Рагурам Г. Раджан
Линии разлома. Скрытые трещины, все еще угрожающие мировой экономике

Raghuram G. Rajan

Fault Lines How Hidden Fractures Still Threaten the World Economy

© Издательство Института Гайдара, 2011, 2013

© 2011 by Princeton University Press

Благодарности

Книга почти всегда – результат коллективных усилий, даже если у нее один автор. Я обязан многими идеями данного исследования стимулирующей атмосфере в Школе бизнеса имени Бута при Чикагском университете, где прошла лучшая часть моей академической жизни. Работа, которую я написал ранее (совместно с Дугласом Даймондом и Луиджи Зингалесом), оказала решающее воздействие на формирование некоторых идей, изложенных в данной книге. Замечания, сделанные Анилом Кашьяпом, Ричардом Познером, Амитом Серу и Амиром Суфи, были для меня очень полезными. Я испытываю особую благодарность к Вайралу Ачарья из Школы бизнеса имени Стерна при Нью-Йоркском университете, который детально проанализировал главы книги, посвященные финансовым вопросам, и сделал соответствующие замечания. Кроме того, я извлек большую пользу из бесед с Маршаллом Боутоном, Джоном Кокрейном, Арминио Фрага, Шринивасом Говиндараджаном, Дэвидом Джонсоном, Рэндаллом Крознером, Чарльзом Принсом, Эдвардом Снайдером, Джойсом ван Гронделлем, Робертом Вишни, Мартином Вулфом и Наоми Вудс. Я благодарен также Ришабу Синхе и Свапнилу Синхе за помощь в сборе необходимых данных.

Время, проведенное мной в Международном валютном фонде между августом 2003 и декабрем 2006 года, помогло мне поднабраться знаний в области международной финансовой политики. Я узнал много нового от Энн Крюгер и Родриго де Рато, а также от моих коллег из исследовательского департамента; особенно полезным было общение с Тимоти Калленом, Чарльзом Коллинсом, Калпаной Кочхар, Паоло Мауро, Джиан Мария Милеси-Ферретти, Джонатаном Остри, Эсваром Прасадом, Дэвидом Робинсоном и Арвиндом Субраманианом. Кен Рогофф, мой предшественник в Фонде, всегда щедро делился со мной своим временем и был источником очень ценных советов.

Сет Дитчик, мой редактор в Princeton University Press, оказал неоценимую помощь в превращении моих идей в связную книгу. Питер Догерти, директор издательства, оказывал существенную помощь на протяжении всего процесса работы над книгой. Я также благодарен другим штатным сотрудникам Princeton University Press и членам Princeton Editorial Associates, которые помогли довести книгу до публикации.

Эта книга не была бы написана без поддержки, поощрения, советов и подробных комментариев, которые я получал от своей жены Радики. Она была настоящим партнером на каждом шагу пройденного пути. Наконец, я благодарю своих детей Тару и Акхила за терпение, проявленное к моей работе; возможно, они испытывали облегчение в связи с тем, что занятость не позволяла мне уделять им безраздельное внимание и осуществлять полный контроль над их жизнью. Как бы то ни было, их существование дает мне лишний повод попытаться сделать мир лучше – во благо грядущих поколений.

Чикаго, февраль 2010 года

Введение

Финансовый коллапс 2007 года и последовавшая за ним рецессия заставили многих экономистов перейти в оборону. Новостные программы, журналы, эксперты и даже королева Англии – все задают примерно один и тот же вопрос: почему вы не заметили приближения кризиса? Некоторые представители экономического сообщества писали статьи или созывали конференции, чтобы понять, как они могли так сильно просчитаться; другие принялись с пеной у рта защищать честь мундира[1]. Многочисленные «инакомыслящие», враждебно относящиеся к фундаментальным постулатам мейнстримовской экономической науки, восприняли кризис как доказательство того, что они были правы с самого начала: наконец-то все увидели, что король – голый. Авторитет экономистов в глазах общественности был серьезно поколеблен.

Конечно, было бы неправдой сказать, что никто не заметил надвигающегося кризиса. Но вместо того, чтобы молоть языками, некоторые менеджеры хедж-фондов и трейдеры инвестиционных банков зарабатывали на этом деньги. Среди правительственных чиновников и служащих Федеральной резервной системы были люди, своевременно выражавшие глубокую озабоченность. Ряд экономистов, таких как Кеннет Рогофф, Нуриэль Рубини, Роберт Шиллер и Уильям Уайт, неоднократно выступали с предупреждениями о недопустимом уровне стоимости домов в США и задолженности домохозяйств. Историк Найл Фергюсон проводил параллели со схожими бумами, имевшими место в прошлом и закончившимися весьма печально. Так что проблема не в том, что никто не предупреждал об опасности. Дело в другом: представители тех кругов (довольно многочисленных), которые наживались на перегретой экономике, не были заинтересованы в том, чтобы слушать. От критиков часто отмахивались, называя их «Кассандрами» или «вечными пессимистами»: тот, кто постоянно предсказывает спады в неопределенной перспективе, рассуждали оптимисты, рано или поздно окажется прав – точно так же, как сломанные часы показывают точное время дважды в сутки. Мне известна эта логика, потому что я сам был одной из таких «Кассандр».

Ежегодно директора крупнейших центральных банков всего мира собираются на три дня в местечке Джексон Хоул в штате Вайоминг, чтобы совместно с аналитиками частного сектора, экономистами и журналистами, освещающими финансовые проблемы, обсудить ряд злободневных докладов, подготовленных устроителем мероприятия – Федеральным резервным банком Канзас-Сити. В конце каждого дня работы участники конференции совершают длительные экскурсии по прекрасному национальному парку Гранд-Титон, где в окружении поражающих воображение горных массивов горячо обсуждают главный для руководителей центральных банков вопрос, и горячие споры о процентной ставке по Викселлю смешиваются с журчанием стремительных горных ручьев.

Конференции в Джексон Хоул 2005 года суждено было стать последней для председателя Совета управляющих Федеральной резервной системы Алана Гринспена, поэтому тема конференции была сформулирована так: «Наследие эры Гринспена». Я был тогда главным экономистом Международного валютного фонда (МВФ), куда попал из Чикагского университета, где преподавал банковское дело и финансы на протяжении почти двух десятилетий. Меня попросили сделать доклад о состоянии дел в финансовом секторе в период правления Гринспена.

В те времена доклад о финансовом секторе обычно представлял собой бравурное повествование о безудержной экспансии финансовых рынков во всем мире. Было принято делать акцент на чудесах секьюритизации, которая позволяла банкам упаковывать рискованные кредиты (ипотечные и по кредитным картам) и продавать долговые инструменты на финансовом рынке. Секьюритизация позволяла банкам списывать со своих счетов рискованные кредиты. В то же время она позволяла долгосрочным рыночным инвесторам, таким как пенсионные фонды и страховые компании, брать на себя определенную часть рискованных долговых обязательств, с которыми они, в силу имеющегося у них запаса времени и диверсифицированного портфеля других активов, могли оперировать с большей легкостью, чем банки. В теории чем шире будут распределены (то есть переложены на чужие крепкие плечи) риски, тем меньшего процента потребуют инвесторы в качестве компенсации за риски, а это, в свою очередь, позволит банкам установить более низкие процентные ставки и облегчить доступ заемщиков к финансовым средствам.

В ходе работы над докладом я попросил своих сотрудников подготовить необходимые графики и таблицы. Когда мы просмотрели эти материалы, я заметил в некоторых из них любопытные особенности. Графики, отражавшие степень подверженности риску крупных американских банков, свидетельствовали о том, что за последнее десятилетие эта подверженность рискам неуклонно возрастала. Это было странно: ведь если банки списывали рискованные долговые обязательства со своего баланса путем их продажи, положение этих банков должно было упрочиваться. Наконец до меня дошло, что я совершил тягчайший для экономиста грех – допустил логическую ошибку, приняв предпосылку ceteris paribus, то есть исходил из того, что все, кроме изучаемого явления – в данном случае секьюритизации, – остается неизменным. Однако ничто на свете не остается тем же самым. Особенно важно иметь в виду, что дерегулирование и распространение секьюритизации привели к повышению уровня конкуренции, что, в свою очередь, еще больше стимулировало банковских служащих (главным образом финансовых менеджеров) к работе с более сложными формами риска.

Стоило мне заметить этот тренд, как доклад написался сам собой и получил следующее название: «Не стал ли мир более рискованным в результате финансового развития?». В сообщении о моем докладе на конференции в Джексон Хоул, опубликованном в Wall Street Journal в 2009 году, сказано следующее:

В финансовом секторе стимулы подверглись ужасающим деформациям: согласно данным мистера Раджана, работники, получающие большие бонусы за повышение доходов, почти не несут наказания за убытки. Такая ситуация заставляет финансовые фирмы инвестировать средства в комплексные продукты, позволяющие рассчитывать на крупные вознаграждения, что может привести в случае неуспеха к катастрофическим последствиям.

Мистер Раджан указал на свопы «кредит – дефолт», которые выполняют функцию страховки в случае невозможности погашения кредита должником. Он подчеркнул, что страховщики и другие финансисты генерируют большие доходы, продавая эти свопы без особого видимого риска, хотя на самом деле, если дефолт действительно произойдет, последствия могут оказаться очень тяжелыми.

Мистер Раджан также заявил следующее: поскольку банки удерживают часть созданного ими обеспечения кредита у себя на балансе, в случае если это обеспечение начнет обесцениваться, вся банковская система подвергнется большому риску. Банки перестанут доверять друг другу, заявил Раджан. «Межбанковский рынок может заморозиться, и мы получим полномасштабный финансовый кризис».

Два года спустя именно это и произошло[2].

Такого рода предсказания не требовали особого пророческого дара: я всего лишь сопоставил факты в рамках теоретической модели, разработанной мной с помощью коллег. Чего я не предвидел, так это реакции собравшейся на конференцию аудитории, которая обычно вела себя чрезвычайно пристойно. Если я скажу, что почувствовал себя в роли раннего христианина, помещенного в клетку с голодными львами, то это не будет большим преувеличением. Когда я спускался с подиума после того, как подвергся ожесточенной атаке со стороны многочисленных светил (следует отметить, что среди них были и исключения), мне было как-то не по себе. Я понимал, что реакция вызвана не критикой как таковой: преподаватель, привыкший годами вести оживленные дебаты на факультетских семинарах, не может не обзавестись толстой кожей; если человек принимает близко к сердцу все, что ему говорят в аудитории, он никогда ничего не опубликует. Смущало другое: я не мог отделаться от ощущения, что мои критики попросту игнорируют то, что происходит у них на глазах.

Отчасти меня критиковали за то, что я вышел за рамки повестки дня. В других представленных на конференции докладах обсуждался, в соответствии с заявленной темой, вопрос о роли Гринспена: кем был этот человек – наилучшим управляющим центрального банка всех времен и народов или просто одним из лучших? Докладчик, утверждавший, что дела идут не так успешно, как кажется, и неплохо было бы подумать об усилении регуляции, портил всю картину и не мог снискать успеха, тем более что Гринспен никогда не скрывал своего скептицизма относительно эффективности регуляции. В какой-то мере реакция аудитории носила оборонительный характер; ведь если финансовый сектор забрел «не в ту степь», то в этом виноваты прежде всего регуляторы, которые «заснули на своем посту». Но не обошлось и без зазнайства. В 2000–2001 годах руководство Федеральной резервной системы успешно справилось со спадом, вызванным «пузырем интернет-компаний», и ему казалось, что оно знает, как спасти систему без болезненных эксцессов, если она снова подвергнется опасности.

Хотя я выразил в своем докладе обеспокоенность относительно стимулов для банкиров, а потом и о мотивах регуляторов (и многие комментаторы и регуляторы позднее признали мою правоту), впоследствии я пришел к выводу, что это лишь вершина айсберга. Действительные источники переживаемого нами кризиса не только более многочисленны и распространены, чем кажется, но также и трудноуловимы, поскольку они носят скрытый характер. Мы не должны поддаваться психологически понятному искушению: найти наиболее вероятных подозреваемых и свалить вину только на них. Многие думают, что жадных банкиров можно обуздать путем регулирования, а проявивших халатность правительственных служащих – заменить. Это удобная точка зрения, потому что при таком подходе злодеев легко опознать, а необходимые меры против злоупотреблений и халатности представляются очевидными и достаточно эффективными. Кроме всего прочего, такой подход освобождает всех остальных от ответственности за наступление кризиса. Но это слишком легкий ответ на поставленный вопрос.

Кроме того, мы не должны считать, будто перед нами всего лишь «еще один кризис», подобный любому другому из тех, что случались прежде, в центре которых оказывались проблемы с недвижимостью и потоками иностранного капитала. Хотя все финансовые кризисы имеют между собой много общего, рассматриваемое нами явление затрагивает сердцевину того механизма, который считается самой изощренной и продуманной финансовой системой в мире[3]. Что случилось с испытанным регулирующим механизмом сдержек и противовесов? Что произошло с дисциплиной, обеспечиваемой рынками? Почему не сработал свойственный всякому частному лицу инстинкт самосохранения? Не пора ли признать, что система свободного предпринимательства содержит в себе фундаментальные изъяны? Эти вопросы не возникли бы, если бы мы имели дело с «еще одним» кризисом в развивающейся стране. И именно потому, что цена этого кризиса может оказаться непомерно высокой, мы не можем себе позволить удовлетвориться слишком простым или ложным ответом.

Хотя я считаю базовые идеи системы свободного предпринимательства правильными, линии разлома, которые привели к этому кризису, на самом деле носят системный характер. Их появление вызвано не просто ошибками отдельных личностей или недостатками тех или иных институтов. За кризис отвечает гораздо более широкий круг персон: он включает в себя национальных политиков, руководителей иностранных правительств, экономистов вроде меня и таких людей, как вы. Та ситуация, в которую мы все попали, не является результатом коллективной истерии или мании. Хотя это звучит несколько устрашающе, но мы должны признать, что каждый из нас делал то, что казалось ему разумным ввиду имевшихся в наличии стимулов. Несмотря на массу признаков того, что ситуация ухудшалась, мы продолжали надеяться, что все как-то образуется, поскольку это соответствовало нашим интересам. Однако взятые в совокупности наши действия довели мировую экономику до края пропасти, и такое развитие событий может повториться, если мы не признаем, что вели себя неправильно, и не предпримем меры, необходимые для исправления ситуации.

В глобальной экономике существуют глубокие линии разлома – опасные изъяны, которые возникли оттого, что в интегрированной экономике и в интегрированном мире то, что является наиболее выгодным для индивидуального актора или отдельного института, не всегда является таковым для всей системы. При этом причины самых серьезных изъянов следует искать не в экономике, а в политической сфере. К сожалению, мы не знали, где пролегают все эти линии разлома, пока их не обнажил кризис. Теперь мы лучше понимаем ситуацию, но опасность сохраняется, потому что мы продолжаем игнорировать угрозы. Сегодня политики клянутся: «Больше никогда!». Однако они, естественно, сосредоточат внимание на отдельных козлах отпущения – не только потому, что производить системные изменения гораздо труднее, чем латать дыры, но также и оттого, что политики понимают: если они возьмутся за выявление истинных линий разлома, может оказаться, что они проходят через них самих. Условия для принятия необходимых мер могут оказаться особенно неблагоприятными, если ускорившееся восстановление экономики усилит заинтересованность в сохранении status quo. Поэтому данную книгу можно рассматривать как попытку привлечь внимание к опасностям, выявленным кризисом, углубить понимание обнажившихся угроз, а затем сделать осознанный политический выбор, учитывающий истинные причины данного кризиса и способный предотвратить неблагоприятное развитие событий в будущем.

Начнем с того, что является, по общему мнению, источником данного кризиса, который унаследовал хотя бы отчасти некоторые черты предыдущих кризисов[4]. В конце 1990-х годов некоторые развивающиеся страны (ради краткости изложения я использую термин «развивающиеся страны» применительно к государствам, имеющим относительно низкие доходы на душу населения, и термин «промышленно развитые страны» – применительно к государствам с высокими доходами на душу населения), которые периодически прибегали к массированным расходам, подогревавшимся иностранными займами, приняли решение «завязать» с этой дурной привычкой и копить деньги, вместо того чтобы их транжирить. Япония, обладающая второй по величине экономикой мира, переживала в то время углубляющийся экономический спад. Стало быть, кто-то другой (из участников мирового экономического процесса) должен был увеличить потребление или инвестирование, чтобы предотвратить существенное снижение темпов роста мировой экономики. Хорошей новостью для любой страны, желающей увеличить свои расходы, послужил тот факт, что обильные избыточные накопления развивающихся стран и Японии, вскоре увеличившиеся за счет накоплений в Германии и богатых нефтью странах, стали доступным обеспечением для этих расходов.

В конце 1990-х годов этим «кем-то другим» были корпорации промышленно развитых стран, которые вошли в инвестиционный раж, особенно в сферах информационных и коммуникационных технологий. К несчастью, за этим инвестиционным бумом, ныне называемым «пузырем интернет-компаний», последовал (в начале 2000-х годов) спад экономической активности, во время которого эти корпорации резко сократили свою инвестиционную деятельность.

Поскольку экономика Соединенных Штатов замедлила развитие, Федеральная резервная система пошла на искусственное стимулирование, резко сократив процентные ставки. Таким путем Федеральная резервная система надеялась активизировать работу секторов экономики, особенно чувствительных к размеру процентных ставок. Обычно такой шаг приводит к росту корпоративных инвестиций, однако корпорации уже исчерпали свои инвестиционные ресурсы во время бума интернет-компаний, и у них было мало стимулов для того, чтобы снова пойти на увеличение инвестиций. Вместо этого низкие процентные ставки побудили рядовых американских потребителей покупать дома, что, в свою очередь, привело к повышению цен на недвижимость и бурному росту инвестиций в жилищное строительство. Значительная часть дополнительного спроса обеспечивалась за счет сегментов населения с низким кредитным рейтингом или сомнительными кредитными историями – так называемых сегментов повышенного кредитного риска: subprime (высокорисковым) и Alt-A (промежуточным между обычными и высокорисковыми кредитами), – которые получили теперь доступ к кредитам, ранее для них недоступным. Кроме того, повышение цен на недвижимость предоставило высокорисковым заемщикам возможность продолжать рефинансировать закладные с низкой процентной ставкой (избегая таким образом невыполнения условий кредитного соглашения), даже если они тратили кредиты, выданные под залог приобретенной ранее жилой недвижимости, на покупку новых автомобилей и телевизоров. Многим заемщикам необходимость погашения кредита представлялась отдаленной и не слишком актуальной угрозой.

Потоки денег, которые сами «стучались в дверь», исходили частично от «далеких» инвесторов, живших в других странах (или даже частях света) и заработавших эти деньги путем экспорта товаров в Соединенные Штаты, удовлетворявшего привычку американцев к высокому уровню потребления. Но каким образом дантист, проживавший в Штутгарте, Германия, предоставляет ипотечные ссуды высокорисковым заемщикам в Лас-Вегасе, штат Невада? Немецкий дантист не смог бы одолжить эти деньги напрямую, потому что ему пришлось бы взять на себя чрезвычайно высокие расходы по изучению кредитоспособности заемщика из Лас-Вегаса и по проверке соответствия сделки всем местным юридическим требованиям; кроме того, ему пришлось бы самому контролировать выплаты и осуществлять личное вмешательство в случае отказа платить по кредиту. При этом следует иметь в виду следующее: вероятность того, что частный покупатель дома, относящийся к категории высокорисковых, окажется неплатежеспособным, существенно превышает ту степень риска, на которую готов пойти консервативный частный инвестор.

Здесь и вступает в игру изощренный американский финансовый сектор. Секьюритизация нейтрализует большую часть вышеуказанных тревог. Если ипотечное обязательство включено в один пакет с обязательствами иного рода, диверсификация снизит уровень риска. Кроме того, самые рискованные обязательства, гарантированные пакетом, могут быть проданы тем игрокам, которые имеют возможность их оценить и обладают склонностью к риску, в то время как наиболее надежные части пакета, относящиеся к категории AAA, могут быть проданы напрямую иностранному дантисту или его банку.

Таким образом финансовый сектор США преодолевает разрыв между чрезмерно потребляющей и чрезмерно высоко стимулируемой Америкой и остальным миром – «недопотребляющим» и «недостимулированным». Однако вся эта конструкция зиждется на рынке жилой недвижимости. Возведение новых домов и продажи существующего жилья давали рабочие места в сфере жилищного строительства, обеспечивали работой брокерские фирмы по операциям с недвижимостью и предоставляли финансирование, в то время как рост цен на жилье позволял рефинансировать старые займы и финансировать дополнительное потребление под залог жилой недвижимости. Другие страны могли выкарабкаться из спада путем экспорта товаров казавшемуся ненасытным американскому потребителю, одалживая в то же время Соединенным Штатам деньги на оплату этого импорта. Мир находился в состоянии приятного, но необеспеченного равновесия.

Но «легкие деньги» подошли к концу после того, как Федеральная резервная система подняла процентные ставки и остановила рост цен на жилье, который ранее подпитывал «бешеные займы». И тут выяснилось, что высокорисковые ценные бумаги с ипотечным покрытием были обеспечены гораздо более рискованными закладными, чем говорилось прежде, отчего их стоимость начала стремительно падать. На балансе у банкиров, считавшихся бывалыми людьми, оказалось большое количество получивших высокие рейтинги, но недоброкачественных ценных бумаг, хотя эти люди должны были понимать, что представляют собой подобные кредитные обязательства. Кроме всего прочего, банкиры финансировали эти активы при помощи огромного количества краткосрочных займов. В результате краткосрочные кредиторы запаниковали и отказались рефинансировать банки, когда пришла пора платить по долгам. Одни банки разорились, другие были спасены, хотя вся система находилась на грани коллапса. Экономическая ситуация во многих странах мира ухудшилась: наступил глубокий спад, который преодолевается довольно медленно.

Этот нарратив оставляет многие вопросы без ответов. Почему потоки денег, которые поступали в Соединенные Штаты извне, использовались для финансирования высокорисковых кредитов? Почему Соединенные Штаты, в отличие от других высокоразвитых стран, таких как Германия и Япония, оказались неспособны выбраться из рецессии 2001 года при помощи экспорта? Почему менее богатые развивающиеся страны (например, Китай) финансируют непомерное потребление таких богатых стран, как Соединенные Штаты? Почему Федеральная резервная система так долго держала процентную ставку на низком уровне? Почему финансовые фирмы предоставляли кредиты лицам, не имевшим ни доходов, ни работы, ни активов? Причем эта практика стала настолько распространенной, что для нее была придумана специальная аббревиатура – NINJA-кредиты (NINJA – No Income, No Job or Assets [Ни дохода, ни работы, ни активов]). Почему банки, которые являются, так сказать, производителями сосисок, держат столько сосисок для собственного употребления, зная, из какого недоброкачественного сырья они изготовлены?

Я пытаюсь рассмотреть все эти вопросы в данной книге. Но начну я с того, что у меня нет одного-единственного объяснения этого кризиса, и я не располагаю «простым решением», которое предотвратило бы будущий кризис. Простое объяснение может быть только упрощенческим. Я использую метафору линий разлома. В геологии линиями разлома называют трещины на поверхности Земли, образующиеся в тех местах, где вступили в контакт или столкнулись тектонические пласты. В зоне этих линий концентрируется колоссальное давление. Я описываю возникшие в глобальной экономике линии разлома и пытаюсь объяснить, как они влияют на финансовый сектор.

Линии разлома первого типа обусловлены внутренним политическим давлением, особенно в Соединенных Штатах. Любой финансовый кризис имеет политические корни; его причины, которые, безусловно, являются специфическими для каждого отдельного случая, остаются тем не менее политическими, ибо каждая влиятельная политическая сила стремится преодолеть сдержки и противовесы, созданные в большинстве промышленно развитых стран для ограничения финансовых излишеств. Линии разлома второго типа порождаются торговыми дисбалансами между странами, которые проистекают из предыдущих моделей роста. И наконец, линии разлома третьего типа возникают, когда финансовые системы, построенные на совершенно различных основаниях, вступают в контакт, чтобы финансировать торговые дисбалансы, а именно: когда прозрачные, зиждущиеся на принципе незаинтересованности сторон финансовые системы таких стран, как Соединенные Штаты и Великобритания, финансируют менее прозрачные финансовые системы, характерные для большинства остальных стран мира, или финансируются ими. Поскольку разные финансовые системы работают исходя из разных принципов и предусматривают разные формы правительственного вмешательства, они вызывают перекосы в функционировании друг друга, когда приходят в тесное соприкосновение. Все эти линии разлома влияют на поведение финансового сектора и являются основополагающими для нашего понимания недавнего кризиса.

Растущее неравенство как импульс к развитию ипотечного кредитования

Самым показательным примером линии разлома первого типа (эта тема рассматривается в главе 1 данной книги) является возросшее неравенство доходов в Соединенных Штатах и политическое давление, которое оно оказывало на возникновение дешевых кредитов. Совершенно очевидно, что доходы высших слоев населения увеличились. Если в 1976 году 1 % самых богатых домохозяйств получал 8,9 % дохода страны, то к 2007 году доля доходов этой группы населения возросла до 23,5 % совокупного дохода в США. Иначе говоря, из каждого дополнительного доллара от роста реальных доходов в период между 1976 и 2007 годами 58 центов шли в руки наиболее состоятельного 1 % домохозяйств[5]. В 2007 году менеджер хедж-фонда Джон Полсон заработал 3,7 миллиарда долларов, что превышает доход медианного американского домохозяйства примерно в 74 000 раз[6].

Но хотя непомерные доходы «бизнес-верхушки» возбуждают интерес широкой публики и приводят в ярость колумнистов из среднего класса, обычный американец редко встречается с миллиардером в лице менеджера хедж-фонда. Для его опыта ближе тот факт, что с 1980-х годов зарплата работников 90-го процентиля распределения заработной платы в Соединенных Штатах, таких как офисные менеджеры, росла быстрее, чем зарплата работника 50-го процентиля (медианного работника), – как правило, это фабричные рабочие или офисные секретари и ассистенты. Увеличение разрыва между 90-м и 50-м процентилями обусловлено рядом факторов. Возможно, самым важным является то обстоятельство, что хотя развивающийся в Соединенных Штатах технологический прогресс требует все большего профессионального мастерства (если нашим родителям хватало диплома об окончании средней школы, то сегодня для приема на работу в офис едва ли достаточно степени бакалавра), существующая система образования оказалась неспособна предоставить достаточное количество работников с необходимым образованием. Эти проблемы коренятся в безалаберном отношении к питанию, социализации и обучению в детском возрасте и в плачевном состоянии системы начального и среднего образования, которое оставляет слишком многих американцев не подготовленными к поступлению в колледж.

За такое положение дел в образовании расплачивается преимущественно средний класс – стагнирующей зарплатой и возрастающей угрозой остаться без работы. Политики ощущают озабоченность своих избирателей, но повысить качество образования не так просто, поскольку для этого требуются реальные и эффективные политические реформы в той сфере, где слишком многие игроки заинтересованы в сохранении status quo. Кроме того, любое изменение в этой области даст эффект лишь через много лет, и никакие усилия политиков в этом направлении не снимут текущую озабоченность электората. Поэтому политики стали (или были вынуждены) искать другие, более быстродействующие средства успокоения своих избирателей. Всем давно понятно, что решающее значение имеет не доход, а потребление. Суть дела в следующем: если удастся каким-то образом поддержать на должном уровне потребление домохозяйств среднего класса (если эти люди смогут себе позволить периодически приобретать новые машины и время от времени проводить отпуска в экзотических местах), возможно, они станут уделять меньше внимания своей стагнирующей зарплате.

Поэтому политический ответ на растущее неравенство – была ли то тщательно спланированная или спонтанная реакция на требования избирателей – заключался в расширении кредитования домохозяйств, особенно с низкими доходами. Такая тактика принесла немедленные выгоды – растущее потребление и увеличение количества рабочих мест, в то время как погашение кредита могло быть отложено на неопределенное будущее. Как бы цинично это ни звучало, но в истории немало примеров того, как легкие кредиты использовались в качестве паллиатива теми правительствами, которые оказались неспособны напрямую удовлетворить требования среднего класса и снять его глубокие озабоченности. Однако политики имеют обыкновение выражать свои программные идеи в более вдохновляющих и убедительных терминах, нежели вульгарные обещания обеспечить рост потребления. В Соединенных Штатах включение в круг собственников жилой недвижимости (с учетом того, что обладание собственным домом – ключевой элемент американской мечты) домохозяйств с низкими и средними доходами служило удобным прикрытием для более широких целей экспансии кредитов и потребления. Но когда легкие деньги, выделенные «щедрым» правительством, вступают в контакт с жаждой прибыли, свойственной изощренному, конкурентному и аморальному финансовому сектору, возникают глубокие линии разлома.

Это не первый – и разумеется, не последний – случай в истории, когда кредитная экспансия была использована в целях смягчения озабоченности группы населения, чувствующей себя обделенной. Нам не придется далеко ходить за примерами: они легко найдутся в пределах США. Дерегулирование, сопровождавшееся стремительной экспансией банковского капитала в Соединенных Штатах начала XX столетия, во многом было реакцией на популистское движение, поддержанное мелкими и средними фермерами, которые почувствовали себя ущемленными по сравнению со все более многочисленными индустриальными рабочими и требовали более «легких» кредитов. Огромные сельскохозяйственные кредиты послужили одной из существенных причин банковского кризиса во время Великой депрессии.

Экспортно ориентированный рост и зависимость

Как правило, существуют пределы потребления, которые могут поддерживаться за счет кредитов, особенно в такой большой стране, как Соединенные Штаты. Высокий спрос на потребительские товары и услуги обычно приводит к росту цен и инфляции. Обеспокоенный центральный банк отвечает на это повышением кредитных ставок, ограничивая тем самым как способность домохозяйств брать деньги в кредит, так и их тягу к потреблению. Однако с конца 1990-х и на протяжении 2000-х годов существенная доля растущего спроса американских домохозяйств удовлетворялась за счет зарубежных товаров, поступавших из Германии, Японии и все в большей мере из Китая, который традиционно добивался экономического роста путем увеличения экспорта, обладая огромным нереализованным потенциалом. Но, как показано в главе 2 данной книги, способность вышеперечисленных стран интенсифицировать экспорт товаров отражает серьезную слабость избранного ими пути развития – чрезмерную зависимость от иностранного потребителя. Эта зависимость является источником линий разлома второго типа.

Глобальная экономика отличается хрупкостью по той причине, что низкий внутренний спрос в традиционных странах-экспортерах оказывает давление на другие страны, побуждая их к увеличению расходов. Поскольку экспортеры имеют излишки товаров, такие страны, как Испания, Великобритания и Соединенные Штаты (которые не только игнорируют растущую задолженность домохозяйств, но даже активно поощряют ее), и такие страны, как Греция (которой недостает политической воли для обуздания правительственного популизма и требований профсоюзов), склонны использовать представившуюся возможность. В конечном итоге высокая задолженность домохозяйств или правительств в этих странах ограничивает дальнейший рост спроса и приводит к серьезным деформациям в экономической системе. Но пока такие большие страны, как Германия и Япония, остаются структурно предрасположенными к экспорту и даже обреченными на его рост, глобальное предложение неизбежно находит слабые звенья – страны, проводящие непоследовательную политику или отличающиеся наихудшей дисциплиной, – искушая их тратить деньги до тех пор, пока они могут себе это позволить, и тем самым ввергая их в кризис.

Почему в мире так много стран, экономика которых зависит от потребления иностранных граждан? Их зависимость проистекает из того пути к быстрому росту, который они для себя избрали вследствие разрушений, вызванных Второй мировой войной, или по причине бедности. Правительства (и банки) широко вмешивались в функционирование этих экономик, чтобы создать сильные фирмы и конкурентоспособных экспортеров, – как правило, в ущерб потреблению домохозяйств в собственной стране.

Со временем эти страны создали очень эффективный производственный сектор, ориентированный на экспорт: такие фирмы, как Canon, Toyota, Samsung и Formosa Plastics, являются на сегодня мировыми лидерами. Необходимость поддерживать конкурентоспособность на иностранных рынках не позволяла экспортерам расслабиться. Но если глобальная конкуренция ограничивала вред, наносимый государственным вмешательством в экспортный сектор, то в производственном секторе, ориентированном на внутреннее потребление, таких ограничений не было. Банки, розничные торговцы, рестораны и строительные компании, используя свое влияние на политику правительства, сумели ограничить внутреннюю конкуренцию в интересующих их секторах. В результате эти секторы стали весьма неэффективными. Не существует, например, больших японских банков, которые могли бы составить конкуренцию HSBC в мировом масштабе; нет японских розничных торговых сетей, которые приближались бы по масштабу и конкурентоспособности к Walmart; никто не слышал о японских ресторанных сетях, сопоставимых с McDonald's по количеству франшиз.

Поэтому, хотя вышеуказанные страны демонстрировали необычайно высокие темпы экономического роста и быстро вошли в когорту богатых государств, их стартовое преимущество в виде низкой заработной платы со временем улетучилось, и обеспечивать развитие экспорта становилось все труднее; при этом пользующийся политической поддержкой, но крайне неэффективный производственный сектор этих стран, ориентированный на местного потребителя, стал налагать серьезные ограничения на рост, обусловленный внутренними факторами. Мало того, что этим странам очень трудно обеспечить экономический рост собственными силами в разумные сроки; проблема в том, что им еще труднее стимулировать внутренний рост в период спада без массированных и весьма расточительных трат. Когда правительство вынуждено тратить деньги, его естественная реакция состоит в том, чтобы создать привилегии для влиятельных, но неэффективных местных производителей – в ущерб долгосрочному росту. Поэтому страны, о которых идет речь, впали в зависимость от иностранного спроса, без которого они не в силах выкарабкаться из экономических спадов.

Будущее не сулит им ничего хорошего. По мере того как население в этих странах стареет, проведение реформ становится все более трудным делом, а зависимость от иностранного потребителя только усиливается. И Китай, ВВП которого, скорее всего, станет в обозримом будущем самым большим в мире, движется по тому же опасному пути. Эта страна должна произвести радикальные политические изменения, если она не хочет присоединиться к описанной группе в качестве тормоза, а не движущей силы мирового экономического роста.

Столкновение систем

В прошлом демонстрировавшие быстрый рост развивающиеся страны, как правило, не были чистыми экспортерами, хотя их промышленные предприятия ориентировались на производство товаров, имевших спрос за рубежом. Чрезвычайно быстрые темпы роста таких стран, как Южная Корея и Малайзия, в 1980-х – начале 1990-х годов привели к объемным инвестициям в машины и оборудование, которые зачастую импортировались из Германии и Японии. Это означало, что они испытывали торговый дефицит и вынуждены были занимать «быстрые деньги» на мировых рынках капитала, чтобы поддерживать инвестиции и рост.

Таким образом, в былые времена даже экспортно ориентированные развивающиеся страны помогали абсорбировать избыточное предложение богатых экспортеров. Но в 1990-е годы развивающимся странам пришлось испытать серию финансовых кризисов, которые заставили их понять, что получение объемных кредитов от промышленно развитых стран для поддержания инвестиций было способом навлечь на свою голову большие неприятности. В главе 3 я объясняю, почему эти страны перешли от абсорбции глобального избыточного предложения к политике, направленной на то, чтобы самим стать чистыми экспортерами и способствовать усугублению проблемы. Суть дела в том, что их финансовые системы базировались на принципах, фундаментально отличавшихся от предпосылок, на которых базировалась система тех, кто их финансировал, а несовместимость между этими системами, служившая источником соответствующей линии разлома, делала крайне рискованными все попытки получать из-за рубежа кредиты для поддержания инвестиций и экономического роста.

В условиях конкурентной финансовой системы, существующей в таких странах, как Соединенные Штаты и Великобритания, акцент делается на прозрачном и надежном обеспечении исполнения условий контрактов при помощи правовой системы: поскольку осуществление деловых операций не зависит от кумовства и «связей», такие системы называют «прозрачными», ибо они дают возможность получить информацию, необходимую для понимания действий заемщика, и предоставляют всем игрокам гарантию того, что их права будут защищены законом, а решение суда – исполнено. В результате участники рынка проявляют готовность иметь дело с такими ценными бумагами, как акции и долгосрочные долговые обязательства, и финансировать конечного потребителя напрямую, а не прибегать к посредникам в виде банков. Каждая сделка должна быть оправданной сама по себе и осуществляться путем конкурентных торгов. Ясно, что такое описание далеко от действительности (во время недавнего кризиса прозрачности явно не хватало), но оно отражает глубинную суть такой системы.

Финансовые системы в странах, где государственное и банковское вмешательство было важным фактором в ходе роста, устроены совсем иначе. Доступная широкой публике финансовая информация крайне ограничена, – возможно, потому, что правительства и банки, которые сами направляли потоки финансирования, не нуждались ни в публичности, ни тем более в общественном контроле над своей деятельностью. Хотя в большинстве таких стран правительство отстранилось от прямого управления денежными потоками, банки до сих пор играют там важную роль, а информация строго дозируется и не выходит за пределы круга влиятельных инсайдеров. Ввиду скудности публичной информации исполнение контрактных обязательств во многом зависит от долгосрочных деловых отношений сторон. Заемщик погашает задолженность, дабы избежать разрыва специфических «связей» с партнером, что может привести к неблагоприятным последствиям, поскольку при подобной системе именно «связи» являются единственной «конвертируемой валютой». Это означает, что финансисты-аутсайдеры, тем более зарубежные, почти не имеют доступа к такого рода системе. Более того, именно этот барьер обеспечивает работоспособность системы: ведь если бы заемщики имели возможность маневрировать, играя на конфликте интересов заимодавцев, как это происходит в условиях прозрачной конкурентной системы, существующая система обеспечения исполнения контрактов разрушилась бы.

Итак, что происходит, когда частных инвесторов промышленно развитой страны с прозрачной экономической системой просят профинансировать корпоративные инвестиции в развивающуюся страну с системой, основанной на «связях» (как это было в начале 1990-х годов)? Иностранные инвесторы, слабо разбирающиеся в непрозрачных инсайдерских отношениях, делают три вещи. Они минимизируют риски, предоставляя только краткосрочные займы, чтобы иметь возможность забрать свои деньги по первому требованию. Они деноминируют выплаты в иностранной валюте, с тем чтобы их платежные требования не уменьшались из-за инфляции или девальвации местной валюты. И они предоставляют займы через местные банки, чтобы в случае неспособности банка расплатиться правительство пришло и поддержало свои банки, дабы избежать еще большего экономического ущерба. Таким способом иностранные инвесторы получают полную правительственную гарантию. Угроза причинения дополнительного ущерба – вот что позволяет иностранным инвесторам из стран с прозрачной экономикой доверять свои деньги непрозрачной системе, основанной на «связях».

Проблема, возникшая в середине 1990-х годов в Восточной Азии, состояла в том, что иностранные инвесторы, защищенные вышеуказанными мерами, не имели стимулов показывать качество финансируемых ими проектов. А местная банковская система, которая до недавнего времени предоставляла займы и гарантии по указке правительства, не обладала достаточными возможностями для проведения взвешенной и объективной экспертизы, особенно в тех случаях, когда заемщики входили в группу лидеров технологического прогресса и производили инвестиции в комплексные, капиталоемкие проекты. Заемщики были счастливы, получив свободный поток кредитов, и не имели желания задавать лишние вопросы. Но когда реализация проектов, финансировавшихся этими сомнительными займами, начала пробуксовывать, то иностранные инвесторы поспешили забрать свои деньги обратно. Поэтому развивающиеся страны, которые в значительной степени опирались на иностранные средства для финансирования своих инвестиций, переживали периодические подъемы и спады, а кульминацией этого процесса стали кризисы конца 1990-х годов.

Эти кризисы были не только разрушительными, но и унизительными. Например, падение индонезийского ВВП от пика до «дна» составило почти 25 %, что приближалось по масштабам к падению, испытанному Соединенными Штатами в период Великой депрессии. Но индонезийский кризис протекал очень бурно: он длился всего год с небольшим. Когда экономика Индонезии перешла в фазу свободного падения и миллионы тружеников превратились в безработных, не имея никакой государственной поддержки, в стране начались расовые беспорядки и болезненные социально-политические пертурбации. В довершение всего страна, которая имела основания гордиться тем, что освободилась от колониального ига и достигла определенной экономической независимости, вынуждена была пойти с протянутой рукой в МВФ за займами, ради получения которых индонезийцам пришлось взять на себя большое количество дополнительных обязательств. Некоторые из этих условий напрямую диктовались промышленно развитыми странами, отстаивавшими собственные интересы, что вызывало гнев индонезийцев, воспринимавших такое поведение как попытку лишить их суверенитета.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие развивающиеся страны решили никогда впредь не отдавать себя на милость международных финансовых рынков (или МВФ). Вместо того чтобы занимать деньги на финансирование своих инвестиций за рубежом, правительства и корпорации этих стран отказались от больших инвестиционных проектов, сопряженных с долговой зависимостью. А некоторые из них сделали ставку на увеличение экспорта при помощи поддержания заниженного курса национальной валюты. Закупая иностранную валюту для поддержания заниженного курса своей, они накопили большие валютные резервы, которые служили «фондом на черный день» – на тот случай, если иностранные кредиторы снова впадут в панику. Таким образом, в конце 1990-х годов развивающиеся страны сократили инвестиции и превратились из чистых импортеров в чистых экспортеров товаров и капитала, что только увеличило и без того избыточное глобальное предложение.

Вскоре после этого инвестиции корпораций из промышленно развитых стран также сошли на нет в связи с бумом интернет-компаний, в результате которого мировая экономическая система впала в рецессию в первые годы нового тысячелетия. Поскольку такие страны, как Германия и Япония, оказались неспособны стать движущими силами глобального роста вследствие избранной ими экспортной ориентации, бремя стимулирования экономического роста легло на Соединенные Штаты.

Восстановление без создания рабочих мест и требование стимулирования

Как уже было сказано, Соединенные Штаты оказались политически предрасположенными к стимулированию потребления. Но, хотя рост потребления давал необходимые стимулы для выхода мировой экономики из рецессии 2001 года, вскоре выяснилось (как и в случае восстановления, имевшего место в 1991 году), что новые рабочие места не создаются. В силу того что пособия по безработице носят в США краткосрочный характер, правительство испытывает колоссальное дополнительное политическое давление, побуждающее его продолжать стимулировать экономику путем денежных вливаний. Как показано в главе 4, восстановление без создания рабочих вовсе не обязательно рассматривать как явление, ставшее в Соединенных Штатах достоянием прошлого; и нынешнее восстановление до сих пор не привело к созданию заметного числа рабочих мест. Восстановление без создания рабочих мест особенно опасно потому, что длительные стимулирующие вливания, осуществляемые с тем, чтобы побудить частный сектор создавать рабочие места, на деле приводят к деформации стимулов, особенно в финансовом секторе. Эти процессы создают еще одну линию разлома, образующуюся в результате взаимодействия между политикой и финансовым сектором, но на этот раз мы имеем дело с линией, которая меняет свое положение в ходе экономического цикла.

С 1960 до 1991 года (когда произошел очередной спад) выходы из рецессий в Соединенных Штатах, как правило, не занимали много времени. В среднем, для того чтобы пройти путь от низшей точки экономического спада до достижения докризисного уровня производства, достаточно было двух кварталов, а для восстановления потерянных рабочих мест требовалось не более восьми месяцев[7].

Выходы из рецессий, имевшие место в 1991 и 2000–2001 годах, сильно отличались друг от друга. Хотя в 1991 году производство восстановилось за три квартала и всего за один квартал в 2001 году, потребовалось 23 месяца (считая от низшей точки рецессии), чтобы восстановить рабочие места, потерянные во время кризиса 1991 года, и 38 месяцев в случае с кризисом 2001 года[8]. Фактически потеря рабочих мест продолжалась, причем довольно долго, и в период выхода из кризиса, так что эти восстановления заслуженно получили название «восстановлений без создания рабочих мест».

К сожалению, Соединенные Штаты крайне плохо приспособлены к восстановлениям без создания рабочих мест. Обычно пособия по безработице выплачиваются всего шесть месяцев. Кроме того, медицинское страхование исторически было привязано к работе, поэтому безработный рискует потерять также и доступ к медицинской помощи.

Краткосрочные пособия были относительно приемлемым решением, когда выходы из рецессий были быстрыми, а рабочих мест вполне хватало. Боязнь потерять пособие до момента нахождения новой работы имела свои преимущества: такая ситуация заставляла рабочих более серьезно относиться к поискам работы и внимательнее относиться к предложениям работодателей. Но в ситуации, когда новые рабочие места почти не создаются, эти преимущества превращаются в источник нарастающей неопределенности и озабоченности – причем не только для безработных. Даже люди, имеющие работу, начинают бояться ее потерять и остаться ни с чем.

Политики, игнорирующие тревоги своих избирателей, плохо кончают. Бытует мнение, что президент Буш-старший проиграл кампанию по переизбранию в президенты, несмотря на победу в Ираке (хотя эта война пользовалась популярностью), потому что проявил безразличие к опасениям населения, связанным с выходом из рецессии 1991 года без создания рабочих мест. Этот урок был хорошо усвоен политиками. С чисто политической точки зрения экономическое восстановление – это не вопрос производства, а вопрос создания рабочих мест, поэтому политики проявляют готовность принимать дополнительные меры по стимулированию экономики как в фискальной (повышение государственных расходов и снижение налогов), так и в монетарной (снижение краткосрочных процентных ставок) областях – лишь бы начали появляться новые рабочие места.

С теоретической точки зрения такие действия можно расценивать как торжество демократии. Однако на практике общественное давление, побуждающее сделать хоть что-нибудь и побыстрее, позволяет политикам идти напролом, игнорируя систему сдержек и противовесов, которая в обычных условиях оказывает серьезное влияние на принятие политических решений в США. У партии, находящейся у власти в период спада, появляется возможность принимать решения, имеющие долгосрочные последствия, без должной проработки – под предлогом безотлагательности; партия поступает подобным образом для того, чтобы протолкнуть свою повестку дня. Это приводит к усилению флуктуаций в политике вопреки тому, о чем мечтал электорат. Кроме всего прочего, такой подход чаще всего влечет за собой чрезмерные расходы, которые подрывают финансовое здоровье правительства в долгосрочной перспективе.

В главе 5 исследуется конкретный механизм, при помощи которого вышеуказанные политические соображения влияют на монетарную политику Соединенных Штатов. Монетарная политика является, конечно, вотчиной внешне независимой Федеральной резервной системы (ФРС), но руководитель ФРС должен обладать недюжинной смелостью, чтобы пойти наперекор политикам и повысить процентные ставки, пока не начнут создаваться новые рабочие места. И часть мандата ФРС состоит в том, чтобы поддерживать высокую занятость. Кроме того, при сохранении высокого уровня безработицы инфляция заработной платы (которая является сегодня главным предметом озабоченности банкиров) маловероятна, поэтому ФРС чувствует себя вправе проводить политику поддержания низких процентных ставок. Но такая стратегия имеет свои последствия: одна из проблем состоит в том, что множество других рынков, включая иностранные, реагируют на мягкую монетарную политику. В подобной ситуации цены на такие товары, как нефть и металлы, скорее всего, поднимутся, а стоимость активов вроде домов, акций и облигаций, скорее всего, подвергнется инфляции, поскольку инвесторы, избегающие краткосрочных сделок с низкими процентными ставками, предпочитают вкладывать деньги в другие инструменты, сулящие более высокую прибыль.

Положение осложняется еще и потому, что финансовый сектор в таких условиях тоже склонен брать на себя бо́льшие риски. В 2003–2006 годах низкие учетные ставки только усилили стимулы, уже созданные государственной поддержкой «жилья для бедных», и вызвали небывалый бум жилищного строительства и рост задолженности. Стремясь оживить корпоративные инвестиции и поощрить найм рабочей силы, ФРС подлила масла в огонь, попытавшись заверить экономических игроков, что в обозримом будущем учетная ставка будет удерживаться на низком уровне. Такие обещания только взвинтили стоимость активов и увеличили принятие риска в финансовом секторе. Наконец, глава ФРС Алан Гринспен нанес по экономике последний регулирующий удар: в 2002 году он фактически пообещал рыночным игрокам, что ФРС не будет вмешиваться для снижения цен на рынке активов, но вмешается в работу рынков, чтобы облегчить начало нового роста, когда рынки рухнут. Если бы финансовым рынкам нужно было разрешение, чтобы пуститься во все тяжкие, то ничего лучшего, чем заявление Гринспена, нельзя было придумать.

Сфокусировавшись только на рабочих местах и инфляции – а по большому счету только на первом факторе, – ФРС вела себя недальновидно и, в сущности, проявила политическую ангажированность. И есть опасность, что она поступит точно так же и теперь, оставаясь при этом верной букве своего мандата. Хотя ФРС имеет в своем распоряжении ограниченный набор инструментов и поэтому предостерегает, чтобы на нее не возлагали слишком большого числа потенциально противоречивых задач, она не может игнорировать того факта, что узость ее подхода может иметь очень серьезные последствия для экономики: так, установленные ФРС низкие учетные ставки и выбрасываемая на рынок ликвидность оказывают широкое и многообразное воздействие на поведение финансового сектора. Случай с поощрением ажиотажа вокруг жилья для людей с низкими доходами показывает, что линия разлома, возникающая при соприкосновении политически мотивированного стимулирования с финансовым сектором, готовым ухватиться за любое конкурентное преимущество, является источником большой опасности.

Последствия для американского финансового сектора

Каким образом совокупные вибрации всех линий разлома сконцентрировались в американском финансовом секторе до такой степени, что чуть не обрушили его? Я фокусирую внимание на двух важных факторах, повлиявших на такое развитие событий. Во-первых, огромные средства были направлены в жилую недвижимость для людей с низкими доходами как из-за рубежа, так и от спонсируемых государством ипотечных агентств, таких как Fannie Mae и Freddie Mac. Это привело к неоправданному росту цен на дома и к постоянному снижению качества ипотечных закладных. Во-вторых, коммерческие и инвестиционные банки брали на себя непомерно высокие риски, покупая, например, большое количество ценных бумаг низкого качества, выпущенных для финансирования высокорисковых ипотечных закладных, занимая средства для финансирования этих покупок на очень короткий срок.

Остановимся на этом более подробно. В начале 2000 годов сбережения, накопленные зависимыми от экспорта развивающимися странами, пошли на финансирование Соединенных Штатов, где фискальные и монетарные стимулы создали неслыханный дополнительный спрос на товары и услуги, особенно в сфере жилищного строительства. Иностранные инвесторы пеклись о безопасности вложенных средств. Их деньги вкладывались в ценные бумаги, выпущенные спонсируемыми правительством ипотечными агентствами, такими как Fannie Mae и Freddie Mac, помогая тем самым правительству США выполнить задачу обеспечения жильем людей с низкими доходами. Инвесторы, многие из которых жили в развивающихся странах, неявно исходили из того, что правительство Соединенных Штатов поддержит эти агентства, – точно так же, как инвесторы из промышленно развитых стран надеялись, что правительства развивающихся стран поддержат их, пока в этих странах не разразится кризис. В связи с этим Fannie и Freddie смело шли на любые риски, не считая себя обязанными подчиняться дисциплине рынка.

Другие средства, поступавшие от иностранного частного сектора, вкладывались в получившие высокие рейтинги высокорисковые ценные бумаги с ипотечным покрытием. Здесь не задававшие лишних вопросов иностранные инвесторы полагались (несколько наивно) на институты прозрачной финансовой системы. Они верили в рейтинги и рыночные цены, устанавливаемые системой, не понимая, что огромное количество денег, поступающих в высокорисковое кредитование – как из агентств, так и из иностранных источников, – коррумпируют институты самой этой системы. Ибо одна из слабостей прозрачной рыночной системы, как объясняется в главе 6, состоит в том, что она считает цены точными: однако когда приходит время абсорбировать потоки денег от малоосведомленных инвесторов, то цены могут подвергнуться существенным искажениям. И здесь наблюдается та же картина: контакт между двумя различными финансовыми системами приводит к снижению устойчивости всей конструкции.

Но главной причиной финансовой паники послужило не столько то, что банки «упаковывали» и распределяли высокорисковые ценные бумаги с ипотечным покрытием, сколько то, что они удерживали большое количество этих бумаг у себя – либо на балансе, либо как-нибудь иначе, – финансируя эти активы при помощи краткосрочных займов. Это возвращает нас – на новом витке спирали – к теме моего доклада на конференции в Джексон Хоул. Что пошло не так? Почему такое количество американских банков взяло на себя столь большие риски?

Эта проблема, как показано в главе 7 данной книги, связана с особым характером этих рисков. Тот факт, что на финансирование высокорисковых кредитов поступали огромные деньги от инвесторов, не задававших лишних вопросов, а также то обстоятельство, что правительство было существенным образом вовлечено в ипотечные дела, – все это расценивалось как сигнал о том, что на протяжении обозримого времени дела в этой области будут идти хорошо и домовладельцы не обанкротятся. Сходным образом готовность ФРС поддерживать в ближайшие годы мягкие условия кредитования при сохранении высокого уровня безработицы внушала уверенность в том, что риск невелик. В таких условиях современная финансовая система готова брать на себя больше подобных рисков.

Банк, подвергающий себя таким рискам, неизбежно стремится получать сверхприбыли. Не исключено, что подобная тактика приведет к колоссальным убыткам. С точки зрения общества, такие риски представляются неоправданными, поскольку в случае неудачи расплата будет слишком велика. К сожалению, природа господствующей в нашей финансовой системе структуры вознаграждений (не всегда явно выраженной) делает акцент на краткосрочных выгодах и побуждает банкиров брать на себя такие риски.

Особенно пагубный характер носят действительно совершаемые или намечаемые вмешательства правительства или центрального банка в деятельность тех или иных рынков либо с целью достижения конкретных политических целей, либо из стремления избежать неблагоприятных политических последствий; такие вмешательства аккумулируют колоссальную потенциальную энергию, поскольку они синхронизируют действия различных участников финансового рынка, побуждая их идти на одни и те же риски. Поступая таким образом, они повышают вероятность краха. Ясно, что за риски, которые берут на себя финансисты, отвечает прежде всего сам финансовый сектор. В связи с нынешним кризисом он повинен в таких прегрешениях, как искажение стимулов, гордыня, зависть, ложная вера и стадное поведение. Но и правительство несет за это свою долю ответственности: оно приложило руку к тому, чтобы эти риски выглядели более привлекательными, чем они были на самом деле, и не настаивало на соблюдении дисциплины на рынке; более того, оно создало ситуацию, при которой рискованное поведение встречало одобрение и поддержку. Правительственные вмешательства, произведенные по горячим следам кризиса, к сожалению, оправдали ожидания финансового сектора. Политический авантюризм прекрасно спелся с авантюризмом финансового сектора, проявившимся в последнем кризисе. Особое беспокойство вызывает то обстоятельство, что все может повториться.

Иначе говоря, центральная проблема основанного на свободном предпринимательстве капитализма в современной демократии всегда состояла в том, как сбалансировать роль правительства и роль рынка. Несмотря на огромные интеллектуальные усилия, потраченные на то, чтобы обозначить должное распределение ролей между этими «протагонистами», именно взаимодействие между ними остается главным источником нестабильности. В демократической стране правительство (или центральный банк) никак не может позволить обычным людям понести тот «сопутствующий ущерб», к которому приводит жестокая логика рынка. Современный финансовый сектор прекрасно это понимает и поэтому ищет способы эксплуатации благородных порывов правительства, будь то его озабоченность неравенством, безработицей или нестабильностью банковской системы страны. Проблема коренится в фундаментальной несовместимости между целями капитализма и устремлениями демократии. И тем не менее они сосуществуют и нуждаются друг в друге, потому что капитализм сглаживает недостатки демократии и наоборот.

Я не собираюсь выступать в роли адвоката банкиров, которые устремились в погоню за бонусами сразу после того, как государство спасло их от разорения: такое поведение было не только возмутительным с точки зрения морали, но и политически недальновидным. Однако возмущение – плохой советчик в политических вопросах. Хотя финансовый сектор никак не тянет на роль невинной жертвы, следует учитывать тот факт, что он оказался в центре скрещивающихся линий разлома, и это оказало воздействие на его поведение. Все акторы – банкиры, политики, бедные слои населения, иностранные инвесторы, экономисты и руководители центральных банков – делали то, что считали правильным. Приходится признать, что такие ключевые игроки, как политики и банкиры, довели страну до кризиса непреднамеренно, руководствуясь результатами выборов и благоприятными сигналами со стороны рынка, но именно такое рутинное поведение и привело к финансовому коллапсу. Вместе с тем отсутствие злодеев и тот факт, что ни один из акторов не предпринял должных усилий для преодоления линий разлома, делают нахождение решений более, а не менее трудным делом. Регулирование получаемых банкирами премиальных может принести определенную пользу, но это лишь частичное решение, особенно если банкиры так и не поняли своей ответственности за риски, которым они подвергают финансовую систему страны.

Опасности, которые нам угрожают

Если причиной столь разрушительного кризиса явились вполне разумные – по крайней мере с их точки зрения – действия акторов, значит, нам предстоит проделать очень большую работу. Существенная часть этой работы должна быть проведена за пределами финансового сектора. Как дать американцам, оказавшимся позади в современной Америке, реальный шанс преуспеть? Следует ли создать более сильную систему социальной защиты, которая могла бы помочь американским домохозяйствам во время рецессий, или можно найти другие способы сделать положение работников более прочным? Как страны мира с сильной экономикой могут освободиться от своей зависимости от экспорта? Как реформировать их финансовые секторы, чтобы они смогли более эффективно размещать ресурсы и управлять рисками? И конечно, необходимо задаться главным вопросом: как реформировать финансовую систему Соединенных Штатов, чтобы она снова не подорвала мировую экономику?

Разрабатывая структурные реформы, следует иметь в виду, что единственная действительно безопасная финансовая система – это система, которая не идет на риск, не финансирует инновации и не инвестирует средства в развитие; это система, которая не помогает вытаскивать людей из нищеты и не предоставляет потребителю почти никакого выбора. Это система, которая настроена на решение проблем по мере их поступления и тем самым – на поддержание status quo. Однако в долгосрочной перспективе, принимая во внимание колоссальные вызовы, перед которыми стоит современный мир (назовем навскидку хотя бы климатические изменения, старение населения и проблему бедности), ориентация на status quo является, судя по всему, самым большим из возможных рисков, поскольку такая установка делает нас неспособными адаптироваться к стремительно меняющимся условиям и адекватно ответить на грядущие вызовы. Мы не желаем возвращения к недобрым старым временам, когда управление банком было скучным и рутинным делом: люди легко забывают, что в условиях жестко регулируемой системы от потребителей и от фирм, не имевших особого выбора, мало что зависело. Мы хотим иметь инновационную, динамичную финансовую систему, которая тем не менее не допускала бы чрезмерных рисков и предосудительного поведения. Это сложная задача, но ее решение принесло бы всем нам такие преимущества, что над этим стоит поработать.

Кроме того, мы должны признать, что хорошая экономика неотделима от хорошей политики: возможно, в этом и состоит причина того, почему экономика раньше называлась «политической экономией». Экономисты допустили ошибку, полагая, что, если в стране утвердилась прочная система институтов, политические воздействия будут незначительными; они были уверены, что такие государства постепенно преодолеют статус развивающихся и войдут в когорту промышленно развитых стран. В свете недавнего опыта приходится признать, что такие институты, как регулирующие органы, работают эффективно лишь до тех пор, пока в стране проводится взвешенная политика. Серьезные дисбалансы, например неравенство, могут вызвать давление, способное преодолеть сопротивление всех сдерживающих факторов. В результате страна, имевшая статус промышленно развитого государства, может вернуться в состояние развивающейся, если ее политика окажется несбалансированной, независимо от того, насколько хорошо развиты ее институты.

Не существует панацеи от всех бед. Реформы потребуют тщательного анализа и внимания к деталям (иногда чрезвычайно утомительного). В общем виде возможные реформы рассматриваются в главах 8, 9 и 10. Надеюсь, мои предложения окажутся менее упрощенческими и более конструктивными, чем призывы разорвать на мелкие куски банкиров и их регуляторов. В случае, если предлагаемые мной реформы будут осуществлены, это радикальным образом изменит мир, в котором мы живем, заставив его свернуть с дороги, ведущей к углубляющемуся кризису, и встать на путь экономического подъема, политической стабильности и сотрудничества. Мы можем достичь прогресса в предотвращении основных угроз, стоящих на пути мирового развития. Такие реформы потребуют изменений в образе жизни общества, в его развитии и в способе принятия решений. Их проведение будет сопряжено с серьезными краткосрочными трудностями, но взамен мы получим хотя и менее определенные, но громадные долгосрочные преимущества. Публику бывает нелегко убедить в необходимости таких реформ, поэтому они оказываются непривлекательными для политиков. Но в результате ничегонеделания мы, возможно, столкнемся с еще более тяжкими потрясениями, чем те, которые недавно испытали, ибо, если оставить все как есть, линии разлома будут только углубляться.

В целом картина не так уж и мрачна. Сегодня существуют два серьезных основания для надежды: во-первых, это технологический прогресс, который позволяет решать проблемы, казавшиеся нерешаемыми на протяжении столетий; во-вторых, экономические реформы стремительно переносят массу бедняков из средневековых условий жизни в среду современной экономики. Мы сможем достичь многого, если нам удастся извлечь правильные уроки из недавнего кризиса и стабилизировать мировую экономику. И мы так же много потеряем, если извлечем из кризиса неправильные уроки. Позвольте мне теперь показать и линии разлома, и те трудные решения, которые нам предстоит принять, в надежде на то, что совместно мы сумеем сделать правильный выбор. Мы должны это сделать – ради нас самих.

Глава 1. Пусть едят кредиты

Джейн работала секретаршей в крупной некоммерческой исследовательской организации на протяжении последних тридцати двух лет. Еще в школе она была отличной машинисткой, а затем прошла несколько курсов по практике бизнеса. В колледже Джейн проучилась только один семестр, так как решила, что расходы на академический курс, позволяющий получить степень бакалавра, не стоят тех выгод, которые принесет эта степень: машинистки в то время были нарасхват, и зарплата казалась достаточно привлекательной. Она поступила на работу в некоммерческое учреждение, где сначала обслуживала двух боссов. Ее основные функции состояли в том, чтобы перепечатывать отчеты и исследовательские материалы, сортировать и содержать в образцовом порядке большое количество документов и отвечать на телефонные звонки.

Шли годы, и многие из тех, кто стартовал примерно с тех же позиций, что и Джейн, потеряли работу. Появление новой техники – сначала центральных ЭВМ, а затем и персональных компьютеров – свело на нет значительную часть рутинной работы секретарш. Линейные руководители и менеджеры среднего звена научились самостоятельно печатать свои документы. Презентации и базовый анализ выполнялись на стороне, нередко в отдаленных странах, где персонал выполнял необходимую работу по ночам. Файлы (бывшие папки) стали электронными и хранились теперь на дисках, а не в кабинетах. И поскольку боссы Джейн стали общаться по электронной почте, телефонные звонки звучали все реже и реже: такой способ коммуникации уже не соответствовал динамике бизнеса, требовавшего постоянного вербального контакта с клиентами. В результате секретарская работа Джейн стала ненужной, и дело кончилось тем, что ее должность сократили.

Джейн, однако, пережила «нашествие машин» – главным образом за счет того, что сумела перестроиться. Она быстро нашла другую работу в той же организации. Для своих новых боссов она стала кем-то вроде «мастера на все руки», взяв на себя задачи, которые они не успевали выполнять: заказ еды в офис из ресторана, приглашение докладчиков на институтские конференции и координация графиков работы, успокоение разгневанных клиентов посредством обещания, что их проблемы будут улажены, или общение с местным бухгалтером, у которого возникали вопросы по поводу счетов от одного из ее боссов. Поскольку Джейн превратилась в «агента по особым поручениям» – по тем заданиям, которые не могут быть выполнены машиной, – ей приходится отчитываться перед многими боссами (их количество доходило до девяти). Работа выматывающая, потому что задания поступают со всех сторон, но Джейн рада и такой. Как бы то ни было, эта работа интереснее прежней.

Боссы Джейн получили большие преимущества благодаря появлению компьютеров и революции в сфере коммуникации. Исследовательские статьи и документы, которые они составляют, имеют теперь гораздо более широкую аудиторию. Если раньше им приходилось делать фотокопии нужных документов и рассылать их по почте небольшому количеству действительно заинтересованных лиц, то теперь они вывешивают эти документы на веб-сайте, и их в ту же минуту могут просмотреть все желающие. Их презентации стали более эффектными, а семинары – более интересными; это означает, что они находятся в более тесном контакте со своей аудиторией. Они постоянно получают запросы от «посторонних», которые случайно забрели на их сайт, и могут поговорить с ними, дать консультацию или произвести экспертную оценку.

Развитие технологий оказало многообразное и широкое воздействие на население. Рутинные задачи, выполнявшиеся секретаршами и офисными клерками вроде Джейн (как правило, это были люди со средним или незаконченным высшим образованием), были автоматизированы. Но нерутинные, креативные задачи, которыми ранее занимались работники с высшим образованием, теперь могут выполняться «обычными клерками», вооруженными новой технологией. Влияние и потенциальные возможности квалифицированных и креативных специалистов – от управляющих, которым достаточно постукать по клавишам, чтобы увидеть последние данные о состоянии запасов своей фирмы, до аналитиков и консультантов, к отчетам которых легко получить доступ во всем мире, – заметно возросли[9]. Технология повысила производительность их труда, одновременно сократив количество рабочих мест.

И все же в долгосрочной перспективе технологический прогресс полезен для всех. Он делает излишней нудную работу, предоставляя при этом специалисту время и возможности для реализации своих способностей. Конечно, удобнее вывесить документ на веб-сайте, чем заставлять секретаршу наклеивать сотни марок, чтобы отправить бумажные письма, которые в конечном итоге будут выброшены в корзину, не говоря уже о деревьях, которые придется для этого срубить. Но в краткосрочной перспективе технологический прогресс может оказаться крайне разрушительным, и его негативные последствия могут носить длительный характер, если люди не будут иметь средств для адаптации.

В прошлом Америке удавалось успешно адаптироваться к технологическим изменениям. В середине 1800-х годов, когда сельское хозяйство потеснилось, уступив место промышленному производству, в Соединенных Штатах получило развитие движение по борьбе за начальное школьное образование, благодаря которому население Америки стало самым образованным в мире. По мере того как заводские рабочие становились все более образованными, росли требования и к офисным работникам, на которых возлагалось неисчислимое множество обязанностей в нарождавшихся больших многопрофильных фирмах, в связи с чем возрос спрос на работников со средним школьным образованием. В начале XX века развернулось движение за среднее школьное образование, благодаря которому американские заводы и офисные учреждения получили гибкую и хорошо подготовленную рабочую силу. Если в 1910 году менее одной десятой американских рабочих имели диплом об окончании средней школы, то в 1970-е годы (когда Джейн начала свою карьеру) такой диплом имели более трех четвертей рабочих[10].

Но если первые этапы адаптации прошли весьма успешно, то следующая фаза соревнования между технологией и образованием, как пишут гарвардские экономисты Клаудиа Голдин и Лоренс Кац, дала в Соединенных Штатах гораздо менее удовлетворительные результаты. Последние технологические достижения привели к тому, что для выполнения многих обязанностей работнику теперь нужно иметь университетский диплом. Однако предложение работников с высшим образованием не поспевает за спросом; мало того, доля людей со средним школьным образованием перестала расти и даже слегка уменьшилась по сравнению с 1970-ми годами[11]. Люди, которым посчастливилось получить степень бакалавра и выше, увидели, что их доходы стали быстро расти по мере того, как спрос на работников с высшим образованием превышал предложение. Но тем, кому не так повезло, – то есть семерым из десяти американцев, по данным за 2008 год, – пришлось столкнуться со стагнацией или даже снижением доходов[12].

При неразвитой системе социального страхования и страхе потерять работу, которая легко могла стать ненужной в связи с последними достижениями технологического прогресса или новой волной передачи тех или иных функций иностранным исполнителям, гражданам США стало трудно смотреть в будущее с оптимизмом. Хотя американцы издавна отличались достаточной гибкостью в поисках лучших возможностей, то есть готовностью сорваться с насиженных мест и перемещаться по континенту в поисках работы, к ним теперь предъявлялись гораздо более высокие требования. Многим пришлось снова вернуться за школьную парту, чтобы окончить среднюю школу, открывавшую доступ к преимуществам, которые сулило дальнейшее образование: перспективу получить хорошую работу в отдаленном и неопределенном будущем. У других не хватало для этого стойкости и силы воли; были и такие, кто просто не имел необходимых средств. Например, мать-одиночка с двумя детьми, едва сводящая концы с концами, трудясь на двух работах, просто не может себе позволить дальнейшую учебу.

Разрыв между спросом на квалифицированную рабочую силу, растущим в связи с технологическим прогрессом, и предложением, запаздывающим из-за недостатков в количестве и качестве образования, – это только одна, хотя, возможно, и самая главная, причина роста неравенства. Конечно, причины этого роста нуждаются в дальнейшем обсуждении как с левыми, так и с правыми, которые по-разному объясняют данное явление. Безусловно, здесь сыграли роль и многие другие факторы, как-то: широко практиковавшееся в последние десятилетия дерегулирование, приведшее к росту конкуренции, в том числе и за ресурсы (такие как талант), изменения в налогообложении, ослабление профсоюзов и рост иммиграции, легальной и нелегальной[13]. Какими бы причинами ни был обусловлен рост неравенства, это явление породило большое беспокойство в широких кругах населения.

Многие потеряли веру в рассказы об Америке как стране неограниченных возможностей: в прошлом они пользовались большой общественной поддержкой, которая делала Соединенные Штаты бастионом экономической свободы. Политики, всегда проявлявшие чувствительность к настроениям своего электората, ответили на эти тревожные тенденции попыткой отыскать панацею: они решили облегчить людям, оставшимся за бортом в результате экономического роста и технологического прогресса, доступ к дешевым кредитам. Таким образом, слабые места Америки – недостатки в сфере образования и (шире) растущее недовольство граждан ограниченностью их возможностей – привели косвенным образом к непомерной задолженности домохозяйств, сыгравшей роль катализатора данного кризиса. Тот факт, что большинство наблюдателей не обратили внимания на эти причинно-следственные связи, свидетельствует о скрытом характере данной линии разлома, что делает ее особенно опасной.

Растущее неравенство доходов

Распределение доходов, самым важным компонентом которых является заработная плата, становилось в Соединенных Штатах все более неравномерным. Зарплата работника 90-го процентиля (то есть человека, заработок которого выше, чем зарплата 90 % населения в целом) возросла за период 1975–2005 годов почти на 65 % больше, чем зарплата работника 10-го процентиля. (Эта разница получила название «дифференциала 90/10».) В 1975 году работники 90-го процентиля зарабатывали в среднем примерно в три раза больше, чем работники 10-го процентиля; в 2005 году они зарабатывали уже в пять раз больше[14]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См., например: Paul Krugman, «How Did Economists Get It So Wrong?» New York Times, September 6, 2009, www.nytimes.com/2009/09/06/magazine/06Economict.html; John H. Cochrane, «How Did Paul Krugman Get It So Wrong?» Chicago Booth School of Business, faculty.chicagobooth.edu/john.cochrane/research/Papers/krugman_response.htm, в свободном доступе с 5 марта 2010 года.

Вернуться

2

J. Lahart, «Mr. Rajan Was Unpopular (but Prescient) at Greenspan Party», Wall Street Journal, January 2, 2009.

Вернуться

3

См.: C. Reinhart and K. Rogoff, This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009; Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф. На этот раз все будет иначе. Восемь столетий финансового безрассудства. М.: Карьера Пресс, 2011; в этом прекрасном исследовании прослеживаются параллели между кризисами, имевшими место в истории.

Вернуться

4

См. следующие обзоры: M. Brunnermeier, «Deciphering the Liquidity and Credit Crunch, 2007–2008», Journal of Economic Perspectives 23, no. 1 (Winter 2009): 77–100; G. Gorton, «Information, Liquidity, and the (Ongoing) Panic of 2007», NBER Working Paper 14649, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, 2009; D. Diamond and R. Rajan, «The Credit Crisis: Conjectures about Causes and Remedies», American Economic Review 99 (2009): 606–610. О кризисе написан ряд очень хороших книг, как-то: Gillian Tett, Fool's Gold. New York: Free Press, 2009; Richard Posner, A Failure of Capitalism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009; Andrew Ross Sorkin, Too Big to Fail. New York: Viking, 2009; David Wessel, In Fed We Trust. New York: Crown Business, 2009.

Вернуться

5

A. Atkinson, T. Piketty, and E. Saez, «Top Incomes in the Long Run of History», NBER Working Paper 15408, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, 2009.

Вернуться

6

J. Anderson, «Wall Street Winners Get Billion-Dollar Paydays», New York Times, April 16, 2010, www.nytimes.com/2008/04/16/business/16wall.html.

Вернуться

7

См.: Stacey Schreft, Aarti Singh, and Ashley Hodgson, «Jobless Recoveries and the Wait-and-See Hypothesis» Economic Review, Federal Reserve Bank of Kansas City (4th quarter, 2005): 81–99.

Вернуться

8

Ibid.

Вернуться

9

См., например: Richard Florida, The Rise of the Creative Class: And How It's Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life. New York: Basic Books, 2004; Ричард Флорида. Креативный класс: люди, которые меняют будущее. М.: Классика-XXI, 2005.

Вернуться

10

См.: Claudia Goldin and Lawrence Katz, The Race between Education and Technology. Cambridge, MA: Belknap Press, 2009, p. 231.

Вернуться

11

Ibid., p. 330–331.

Вернуться

12

Сведения о развитии образования в США см. в: U. S. Census Bureau, «Educational Attainment in the United States: 2008», www.census.gov/population/www/socdemo/education/cps2008.html.

Вернуться

13

Brink Lindsey, «Paul Krugman's Nostalgianomics: Economic Policies, Social Norms, and Income Inequality», Cato Institute working paper, Washington, DC, 2009.

Вернуться

14

Расчеты автора основаны на: Goldin and Katz, The Race between Education and Technology, 52.

Вернуться