Ирина Габба
На роду написано

Введение

Село Ольховка в 1967 году располагалось слишком близко к реке – и кто придумал стоить дома почти на берегу Озерков. Видать первые поселенцы и думать не думали, что в один обычный год воды в начале весны станет так много, что она решит затопить дома, сараи и колхозные угодья. Для сельских новость о том, что Озерки разольются, была не новой. Глава Семен Силантиевич уже в прошлом году настаивал на том, чтобы перебраться берегом выше, но заявление его районными властями всерьез воспринято не было. Невидаль какая – рассуждали и местные. Никогда река и намека не давала на то, что может выйти из берегов. Ровно до тех пор, пока не случилось это самое событие – воды везде стало ровно по колено, а вот подходящими сапогами владели не все.

– А я вас предупреждал! Предупреждал! – кричал Семен Силантиевич, проходя по центральной улице села в своих высоких болотниках. – Говорил же, что потопит тут все! Говорил!

– Ну говорил! Говорил! – выкрикнула, передразнивая мужчину, из окна своего дома сварливая Евдокия. – Лучше надо было говорить! Эх, ты…

– Ты-то чего кричишь? – обратился к ней возмущенный глава. – Дом высокий у тебя, воды поди нет в нем! Так что не кричи! Раскричалась тут!

– А сарай-то затопило! Сарай-то в воде! – продолжала вопить старушка.

– Ну и хорошо! Так тебе и надо! – громко произнес Семен Силантиевич, махнул рукой и побрел дальше по улице, бормоча, – молодых хоть в дом пустишь, изверг-баба, а то живут как скотина какая-то.

– Тьфу на тебя, тьфу! – не успокаивалась Евдокия. – Глава еще называется!

– Мама, успокойся уже, не кричи, – пытался утихомирить старушку Антип, закрывая окно. – Дети ведь только уснули.

– А зачем спать в такое время? Никак не пойму! – продолжала негодовать хозяйка дома, проходя мимо внука с внучкой. – Ночью надо спать.

– Маленькие они еще, вот и спят, – решительно ответила ей Нина, заботливо поправляя одеяло детей.

– В своем же доме и слова уже вставить не могу, – вполголоса, но все так же ворчливо произнесла старушка, выходя на кухню.

– Антип, – шепотом подозвала мужа Нина, кивая в сторону свекрови, – и сколько нам это терпеть еще?

– Ну пока вода не уйдет, – пожал плечами мужчина.

В хорошее время, когда река не покидала родного места, молодые тоже не покидали свой маленький домишко, больше похожий на сарай, чем на полноценное жилище. Строение находилось во дворе и раньше использовалось для зимовки домашних пчел. Было вырублено из дерева, имело небольшую печь и казалось Антипу с Ниной единственным убежищем, способным хоть на какое-то время ограждать их от назойливой и вездесущей старухи. Тесно, холодно, неуютно – зато чуть подальше от Евдокии, которая на дух не переносила детские крики и переселила молодых как только Нина родила первенца.

Малыш был крепким, ел хорошо, спал вдоволь. Но зима в ту пору выдалась лютая. И сколько бы Антип ни топил печку, теплее не становилось. Трехмесячный мальчуган заболел. Да так, что огнем горел и кашлял без остановки. Родители как могли лечили его травами и всем подручным. Но к моменту, когда до них добрался районный врач, малышу совсем стало плохо. Вердикт был один – легкие сильно шумят, мокроту не вытащить, ребенок скоро умрет. "Половину сердца тогда выдернули из моей груди" – часто признавалась потом Нина. Убитая горем молодая мать понимала, что именно нежелание свекрови принять ее в семью и привело к гибели первенца – как можно растить ребенка в сарае. Антип тогда тоже сник, но перечить матери не мог. По рассказам старушки, бесстрашно рожавшей и отважно воспитывающей детей в военное время, родители сами виноваты – недосмотрели. Нина тогда пообещала себе, что обязательно покинет это место и эту старуху. С мужем или без него, но она это сделает.

Глава 1. Молодым волю подавай

Сельское собрание было делом привычным. Но не в этот раз. Люди добирались до клуба как могли – уровень воды хоть и упал немного, но нисколько не облегчил им жизнь. Местами грязь была настолько непроходимой, что в нее пришлось бросить немало деревяшек, штакетников и лавок. В ход шли даже небольшие деревья и кустарники. Все жили надеждой – Озерки убывают, и скоро жизнь повернет в привычное русло. Как стало известно еще до собрания, власти все же разрешили всему селу перебраться выше. Приезжали, осматривали степень затопления, делали прогнозы на следующий год. Они оказались спорными. Но дабы перестраховаться и снять с себя груз ответственности, чиновники порешали, чтобы каждый сельчанин принял о переезде самостоятельное решение. Все это и было озвучено Семеном Силантиевичем перед пришедшими на собрание жителями. Переезд планировался вместе с домом и имуществом. Жилище необходимо было разобрать, перенести на новое место и собрать. Помощь от главы тоже полагалась – ремонт ветхих частей домов, не переживших переезд, власть брала на себя. Но не больше пятидесяти процентов от одного жилища. Как оценивать этот процент, власти не объяснили, "добродушно" перекинув это бремя на Семена Силантиевича.

– А я переезжать не буду! – закричал кто-то из толпы.

– И я не буду! – поддержал мужчина где-то в углу.

– Почему? Почему не хотите? – глава не мог скрыть удивления.

– У меня мужа, к примеру, нет, – возмутилась одна из женщин. – Кто мне дом разберет и заново соберет, а?

– Этот вопрос мы решим, – начал успокаивать ее Семен Силантиевич. – Переезжать будем по очереди, дом за домом, двор за двором. Начнем с улицы, которая находится ближе всех к Озеркам.

– А у меня крыша ветхая, если ее разобрать, потом точно не собрать будет! – выкрикнул мужчина из середины толпы.

– Ничего страшного, с крышей поможем обязательно, – говоря это, глава был не совсем уверен в своих словах, но желал, чтобы люди приняли решение о перемене места единогласно.

– Тогда перееду, так и быть уж, – с одолжением согласился мужчина. – Раз крышу новую обещают.

– А у меня сенцы прохудились! – выкрикнул еще кто-то.

– Конечно! Все посмотрим, оценим, возместим, – уверил его представитель власти.

– Хитрые какие! Смотри-ка на них! – собрание не обошлось без Евдокии. – Дармоеды!

– Евдокия, ругаться дома будешь! Здесь даже не думай начинать! – поставил ее на место глава.

После объявления голосования и подсчета рук стало понятно, что село разделилось – одна часть была готова двинуться с места, другая – нет. Это, конечно, совсем не удовлетворило Семена Силантиевича, ведь переезд станет возможным только при готовности к перемене места как минимум семидесяти пяти процентов населения. Дав односельчанам еще одну неделю на размышления, глава распустил собрание.

– И что решили? – спросила Нина у мужа, не успел тот войти в дом.

– Что? Что? – перебила ее свекровь. – Кто-то хочет переезжать, а кто-то нет.

– А почему не хотят-то?

– Дураки потому что! – озвучила свое мнение Евдокия и устало рухнула на лавку.

– А мы-то что будем делать? – еще не поняла Нина.

– Переезжать, конечно, – уверенно ответит ей муж.

– Ну слава богу.

– Бога-то к чему вспомнила вдруг? – усмехнулась старушка.

– Мам, – перебил ее Антип, – может попросим у главы добавить нам материала?

– Для чего это? – Евдокия нахмурилась и пристально посмотрела на сына.

– Еще комнатку пристроим, и не тесно будет в новом доме.

– Вы там собираетесь со мной, что ли, жить? – по лицу старушки видно было, что эта новость ей явно не по душе.

– Ну да, – неуверенно ответил Антип.

– Ни за что! Ни за что на свете я с вами жить не буду! – начала размахивать руками хозяйка дома.

– Нам наш домик тоже перевозить на новое место? – спросила удивленно Нина, поглядывая то на мужа, то на свекровь.

В воздухе повисла тишина. Молчание стало настолько гнетущим, что Антип, не выдержав, вышел во двор. Следом выбежала и Нина. Она давно предлагала мужу уехать из этого села в местность, где их никто не знает, туда, где нет его матери. И сейчас наконец-то увидела в его глазах искорку надежды для себя. Как устала она слышать постоянные упреки со стороны свекрови, что она сирота, брошенка и никому не нужна, кроме ее сына. Насытилась молодая женщина и рассказами о том, настолько плохими были ее родители и братья. Прошло всего пять лет со дня смерти матери и отца, а все в селе напоминало о них. Кардинальная перемена места – то, о чем мечтала Нина все эти годы. Но, оставшись одна, она не хотела докучать братьям и их семьям, а потом в своих чувствах ей признался Антип – самый скромный сельский парнишка. Смущаясь и робея перед ней, он каждый день приходил к ее осиротевшему дому и спрашивал, чем ей помочь. А дел было много, особенно тех, с которыми хрупкой девушке справиться сложно. Так и прикипели друг к другу. Не чувствовала она к нему огромной любви и какой-то необъемлемой страсти, но была безмерно благодарна за помощь и поддержку, которую Антип оказал ей в самый непростой период жизни.

Оттого ночами юноша часто спрашивал у нее: "Любишь ли ты меня?" А Нина молчала в ответ, не зная, что ответить. Говорить "да" стеснялась, да и не была уверена. Ответить "нет" считала неправильным. Он стал ее единственной опорой, поэтому расстраивать его или огорчать ей совсем не хотелось. Братья разъехались по другим селам и городам, она вышла замуж – родительский дом опустел. Ветхая избушка быстро превратилась в труху и отошла сельскому совету. На ее месте тут же возвели барак для вновь прибывших колхозников. А Нина и не подозревала, что крик первенца станет настолько невыносимым для ушей ее свекрови, что та быстренько переселит их в бывший пчелиный домик. Приняла она это смиренно, поскольку видела, что Антип не перечит капризам матери. В открытую Нина никогда не враждовала с Евдокией, все выговаривая мужу. Он же надеялся, что время все исправит и настанет час, когда в их доме поселятся мир и покой. Но проходило время, а ничего не менялось. Характер матери становился все несноснее. Тяжело было ей угодить, чем-то порадовать, смягчить. Вспышки родительского гнева Антип часто объяснял тяжелыми военными годами, которые пришлось пережить его матери, оставшись без мужа и поднимая детей в одиночку. Нина же часто сравнивала свекровь со своей покойной матушкой, которая тоже многое повидала на своем веку, но никогда не повышала голоса на домочадцев.

– Теперь-то ты видишь, что она никогда-никогда меня не примет? – спросила Антипа Нина, тихонько подойдя сзади и обняв его за плечи.

– Вижу, но никак не могу понять. Никак, – сокрушался молодой мужчина, чувствую себя неспособным защитить жену и детей.

– Давай переедем куда-нибудь подальше отсюда? Прошу тебя, – Нина всем телом прижалась к нему.

– А куда?

– Да хоть куда, хоть куда, – она продолжала держать его за плечи.

– Вот так взять и бросить ее я тоже не могу, – начал рассуждать Антип. – Надо хотя бы дом перенести, обустроить в нем все, как было, а потом уже думать, куда податься.

– Хорошо, – вздохнула молодая женщина, понимая, что еще не скоро сможет избавиться от причины ее последних переживаний.

– Потерпишь? – с надеждой в голосе спросил он.

– Конечно, потерплю, – согласила она. – Пять лет терпела и еще немного потерплю. Только обещай, что мы переедем. Обещай.

– Обещаю, – уверенно ответил Антип, развернулся к жене и, улыбаясь, спросил, – пойдем, что ли, терпеть?

– Пойдем, что ли, – вздыхая, проговорила она, не в первый раз смиренно последовав за своим мужем.

Как только Озерки освободили село, а земля начала понемногу подсыхать, было объявлено о втором собрании и голосовании. На этот раз желающих переехать повыше было куда больше. По подсчетам голосов согласных оказалось около восьмидесяти процентов. Упирающихся же Семен Силантиевич предупредил, что чем позже они решатся перенести свои дома, тем хуже участок им достанется на новом месте. Работа закипела. Ту семью, чье жилище готовилось к сносу и восстановлению, обязательно нужно было приютить. Для этого сначала спрашивали добровольцев, а когда те закончились, гостеприимных назначали принудительно – не спать же людям на улице, пока их дом разбирают. Каких только страстей не случалось в ту пору. Мужики, как коты по весне, начинали делить территорию. Бабы никак не могли разобраться, кому принадлежит кухня – две хозяйки в доме стали настоящим адом друг для друга. А бывало и такое, когда муж жену мог "перепутать" и лечь не к своей пассии. Вот шум-то тогда поднимался, на все село. Драка начиналась такая, что очевидцы боялись вмешиваться. В ход шли вилы, лопаты и даже топоры. Только глава мог разнять рассвирепевших. А в тот период делать ему это приходилось часто. Чудом обошлось без серьезных жертв. Врача из района вызывать не пришлось.

Переезд занял без малого семь месяцев – с апреля по октябрь. На старом месте осталось двеннадцать дворов самых упертых. На всякий случай для них местными жителями была оборудована небольшая дамба. Но Семен Силантиевич предупредил оставшихся, что в случае серьезного наводнения она, конечно же, не спасет ни людей, ни их имущество. В основном покидать засиженное место не хотели старики, наивно полагая, что не каждую весну Озерки станут наводнять их – никогда не наводняли и дальше не будут. Глава махнул рукой, понимая, что переубеждать людей не имеет смысла, но пообещал – если вода все же придет снова, он обязательно поможет им переехать.

Много плодовых деревьев осталось на старом месте. И огороды люди засадили на прежних участках. Верхние-то не вспаханные, не готовые. Новые улицы Ольховки располагались практичнее – было несколько переулков. Раньше село было вытянутым, состояло из одной длинной улицы и нескольких домов на отшибе, а сейчас по своему периметру больше напоминало квадрат. Новая планировка Ольховки строго согласовывалась с властями из района, была ими утверждена и подписана. Чиновники никак не могли решить, где будет располагаться перестроенный колхоз. Так и не придя к единому мнению по окончанию пастбищного сезона, всю скотину пришлось перегнать в соседнее село, разместив поголовье в чужом коллективном хозяйстве. Коровкам пришлось изрядно потесниться. Была идея забить самых немощных и старых, но Семен Силантиевич не позволил.

– Антипушка, а вы когда свой барак перенесете-то? – спросила как-то Евдокия сына, видя, что тот не торопится разбирать ветхий домишко.

– Никогда мам, никогда, – многозначительно ответил он, с улыбкой поглядывая на жену и детей.

– Как это никогда? Со мной будете жить? – глаза старушки прищурились.

– Нет, Евдокия Якуповна, – Нина так и не научилась называть свекровь мамой. – Мы решили переехать в другое село.

– Это в какое же, интересно?

– Пока точно не знаем, – спокойно ответил Антип. – Говорят, что в километрах, примерно, ста скоро будет строится новый город, а возле этого места есть русская деревня. Такеево вроде. Завтра схожу к главе, поговорю, узнаю.

– Семен Силантиевич тебя ни за что из родного села не выпустит, – уверенно заявила старушка, скрестив на груди руки.

– Это не ему решать, – смело проговорила Нина. – Он мужчина мудрый, поймет.

– Я тоже думаю, что проблем с главой не будет, – поддержал жену Антип.

– Меня одну оставишь, что ли, сынок? – жалобно произнесла Евдокия, внутренне сопротивляясь его решению.

– Ты в родном селе остаешься, мам.

– А нам хочется жить поближе к городу, – добавила Нина, стараясь выражаться мягче и ласковее.

Ругани никому не хотелось. Переезд изрядно измотал Евдокию. Дети, каждый день орущие и наводящие беспорядок, тоже с лихвой надоели ей. На том и порешили – молодым захотелось на волю и удерживать их старушка не стала.

Глава 2. Настенька и Оленька

Семен Силантиевич был удивлен решению Антипа покинуть родную Ольховку. Но узнав о том, что выбором молодой семьи стало село Такеево, поддержал и заверил: совхоз там большой, не чета их колхозу, а значит и рабочие места имеются. Еще для вновь прибывших там построены двухэтажные деревянные бараки с квартирами. Высокие потолки, большие окна и аккуратный кусочек земли под огород. Село когда-то было русским, но со временем отатарилось. Жили в нем также башкиры и марийцы. Уникальное место, по словам Семена Силантиевича, как раз для таких молодых и надежных, как Антип. Мужчина трудолюбивый, семейный, спокойный. Нина была уверена – их ждет новая, интересная жизнь. Она устроится дояркой, муж – скотником, получат квартирку и все наладится. А главное, рядом не будет сварливой и постоянно недовольной свекрови. Евдокия, ворча-ворча, собрала для сына и его семьи некоторое белье, полотенца, посуду и ранним утром проводила до остановки. Осень была теплой, листва золотой, природа, казалось, подбадривала молодых, намекая на то, что все у них получится.

Разместившись в автобусе, Нина первым же делом спросила:

– Тебе не грустно покидать Ольховку?

– Нет, – уверил ее Антип, улыбаясь. – Я же вижу, как тебе не терпится уехать.

– Ну маму твою мы перевезли, настал и наш черед.

– А куда мы едем? – вдруг спросил пятилетний Филатушка, выглядывая в окно.

– Мы едем в другое село, где много-много детишек, – радостно ответила Нина, поцеловав сына в щечку.

– А мне бабушка сказала, что долго мы там не проживем и совсем скоро вернемся к ней, – передала слова Евдокии восьмилетняя Наденька.

– Ну уж нет, – возразила мать.

– Нет, не вернемся, – поддержал ее Антип. – Обживемся, познакомимся с новыми людьми и совсем скоро станем там как свои.

Ни одной знакомой души не было у молодой семьи там, куда они направились. Поэтому преодолев неблизкий путь на двух автобусах и спросив у водителя, где именно находится Такеево, они вышли на нужной остановке и прямиком направились в администрацию села к местному главе. В кабинете сидел глубоких лет старичок, с длинной густой бородой. Не смог Василий Борисович скрыть своего удивления – не каждый день к нему заходили пары с детками и спрашивают о работе и жилье.

– Как вы приехали вот так, наобум?

– Нам глава наш сказал, что работа тут есть и жильем обеспечивают, – ответил Антип, усаживая на стулья жену с детьми.

– Что верно, то верно, – подтвердил его слова Василий Борисович. – Давайте знакомиться.

– Я Антип, моя жена Нина, дети Наденька и Филатка.

– Наденька, ты в каком классе учишься? – обратился к девочке старичок.

– Во втором.

– Большая, большая, – задумался Василий Борисович. – А вот садика-то у нас пока еще нет.

– Не страшно, как-нибудь справимся, – заверила его Нина, поглядывая на сына.

– В совхозе нашем требуются и скотники, и доярки, – усаживаясь на свое место, начал объяснять глава, – но работа нелегкая.

– А в чем сложность? – тут же поинтересовался молодой мужчина.

– Хозяйство большое, работы невпроворот, поголовье нехилое, – перечислял Василий Борисович, а взглянув на Нину, добавил, – такая ты маленькая, худенькая…

– Я справлюсь, справлюсь, – без промедления заверила его молодая мамочка. – Даже не сомневайтесь.

– Ну хорошо. Муж-то твой точно осилит. Вон какой крепкий да высокий…

– А что с жильем? – Нине не терпелось увидеть место, которое им предоставят.

– Ах, верно спрашиваешь, – улыбнулся глава. – Старый я, мысли куда-то летят, многое забываю.

– Говорят, в квартиры какие-то можете поселить? – уточнил у главы Антип.

– Верно говорят, – подтвердил Василий Борисович. – Вот только вода в квартиру заходит, трубы есть, а канализации нет, ведром придется выносить…

– Это совсем не страшно! – Нина не смогла сдержать улыбки. – В своей деревне и такого не видали!

– Тогда пойдемте, покажу.

Бараки действительно оказались деревянными и двухэтажными. Удивительно высокие потолки, отопление в виде широкой трубы по периметру, большая кухня, зал и даже кладовка, которая по проекту должна была быть санузлом, но ввиду отсутствия канализации так ею и не стала. Дети сразу же начали бегать по квартире – им она показалась просторной. В помещении было немного мебели: стол и два стульчика на кухне, кровать и потрепанный шкаф в зале. Даже имелась кое-какая посуда. Нина не ожидала такого – квартирка ей настолько понравилась, что она была готова прыгать и скакать от радости прямо при главе. Еле сдерживая эмоции, молодая женщина не могла дождаться, когда уже Василий Борисович оставит их одних. Надолго он не задержался. Дал молодым день на обживание и привыкание, а на завтра позвал в совхоз – знакомиться с хозяйством и новыми обязанностями. Первым делом старик посоветовал пообщаться с соседями. Ведь именно с ними придется оставлять Филатушку, когда и мать, и отец будут на работе.

В деревянных бараках были и двух, и трехкомнатные квартиры. Глава хотел бы поселить прибывшую семью в жилье побольше, но не смог – не все дома еще были достроены. Но пообещал, что в случае, если детишек прибавится, обязательно предоставит многодетным трехкомнатную квартиру. О пополнении Антип с Ниной не думали – впереди были лишь планы трудиться, привыкать и стараться. На следующий же день Наденьку определили в такеевскую сельскую школу, в которой девочке очень понравилось – крепкое массивное бревенчатое одноэтажное деревянное здание со своим садом и огромным огородом. Именно с него ученики и питались – сами выращивали овощи, собирали их и хранили. Антип с Ниной тоже были довольны. Совхоз превзошел их ожидания. Раза в три он был больше ольховского колхоза и давал работу огромному количеству такеевцев. Годом ранее трудодни были отменены, и заработная плата выдавалась деньгами и натурой. Такое нововведение было как нельзя кстати для молодых, начинающих жизнь с нуля. Через каких-то полгода Нина поняла, что беременна. Новость эта обрадовала Антипа. Он хотел много детишек – минимум пять. В декрет молодая женщина не торопилась выходить, лихо перешагивая на работе через коровьи кормушки, поддерживая руками уже совсем заметный живот.

– Ну куда ты так поскакала-то?! – крикнула ей Леонида, с первых дней во всем помогающая Нине доярка. – Родишь ведь прям тут, на коровьих лепешках!

– Не рожу, рано мне еще!

– Рано не рано, а бегать по кормушкам брось! – чуть ли не кулаком грозилась Леонида.

– Да не кричи ты, а то Антип услышит, – не хотела Нина, чтобы муж застал ее при таком занятии.

– Тебе помочь? Сколько еще коров недоенных у тебя осталось?

– Еще восемь. А у тебя?

– Я-то все, отдоила своих, – устало выдохнула Леонида. – Сейчас и твоих закончим.

Нинина подруга была женщиной крупной, с тяжелой рукой. А муж ее Анатолий, напротив, казался маленьким и щупленьким. У них подрастал Сашка, за которым присматривала бабушка. Непоседливый мальчуган был ровесником Филатки. Они постоянно шкодили вместе. По доброте своей отец Сашки никогда не наказывал его – душа у мужчины переворачивалась от плача или крика любимого наследника. Зато Леонида была строгой донельзя. Дома все и вся подчинялось ей. И как сошлись в дружбе абсолютно разные женщины, Антипу было не понять. Недолюбливал он «злюку», но видел, как она совершенно безвозмездно помогает его жене, подсказывает, прикрывает. С беременностью Нины Леонида часто шутила о том, что неплохо было бы подруге родить девочку – невесту для ее сыночка. И разница в шесть лет ее никак не смущала. Некоторые надежды подруги все же оправдались. Ведь в октябре 1968 года Нина родила девочку, назвав ее Настасьей. Антип сразу же после выписки пошутил, что раз у Наденьки есть подружка, то не помешает и братик для Филатушки. Женщине, только-только ставшей мамой в третий раз, слышать такое было не весело, поэтому она тут же запустила в шутника суповой тарелкой. Ибо нечего шутить над той, у которой болит абсолютно все – роды дались Нине тяжело, и думать еще об одном новорожденном совсем не хотелось.

В тот год отпуск по уходу за ребенком стал еще одним государственным нововведением, правда, неоплачиваемым. Поэтому женщины, как и прежде, не имели возможности подолгу оставаться дома. Самым везучим матерям, которые имели в няньках бабушек и дедушек, было легче. Остальным же приходилось туго. Но соседка-татарка Фануза, уже пенсионерка, убедила Нину, чтобы та, как окрепнет, сразу возвращалась в коровник, а она присмотрит за детишками. Старушка была спокойная, тихая, ни с кем не ругалась, не спорила. Во всем бараке слыла самой добродушной и безобидной. Она понимала: молодым тяжело – кто им поможет. Свое уже отработала. Дети и внуки жили на севере. Одной скучно, минуты растягивались на дни, а с соседскими ребятишками куда веселее. И возраст не чувствуется, и есть ради кого порядок в квартирке наводить. Фануза признавалась, что до появления в ее подъезде Антиповой семьи, она могла не делать уборку неделями – не было ни желания, ни надобности. Старушка заменила Нине маму, а ее детям бабушку. Ту самую, заботливую и ласковую, которой так и не смогла стать Евдокия. Когда Настеньке исполнилось шесть месяцев и она поползла, Нина вернулась на работу. Трудилась она не весь день, ходила только на утреннюю и вечернюю дойку – детки не успевали соскучиться.

Как же Антип по-особенному любил младшенькую! Придет с работы, сразу же на руки ее берет и подкидывает, и подбрасывает, щекочет, смешит. Старшие тоже не были обделены отцовским вниманием – Наденька и Филатушка считали обязательным сесть папе на колени, как только он придет с работы, и рассказывать, как и чем они сегодня занимались. В такие моменты Нина еще больше укреплялась в мыслях о том, что правильно вышла замуж, выбрав в спутники такого заботливого и внимательного мужчину. Но говорить о том, что любит, так и не могла. А Антип нет-нет да спрашивал ее об этом – все ждал положительного ответа. Так важно ему было услышать это. Молодой мужчина был не только примерным семьянином. Он и на работе числился передовиком, частенько выполняя не только свою работу, но и ту, которая его никак не касалась – помогал трактористам чинить технику, конюху – кормить и поить лошадей. Даже ведра с молоком таскал за некоторых доярок, видел, как уставали они под вечер. Женщины часто шутили над Ниной, мол, уведут у нее такого хорошего мужичка-то.

– Я им уведу, так уведу! – тут же заступалась за подругу Леонида. – Космы-то повыдираю!

– Да брось ты, они ж просто подтрунивают, – каждый раз скромно отшучивалась Нина.

– Ты за своим мужем приглядывай лучше, а не за чужим! – нападали сразу же на Леониду самые смелые работницы коровника.

– А что за ним приглядывать? – удивлялась она. – Вот он у меня где, в кулаке!

– Ну да, ну да! – только и могли ответить женщины, потому что не решались ей перечить.

Обычно на этом пересмешки заканчивались, потому что не хватало отваги дояркам сказать такой крупной и сильной женщине о том, что муж ее, нет-нет, а погуливает. Он хоть невеликий да некрупный, зато знатненько любвеобильный. Не раз завхоз-кладовщик замечал, как Анатолий заводил нескромные беседы то с дояркой, то с учетчицей. А выбирал ловелас женщин крупных, с формами и длинными косами. И получал от них мощно – то ведром они его, то тряпкой огреют. Но взаимностью обделен не был. Поговаривали, что ухаживаниям его рада одна из учительниц – Мария Егоровна. Грузная умная женщина с большими очками в коричневой оправе и с пучком длинных каштановых волос. Обучала она русскому языку и литературе. Была вдовой, детей не имела. Не сразу она поняла намеки Анатолия, а когда осознала их скрытый смысл, предостерегла ухажера, наказав никогда и ни при каких обстоятельствах не признаваться в этой пагубной и греховной связи. Он и не признавался, но некоторые такеевцы знала об истории его похождений. Только Леонида ни о чем не догадывалась, да и мысли не допускала, что ее родной человечек так может с ней поступить. Да и не до этого ей было – когда Настасье исполнился годик, она сама забеременела и думала только о том, как тяжело придется бабушке справляться сразу с двумя внуками.

Анатолий почему-то ждал еще одного мальчика, говоря, что с девочками тяжело. К работе особо их не приучить, только к домашней, а еще один сильный наследник в хозяйстве не помешал бы. Только не сбылись его ожидания. В июле 1970 года родилась крепенькая и здоровенькая девочка Оленька. Смолянистого цвета волосы, черные бровки, карие глазенки. Кричала она ночами неистово, приковывая к себе внимание всех домочадцев. Отчего Анатолий, под предлогом огромного желания выспаться, перед работой убегал к Марии Егоровне, говоря, что заночует в бане. Никто мужчину не проверял.

Глава 3. Без мужицкой помощи никак

Каким бы спокойным ни был Антип, а с завхозом-кладовщиком спорил частенько. Мужчина тот был не чист на руку – терял или делал вид, что теряет казенный инвентарь, не торопился чинить технику и в материальном аспекте не внушал доверия. Постоянно что-то скрывал, секретничал, пропадал так, что всем коровником найти его не могли. Антип не лез с вопросами и упреками, во всем полагаясь на председателя Никанора Ефимовича, мужчину предпенсионного возраста, без семьи. Держался многодетный отец до тех пор, пока Нина не начала жаловаться мужу на то, что комбикорма урезаны, коровам не достает еды, удой уменьшается. Тогда Антип подошел к завхозу и скромно спросил, почему убавилось пропитание скота. Ответ же получил в грубом тоне о том, что не его это дело, и совать свой нос в чужие обязанности не стоит, а то можно и схлопотать. Это еще раз убедило Антипа в том, что завхоз что-то утаивает, и надо бы пожаловаться на него. С советом инициатор пошел к Анатолию. Тот в совхозе работал дольше, может что-то и подскажет.

– Даже не вздумай влезать! – попытался остудил Антипин пыл Анатолий. – Ты знаешь, сколько у него братьев и заступников?! Половина села за него драться пойдет!

– Да быть такого не может!

– Как не может-то? Еще как может! – не успокаивался Анатолий. – Еще до тебя на него как-то взъелся конюх, написал жалобу, пошел к главе…

– И что?

– А то… Избили его потом. А кто, не известно. Завхоз выговором устным отделался и дальше работать продолжил.

– А конюх что?

– Переехал он. Подальше отсюда деревню выбрал.

– Ну не убили же его. Живой, – не успокаивался Антип.

– Живой-то живой, да вот только без одного глаза теперь.

– Так где же доказательства того, что к этому завхоз причастен? – пытался разобраться любопытный мужчина.

– Какие тебе доказательства нужны? Все село знает, что без него тут не обошлось, – не переставал настаивать на своем Анатолий, всерьез испугавшись за друга.

– Думаешь, не жаловаться председателю? – засомневался Антип.

– Не жаловаться! Даже не вздумай! – уверил его товарищ.

На том и расстались. Работал бы Антип и дальше спокойно, но позвал его к себе Никанор Ефимович. Кабинет председателя был скромным. Портрет Брежнева Леонида Ильича не висел, зато оставались на стене Сталин и Ленин. На столе большой кувшин с водой и стаканы. На подоконнике цветущая герань. Начальник предложил присесть и сразу же завел с ним беседу.

– Мне не жаловался никто, но дошли слухи, что кладовщик наш инвентарь теряет и вообще работает из рук вон плохо. Ты что можешь сказать по этому поводу, Антип?

– А почему вы именно меня вызвали? Я человек маленький, наговаривать ни на кого не хочу, за работой других не слежу, – пытался уйти от разговора скотник.

– А следить и не надо. Надо наблюдать да на ус мотать, – не унимался Никанор Ефимович. – А позвал я не только тебя. Ты не первый, к кому я обращаюсь с таким вопросом.

– А остальные что говорят? – хотел обезопасить себя Антип.

– Ты за остальных не думай. Говорят или не говорят, дело не твое. Мне важно услышать мнение надежного и ответственного работника как ты.

– А если известно ему станет, кто жаловался на него, что тогда? – спросил Антип, вспомнив свой недавний разговор с Анатолием.

– Анонимность обещаю. Мне факты нужны и верные данные, – продолжал давить Никанор Ефимович.

– Данные-то у меня откуда? – удивился мужчина. – Я ж не слежу за завхозом. Это он следит за мной.

– А ты свои наблюдения опиши, – мягко предложил ему председатель. – У тебя жена доярка. Может она что-то видела или слышала.

– Она баба. Что она может разглядеть в мужской работе, – Антип был готов наговорить, что угодно, лишь бы председатель отстал от него.

– Не согласен. Бабы они особенно внимательные, – вдумчиво произнес председатель, налил в стакан воды и поставил перед скотником.

– Я многого сказать не могу, – начал Антип, понимая, что просто так его из кабинета не выпустят, – передам только слова жены…

– Вот, вот же молодец! – перебил его Никанор Ефимович. – Что? Что она говорит?

– Как-то жаловалась недавно, что урезал завхоз комбикорм и коровы не доедают.

– Так. Еще что? – начальник был в нетерпении.

– Да ничего больше, – пожал плечами Антип. – Еды не хватает, удой упал. Не сильно. Но упал.

– Ясненько, понятненько, – задумался председатель. – Вижу, что не добавишь больше ничего.

– Нет, не добавлю, – уверил его скотник, желая как можно быстрее вернуться домой.

– Ну хорошо, Антип, иди, – Никанор Ефимович протянул руку в знак благодарности и проводил подопечного до двери.

Этим же вечером председателем был опрошен и Анатолий, который лишь нахваливал завхоза, боясь попасть под раздачу его родни и друзей. Но узнал, что Антип не испугался указать на недостающие комбикорма, чем не слабо подставил и себя, и свою семью. Встревоженный мужчина тут же побежал к другу и с порога заявил, что зря тот доверился Никанору Ефимовичу – не будет никакой анонимности, и Антипу теперь придется ходить и оглядываться. Нина из-за таких слов тоже встревожилась не на шутку и сильно пожалела о том, что когда-то рассказала мужу о делах завхоза. На следующий день к друзьям прибежала и Леонида с совсем еще маленькой Оленькой на руках. Утром она услышала разговор двух старушек в местном магазине о том, что уволят скоро кладовщика совхозного за дела его незаконные. А открылась вся правда, по словам все тех же бабулек, благодаря скотнику Антипу. Он же рассудил, что переживать об услышанном не стоит. Зато появилось недоверие к Никанору Ефимовичу, не сдержавшему обещание об анонимности.

Антип, долго не думая, на следующее же утро поспешил к Анатолию, а вместе к ним к злосчастному завхозу. Того не оказалось дома, калитка была заперта, на двери висел замок. Не застав его до работы, они поспешили на ферму – срочно нужно было переговорить и все объяснить. Но и там завхоза не оказалось. Выяснилось, что с сегодняшнего дня тот уволен с позорной записью в личном деле и замаранной трудовой книжкой. Куда подался недобросовестный кладовщик никто не знал. Да и мало кого это волновало. Важнее было то, что Никанор Ефимович доволен и счастлив. Ему Василий Борисович тут же выписал благодарственное письмо за обнаружение вора, похитившего немало государственного добра. Отправлять за решетку завхоза не стали, просто выгнали. Судя по размышлениям председателя, в Такеево он больше не покажется. С облегчением выдохнув, Антип подумал, что миновала его гроза. Но Анатолий предостерег – радоваться еще слишком рано.

1971 год встретил такеевцев огромными непроходимыми сугробами. Всем селом выходили, чтобы почистить дорожки до фельдшера и школы. Копали с утра до вечера. Настеньке этой зимой было чуть больше двух лет, подрос и Филатушка, ходил в первый класс, прилежно учился. Наденька казалась совсем уже взрослой и серьезной девочкой. Все в доме Антипа было гладко и мирно. Село давно приняло их, здесь они были как родные. Навещать свекровь Нине не хотелось. Ездили как-то раз в Ольховку, сразу после рождения Настеньки. Наслушалась женщина о том, что рожать в третий раз было лишним. Только переехали, только обосновались, не успели освоиться, зато расплодились. После таких слов Нина не торопилась на родину. А когда Антип предложил навестить матушку, ласково отказалась, сославшись на заснеженность дорог. Тогда мужчина решил скататься один – наверняка и матери нужно помочь в борьбе с обрушившемся снегопадом. С такими добрыми намерениями он попросил у Никанора Ефимовича лошадь с санями и рано утром, пока еще было темно, тронулся в путь. Обещал заночевать и вернуться. Обняв на крыльце Нину и поцеловав детей, мужчина ловко запрыгнул в сани, закутал свои ноги ватным одеялом и поспешил в Ольховку.

Как же Евдокия обрадовалась, когда увидела сына. Выскочила из дома в чем была, крепко прижалась к нему и даже всплакнула. Дом наполовину был завален снегом. А с дорогой старушку соединяла лишь узенькая тропиночка, которую она кое-как сама смогла выкопать. Пробираясь к крыльцу, Евдокия ворчала что слишком далеко уехал ее единственный сынок и навещает редко. А дочери совсем пропали, не приезжают, не пишут, не вспоминают. Антип же старался успокоить ее – даже если те и приехали бы, то ничем бы не помогли. Мужья у них работают, а женскими силами справиться с такими сугробами будет сложно. Выпив чаю, Антип направился к бывшим соседям, чтобы попросить хорошую лопату и подмогу. Перед домом быстро собрались добровольцы – многие были рады видеть «беглеца». Так они в шутку называли Антипа после его отъезда. Разгребать сугробы пришлось весь день. Евдокия же наготовила еды вдоволь и кормила своих спасителей. Небольшие участки за домом и возле колодца Антип оставил себе на следующий день. Попрощался с бывшими односельчанами и лег спать. Но его матери было не до сна.

– Антип, Антипушка…

– Что, мам?

– Почему вы так редко приезжаете? Совсем забросили меня.

– Не можем чаще, никак. Мы же вдвоем работаем, выходных мало, – честно ответил ей сын.

– И нравится тебе там, в Такеево?

– Да, очень нравится. И совхоз нравится, и люди. Ты ведь уже спрашивала об этом, – напомнил ей сонный и уставший мужчина.

– Да, спрашивала. А еще раз спрашиваю, потому что поверить не могу. Как можно вот так легко и просто бросить свою родину и уехать, куда глаза глядят, – недоумевала старушка.

– Не права ты, мам, не права. Мы выбирали село, ты ведь знаешь. Мы не поехали наобум, – Антип старался поддержать разговор, чтобы успокоить родительницу.

– Это все твоя Нина виновата. Сначала околдовала тебя, потом быстренько родила, а затем увезла с глаз моих подальше, – Евдокия была настолько возмущена, что даже села на кровать, чтобы продолжить речь.

– Мам, не вставай, спи давай, я сильно устал, – только и смог ответить Антип.

– Коварная она у тебя, очень коварная, – продолжала свою мысль старушка.

– Хорошая она, очень хорошая, – не согласился с ней сын, искренне любящий жену и детей.

– У меня сердце не на месте, сынок. Прям выпрыгнет сейчас или остановится, – снова легла Евдокия.

– Почему?

– Предчувствие у меня плохое, – почти шепотом произнесла она. – Как будто вижу я тебя в последний раз.

– Не говори ерунды. Ну что придумываешь? – удивился Антип. – Уснуть тебе срочно надо, тогда и мысли всякие плохие в голову лезть не будут.

– Видимо на роду у нас написано без мужицкой помощи да поддержки жить, – старушка начала тихонько плакать.

– Ты чего так расстроилась-то? – мужчина тут же встал, подошел к матери и сел у ее кровати. – Нельзя такие слова говорить, знаешь ведь.

– Знаю, сынок, знаю, – всхлипывая и вытирая слезы проговорила Евдокия, – но ничего не могу с собой поделать.

– Я же рядом, все хорошо. Вот весна придет, я снова к тебе приеду. Будем с тобой снег раскидывать, чтобы быстрее растаял, – пытался успокоить ее Антип, напрочь забыв о сне.

– А ты можешь остаться еще на денек? – с надеждой спросила расстроенная мать.

– Нет, никак. Мне лошадь с санями на работу вернуть надо. Не мое ж это добро-то, совхозное.

– Что верно, то верно, Антипушка. Правильно ты говоришь. Какой председатель у тебя хороший, раз отпустил тебя в такой путь.

– Ладно, мама, давай спать. Устал я очень.

– Давай, сынок, давай.

Антип вернулся на свою кровать и заснул в то же мгновение, в которое его голова коснулась подушки. Не помнил он, когда в последний раз был таким вымотанным. Поутру, только солнце встало, мужчина почувствовал приятный запах свежеприготовленных оладушек. Тут же ему вспомнилось детство – домик, который находился близко к Озеркам, отец, уходящий на фронт, и радостные сестры, совсем не подозревающие о том, что видят кормильца в последний раз. Туго им пришлось в то время. Еды толком не было. Мать сажала много подсолнухов, собирала семечки, сушила. И, отправляя в школу детей, давала каждому по стакану семян. Этим они и питались до вечера. По весне вместо картофеля сажали его кожуру. Часто ели крапивный суп. Все лето запасались ягодами, грибами и всем тем, что найдут. Не хотел Антип такой тяжелой участи для своей семьи. Считал, что мужчина на то он и мужчина, чтобы находиться рядом и быть опорой. Уплетая оладушки и запивая вкусным чаем с малиновыми и смородиновыми листьями, которые мать заблаговременно засушила еще летом, Антип с умилением вспоминал своих детей и рассказывал Евдокии об их успехах и шкодничестве. Старушка внимательно слушала и улыбалась.

Дочистив двор, Антип запряг лошадь и тронулся в обратный путь. С собой мать отправила ему много съестного – заготовки, сушеные ягоды и яблоки, два десятка яиц. Семьянину не терпелось оказаться на пороге родной квартирки. Небольшой, но уютной и теплой. А первое, что хотел спросить он у Василия Борисовича, как вернется, так это о расширении. Ведь глава обещал, что с пополнением и жилье у них станет больше. Живо и красочно представлял он себе, как все его семейство переезжает в просторную трехкомнатную квартиру. С такими мечтами Антип и не заметил, как почти добрался до Такеева. Оставалось миновать озеро да кладбище. Из-за огромных сугробов он не сразу заметил пятерых мужчин, для чего-то стоящих на обочине. Подъехав к ним и разглядев поближе, Антип понял, что они не местные.

– Вас подвезти, что ли? – спросил он у незнакомцев.

– Нет, подвозить нас не надо. Нам поговорить бы. Ты Антип же?

– Да, он самый. Поговорить? – мужчина был удивлен и не понимал, о чем может пойти речь с теми, кого он знать не знает.

– О том, что гнилой ты человек, – угрожающе приблизился один из толпы.

– Товарищи, объясните толком, в чем дело. Почему ругаетесь?

– А потому и ругаемся, что ты хорошего человека работы лишил, наговорил про него всякие гадости председателю. Разве не было такого?

– Вы о завхозе, что ли, речь ведете? – Антип начал понимать, что это за люди и что им нужно.

– О нем самом, о нем.

– Неужто бить будете?

– Будем. Боишься? – один из незнакомцев схватил лошадь за упряжь, второй скинул с Антипа одеяло и за грудки вытащил его из саней.

– Пятеро на одного не совсем по-человечески, ребята. Согласны?

– А наговаривать на завхоза это по-человечески? – пятерка окружила его.

В это время, как назло, больше никого на дороге не оказалось. Да и кому нужно было ездить куда-то в такую пургу. Драка завязалась тут же. Силы, конечно, были не равно, но Антип боролся как мог. Под рукой кроме сумки с материнскими гостинцами больше ничего не было. Удар за ударом, ему становилось все хуже. Цель перед незнакомцами была не просто проучить его, а избить так, чтобы тот несколько месяцев вставать не мог. Больше всего ударов пришлось по голове и животу. Пинали они его до тех пор, пока тот не перестал издавать звуки и защищаться. Снег побагровел – так много было крови вокруг. Накрыв избитого одеялом, пятерка проверила, что есть в санях, и быстро отыскала съестную сумку. Посчитав находку хорошей оплатой за услугу, они забрали ее и ушли. Нина в это время часто выглядывала в окно, ожидая, что Антип вот-вот появится на горизонте. Она переживала, но даже и подумать не могла, что муж лежит около деревни, один, в крови, без сознания.

Глава 4. Отпустите ее, пусть уж вцепится!

– Толечка, пожалуйста, выйди ему навстречу! – взмолилась Нина, прибежав в дом подруги.

– Да что ты переживаешь-то? – не мог понять ее мужчина. – У матери же он. Задержался, видать.

– Да, – согласилась с мужем Леонида. – Ты ж ее знаешь. Придумала ему полсотни всяких дел и не отпускает.

– Нет, – сердце Нины было не на месте, – чувствую, что-то произошло.

– Ну что может произойти? – лень было Анатолию просить фермерского коня.

– Да что угодно! – Нине было сложно сдержать эмоции. – Вдруг сани сломались или что-то преградило ему дорогу!

– Скатайся, погляди, – попросила мужа Леонида. – На самом деле, зима все-таки на дворе.

– Пожалуйста! – снова взмолилась Нина.

– Хорошо-хорошо, успокойся, – он поднялся с кровати, набросил фуфайку и пошел в сторону фермы.

– Как же медленно он ползет, – негодовала Леонида, наблюдая за супругом из окна.

– Главное, что ползет.

– Эй! Толя! Ну иди ты бодрее! Ну е-мое! – выйдя во двор и за ворота, закричала хозяйка дома.

Анатолий прибавил шагу, но, увидев, как Леонида продолжает сверлить его взглядом, побежал. На ферме, как назло, не оказалось конюха Федора – отъехал на санях в райцентр. За неимением завхоза, мужчине пришлось искать Никанора Ефимовича. Далось это тоже с трудом – сегодня все как будто сговорились сбежать со своих рабочих мест. Пока Анатолий искал председателя, Федор, не торопясь выезжая из деревни, приметил совхозные сани и багровый снег рядом. Молодой парнишка поторопил коня и с ужасом обнаружил Антипа, лежащего в крови. Фуфайка на нем была изодрана, ни шапки, ни варежек. Федор с надеждой оглянулся вокруг, но никого поблизости не увидев, в одиночку потащил Антипа на свои сани. Избитый не проронил ни звука. На миг парнишке показалось, что тот мертв. Но, прислонив ухо к его груди, он услышал биение сердца, и продолжил тащить. Накрыв израненного ватным одеялом, найденным на его же санях, Федор привязал лошадь к своей повозке и медленно поехал в деревню. День выдался морозный – на улице ни души. Намереваясь сначала отвезти Антипа домой, парнишка вскоре передумал и направился в фельдшерский пункт. Амина, молодой, но опытный и сердобольный медик, не поддалась чувствам, подобно Федору. Она всегда была строга и прямолинейна.

– Ты его хоть аккуратно в сани-то перетащил?

– Ну, вроде, да, – замешкался юноша.

– Вроде или да? – нахмурилась Амина, быстро оглядывая избитого.

– Ну, вроде, да.

– Чего стоишь-то?! Быстрее заносим! – скомандовала фельдшер, открывая ворота пункта.

Позвонив в центральную больницу, Амина вызвала машину и наказала Федору ехать к Нине. Это показалось парнишке плохой идеей, ведь сообщать о беде никому не хочется. Но под строгим взглядом фельдшера он все же поехал к Нининому дому. Ее там не оказалось. Торопясь к Леониде, Федор думал, что за такую плохую новость от этой женщины может и прилететь чем-нибудь. Побаивался он ее. Заметив юношу из окна дома подруги, Нина встревожилась еще больше – что конюх тут потерял. Федор, забежав в дом, снял шапку, открыл рот, но никак не мог выдавить из себя нужные слова.

– Ты чего мычишь?! – нахмурилась Леонида.

– Эм, в общем… – начал говорить Федор.

– Что в общем? Что?! – не сдержалась Нина.

– Антипа избили…

– Кто избил, где? – воскликнули взволнованные женщины.

– Я не знаю, – пожал плечами парнишка.

– Федор! Говори уже! Хватит мямлить! – закричала Леонида.

– Я его у деревни нашел, в крови. У фельдшера он сейчас, – наконец-то объяснил ситуацию юноша.

– Я побежала! – Нина, немедля ни секунды, набросила фуфайку на плечи и выбежала во двор.

– Куда ты понеслась?! – закричала подруга. – Федор же не зря тут, отвезет!

Быстро добравшись до фельдшерского пункта, Нина обнаружила там и Анатолия. Мужчина, пробегая мимо учреждения к дому председателя, увидел совхозные сани и лошадь, на которых уехал Антип и, заподозрив неладное, забежал узнать, что случилось. Мужчина сидел перед другом, схватившись за голову. Увидев Нину, он тут же уступил ей место, сокрушаясь о своей медлительности и лени. Расстроенная, она все поняла по его взгляду, и бросилась к мужу. Никогда еще Нина не видела Антипа в таком состоянии – холодный, почти бездыханный, в крови. Поизмывались над ним вдоволь. Кто – было не важно. Нину волновал только один вопрос – когда же приедет помощь с района.

– А почему у него руки такие синие? – нежно и с опаской коснувшись пальчиков мужа, спросила Нина.

– Бледно-синюшные, – уточнила Амина. – Отморозил, значит.

– Боже! За что нам такое?! – Ниной овладело отчаяние.

– Пальчики не критичны, – решила утешить ее фельдшер. – Сейчас важнее, чтобы он пришел в сознание, а сотрясение, если оно есть, не оказалось слишком сильным.

– Сотрясение?! – ужаснулась Нина.

– Сотрясение мозга.

– А если сильным оно окажется?!

– О плохом думать не будем, – Амина, как могла, пыталась подбодрить ее. – Машина уже едет.

– Почему ты такая спокойная?! Я места себе не нахожу!

– Истерия и крики Антипу не помогут, Нина, – Амина вела себя как профессионал, но тоже переживала за пациента. – Постарайтесь взять себя в руки.

– Толя, беги домой! Заберите моих детей к себе!

Леонида, узнав от мужа, что случилось с Антипом, начала судорожно размышлять о том, кому понадобилось так изувечить его. Вмиг взгляды супругом пересеклись и оба поняли – завхоз. Анатолий начал сокрушаться и винить себя в том, что не предостерег Антипа, не был на чеку, расслабился. Его жена не одобрила нытья, сославшись на то, что заранее всего не предусмотришь, и помчалась в фельдшерский пункт поддержать подругу. Увидев избитого, Леонида заставила себя молчать, но хотелось кричать и рыдать – настолько плохо выглядел мужчина. Он казался мертвым, и только еле заметное дыхание показывало, что он все же жив.

– Все будет хорошо, все будет хорошо, как заведенная начала повторять подруга.

– Не знаю, я ничего не понимаю, – только и смогла выговорить убитая горем Нина.

– Почему машины все еще нет? – спросила Леонида у Амины.

– Заснежено же, едет, скоро будет, – спокойно ответила фельдшер. – Я все что могла, сделала.

– Понимаю, понимаю, огромное тебе спасибо, – поблагодарила ее Нина. – Слава богу, что ты тут есть.

– Все будет хорошо, – в очередной раз подбодрила ее медик.

– Машина! – крикнула вдруг Леонида, услышав звук приближающегося автомобиля.

– Где? – тут же встрепенулась Нина.

– Так, успокоились! Сидите здесь, я сама встречу медработников! – выпалила Амина, накинула шаль и выбежала во двор.

Стоило фельдшеру выйти, Антип неожиданно открыл глаза, сделал глубокий вдох, посмотрел на Нину и, сказав еле слышное: «Береги детей», выдохнул, потеряв сознание. Леонида, сначала обрадованная тем, что друг очнулся, ту же поняла, что он прощается с женой. Нина, не вполне осознав, что случилось, прильнула к груди мужа, пытаясь услышать биение сердца. В эту же секунду в пункт зашли приехавшие, увидели взволнованных женщин и поспешили к пациенту.

– Что с ним? Что?! – только и могла кричать Нина.

– Он пришел в себя, что-то сказал и снова уснул! – быстро объяснила медработникам Леонида.

– Перестаньте шуметь! Вы мешаете им! – пыталась сохранять спокойствие Амина.

– К сожалению, он мертв, – сказал мужчина в белом халате, обращаясь к остальным.

– Мертв? – переспросила Нина.

– Как мертв? – не поверила в это и ее подруга.

– Горе-то какое, – только и смогла проговорить Амина, вытирая тут же скатившуюся по щеке слезу.

– Умер! Он умер! – что есть мочи закричала Нина, бросившись к подруге.

Леонида обняла вдову, сильно прижав к себе. Нина зарыдала так, что приехавшие сразу же вышли, чтобы дать горю выплеснуться. «Первые минуты осознания того, что близкого человека нет в живых, самые тяжелые», – произнес врач, обращаясь на улице к Амине. Мужчина негодовал на фельдшера – неужели нельзя было предвидеть, что случай смертельный, не пришлось бы гнать транспорт и понапрасну тратить горючее. Амина же честно призналась, что надеялась на хороший исход.

– Ладно уж, не ругайте ее, – заступился за девушку смелый шофер. – Видно же, что неопытная.

– Ты ведь знаешь, я после операции, я устал, – вздыхая произнес врач.

– А вам в совхоз водители не требуются случайно? – с улыбкой спросил водитель Амину.

– Нашел время амуры крутить! Человек умер! Заводи машину и по коням! – скомандовал медик, усаживаясь в кабину.

– Я в совхозе не работаю! Почем мне знать?! – грубо ответила фельдшер, потеплее укутываясь шалью.

– Ты его протри хорошенько, – отдал последние указания врач, – и как можно быстрее отдай родне, не держи долго в пункте.

Амина, вернувшись к женщинам, увидела, как Нина всеми силами пытается вырваться из объятий подруги, чтобы прижаться к умершему мужу.

– Не отпущу! – рыдая, твердила Леонида. – Не отпущу! Перестань хотя бы так орать!

– Отпусти меня! – не унималась Нина и билась в истерике, колотя подругу что есть мочи.

– Ты сейчас вцепишься в него, и нам не отодрать тебя будет!

– Отпусти меня! – вопила вдова, не понимая, что подруга старается ей помочь.

– Сейчас это бесполезно! – выкрикнула Амина, подбежав к женщинам. – Леонида, отпустите ее, пусть уж вцепится!

Стоило Нине вырваться, она тут же упала перед мужем на колени и прижалась к нему. Поверить не могла в то, что нет больше ее любимого, что умер и оставил ее. Амина и Леонида не знали, как утешить вдову, и стоит ли вообще пытаться это сделать, в силе ли они. Казалось, что плач Нины разносился на все село, заходил в каждый двор, проникал в каждый дом. Настолько он был щемящим сердце и бередящим душу. Около получаса раздавался рев безутешной вдовы. Остановить его смог только Никанор Ефимович, узнавший о трагедии со слов Анатолия и тут же прибежавший в фельдшерский пункт. Опечаленный такой новостью, он был невероятно подавлен, но решил закончить вдовьи стенания хотя бы на какое-то время, чтобы дать Амине привести тело Антипа в порядок. Мужчина силой оторвал Нину от уже давно холодного тела супруга, развернул к себе и потряс за плечи.

– Нина, бога ради хватит!

– Не хватит, нет! – вдова не могла успокоиться.

– А я говорю, хватит! – не сдавался Никанор Ефимович.

– Как же хватит-то?! – Нина, казалось, была не в себе.

– Так вот! Хватит кричать! Хоть на миг успокойся!

– Никанор Ефимович, может, не надо… – хотела остановить председателя Амина.

– Цыц! Это нужно прекратить! – обратился он к фельдшеру.

– Не хочу прекращать! Не хочу! Умереть хочу! Убейте меня! – неистово кричала Нина, пытаясь вырваться из крепких мужских рук.

– Да что ж с тобой такое-то?! Дети твои кому нужны будут?! – перешел на крик и Никанор Ефимович, продолжая трясти вдову за плечи.

– Дети, – вдруг тихо произнесла Нина и замерла.

– Дети, дети, – повторил за ней председатель.

– Где мои дети? – задала странный вопрос вдова.

– У меня они, у меня, – напомнила ей Леонида.

– Почему они у тебя? – продолжала спрашивать Нина, не моргая и не шевелясь.

– Ты сама Толю попросила привести их к нам.

– Мне нужно к детям, – вдруг произнесла вдова и как будто наконец-то поняла, что происходит и где она находится.

– Ну слава богу, – выдохнув, сказал Никанор Ефимович и передал безутешную из своих рук в руки ее подруги.

– Пошли, пошли к деткам, – обняла ее Леонида, – Они тебя потеряли, поди.

– Антип, – прошептала Нина, взглянув на мужа, – я скоро вернусь…

– Конечно, вернешься, вместе вернемся, – боясь спугнуть ее, поддакивала Леонида.

Они вышли медленно, без спешки. Ноги у Нины были ватными. Каждый шаг давался вдове с трудом. Но желание поскорее увидеть детей помогало потихоньку ускорять шаг. Ей во что бы то ни стало захотелось прижаться к своим кровинушкам, почувствовать их руки, услышать их голоса. Леонида же думала, как все это время ее Толя справлялся с пятью детьми. Наверняка выл от шума и беготни, совсем не подозревая о том, что его друг скончался всего лишь час назад. Как сказать об этом мужу так, чтобы Нина снова не забилась в истерике – мысль эта не отпускала женщину на всем пути. Но говорить ничего не пришлось. Когда Анатолий увидел женщин на пороге своего дома, он сразу же все понял – их вид был красноречивее любых, даже самых хорошо подобранных и мягких слов. Осознав, что он остался без единственного настоящего друга, мужчина зашел за печку и заплакал. Никто не увидел его слез и не услышал всхлипов, но всем было понятно – ему неимоверно тяжело пережить эту утрату и почти невозможно смириться.

– Ваша мама очень устала, – сказала Нининым деткам Леонида.

– Отчего устала? – спросил Филатушка, подбежав и обняв матушку.

– От ужасных новостей, – Леонида ответила первое, что пришло ей на ум.

– Мам, а что с тобой, почему ты такая? – спросила Наденька, понимая, что дело не просто в плохих новостях.

– Не расспрашивай, – посоветовала ей тетя, – лучше просто обними.

– Иди ко мне, Настенька, – подозвала к себе младшенькую Нина.

Прямо на пороге женщина, только что лишившаяся мужа, обняла своих детей, прижавшись к ним так сильно, как только это возможно. Она осознала, что не пришла бы в себя без них, не опомнилась бы, не успокоилась. Самым важным было сейчас это достойно похоронить любимого, собрав все оставшиеся силы и волю. Говорить детям о том, что случилось с их отцом, она пока была не в состоянии и не понимала, как сделать это правильно. Нина скинула на пол фуфайку и легла с детьми на кровать. Она просто хотела полежать, но уснула. Сну поддались и детки. Видать устали находиться под дядиным присмотром и сморились от нежных маминых ласк. Глядя на эту картину, Анатолий дал волю слезам. Жаль ему было видеть овдовевшую соседку и ее детей. Как тяжко ей придется сейчас, как тяжко. Глядя на него, заплакала и Леонида. Как бы ни нервировал ее муж, она представить не могла, что может остаться одна, без его душевной и физической поддержки.

– А когда Антипа-то можно забрать? – шепотом спросил Анатолий, вытирая от слез лицо.

– Да хоть сейчас, – ответила жена. – Да только место же надо подготовить.

– Ну иди, подготовь.

– Пошла, подготовлю.

Леонида зашла в дом подруги, прибрала в нем все, протерла пол мыльной водой, выставила три табурета для гроба. Больше ничего делать не стала, оставив право на прощальные хлопоты хозяйке. Ей виднее, как, что и куда поставить. Уходя, она занавесила все зеркала и единственную небольшую иконку – отпевание уже давно не приветствовалось, да и церкви на селе не было.

Глава 5. Не спи в кормушке, простудишься ведь!

Ни один год прошел с момента смерти Антипа. Детки его подросли – Наденьке было тринадцать, Филатушке десять, а младшенькой Настасье полных пять. Садик к этому времени уже был построен и открыт, но Нина не торопилась отдавать туда дочку – и старшие могут присмотреть. Да и соседка Фануза всегда под рукой. Здоровье старушкино хромало, но это никак не мешало ей прибегать по первому же Нининому зову. А нужно-то было всего лишь спуститься этажом ниже. Но в последнее время дети сами поднимались к ней. Частенько дома устраивались женские посиделки. То Новый год, то Восьмое марта – Нина приглашала к себе доярок. Не на ферме же сидеть. А наблюдать картину того, как в квартиру с орами и криками заваливается чей-то муж, потерявший загульную женушку, детям не хотелось. Дальнейшие действия спектакля были не для их глаз. Обозленный глава семейства мог за волосы поволочь свою вторую половинку. Остальные застольницы начинали кричать и ругаться на него. И на пороге образовывалась настоящая вакханалия. Все соседи понимали – у Нины пирушка.

Пить вдова начала сразу же после смерти мужа. Сначала понемногу – на работе пропускала рюмочку, вторую, чтобы отвлечь себя от мыслей об утрате. Да и доярки не слабо помогали ей в этом. Наверное, хотели подбодрить таким способом, но даже и не думали, насколько быстро она пристрастится к спиртному. И было полбеды, если на пирушке оказывались только женщины. Иногда за столом появлялись и мужчины – скотники, конюхи, соседи, чьи-то мужья, видимо, ненароком заблудившиеся и перепутавшие бараки, которые внешне были один в один. Тогда ора и крика становилось куда больше. Потому что за своими мужьями приходили их жены. А они были крикливее и разъяреннее. В ход шли кулаки и сковородки. Если такое вдруг начиналось среди ночи, Наденька хватала Настену, будила Фиталку и быстренько поднималась с ними к бабушке Фанузе. Она обычно из-за соседского шума не могла сомкнуть глаз и ждала, что дети вот-вот постучатся к ней. Для них у нее всегда было заготовлено спальное место и белье. Утром, перед работой Нина приходила за детьми – проверить, все ли в порядке. Опухшая, полупьяная, с перегаром. Фануза первое время отчитывала ее, мол, нельзя так жить. Но та начинала реветь. Сердце ее никак не может успокоиться и смириться, что нет больше рядом с ней ее любимого Антипа. А самогон хоть на какое-то время заглушает эту боль.

– Больше трех лет уж прошло, пора бы прийти в себя-то! – в очередной раз пыталась вразумить Нину Фануза.

– И что? – шатаясь и пытаясь собрать волосы в платок спросила совсем не выспавшаяся мать.

– Детям своим жизнь портишь, сна лишаешь, уроки делать не даешь…

– Ну хватит, хватит, Фанузушенька моя, – полезла с объятиями Нина.

– Уф, не дыши на меня и не обнимай, иди на работу.

– Ты детей-то в школу отправь уж, пожалуйста, – уже не в первый раз просила Нина.

– Хорошо-хорошо, – ответила Фануза, давно привыкшая к новой обязанности. – Сегодня-то хоть посиделок не будет, я надеюсь?

– Нет. Какие еще посиделки? Мне бы в себя прийти.

– Мужик тебе хороший нужен! – крикнула вслед Нине переживающая за нее и детей бабуля.

– Ай, не нужен мне никто! – махнула рукой не отрезвевшая, кое-как спускаясь. – Был у меня мужик, да сплыл. Другого мне не надо.

Не хотела Фануза отпускать детей в их квартиру, но они всегда просились домой. А там после гулянки наступить было некуда. Поэтому старушке приходилось делать уборку – как иначе присматривать целый день за Настенькой. К обеду, когда Нина возвращалась перекусить и отдохнуть перед вечерней дойкой, в ее квартире было уже чисто. Отрезвевшая, она стыдилась того, что соседке приходилось наводить порядок, но напрочь забывала об этом уже во время следующих посиделок.

Скотник, который оказывался случайным гостем на пирушке, обычно на следующий день просто спал на работе. И не в кладовке какой-нибудь, а прямо в коровьей кормушке. Доярки смеялись над ним – нашел же место. Нина часто будила таких засонь, привязывая рядом корову. Скотинка, принимая алкаша за что-то непонятное, начинала обнюхивать его или облизывать. От этого просыпался даже самый запойный работник. Но трудиться он был не в силе, поэтому просто менял одну кормушку на другую. Перед вечерней дойкой Нина успевала вздремнуть, а Фануза что-нибудь готовить. Соседи не понимали, откуда было у старушки столько доброты.

– Мам, проснись, мам, – будила Нину старшенькая.

– Зачем?

– Тебе на вечернюю дойку надо.

– Ой, правильно, да, – вспомнила про работу Нина.

– Ты в состоянии? – всегда переживала за маму Наденька.

– Да, сейчас как-нибудь встану.

– Что будет, когда ты встать на работу не сможешь? – вдруг спросила, подойдя, Фануза.

– Ну как это не смогу, смогу, конечно, – удивилась Нина. – Всегда встаю же.

– И как только в таком состоянии у тебя сил хватает столько коров руками доить? – думала вслух пожилая соседка.

– Ну куда ж деваться, работать же надо, – ответила Нина, вставая с дивана и поправляя волосы.

– Войны на вас нет! – начала причитать старушка. – Слишком хорошо живете, раз пить да гулять успеваете!

– Не начинай, пожалуйста, не начинай.

Нина схватилась за голову, встала, выпила какую-то таблетку и вышла из квартиры. Фануза, накормив детей, поднялась к себе. В этот вечер посиделок не было, но многодетную маму позвали в гости – оказалось, что у Леониды день рождения. Нина взяла с собой младших. Настенька рвалась к Оленьке, а Филатик к Сашке. Наденька же была рада остаться дома одна. Не нужно ни за кем присматривать и можно спокойно заняться уроками. Веселым оказался праздник – гости выпили, начали петь и танцевать. Время промчалось быстро, наступила ночь. Дети уснули, разместившись, где придется. Половина гостей разбрелась по домам. Сидеть остались самые стойкие.

– Завтра же Филатке в школу, надо идти домой, – вдруг опомнилась Нина.

– Да ладно тебе, спят же все уже, – успокаивал ее Анатолий. – Один день пропустит, ничего страшного.

– Думаешь?

– Конечно.

– И сама здесь спи, – предложила ей Леонида. – Утром встанем пораньше, детей домой заведем и на работу.

– Наденька же одна дома, – спохватилась гостья.

– Она же не маленькая, да перестань ты, – махнул рукой Анатолий. – Тоже спит уж давно.

– Наверное…

– Ты лучше расскажи, что вчера случилось у тебя дома и отчего шум поднялся? – спросила Леонида, пропустившая традиционную посиделку.

– Да я уж и не помню, – Нина не хотела об этом говорить.

– Эх, не смогла я прийти, – вздохнула хозяйка дома и кивнула в сторону мужа. – Вот этот вот ворчать начал.

– Конечно, заворчишь тут! – не на шутку возмутился пьяненький глава семейства. – Сколько можно пить?!

– А кто пьет-то, кто пьет?! – возобладали Леонидой вчерашние эмоции.

– Кто-кто? Вы, конечно! – началась перепалка.

– Мы культурно отдыхаем, – вмешалась Нина и сразу же спросила, – ты считаешь нас алкашками?

– Я не сказал, что вы алкашки, но пьете в последнее время многовато.

– Многовато? – теперь уже возмущаться начала именинница. – Ты на себя посмотри! Сколько пил с трактористами в прошлом году, алкаш!

– То был прошлый год, – начал защищаться зачинщик скандала. – Я ж понял, что переборщил и перестал!

– Перестал он! Ну не смеши меня, Толя! – улыбнулась Нина.

– А ты не смейся! Я, к примеру, как вы не гужбаню. Если и выпью, то сразу же домой иду и спать ложусь. А у тебя вечно какие-то драки да ссоры в квартире!

– Ты хочешь сказать, что я скандалистка? – возмутилась и сразу же обиделась Нина.

– Я такого не говорил!

– Сказал-сказал! Леонидушка, пока! Я с таким брюзгой за одним столом сидеть не буду!

– Ну куда ты собралась? – пытаясь усадить гостью на место, спросила именинница.

– Домой! Я пойду домой! – сопротивлялась Нина. – Филат! Настя! Домой!

– Ты совсем дура, что ли? – осмелел Анатолий. – Детей-то не буди, пусть спят спокойно!

– А вот шиш тебе! Все, мы домой!

Нина подняла детей, криво-косо одела младшенькую, взяла их за руки и пошла. Мальчик и девочка, толком не проснувшиеся, еле-еле волочили ноги. Мать поторапливала их, всю дорогу ругаясь на то, с каким позором ее заставили вернуться домой. На дворе хоть и было начало сентября, а дети все равно продрогли, но не стали об этом говорить, чтобы еще больше не расстроить маму. Филатка же вдруг вспомнил, что забыл у Сашки свой самолетик, сделанный из бумаги. Мальчик попросил вернуться за ним, но Нина и не думала сворачивать обратно.

– Я туда больше ни ногой! И вам не разрешу туда ходить!

– Мама, а как же Сашка? – спросил Филатка, тут же представив, что больше никогда не увидит друга.

– К черту всех! – продолжала ругаться Нина. – И Сашку твоего к черту!

– Мам, я хочу дружить с Сашкой!

– Перехочешь, сынок, перехочешь, – наконец услышала его мать. – Знал бы ты, кем назвал меня его отец! Это же уму не постижимо! Меня назвать алкашкой и скандалисткой!

– Дядя Толя извинится, мама, я точно знаю, – пытался успокоить ее Филатка.

– К черту его извинения! Даже если на коленях прощения просить будет, не прощу!

– А я хочу играть с Олей, – тихонько произнесла Настенька.

– Как вы надоели! Ну никто не думает о матери! Только о себе думаете! Лишь бы вам было хорошо! А что там с матушкой, не важно…

– А с кем я дружить тогда буду? – заплакал Филатик, представив, что больше никогда не сможет увидеть Сашика.

– Не реви! А ну-ка перестань! Разнылся тут! – Нина дернула сына за руку и пошла еще быстрее.

Ноги Настины запутались, девочка упала. Разодранная коленка тут же покрылась кровью, которая мигом просочилась сквозь колготки. Нина, опустившись к дочери, пыталась рассмотреть рану, но толком ничего не увидела. Настенька рыдала. Рядом стоял испуганный Филатик. Нина, глядя на детей, села на землю и тоже разревелась. «Я плохая мать», – шептала она сквозь слезы. Мысль, которая крутилась в ее голове, была не новой – ей не хватало Антипа. Вдова не желала мириться с потерей любимого, но жизнь день за днем и час за часом напоминала ей о том, что мужа больше нет. Что он не вернется, не появится, не оживет. «Я же не была такой, не была», – продолжала шептать Нина, закрыв лицо руками. В приступе замобичевания, она начала обзывать себя. Стуча кулачком по земле, сокрушалась о том, что не в состоянии быть для детей хорошим примером. Потом начала оправдывать себя тем, что ей одной приходится растить их, и это трудно. «Мамочка, не реви», – говорили ей дети, продолжая плакать сами. Они гладили ее по голове, обнимали, пытались успокоить.

– Мамочка, я замерзла, – тихонько сказала Настенька, прижавшись к ней.

– И я замерз, – дрожа, проговорил Филатка.

– Все, идемте домой, мои хорошенькие, идемте домой.

Нина подняла младшенькую, взяла за руку сына и пошла. Ей казалось, что она отрезвела, а потому дома подумала, что не сможет быстро заснуть и, уложив детей, достала самогон. До звона будильника оставалось два с половиной часа. Запрокинув три стопки, вдова рухнула на диван и тут же уснула. Утром, встав в школу, Наденька вдруг обнаружила, что мама все еще спит. Обычно к этому времени та уже была на пороге, собираясь на работу. Но не в это утро. Дочь поспешила разбудить ее, говорила, толкала, старалась даже посадить. Но все это оказалось тщетными. Тогда Наденька, не зная, что предпринять, поднялась к бабушке Фанузе. Та спустилась и тоже старалась разбудить Нину, но не смогла. Соседка наказала девочке пойти на ферму и предупредить доярок, что мама сегодня не выйдет. Сама же позаботилась о том, чтобы Филатка не опоздал в школу. Старшенькая тут же побежала в совхоз. Думая о том, что еще успеет на второй урок, она захватила учебные принадлежности. Но на работе новость, что Нина мирно посапывает, а дояркам придется вместо нее обхаживать коров ее группы, женщинам не понравилась. Они начали кричать и возмущаться. «Может, я смогу помочь?», – выронила Надя, желая остановить поток брани. Доярки такого не ждали, но, видя вину в глазах девочки и желание хоть как-то прикрыть маму, согласились. Они тут же дали ей Нинин халат, показали коров, ведра и все остальные принадлежности. Отложив школьную сумку, Надя села за дойку.

Она, конечно, не успела обойти всех коров, но доярки помогли. Каждая взяла на себя по две-три и к обеду план был выполнен. Работницы видели, как девочка старалась, не подавала виду, что ей тяжело, но на самом деле просто выдохлась к обеду. Вернувшись домой, Надя обнаружила, что мама все еще спит. А Настенька находится у соседки. Она подсела к матери и снова начала будить ее. На этот ей это удалось.

– Сколько время? – спросила Нина, не успев открыть глаза.

– Обед уж, мам.

– Я проспала! Почему ты не разбудила меня?

– Я будила, – спокойно ответила девочка, помогая матери сесть. – Ты ни в какую не просыпалась.

– А где Настя, где Филатка?

– Настя у бабушки Фанузы, Филатка еще в школе.

– Ну слава богу, – Нина выдохнула и снова рухнула на диван. – А ты почему не в школе?

– Я сегодня туда не пошла.

– Почему?

– Я пошла на ферму предупредить, что тебя не будет, но меня попросили остаться и помочь с дойкой.

– Попросили или заставили? – Нина напряглась и снова села.

– Поспросили.

– Вот же курвы! Как будто сами не могли коров моих подоить! Вот Наиля болела, так мы ее группу сами доили, никто не жаловался.

– Ты же не болеешь, – точно подметила Наденька.

– Ну как сказать, как сказать, доча, – Нина снова прилегла. – Голова раскалывается так, что кажется, вот-вот взорвется.

– Мам, я на вечернюю дойку пойти не смогу, у меня ужасно болят пальцы, – девочка показала красные и намозоленные ладони.

– Знаешь теперь, как я деньги зарабатываю, – укоризненно сказала мать. – Поначалу и у меня так было.

– Никогда не буду работать дояркой, никогда, – уверенно ответила девочка.

– Почему?

– Там воняет, страшные быки стоят, женщины орут и матерятся, – объяснила Наденька.

– Кем же ты будешь тогда? – удивилась мать. – Я, к примеру, коров с четырех лет дою и не представляю, кем еще могу работать.

– Я хочу быть учительницей, – озвучила свою мечту девочка.

– Будь хоть кем, только принеси, пожалуйста, таблетку от головы, мне человеком надо стать, – попросила Нина, не в силах обсуждать желания, до которых ее ребенку еще расти и расти.

Женщина, взяв себя в руки, все же встала, сварила суп и готовилась к вечерней дойке. Дети были дома – Филатка делал домашние задания, Настенька играла, обустроив под столом домик, а Наденька собиралась сбегать к однокласснице, узнать, что сегодня задавали. Из квартиры Нина вышла с твердой уверенностью перестать пить и наладить свою жизнь, стать примерной матерью и достойной женщиной, чтобы повстречался ей на пути хороший мужчина. Но оказавшись на работе, она тут же приняла предложение опохмелиться – у нее все еще тряслись руки и гудела голова. Хотелось снять мандраж и унять мигрень, чтобы работа пошла как по маслу и была по силе. Приняв две стопочки самогона, Нина почувствовала, как ей полегчало. Началась дойка, посреди которой с радостной новостью появился Никанор Ефимович. Оказалось, что со следующего месяца всем полагается прибавка к заработной плате. Председатель по этому поводу пообещал угостить сегодня всех работников – доярок хорошим вином, скотников дорогой водкой. В ожидании застолья работать стало веселее. Но Никанора Ефимовича срочно вызвали в райцентр. Поэтому алкоголь он принес, а вот присутствовать на посиделках не смог. Работники не сильно опечалились – никому не хотелось пить на глазах у начальника. Особо не расслабиться же.

Незапланированная пьянка растянулась до темноты. Наденька, не дождавшись матери, сама уложила детей и постучалась к бабушке Фанузе, которая не стала переживать, а решила дождаться утра, заночевав в Нининой квартире. На ферме же все побрели по домам. Только Нина была не в состоянии двигаться и даже не понимала, где находится и что делать. Леонида, сама пьяная, о подруге не подумала. Желая поскорее оказаться дома из-за ворчливого мужа, она поспешила на выход, не заметив, что закадычная осталась на ферме. Оказавшись в одиночестве, Нина побрела, куда глаза глядят. Но из здания так и не выбралась – ударилась о коровью кормушку, задумалась и тут же легла в нее.

Когда женщиной уже овладел глубокий сон, в корпус вдруг залетел Анатолий. Он потерял жену, а пути их на улице разошлись. Мужчина попытался разбудить подругу, чтобы спросить, где Леонида, но не смог. Тащить ее на себе через всю деревню он не хотел, а потому накрыл пьяную соломой и побежал домой. Утром доярки с удивлением обнаружили, что Нина спала на ферме. И вместо того, чтобы разбудить ее, начали хихикать и перешептываться.

– Нам за нее, что ли, коров опять доить? – спросила одна.

– Вот еще! – возмутилась вторая. – Сейчас все подготовим и разбудим ее! Нечего дрыхнуть на рабочем месте!

– Не спи в кормушке, простудишься ведь! – закричала третья более сердобольная доярка.

– Это кто тут у нас в кормушке спит? – раздался голос Никанора Ефимовича. – Совсем совесть потеряли, с утра уже квасят!

Никто не ждал председателя так рано. Доярки тут же разбежались по своим группам, а начальник, представляя увидеть в кормушке кого-то из скотников, обомлел, признав в спящем человеке Нину. Кого угодно он мог вообразить на этом месте, но только не маленькую хрупкую женщину, многодетную мать и вдову. Писать выговор, кричать и ругаться, или просто разбудить и заставить работать – впервые Никанор Ефимович растерялся. Некоторое время он еще постоял возле Нины, а потом все же решил разбудить ее. Увидев перед собой лицо председателя, женщина тут же вскочила, начала поправлять одежду, убирать с себя солому. Ей было стыдно. Сколько раз она сама подшучивала над пьяницами-скотниками, вечно засыпающими в коровьих кормушкам, но и подумать не могла, что когда-нибудь окажется на их месте. В таком неприглядном виде. Перед пристальным и осуждающим взглядом своего начальника.

Глава 6. День сплетен да пересудов

На работе Нина больше не пила. Да и вообще старалась не злоупотреблять, твердо решив не дружить с пагубной привычкой. Никанор Ефимович пообещал познакомить ее с водителем Талгатом из соседней Петропавловки. Мужчина, дескать, хороший. Правда, моложе нее на три года, но это не беда. Забота о нем, казалось Нине, заставит стать посерьезнее, прибавит ответственности. «Как будто детей тебе мало!» – проронила Фануза, услышав о планах многодетной соседки. Председатель же заверил, что Талгат – человек надежный, ищет жену, наличие детей его не пугает.

– Странно это, – не успокаивалась пожилая соседка. – Вроде, не такой уж и зеленый он, а до сих пор не женатый.

– Ну не знаю, – пожала плечами Нина. – Может, не встретил еще свою…

– А ты, – перебила ее Фануза, – с детками – прям предел его мечтаний?!

– Ну что ты привязалась? Сама же говорила, что мужик мне хороший нужен!

– Нужен! Хороший! – Фануза подняла вверх указательный палец. – А этот какой-то странный!

– Мы ж не видели его еще!

– Не видели, а я уже заранее чую, что он странный.

– Успокойся, – улыбнулась Нина. – Слишком уж ты придирчивая.

– Я о детках думаю.

– Уф! Лучше расскажи мне, что у Амины случилось. Замуж, что ли, собирается?

– Какой там! – махнула рукой Фануза. – Ухаживают за ней наш Федор конюх да приезжий водитель из районной больницы.

– Что за водитель?

– Ну тот, что с врачом приезжал к Антипу.

– Нет, не помню, – призналась Нина.

– Конечно, не помнишь, тебе не до него тогда было.

– Ухаживают… и что?

– А то, – продолжила сплетню старушка, – подрались они, Федька и этот приезжий!

– Ух ты! – Нина даже присела. – Какие страсти-то!

А драка была серьезная. Федор давно заглядывался на Амину, да смелости ему не хватало в чувствах признаться. Зато этой смелости с лихвой было у водителя Фанзиля. Он нагло заваливался в фельдшерский пункт, проезжая мимо. Делал это даже, когда ехал с врачом, умоляя того задержаться в Такеево на минуточку. Поклонник срывал по пути полевые цветы, забегал, одаривал и убегал, оставляя записку с признаниями. Сначала послания были невинными, затем стали приобретать более интимный характер: о приятном запахе волос или о том, насколько нежны ее ладони, которые он никогда не трогал… Это настораживало скромную девушку, хотя читать было приятно. Послания эти и обнаружил Федька, заглянув в гости к фельдшеру. Последняя записка лежала на виду. Видимо, девушка только-только прочла ее и не успела убрать. Конюх виду не подал, что узнал содержимое, но решил выследить водителя и всыпать ему как следует. Что и сделал при первой же возможности.

Встретились они на дороге. С одной стороны Федька с телегой и конем, с другой стороны Фанзиль, а за ним медицинская буханка. Лето, жара. Первый в рабочих штанах и с голым торсом, второй при параде – рубашка, кепка, брюки в стрелочку. О наличии еще одного претендента на сердце юной Амины знали оба. И готовы были «скреститься шпагами». На обочине быстро образовалась толпа из любопытных мальчишек – интересно же, чья возьмет. Районный окажется сильнее или свой, сельский? И каким же огромным было разочарование мальчиков-зевак, когда драка закончилась после первых же ударов. Просто Никанор Ефимович оказался тут как тут – видимо, доложил ему кто-то о «дуэли». Взяв парней под ручки, мужчина потащил их в фельдшерский пункт. Поставил перед Аминой и велел выбирать. Ибо негоже, чтобы из-за нее на селе драки происходили.

– Никанор Ефимович, вы чего!? – возмутилась девушка, покрываясь стыдливым румянцем.

– Чего? Ничего! Выбирай!

– Ну как можно так, взять и выбрать? Вы, видать, шутите надо мной?!

– Ничуть! – председатель казался серьезней серьезного.

– Никанор Ефимович, не смущайте ее, – решил защитить любимую Федор.

– Цыц! Конюха-ловеласа забыл спросить!

– Серьезно, неправильно это, – вступился и Фанзиль, поправляя кепку.

– Цыц! У водилы из района еще не спрашивал!

– Вообще, выйдите все из пункта! – терпению Амины пришел конец. – Здесь не место для разборок! Сейчас придет ко мне, например, за уколами кто-нибудь, а тут вы!

– Здесь я не поспорю, – вдруг согласился с ней Никанор Ефимович и, подойдя поближе, шепотом спросил. – Ты только скажи мне быстренько, к кому твое сердце-то больше склоняется?

– Ни к кому! Идите! – указала пальцем на дверь медик.

– Так, мелюзга, выходим! – скомандовал председатель парням.

На улице мужчина около получаса разговаривал с юношами, объясняя, что кулаками махаться негоже. Так они девичьего сердца точно не добьются. Поединок должен быть словесно-показательным. Ухаживать надо, подарки дарить и дать Амине время для выбора. А не нахрапом лезть. Федька и Фанзиль стояли и кивали, делая вид, что понимают и принимают наставления. Сами же смотрели друг на друга исподлобья, ожидая удобного случая для следующей стычки. Заметив это, Никанор Ефимович отошел и со словами «тьфу на вас» покинул драчунов. На глазах у Амины парни решили выяснение отношений не продолжать, а встретиться в другое, более подходящее время. Да и Фанзиль торопился в район и рисковал получить по кепке за то, что катается где-то на рабочей машине. Выговор ему все же сделали – не по маршруту ехал. И в этом смысле Федору было проще добиться благосклонности Амины – он рядом. Но Фанзиль настойчивее. Говорит красиво, вкрадчиво, ласково. И записочки его ни в какое сравнение не идут со скромными и бессвязными признаниями конюха.

– И кого она выберет, интересно? – задумалась Нина.

– Кого-кого, конечно, Фанзильку, – была уверена Фануза.

– Почему это его?

– Татарин, водить умеет, в районе живет, – загибая пальцы, перечислила преимущества старушка.

– Интересно ты рассуждаешь, – улыбнулась Нина.

– А чего? Ну чего может дать ей Федька-то наш?

– Любовь, – многозначительно ответила соседка.

– Любовь. Любовью сыт не будет. О будущем думать надо, – подметила Фануза.

– А я любить хочу, – глубоко вздохнув, размечталась Нина.

– Весна прошла, что тебя потянуло на любовь-то?

– Не знаю, видимо время пришло, – рассудила вдова.

– Посмотрим на твоего Талгата, потом и решим, пришло время любить иль рановато еще, – прищурилась Фануза.

– Опять ты про него, как будто тем для разговора больше нет.

– Есть! Слышала я, что Леониду муж хочет бросить. Правда, что ли? – спросила бабулька, усаживаясь поудобнее да поближе к соседке.

– Ой, мне-то откуда знать, – хотела уйти от ответа Нина.

– Давай, выкладывай, не юли, – настаивала Фануза. – Я уснуть не смогу, если не узнаю подробности.

– Ну вроде Толя говорит, что другую любит.

– Кому говорит? – удивилась старушка.

– Леониде и говорит.

– Прям вот так жене и говорит? – глаза Фанузы округлились.

– Да, представь себе, – с укоризной подтвердила Нина. – Тоже мне – влюбился он!

– В кого? – не унималась старушка.

– Ну Фануза, прекрати, – разговор о подруге не доставлял Нине никакого удовольствия.

– Не прекращу, выкладывай. Ты обязана со мной поделиться!

– Ладно уж.

– Ну?

– В учительницу, – неохотно призналась Нина.

– В какую? – не сразу догадалась Фануза.

– А то у нас их пруд пруди! – возмутилась рассказчица.

– Дай подумать, дай подумать, – снова прищурилась пожилая соседка. – В Марию Егоровну, поди?

– Откуда знаешь? – удивилась Нина.

– А то незамужних учительниц у нас пруд пруди! – повторила за соседкой Фануза.

– Да, в нее.

– Вот ведь подлец какой! – начала ругаться бабка.

– Да не кричи ты, – не для детских ушей была эта тема.

– И что думаешь: возьмет и уйдет к ней? – засомневалась собеседница.

– Думаю, нет.

– А я думаю, уйдет. Больно Леонидка твоя ругательная баба, – подметила пожилая соседка.

– Хорошая она, – пыталась защищать подругу Нина. – Резкая иногда, может, грубая, но как жена – хорошая.

– Мало быть хорошей женой, человеком еще хорошим надо быть.

– Она и как человек хорошая, – не поддавалась Нина.

– Ладно, ладно, время покажет, – сдалась Фануза. – Ох, как интересно люди-то у нас на селе живут! Прям страсти! Одни дерутся, другие разводятся!

– Никто еще не разводится!

– Время покажет, покажет, – покачала головой бабуля.

– Ну вот как вспомнишь, так он тут как тут, – сказала Нина, увидев Анатолия, заходящего в подъезд барака.

– Чего надо-то ему?

– Я почем знаю.

Оказалось, мужчина пришел за своим топором, который давеча оставил у Нины, когда помогал ей с колкой дров. Он зашел в квартиру, поздоровался и, приметив прищуренный взгляд Фанузы, догадался, что знает она о его тайной любви. Видать, не тайная она уже, если старушка в курсе.

– О чем беседовали? – спросил мужчина.

– О Федьке нашем, что не добиться ему Аминочки, – чуток соврала хитрая бабулька.

– А, ясно, – сделал вид, что поверил ей Анатолий. – Я топор-то заберу?

– Бери, бери, – ответила Нина, предложив чаю.

– Леонида ждет, некогда мне, – попытался отказаться от гостеприимного жеста тракторист.

– Ты Талгата знаешь из Петропавловки? – Фануза решила задержать его вопросом.

– Водителя, что ли?

– Водителя, водителя, – кивнула бабулька.

– Знаю. Как не знать-то?

– Расскажи нам про него, пока чай пьешь.

– Для чего спрашивать про него? – инициатива соседки не понравилась Нине.

– Для того, что заранее надо знать, с кем тебя познакомить хотят, – не унималась Фануза.

– Кто тебя с ним познакомить хочет? – удивился Анатолий, выбирая калач к чаю.

– Никанор Ефимович, – ответила та.

– Гниловастенький человечек, – сразу же выпалил мужчина.

– Вот! Говорила я тебе! – тут же встрепенулась Фануза.

– Да погоди ты кричать-то! Пусть объяснит сначала!

– А что там объяснять? – удивилась старушка. – Тебе слова «гниловастенький» недостаточно разве?

– Нет, недостаточно!

– Чего разорались-то? – попытался успокоить их Анатолий.

– Ты приносишь сюда вести всякие дурные, а нам говоришь не орать? – скрестила на груди руки возмущенная бабулька.

– Все, молчу, молчу, – тут же пожалел о своем болтливом языке гость.

– Нет уж, выкладывай, – покачала головой Нина.

Он и выложил, что знает этого Талгата давно, жил он с одной женщиной, но не женился на ней, только обещал да обещал. Дрался, измывался над сожительницей. Ее братья узнали и выгнали его. Дом у Талгата есть, но не такой, чтобы невесту в него привести можно было. Не рукастый, больше ленивый. Только и знает, как баранку крутить. Других особых талантов не имеет. Баб любит: бегает то к одной, то к другой. На этом слове Анатолий остановился, заметив осуждающий взгляд обеих собеседниц, и понял, пора быстренько допивать чай и сваливать, пока не расчленила его парочка острых глаз, ведь сам не без греха. Что он и сделал, прихватив топор, за которым пришел.

– Да уж, хиленькая какая-то биография у твоего будущего женишка, – выразила свое мнение Фануза сразу же после ухода гостя.

– Согласна, но неправильно судить о человеке, не познакомившись с ним, – предположила Нина.

– Ты о детях думай, чтобы им было хорошо, – начала поучать соседка. – Абы кого не надо к ним подпускать.

– Я знаю, знаю.

– А ты слышала про Никанора Ефимовича? – спросила Фануза, явно что-то знавшая про председателя.

– Нет. А что с ним?

– Бухгалтерша новая приехала же на прошлой неделе, – напомнила Нине соседка, – эта, как ее, Лариса Васильевна…

– Ну?

– Пристает она к нему. Представляешь?

– Ну откуда ты это взяла-то? – удивилась Нина, не поверив ни единому слову.

– Оттуда! Знаю вот! – обиделась Фануза на недоверчивость.

– Откуда?

– Сказали мне, – воодушевленно продолжила свой рассказ старушка, – что Лариса Васильевна пристает к Ефимычу, причем нагло так, как будто женить его на себе задумала.

– Что значит пристает? – не сразу догадалась Нина.

– Глазки строит!

– Ой, выдумывать-то!

– Вот опять ты мне не веришь! – замахала руками Фануза. – Пристает! Одевается слишком открыто, то чай ему принесет, то молочка…

– Он одинокий, она тоже, пусть пристает, – равнодушно отреагировала Нина.

– У нее пятеро детей, а мужа-то не было никогда! – сказала Фануза так, как будто бомба рядом взорвалась.

– И что? – спокойно спросила собеседница.

– А то, что нельзя ей нашего Никанора Ефимовича отдавать! Смотри-ка какая хитренькая!

– Да не позарится он на нее, – была уверена Нина.

– Ты бы видела какие у нее повадки, – стояла на своем Фануза. – Любого охмурит!

– Ты так говоришь, как будто сама не прочь к нашему председателю под крылышко залезть, – улыбнулась Нина.

– Да ты что такое говоришь-то?! – округлила глаза бабуля. – Я старше его годков на десять! Сумасшедшая совсем!

– Да шучу я, шучу! – от души рассмеялась Нина.

– Пошла я, хватит с меня, – вдруг засобиралась Фануза.

– Да куда ты? Давай еще раз чайку попьем.

– Если перестанешь ересь всякую нести, так и быть останусь!

– Молчу, молчу, – ответила хозяйка квартиры, наливая по чашкам заварку.

– Спать уж пора, голова разболелась, – пожаловалась Фануза, делая глоток крепкого чая с молоком.

На том и расстались, обсудив на сегодня всех, кого можно было. А завтра Никанор Ефимович, почти жертва чар Ларисы Васильевны, должен был привезти в село того самого Талгата, чтобы познакомить с Ниной, о которой у председателя душа болела. Казалось, что о ней он пекся больше, чем об остальных доярках, переживал, помогал. Видел, насколько тяжело ей одной с детьми и как она изменилась без Антипа – потухла, так же быстро, как свечка на ветру.

Глава 7. Два события – две новости

– Старородящая уж я, мне сорок почти, – сказала Нина, держа на руках трехмесячного Филаретика.

– Ерунду не говори, – нахмурилась Фануза, с улыбкой поглядывая на мило сопящего младенца. – Ты счастлива хоть?

– В каком смысле?

– С Талгатом.

– Сама же знаешь, какой тяжелый у него характер, – вздохнула Нина.

– И ты все равно решила родить…

– Не начинай…

Годом ранее, летом 1976-го, Василий Борисович наконец-то выделил Нине с детьми трехкомнатную квартиру в только что построенном бараке. Такие же высокие потолки, просторный зал и еще две кладовки радостно приняли многодетную семью. На решение главы сельсовета подействовало то, что Нина начала жить с Талгатом, забеременела и вспомнила – еще при жизни Антипа Василий Борисович обещал молодой семье расширение. Но вот уже какой год странно помалкивал. Придя к нему в кабинет, она объяснила, что у нее на подходе четвертый ребенок, а квартирка все еще однокомнатная. Глава не сразу согласился с доводами доярки, сославшись на то, что ее новый мужчина должен привести ее в свой дом и обеспечить, а не она его. Нина же, не желая спорить, но будучи в положении, а значит, заранее в расстроенных чувствах, расплакалась, объясняя, что нет нормальных мужчин на селе, да еще и с собственным домом. А жить с родителями Талгата в Петропавловке она не хочет. Пригрозив жалобой в районный центр, беременная сразу же прекратила всякие споры и доводы, получив три заветные комнаты.

Филаретику повезло – на момент своего рождения у него были старший брат и две сестры. Надя училась в Белоозерском педагогическом училище, далеко от родного села. До города нужно было сначала ехать на автобусе, а потом еще около шести часов на поезде. Но такое расстояние не пугало студентку, ведь рядом с родным селом не было учебного заведения, в котором она бы смогла получить желаемую с детства профессию. Поехала девушка в Белоозерск с двумя платьями в чемодане. Всегда приезжала на каникулы, умудряясь купить на стипендию подарки для сестренки и братишек. В свои семнадцать лет не забывала девушка и об Ольховке. Нравилось ей папино родное село, да и бабушка Евдокия любила старшенькую внучку и всегда ждала ее приезда.

Филату было уже четырнадцать. Дерзкий, смелый, непримиримый. Он стал вольным подростком, свободолюбивым, шебутным. На пару с Сашкой они как только ни чудили. Например, после ухода Анатолия из семьи к любимой Марии Егоровне, парнишки как-то раз прибежали к ее дому, дождались пока учительница развесит только что постиранное постельное белье и уйдет, подкрались, сняли его и изваляли в грязи. Даже повесили его обратно, мол, само замаралось. Анатолий, конечно, подозревал, чьих рук это дело, но виду не подавал, не искал проказников, не наказывал. А стоило бы. Росли мальчики без особого присмотра – Леонида была в горе из-за ухода мужа, Нина страдала от постоянных претензий нового сожителя, его нежелания работать, любви к спиртному. Регистрировать отношения Талгат отказывался – мама-татарка была против. Так и жили.

Настенька в свои 9 лет души не чаяла в Филаретике. Ночью к нему вставала, пеленки меняла, во всем помогала матери. «Я всегда буду за ним приглядывать», – говорила девочка, поглаживая маленькие ножки младенца. Талгат падчериц и пасынка воспринимал неохотно – часто ругал, выговаривал им, даже кричал. Особенно не сложились у него отношения с Филатом. Парень никак не хотел принимать несостоявшегося отчима. Грубил, не слушался, а порой просто-напросто игнорировал. Открыто, гордо и бесцеремонно. Они друг друга стоили – никто не хотел уступать.

– Бычка покормил? – спросил Талгат вернувшегося со школы Филата.

– Я только пришел, – ответил парнишка, бросая портфель. – Когда бы я успел покормить-то его?

– Я в твои годы все успевал.

– Опять вы за свое!

– Да. Я пока со школы шел, кучу дел переделывал, а ты просто так слоняешься! – начал ругаться отчим, лежа на диване.

– Вы целый день дома, сходили бы да покормили бы, – не сдавался Филат, переодеваясь.

– Ты мне еще указывать будешь, что делать?! – мужчина угрожающе сел.

– А нечего мне выговаривать! – смелости парню было не занимать.

– Вы чего разорались? – влетела в зал Нина, услышав перепалку.

– Сыночек твой ничего делать не хочет! Учу его уму-разуму.

– Не надо меня учить, у меня для этого мать есть!

– Хватит ругаться, Филаретку разбудите, – пыталась прекратить спор Нина.

– Я только со школы пришел, я есть хочу, мне переодеться надо, а он велит к быку бежать.

– Талгат, успокойся, – попросила Нина. – Перекусит он и сходит в сарай. К чему ругань?

– К тому, что не слушается меня этот щегол!

– А я и не должен вас слушаться! Кто вы мне?!

– Я сейчас тебе покажу, кто я тебе! – мужчина резко встал.

Одной рукой он схватил парнишку за шиворот рубашки, второй сжал челюсть так, чтоб тот ничего не мог говорить. С криками о том, что Филат сейчас получит, отчим тряс подростка, пугая Нину и падчерицу. Филарет проснулся и начал кричать, Настя тут же побежала к нему. Нина бросилась к старшему сыну, желая защитить. Она вцепилась в руки сожителя, стараясь оторвать их от Филата. Но сил не хватало. Мужчина был настолько зол, что хотел всю душу вытрясти из задиристого пасынка. В квартире поднялся такой шум, что Фануза, бывшая там же, огрела Талгата своей тростью, чтобы хоть как-то остудить его пыл. Руки свои мужчина убрал, но не успокоился.

– Убирайся отсюда! – крикнул он вслед убегающему Филату.

– А чего это он должен убираться из собственной квартиры? – спросила Фануза, размахивая тростью.

– Мразь мелкая! – продолжал кричать Талгат пасынку.

– А ты позорище всего татарского народа! – от души возмущалась пожилая женщина.

– Тебя забыли спросить, старая кляча!

– Сам иди отсюда! – крикнула бабуля, еще раз стукнув мужчину тростью.

– Угомони эту сумасшедшую! Или я ее сейчас за шкирку выпровожу отсюда! – пригрозил он Нине.

– Хватит орать! Мне это надоело уже! Сколько можно ругаться?! – закричала и хозяйка квартиры.

– Вы вообще ополоумели, что ли?! Детей пугаете же! – сокрушалась старушка, хватаясь за сердце и слыша нескончаемый плач младшенького.

– К черту вас, придурошные! – крикнул Талгат и, выходя из квартиры, добавил, – я вернусь и все у меня сегодня получите!

– Давай, иди-иди отсюда! – добавила ему вслед Фануза.

Не в первый раз мужчина уходил из дома с таким угрозами. Это значило лишь одно – он напьется, вернется и скандал продолжится. Только ругань будет более масштабной, а последствия непредсказуемыми. Нина, понимая это, начала судорожно думать о том, где бы провести эту ночь. Еще до рождения Филаретика она с детьми, бывало, уходила переночевать на ферму или в баню. Но сейчас с маленьким ребенком это казалось сумасшествием. Видя ее безвыходность и жалея детей, Фануза предложила свою квартирку. И даже если Талгат заявится туда и станет стучаться, требуя семью, соседи не дадут шуметь ему на весь подъезд. Собрав школьные принадлежности Филата и Настасьи, а также одежду первой необходимости, семья отправилась к Фанузе. Переживаний о том, что Филат может вернуться и снова схлестнуться с отчимом, у Нины не было. Сын понимал, что дома сейчас лучше не показываться. Парнишка убежал к Сашке. Друзья сидели и мечтали о том, что когда вырастут, обязательно проучат этого психопата-отчима. Всыплют ему как следует, чтобы больше не обижал ни мать, ни детей. Искать место, где домашние решили заночевать, Филат не стал, так и остался у друга. Леонида же уговаривала его сбегать и позвать мать к ней – места много, разместятся уж как-нибудь на ночь. Но парнишка наотрез отказался. Не рискнул он приблизиться к родному бараку.

На следующее утро, Нина, отправив школьников, вернулась в свою квартиру, в которой стоял жуткий перегар. Талгат мирно спал на диване, напугав вчера всех и оставшись один в хоромах из трех комнат. Именно так любила повторять Фануза каждый раз, когда Нине с детьми приходилось уходить из дома. Настя кроме своего портфеля приволокла в школу и портфель Филата. Девочка ждала каникул, чтобы поскорее увидеться с Надей. Когда старшая сестра приезжала в гости, отчим особо не бушевал. Девушке везло – она не видела скандалов и разборок, которые частенько устраивались в родной семье. Студентка, она была уже далека от проблем матери и больше думала о том, как организовать собственную жизнь. В Белоозерске ей нравилось. После учебы девушка планировала остаться в этом городе, устроиться на работу, выйти замуж. В Такеево же, думала она, нет для нее никаких перспектив.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.