исчезновениях? Или действительно, как говорят люди, комета насылала на Лондон проклятие?

Ава протянула лишние полпенса девочке, продающей букеты на Майлэнд. Девчушка поспешила убраться прочь с ликованием на лице, и Ава свернула в проулок, который вёл к кладбищу, мимо приюта. Она прошла через ворота, вдыхая знакомый запах свежевскопанной земли и влажной зелени, который она помнила с раннего детства, и по утоптанной тропинке дошла до могилы матери.

Ава склонилась над плитой, положила цветы, и в эту секунду она отчаянно пожелала не быть дочерью своей матери.

Она тут же раскаялась в своих мыслях. Её мать была святой женщиной, которая в кровь истёрла пальцы, работая портнихой, пока не случилась холера. Через несколько дней мама умерла мучительной, разъедающей изнутри смертью. Последним словом, которое она произнесла, было имя дочери.

Слёзы раскаяния выступили на глазах Авы, и она яростно заморгала, чтобы смахнуть их. Она наклонилась и провела пальцем по знакомым словам.

В память об Элси Джун Суинделтон

Любимой матери Авы и жене Билла

Ты навсегда в нашей памяти

1829–1848

Девочка прошептала:

– Прости, мама.

Ава отдала бы всё что угодно, чтобы вместо холодного камня почувствовать теплоту её рук, услышать её голос.

Хорошо, что мама не видела то создание, которому она подарила жизнь, – эту напыщенную, самовлюблённую девчонку, не знающую благородства и благодарности, которая не понимала, что все эти повседневные заботы и есть обычная жизнь женщины. Девочку, которая никак не хотела смириться с тем, что ей надо вести такую же жизнь, как и тысячи других девочек.

Но что поделать, если посвятить свою жизнь шитью и домашним заботам казалось глупостью.

Пока Ава стояла перед надгробием, внезапно почувствовала, как всё её тело содрогнулось. Раскат грома? От трескучего разряда в воздухе девочка покрылась гусиной кожей. В глазах зарябило от того, что вокруг замерцали яркие искорки. Должно быть, приближалась гроза и творила такое со светом. Трудно сказать наверняка.

Что-то со свистом пролетело мимо её головы, и Ава, вскрикнув, отпрыгнула в сторону. На соседнее надгробие уселся ястреб и насмешливо уставился на неё чёрными глазами-бусинками. Ава облегчённо выдохнула и отняла руки от груди. Ястреб! Нечасто их можно увидеть в самом центре Лондона. Может, он улетел из магазина, где можно купить любое животное, какое только вздумается, или из зверинца. Какой же он красавец – точёный изогнутый клюв и блестящие перья!

Раздался гулкий свист, и в грудь птицы впилась стрела. Ава в ужасе закричала, когда на неё посыпались обагрённые кровью перья. Ястреб окровавленным комком повалился на землю. Кто сотворил такое? Кладбище было священным местом, кому бы пришло в голову охотиться здесь?

Ава попятилась, машинально протягивая руку, чтобы опереться на знакомый камень, но рука ухватилась за пустоту. Должно быть, она просчиталась и отошла не туда. Ава обернулась в поисках могилы своей матери.

Но её там не было.

Кладбище исчезло. Ава стояла в мрачном густом лесу, и к ней приближалась высокая бледная фигура. На мужчине был кожаный плащ, а его лицо было покрыто листьями и колючками. Нет, это борода. При слабом свете глаза обманывали. Девочка не могла отвести взгляда от мужчины. Он был и человеком, и деревом одновременно – громадная фигура с яростно пылающими глазами. Его кожа отсвечивала в темноте.

Он уверенно шёл прямо на Аву, и она попятилась, в горле у неё пересохло. Он смотрел прямо на неё.

– Отойди от моих крыльев или я растопчу тебя, козявка!

Бледной рукой он отшвырнул Аву в сторону, как будто она было веточкой. Девочка споткнулась и упала, когда он вынул нож из кожаных ножен на боку и наклонился, чтобы подобрать птицу. Он держал её за кончик роскошных золотистых с тёмными крапинками крыльев, таких длинных, что даже ему приходилось высоко держать руку, чтобы поднять тело над землёй. Один взмах, второй. Отточенными движениями он отделил крылья от обременявшего их тела. Обезображенная птица упала на землю, и охотник поднял над головой свой трофей, и его лицо исказилось гримасой яростного торжества, пока он смотрел, как кровь стекает вниз.

– Я получу свои крылья, Малайка! – прорычал он.

Внутри Авы всё сжалось от ужаса. Мужчина улыбнулся чему-то прямо над её головой и прикрепил крылья к своему ремню. Теперь Аве было отчётливо видно, что его одеяние, которое она в полумраке приняла за плащ, на самом деле было юбкой из перьев. Они трепетали и шуршали на ходу. На некоторых ещё хорошо были видны совсем свежие розовые пятна, на других кровь запеклась и потемнела. На его поясе были только крылья – никаких тел, никакой плоти. Что же это за охотник? Каким безумцем надо быть, чтобы убивать птиц ради одних крыльев? Да любой уважающий себя мясник тут же утащил бы эту упитанную тушку в Лондон, чтобы продать страждущим толпам.

Его улыбка была ужасающей, а зубы – жёлтыми, как у хищника. Он вскинул вверх сжатый кулак, обнажая налитые мышцы и вздувшиеся вены на руке. Охотник круто развернулся на месте, взмахнув перьями, и направился в ту сторону, откуда пришёл.

Ава отрывисто дышала, страх и ужас мёртвой хваткой вцепились в беззащитную девочку. Надо выбираться отсюда. Она силой заставила себя подняться, смахнув с юбки капли росы с влажной земли. Где она? Ава огляделась. Деревья росли так плотно, что свет едва пробивался сквозь них. Стояла гробовая тишина, слышалось только слабое шуршание листьев за спиной.

Но ведь не было даже слабого дуновения ветерка.

И тут сам лес заговорил:

– Лютодел крыльежаждущий! Чреводушие твоё тленом подёрнуто, и скорбь с гневом пылают в жилах моих!

Из-за стволов деревьев выступил крылатый человек, вскинув руки к небу. Это был широкоплечий тёмнокожий мужчина с растрёпанными седыми волосами и гигантскими крыльями, свисающими за спиной. Он завис над Авой всего на несколько мгновений, но казалось, что он стоит там целую вечность. Лицо его было спокойным и печальным. Ава поняла, почему приняла его за лес: казалось, что он был его первоосновой, самой природой, из другого мира. При этом в его присутствии не бросало в дрожь, как от жуткого охотника. Он взмахнул крыльями и взмыл вверх.

Ава бросилась на землю и прикрыла голову руками. Вокруг неё бушевал ветер. От мокрой земли намокла юбка, влага успела пропитать даже чулки, но девочке было всё равно. Она дрожала от дикого восторга, который отгонял прочь все тревоги и волнения текущего дня. Ава оказалась в новом и неизведанном мире, и ей тут нравилось.

– Живая там, крошка? Лови-лови смертушку, доловишься.

Ава открыла глаза и заморгала. На неё сверху смотрела женщина. Её лицо под потрёпанным чепцом сплошь было покрыто морщинами, как старое тесто.

– Коль лежать с мёртвыми, так мёртвой и станешь. Могильный холод доберётся до твоих косточек, попомни мои слова.

Голос женщины звучал очень гулко, как будто она была где-то далеко. У Авы зуб на зуб не попадал от холода. Где она очутилась? Ава обернулась, ожидая увидеть охотника, приближающегося к ней, но девочка снова была на кладбище. Правда, страх и неожиданная радость не улетучились. Ава вернулась в изведанное, где каждый шаг был ей знаком, и почему-то от этого стало ещё горше. Радость спасения была отравлена тупым разочарованием.

Она что, сходит с ума? От этой мысли Аве стало не по себе. Какая ужасная судьба – провести остаток дней в психлечебнице среди лунатиков и полоумных. Но в её семье не было сумасшедших, а говорят, это передаётся по наследству.

Её похитили? Может, это и испытывают похищенные люди? Правда, ей не доводилось разговаривать с теми, кто такое пережил, но и о том диком странном мире она тоже ничего не слышала.

Что-то жёсткое и холодное больно впилось ей в бок. Она опёрлась на замшелый камень и приподнялась. На руки лучше не смотреть – грязные, пыльные и всё время чешутся. К одной прилипло пропитанное кровью перо. Ава отлепила его, поморщившись при виде крови. И тут же резко подскочила, потому что в голову ей пришла ужасная мысль. Она что, лежит на могиле?

Слава создателю, это была не могила, а просто старое надгробие. Чья-то несчастная позабытая душа. Ава вытерла кровь с руки.

Пожилая женщина не сводила с неё внимательного взгляда.

– Семейная могила? – спросила она, прищурившись, и махнула рукой в сторону надгробия, на котором лежала Ава.

– 1-8-4-8. Это был холерный год. Не могу разглядеть остальное.

Ава механически посмотрела туда, куда указывала женщина.

– Моя мать умерла в этой холере, но это не… – начала девочка и осеклась, не отводя взгляда от камня. Эта надпись… этого не может быть. Ава наклонилась и отёрла камень, не заботясь о том, что от засохшей грязи её руки становились ещё грязнее. Это невозможно.

На надгробном камне было написано:

В память об усопшей Элси Джун Суинделтон

Любимой матери Джона и жене Силаса

Ты навсегда в нашей памяти

1829–1848

Глава 4
Ава

Лондон, сентябрь 1858

Ава развернулась и побрела прочь с кладбища. Она шла, ничего не видя перед собой, пока не добралась до рынка Майлэнд, где между субботними торговыми палатками шныряли чистильщики обуви, поэты и уличные торговцы.

Сквозь всеобщий гомон до девочки донёсся голос:

– Утречко, юная леди! А как же кофе?

Обычно Ава останавливалась у Фрэнка, чтобы выпить чашечку горького напитка с ломтиком хлеба, испечённого его женой, но сегодня она покачала головой.

Фрэнк крикнул ей вслед:

– Разбиваешь моё сердце на куски, дорогуша! Ты же не пойдёшь к тому прощелыге через дорогу? У него не хлеб, а кислятина, и не кофе, а помои, в которые он накидал булыжников!

Его конкурент зычно ответил:

– Фрэнк, стряпня твоей жены – вот настоящие булыжники!

Оба мужчины весело переругивались. В другое время Ава обязательно задержалась бы, чтобы послушать перебранку, и делано повозмущалась бы приставаниям толпы беспризорников, которые выклянчивали монеты у прохожих.

Девочка понемногу отходила от того, что произошло на кладбище. Она до сих пор под кожей ощущала трепет от присутствия в том мрачном, не похожем ни на что мире. И откуда взялась другая могила её матери, на которой почему-то написаны другие имена. Почему её имя и имя отца стёрли, заменив их какими-то непонятными Джоном и Силасом. Видимо, кто-то решил коренным образом изменить жизнь Элси Суинделтон и парочку других жизней в придачу. Какой в этом прок? Должно быть, она ошиблась.

Ава свернула на Бишопсгейт, протолкалась сквозь толпу к своему дому и вставила ключ в замок.

Когда дверь открылась, ей в нос ударил запах карболового мыла и пекущегося хлеба. Девочка облегчённо выдохнула, словно она вернулась домой после долгого изнурительного путешествия, а не с обычной прогулки, которая повторялась каждые выходные. Ава стянула чепчик и опёрлась на стену прихожей, прикрыв глаза.

– Ава, ты принесла овощи и мясо?

Только не это. Как она могла забыть! Девочка открыла глаза и тут же встретилась с вопросительным взглядом строгих тёмных глаз Виолетты.

– Прости, я забыла. Я сейчас вернусь и всё куплю.

Ава с усилием выпрямилась, но экономка обеспокоенно прикоснулась к её руке:

– Ава, посмотри на меня. Что там случилось? Ты что-то видела?

Девочка попыталась рассмеяться:

– Да ничего особенного. Так, ерунда. Не стоит и говорить. Правда.

– Настолько ерунда, что ты даже забыла о том, что без труда выполняла до этого каждую субботу? – Виолетта иронически приподняла бровь.

Ава помедлила. Одна часть души стремилась, как в детстве, выложить всё, другая – призывала делать вид, что последних двух часов её жизни никогда не было.

Что произошло на кладбище? Привиделись ли ей охотник и крылатый человек? И почему там очутилась надгробная плита с именем её матери? Неужели те, кого она любила, кому доверяла, всю жизнь обманывали её? Может, она просто сходит с ума?

Ава подняла голову и посмотрела прямо в глаза экономки. Её аккуратный пробор делил чёрные жёсткие волосы на две равные половинки, прикрытые чепцом. Она посмотрела на её гладкие смуглые щёки и вопросительно выгнутую бровь. Милое лицо, которое она видела каждый день.

Ава затараторила:

– Сегодня на могиле мамы я видела странные вещи. – Нет, не стоит рассказывать Виолетте о странном видении. У неё внутри всё сжималось от одной мысли об этом. – Я… Я споткнулась и упала на старое надгробие, недалеко от маминой могилы. И на нём было мамино имя и те же даты. Но имена её ребёнка и мужа… – Она с трудом могла продолжать. – Были другими.

Виолетта небрежно фыркнула:

– Наверное, каменщик просто ошибся и выбросил плиту. Заново отполировать её и выбить имена обошлось бы дороже, чем взять новую плиту. – Она похлопала Аву по плечу: – Другого объяснения и быть не может.

Аве показалось или действительно возникла небольшая заминка, прежде чем Виолетта ответила?

– Но там было имя мальчика. Ничего себе ошибочка.

– Каменщик, должно быть, надрался и перепутал две семьи. Неудивительно, что он никому об этом не сказал.

– Скажи честно, под тем камнем действительно покоится моя мама? – Ава говорила громче, чем рассчитывала.

– Ава, это мисс Басс учит тебя кричать на Виолетту, как какая-нибудь торговка рыбой?

Ава резко обернулась и увидела отца, стоявшего в холле и глядевшего на дочь и экономку поверх очков. Он не был груб, но всё равно Ава зарделась. Слова сами сорвались с её языка:

– Отец, если ты не заметил, то вопрос очень серьёзный: покоится ли моя мать под той могилой, что я навещаю всю свою жизнь?

Часовщик снял очки. Он долго тёр стекла, моргая подслеповатыми глазами. Тишина, как стеклянный купол, накрыла маленькую комнату. Отец первым нарушил её:

– Милая, ты, должно быть, перегрелась. Пожалуй, тебе стоит отдохнуть. Твоё излишнее волнение кажется немного… неуместным. – Голос часовщика был спокойным, но подергивание нижней челюсти и складка между бровями выдавали истинные чувства. Внутри у него всё клокотало так же, как и у его дочери. Уж она-то знала, как тикает, позвякивает и дышит организм этого родного человека, который заботился о ней всю жизнь. Может, она правда волнуется из-за пустяков? Просто сама напридумывала себе что-то.

Но как ещё это можно понимать? Ава в упор посмотрела на отца, и когда заговорила, то не узнала свой собственный голос.

– Так же неуместно, как и узнать, что те, кого ты так любила, лгали тебе всю жизнь.

Виолетта громко ахнула.

– Я не позволю своей дочери разговаривать со мной в таком тоне. Это недопустимо. – Отец повысил голос, чего никогда не позволял себе. Как бы воинственно ни была настроена Ава, но это немного остудило её пыл.

– Мистер Бейли, я…

– Не сейчас, Виолетта, прошу. – На щеках отца вспыхнули красные пятна. – Ава, мне кажется, что я слишком загрузил тебя работой. Остаток дня можешь провести, как тебе хочется. И ни слова больше об этом.

– Мистер Бейли, мне кажется, вы должны признать…

– Виолетта, не вмешивайся! – В голосе часовщика прозвучали стальные нотки. Он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, прежде чем снова открыть их. – Ава, ты немного не в себе. Я не буду продолжать этот разговор, пока ты снова не станешь прежней.

Тишина звенела, как натянутая тетива. Виолетта сделала шаг в сторону отца и мягко положила ладонь на его руку, отводя мужчину в сторону. Экономка что-то прошептала ему на ухо, но так тихо, что девочка не разобрала ни слова. Отец покачал головой, но Виолетта продолжала шептать, несмотря на то что он качал головой ещё настойчивее. Билл заговорил чуть громче.

– Нет, Виолетта! – снова что-то невнятное, а потом девочка расслышала: – Я не хочу потерять также и свою дочь!

Виолетте пришлось тоже повысить голос, но и теперь до Авы доносились лишь отдельные слова. Они ничего не значили для неё, но это и не важно. Девочка услышала одно, но зато очень важное слово.

Виолетта произнесла: «Малайка».

Именно это имя выкрикивал охотник. Имя того крылатого человека.

От одного этого слова жизнь Авы медленно, потрескивая, подобно огромному фрегату в бухте, развернулась и взяла курс в открытое море. Пути назад не было.

Уже не важно, уговорит Виолетта отца или нет. Ава знала, что то, что она видела, было правдой, а вся её прошлая жизнь – сплошным обманом.

Её настоящая жизнь пряталась где-то там, и никто другой не принесёт её на блюдечке.

Ава хотела судьбоносных перемен, и вот они случились.

Глава 5
Джек

Донлон

Железнодорожная станция расположилась у подножия холма, на котором стоял Дворец времени. Джеку потребовалось добрых десять минут, чтобы пройти вдоль реки и подняться вверх по склону туда, где раскинулись Парк времени, дворец и обсерватория. Золотые купола дворца и гигантская бледная сфера обсерватории величественно возвышались над розовой стеной, которая окружала оба здания.

Мальчик остановился. Он уже бывал во Дворце времени, но это было давно. У него сохранились смутные воспоминания из детства, когда он приходил сюда со своим отцом – вряд ли для чего-то хорошего, – прежде чем отец оставил его в приюте для подкидышей. Он едва помнил что-то, кроме слишком розовых каменных стен и сверкающих куполов – словно в магической цитадели. Джек поправил воротничок новенькой накрахмаленной рубашки и пригладил волосы. Хорошо, что сегодня он постарался выглядеть с иголочки. От этого даже его походка стала более уверенной, как будто люди вокруг станут относиться к нему по-другому.

Джек глубоко вдохнул и решительно направился к дворцу. Розовый камень, из которого были выстроены стены, добывали на территории поместья, принадлежащего семейству Монтегю. Им принадлежали две крупнейшие шахты в Донлоне по добыче розового камня и ещё более редкого металла – солнечника, из которого были сделаны все дворцовые времяловы.

Рядом с дворцом, на самой вершине холма, возвышалась величественная обсерватория Монтегю – старейшая в Донлоне. Отсюда можно было увидеть пути звёзд: здесь билось сердце империи леди Монтегю, королевы времени, которую часто называли Леди Время или просто Леди. Отсюда она смотрела в ночное небо, зная, что именно здесь пересекаются пути времени и пространства. Ибо она управляла временем, правила им с незапамятных времён и питалась очищенными минутами, которые попадали во времяловы.

Но с тех пор, как королева обратилась к тьме, донлонцы избегали приходить сюда.

Джеку тоже не стоило здесь появляться, но что поделать. Нужно просто поскорее выполнить просьбу и исчезнуть. Он остановился перед стражами и поднял письмо повыше.

– У меня сообщение для мистера Руперта Буенавентура.

Один из охранников потянулся к письму, но Джек отдернул руку.

– У меня есть указание передать это ему лично в руки.

Страж окинул Джека презрительным взглядом и фыркнул:

– Парень, а ты в этом уверен?

В голове Джека громко зазвучал тревожный колокольчик. Мысленно он проклинал сестру Беатрис. Он выпрямился во весь свой небольшой рост, чтобы казаться более решительным, и сказал:

– Да. Совершенно.

Страж пожал плечами:

– Ну, раз так.

Он обернулся и махнул рукой другому стражу, стоявшему в глубине двора возле обсерватории, издалека похожему на оловянного солдатика. Тот ответил ему несколькими жестами.

Первый охранник снова обернулся к Джеку:

– Стой здесь.

Мальчик подождал, пока от обсерватории не отделилась маленькая фигурка и не направилась к ним. Фигура быстро приближалась, вскоре стало видно, что это мужчина с длинными чёрными волосами, одетый в пурпурное бархатное пальто. Его шея была обмотана зелёным шарфом. Джек внезапно почувствовал укол лёгкого беспокойства, а письмо, которое он сжимал в руке, намокло от пота. Мальчик нервно вытер ладони о брюки. Джек, главное, не паникуй! Нужно всего лишь отдать письмо и уйти. Он вдруг показался себе сверчком в бутылке, готовым в любую минуту сорваться с места. И кто? Он! Почти шестнадцатилетний мужчина. А навстречу ему уверенной походкой шёл просто другой человек, который, судя по одежде, был очень высокого мнения о себе.

Охранник отворил одну створку ворот и махнул, чтобы Джек сделал шаг внутрь. Мальчик подчинился и протянул руку с письмом, но мужчина не обратил на это внимания и протянул Джеку руку для рукопожатия:

– Руперт Буенавентура. У тебя для меня письмо?

Джек неохотно пожал протянутую руку.

– Это от сестры Уайзтри из приюта для подкидышей.

Мужчина приветливо сжал ладонь мальчика, но взгляд у него был колючим.

– Откуда? Сестра Уайзтри? – Он взял письмо, но не распечатал. – Куда девались мои манеры? Пошли в обсерваторию, сынок. Как тебя зовут?

Джек помедлил. Он не хотел называть своего имени. И не хотел никуда идти с этим человеком. Всё, чего ему хотелось, так это поскорее уйти и чтобы его тут же забыли в этом месте. Но Руперт, доброжелательно улыбаясь, смотрел на него, ожидая ответа, и мальчик вдруг почувствовал, что все его ощущения притупились. Он пришёл сюда ради сестры Уайзтри, а уж она бы не стала просить его о чём-то, что могло таить опасность.

– Джек Суинделтон, – представился мальчик.

– Ну что ж, пошли со мной, Джек, придётся подождать, пока я прочту письмо и напишу ответ. Уверен, что ей требуется ответ.

Джека застигли врасплох. Он пристыженно кивнул. Руперт направился к обсерватории, и мальчик поплёлся следом. Мужчина по пути болтал и задавал кучу вопросов, на которые Джек старался отвечать односложно. Он всем сердцем хотел поскорее покончить со всем этим. Дышать стало трудно, сердце бешено колотилось так, словно Джек действительно бежал.

Когда они добрались до здания, Руперт сказал ему ждать в прихожей и скрылся из виду.

Время вдруг сгустилось вокруг Джека, и он почувствовал, что покидает своё тело, как будто кто-то другой занял его место, а мальчик смотрит на него со стороны. Зря он согласился прийти сюда.

Руперт вернулся, и Джек рухнул в собственное тело, изо всех сил стремясь убраться отсюда как можно скорее. Он вскочил на ноги как раз в тот момент, когда мужчина достал из кармана маленькое золотистое устройство. Лёгким движением Руперт направил его воронку в лицо Джека.

Джек увернулся, его тело было гибким и быстрым. Машинка зажужжала, и силы покинули мальчика. Казалось, что он просто марионетка, а кукольник разом перерезал все ниточки. Мальчик рухнул на пол всем телом и душой. Высокий, противный визг наполнил комнату, и всё вокруг потускнело.

Мальчик цеплялся за воздух, но ухватиться было не за что. Вокруг было сплошное ничто. Это и есть смерть? Но нет, смерть – это завершение цикла. Смерть наступает в конце жизни.

А то, что происходило сейчас, происходило вне жизни. Тут было абсолютное ничто. Не было света, запахов, звуков, ощущений. Бездна.

Джек видел собственное тело, но ничего не чувствовал. Он видел, как его руки, прижатые к бокам, бледнели, и ничего не чувствовал. Кожа не ощущала ни движения воздуха, ни тепла, ни холода. Шею не жал новенький воротник, а ноги больше не чувствовали, что он уже вырос из своих единственных приличных туфель. Не чувствовалось притяжения земли, которое удерживало тело на земле. Если он и дышал, то не чувствовал, как воздух наполняет лёгкие. Ни единого вдоха, ни единого выдоха.

До этого момента он не понимал, что всё вокруг него дышит; не слышал, что у мира тоже есть сердце, пока его не выкинуло из него.

Царила безрадостная тишина. Это не было похоже на умиротворяющее молчание реки, горы или леса. Просто все чувства внутри Джека грубо, резко подавили.

Так всё и было. Он старался припомнить слова, но они медленно ворочались в его сознании. Джек не мог уловить их смысла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду комета Донати. Названа в честь Джованни Донати, впервые заметившего её 2 июня 1858 г.

Вернуться