# Лицемер

Антон Кинстлер

Фантасмагория антисюжетного путешествия сознания и неприкрытая насмешка в сторону того, что не я и безумная любовь к тому, что не Я.

Лука ищет жизнь. Макс ее смысл. В их городах пахнет кофе и алкоголем, порохом и тоской. Белочка шепчет о тайных знаниях, Ра-Хорахте и баба Яга посвящают для таинства распития водки, а кто-то изнутри листает страницы этой книги, чтобы вспомнить – где кончается сон и начинается тот, кто его видит.

Книга для всех и не для кого – по всей видимости, книгу эту по-настоящему поймет лишь тот, кто уже самостоятельно приходил к мыслям, в ней изложенным, – или по меньшей мере предавался размышлениям подобного рода.

## Метафо́ра первая. Об одном человеке. Писателе.

> Что такое пустота?

> Что это такое -пустота?

> И увидеть нельзя, и нельзя потрогать…

Белый листок. Бледный директор. Премиально-тёмное дерево стола, ноутбук цвета графита. Чёрный кофе. И Я.

На белизне листа чернеет заявление об увольнении. По собственной инициативе, разумеется. И разумеется, это не формальность.

Надо мной на нитках висит потолок – нет, упасть для него непозволительная роскошь, ведь вместе с ним упадут и акции – он просто давит.

Пальцы директора постукивают по ярко-красному «айфону». По какому именно не важно, стоит лишь понимать, что у таких людей он будет всегда самой новой модели.

Белые струи пара от чёрного кофе. Директор пьёт его неспешно. Теперь и мне хочется, но очевидно, я тут не за этим, и очевидно, все это понимают. Директор окидывает меня взглядом, поднимая брови: он удивлён, ведь я отличный работник. Один из лучших. Моя белая идеально выглаженная рубашка и черные брюки этому свидетели. Я смотрю на него: он отличный директор. один из лучших. Его дорогая белая рубашка и изящные черные брюки – неопровержимые доказательства.

Я молчу, отводя взгляд куда-то за спину директора, в широкое и залитое светом окно. В нём я вижу подмигивающее мне лучами меж облаков зимнее солнце. Оно стучит в окно словно школьный друг, зовущий скорее выйти.

Директор прерывая молчание спрашивает, почему увольняюсь и я вздрагиваю. Я напрягаюсь и отвечаю, мол, то-то и то-то. Разумеется, я лгу. Истинная причина не может быть озвучена вот так. Она более дурацкая, чем то, что сказано. Он обещает, что подумает. Но, очевидно, у него нет выбора; наверное, так отвечать – это привычка в общении с работниками.

Двое декораторов снуют между нами: один уносит пустую белую чашку, другой, соблюдая баланс цветов, несёт кипу бумаг. Дело окончено. Я ухожу, получив подпись, мысленно радуясь, что всё наконец кончилось. Все до этого момента, разумеется, точно и чётко, дальше уже так не будет.

Иду по коридору. Начался перерыв. Кулер бурлит как аэратор, и вокруг него аквариум моих бывших коллег: они плавают туда-сюда, попивая кофе. Дальше они приправят разговоры курением, кто-то – пассивным. День для работы, вечер для отдыха, ночь для сна – всё это остается тут.

Заканчиваю с делами и выхожу из здания. В нём я окажусь ещё пару раз, возможно. Стою, осматриваюсь, как будто впервые. Развязываю петлю смольного галстука и бросаю его в урну у входа. Всё, что было очевидностью, – тает.

Деловой квартал. Дорогие машины. Большие здания и большие люди. Наше… точнее, теперь их здание. Оно самое высокое. Смотрю вокруг долго. Осознаю, что до сих пор стою в проходе, когда замечаю, что преграждаю путь робкого курьера. Честно говоря, если бы не был там наверху, то точно бы решил, что у нас пол страны собирает заказы, а пол страны доставляет.


В голове тускнеют мысли. Сдаётся мне, что единственное, что я могу делать сейчас хоть с каким-то пониманием – это есть, пить, жевать орбит. Этим я и занимаюсь, закинув две жвачки. Как в рекламе. Подлость в том, что на этом она и кончается, не объясняя, что делать после.

Решаю сходить на прощание в кофейню. В неё я хожу уже три с половиной года и исчезнуть просто так было бы некрасиво. Захожу в неё и волосы наконец перестают бунтарски биться об лицо на зимнем ветру.

Покупаю кофе. Беру американо. Пью. Наверное, всё надо было начинать в другом порядке: сначала пить кофе, потом жевать орбит. Впрочем, это не было важным, я всё равно пропустил один пункт – есть мне совершенно не хотелось. Важным было другое – наступившее что-то, вроде осознания.

Это "что-то" меня напугало, и я даже взглянул конспирологически, увидев по ту сторону глади кофе смутные лица ловцов душ человеческих. Я видел лица тех, кто на этом празднике жизни дорогими щипцами вот-вот вытянет мое платежеспособное филе к себе на блюдо. Не знаю, проносится ли у настоящих рыб жизнь перед глазами, когда их вытаскивают на крючке из воды, но у меня пронеслась.

Я был рыбой. Именно тем человеком, который постоянно покупал кофе, постоянно пил его и общался с теми, кто постоянно покупает его и пьёт. И каждый из нас говорил, что пьёт его просто потому, что он бодрит, и просто потому, что он вкусный. Я был рыбой. Но, впрочем, я же сорвался с крючка, а значит, и рыбой я быть больше не обязан и могу делать что угодно. Хоть плавать дальше, хоть на сушу выйти, а эти ловцы душ и дальше пусть остаются в поисках Nemo.

«Черно-белый корпоративный мир» – я презрительно фыркнул, но кофе пить продолжил, оплачено ведь. Я сделал глоток и торжественно вздохнул, разгибая спину. Меня осенило! Я с превосходством окинул взглядом кофейню, осознавая свою миссию. Здесь и сейчас мне, словно творцу, когда-то нужно было понять, достойно ли его творение для выхода на новый уровень. Словом, мне надо было решить: тварь я плавающая или право имею выйти на сушу? Словом! Как точно! Именно словом и было все показано! Та нервная тавтологичность мыслей в офисе была явным индикатором судорожного конца моей жизни как рыбы, а значит, всё уже определено. И мне, как средневековому метафизику, сейчас приходится решать силой мысли вопросы о том, что там после смерти. А это было трудно, ведь как можно думать о том, что после смерти, если я не знаю что во время жизни?

Я сгустил взгляд над кофе, отчего белки моих глаз, словно сливки, затрепетали на отражении его глади. Нет, они затрепетали, словно два лебедя. Точно, два лебедя! Обрадовавшись этому сравнению, я расслабился, растёкся по дивану и улыбнулся, но потом снова принял серьёзный вид, снова сгустил взгляд над кофе, застучал пальцами по столу и пустил вскачь мысли.

Для начала, придется повторить свой план, написанный неразборчивым почерком на полотне моей памяти. В образах он выглядит идеально, даже утопично, но каждый раз облекать его в слова становится трудно. Наверное, перед тем как все вывалить, надо ещё раз осветить мою мечту.


Я хочу стать писателем. Точнее, я уже он, но пока с маленькой буквы и пока только в стол (хотя пару выпущенных произведений у меня уже есть, но они, по моему мнению, выкристаллизовались в рабочее поле для записного и воображаемого меня, на крайний случай – как комикс для не читающих комиксы). А я хочу стать писателем с большой, даже очень большой буквы и писать действительно хорошие книги. Отсюда и вытекает первый пункт – увольнение. Может быть, глупо, но логику можно объяснить так: хорошая книга основана на жизни, а жизнь состоит из случаев. Вот и получается, что, чтобы быть писателем, надо ходить и попадать в эти самые случаи. А как в них попадать и как, собственно, ходить, если целый день занят работой? Безусловно, и на работе можно было с ними встретиться, но в большинстве своём эти случаи бывают такие блёклые и безынтересные, что сразу же забываются после прощания.


Допиваю кофе и снова машинально закидываю две жвачки Orbit. Снова минута рекламы. Снова кончается, не оставляя после себя ничего. Надо от этого отказываться.

Второй пункт, честно говоря не был таким ясным. Он, как и все остальные был расплывчатым и получит своё название скорее ретроспективно. Но в общих чертах это можно было выразить как поиск нового себя. Потому что этот я умер и эта жизнь кончается, и от этого меня остается пара глотков.

Зато начинается что-то другое. Что-то ещё слишком эфемерное для точного названия, но начинается оно точно. И сразу с нескольких точек зрения.

С первой, точки зрения моих ожиданий, начинается некое перерождение. Понятия «в кого» и «как» оставались пока туманными, но сам концепт, выражающийся в современном «измени свою жизнь или умри», работал тут устойчиво.


С другой точки зрения – психологической – начинался кризис, но какой, я точно не помнил. Точно не кризис среднего возраста, ведь до него ещё рано. Вроде бы. Наверное, кризис самоопределения или что-то в этом духе. Во всяком случае, к психологии я относился весьма прохладно.

Оставались ещё религиозная и эзотерическая точки зрения. Одна говорила о том, что виной всему отсутствие принятия мной моих же божественных начал при уже полной инкорпорированности христианским традициям, другая указывала на некий кармический долг, возможно-таки из-за непринятия этих самых начал и как следствия неправильных поступков.

Помимо этих четырёх, наверное, был ещё один пункт, который звучал очень чётко и ясно: зажрался.


Я вышел из кофейни, и меня обуяла дрожь. Нет, не от холода! А от вида! И вида прекрасного. Я вышел и увидел пустынную улицу, пустынную, как площадь арены, на которую вытолкали христианского мученика, томившегося в темнице. И я смотрел его глазами. И над этой ареной со стеклянными трибунами, уходящими ввысь, я видел неописуемо прекрасные облака, каймой обрамляющие лазурь неба. Вот зачем мне подмигивало солнце! Меня переполняли эмоции, ведь я впервые за три года пристально посмотрел на небеса! О, прекрасный небесный Иерусалим, с которым не сравнится, и до которого не дотянется ни одна вавилонская башня этих бизнес-центров! Вот оно, прекрасное приглашение на казнь! Вот оно, великое небо перед раем!


Радуясь, я смотрел на небо, а потом опустил голову, увидел землю, и загрустил. Настроение сменилось, слайдом гнусной презентации. Ведь я начал думать о работе. Резюмирование моих действий было недолгим: Я тратил все усилия ради работы, она была моей молодостью, средством жизни и целью. Еще бы немного и это всё отложилось в моей голове яйцами личинок-трупоедов. Наверное, это и вынудило вырвать из себя то, что называлось здравым смыслом.

И вновь мне стало радостно! Как мудр создатель, смешавший мои языки с языками работников этой Вавилонской башни, чтобы я наконец всё понял! А потом, вновь загрустил, ведь понял, что эти языки в первую очередь смешаны во мне самом. И смешаны так основательно, что я понимал себя по графику пять через два. Пять дней понимая, что идти хоть куда-то я не хочу, и два дня ничего не понимая вовсе. Нет, больше я не окажусь в этом здании "еще пару раз". Даже "возможно"! Я в последний раз посмотрел на башню и понял, что представляется она мне больше не башней, а огромной пирамидой! И я последний раз смотрю на это здание, как смотрел когда-то еврейский народ. Вернувшись из жарких мест своих видений в холодную действительность моей Родины, я побрёл.

Первой намеченной целью был Платон. Нет, не тот. Этот был жив. Платон был режиссёром, точнее он называл себя режиссёром, а когда его спрашивали, какие он фильмы режиссировал, тот отвечал, что никакие, да и это не надобно. У него и без того, так сказать, нужный онтологический статус. Не понятно повлиял ли на него так онтологический статус или у его натуры были изначальные задатки, но в итоге Платон стал гомеопатом.

Познакомились мы в универе. Разные курсы, разные возраста, разное почти всё. Но одна любовь: любовь к пьяным приключениям, разговорам и околомистическим околооткровениям. Я вздохнул. Университет ещё одна прошлая жизнь этой бытовой сансары.


Я вновь остановился, задумавшись. Если исключить три с половиной года, променянных на деньги, и вернуться во время до интенсивного карьерного роста, то есть до двадцати лет, то можно увидеть, что мне легко удавалось достойно носить аристократичное бремя ничегонеделания. Точнее, делал я всего много: гулял с друзьями, пил и увлекался всем тем, чем увлекались все. За исключением, наверное, машин и пацанской романтики (обе эти вещи у меня вызывали не столько отторжение, а сколько какое-то болезненное ощущение). Но главная моя любовь была к знаниям!


Родилась эта любовь то ли из внутреннего, то ли навеянного чем-то в детстве импульса получить тайные знания и быть впереди планеты всей. Так я изучал всё подряд: от второсортной эзотерики до заграничных учебников по нейробиологии, бегая, то на лекции, то на собрания мистиков. Так, наверное, и родились все эти метания и информационная каша в голове. А на этой каше, видимо, и вскормилась противная химера ощущения того, что мне уже всё известно об этом мире, и рациональное осознание того, что я до сих пор ничего о нём не знаю.

Впрочем, всё это не важно. Я тут. И я тут иду, следовательно, это запускало таймер траты моих накоплений. И мне просто следовало соблюдать вектор плана, надеясь на то, что всеобщий фатум будет работать в унисон с моим личным слабоумием.

Мысль снова унесла меня и я не заметил, как почти подошел к остановке, так и не вспомнив весь план. Говорят, правила созданы для того, чтобы их нарушать, но что точно верно, так это то, что планы созданы для того, чтобы разрушаться. И этого я боялся. Наверное, поэтому эта шутка, предназначенная для творца так и оставалась неоконченной.


Я подошел к остановке и начал считать варианты: На автобусе путь к нему был недолгий. Около тридцати минут видео с YouTube, некоторого количества видео формата Shorts или примерно один плейлист музыки, собранной мной скрупулёзно под определённое настроение. Я углубился в свои расчеты так глубоко, что и сам перестал слышать свои мысли.


Я стою, сзади меня леденеет остановка. Я тоже. Пишу короткое сообщение Платону о том, что всё в силе и я приеду. Вспоминаю, как так вышло, что у меня нет машины и я не умею водить. Думаю об этом долго. По-моему, причины были каждый раз разные, но одинаково убедительные.

Продолжаю размышлять и ждать. Каждый раз такое ощущение, что стоишь тут уже вечность, а впереди – не менее тягучая и зияющая пустота вечности. И я – посередине. Навсегда. Мне кажется, что однажды, когда это действительно затянется на вечность, и я вдруг, опомнившись, попытаюсь пошевелиться, я пойму, что я уже очень давно и окончательно вмёрз и действительно умер, и это – мой персональный ад.

Я выдохнул. Наконец появился автобус. Он прорезал застывший ледяной воздух, как ледокол. И встретил меня волной тёплого воздуха, обдавшего лицо и резко контрастирующего с морозным собратом на улице. И я тоже, зайдя на это судно словно корабль, но корабль космический, маневрировал, летя сквозь астероиды стоящих тел в душном космосе спертого воздуха. И в конце концов, сам не заметил, как оказался на заднем сиденье автобуса.


Выдернутый здравый смысл! Да, выдернутый, как кабель из проектора, на котором крутились эти гнусные презентации. Да, наверное, именно такой дешёвый и наивный нонконформистский посыл, выраженный в попсовом «Бойцовском клубе» и менее попсовом «Револьвере», стал моим двигателем.


Я задумался. Сам посыл, возможно, не был таким уж дешёвым, хотя бы потому что по сути своей представлял собой экзистенциальный крик крысы, вынужденной пробиваться через мясо раскаляющегося пожара. Другое дело, что этот самый многовековой импульс крысе пытались разрядить прямо в пожаре, давая ей ментальное ощущение, что она выбралась из этого ужаса уже потому что сделала намерение из него выбраться, издав крик творчества и получив умиротворение в виде катарсиса. А наступающая жара – лишь курорт, а для особо сознательной крысы – просто глобальное потепление. Этакий будочно-рекламный синтез банка с панком (в особых же случаях зомбированную крысу сажали в ведро, чтобы она прорывалась через настоящее мясо неугодных фигур)

Впрочем, мыслей становилось слишком много, и я выбрал заглушающим фактором Shorts. Выбрал я их еще и потому, что на меня грозой надвигалось чувство, что в ближайшие недели со мной случится что-то страшное.


Очнулся я, когда понял, что проехал нужную мне остановку, точнее уже две. Вышел на незнакомой улице. Оглядел чужие дома. Пошел по тротуару.

Иду и понимаю, что в этом необъятном разнообразии улиц и дворов у меня есть реальный шанс заново открыть для себя, что значит заблудиться. Как так вышло не знаю. Вроде только пару штук посмотрел, и понеслось, затянуло. Неприятное ощущение. Пишу, что я опоздаю.

Осматриваюсь. Кругом высотки, растут высь соты. Кажется, что тут я уже был. Впрочем, многие улицы этого города сливаются похожестью не только между собой, но и с улицами других городов. Но несмотря на это, различий было много. Это я знал из-за привычки бродить по улицам и ставить чуть ли не каждому, а если задуматься, то все же каждому зданию оценку. Меня пугали лишь частные сектора потому что каждый дом в нем обычно окружен большим крепостным забором. Где владельцу не хватает только стационарного пулемёта, которым он будет отстреливать тех, кто все же полюбопытствует что находится за этой высокой стеной. А поскольку таких владельцев много то обычный квартал частного сектора превращается в какой-то странный узкий коридор. Мне же заборы никогда не нравились как раз-таки из-за этого стесняющего чувства.


Пока я об этом думаю, ко мне подходят свидетели Иеговы. Вежливо отказываю. У меня уже есть устойчивые убеждения по поводу бога. (Но я не уверен. Об этом я им не говорю) Спрашивают, верующий ли я. Говорю, что, смотря как посмотреть и кто смотреть собственно будет. После непродолжительного разговора сошлись на том, что я сектант. Наверное, сошлись потому что их было больше.


Далее, как черепаха в свой панцирь, прячусь в телефон, как бы говоря, что их миссионерская миссия провалена, а они пусть проваливают. Открываю диалог с Платоном. Не читает уже пятнадцать минут, хотя в сети. Ну и пусть идёт к черту. Хм, «в сети», почему интересно! потому. что интернет мировая паутина? Определенно! Но кто же этот загадочный человек-паук?


А может быть дух-паук? И интернет – это сбывшееся предсказание о пауке Иктоми, который в конечном итоге покроет мир своей паутиной? И она как в случае с его натурой, изначально мудрой, но сводящейся к выставлению других на посмешище, будет всегда стремиться под видом песен pow wow протолкнуть безусловный POV: wow, подсовывая доверившимся уткам утку, в следствие чего каждая, мня себя героем сама набрасывает паутину на других уток, не видя, что враг в отражении гаджета. Хап тьфу, Пелевинщина какая-то. Нельзя уже такое писать – ниша занята.


Иду дальше. Кругом панельки и новостройки. Честно говоря, не знаю, можно ли их тоже называть панельками. Вот вечно я так! В высоких темах я мастак! Готов разбираться и учить. А такие простые вопросы вгоняют меня в тупик. Да еще в какой тупик!


В этом тупике на меня смотрит множество хищных глаз: какие-то бродяги. Бродяги воровского типа – ловцы материи человеческой. Я пугаюсь и машинально разворачиваюсь и ускоренно иду назад, а они, это видя, инстинктивно идут за мной. Увидев это, уже я инстинктивно ускорился почти до бега, а они также машинально ускорились за мной. А ведь бег с выработавшимся адреналином по полупустой промерзшей улице бодрит и освежает сознание бегущего, так как не бодрит и не освежает любое утреннее кофе – это может понять любой, кто уносил ноги от различных передряг. Но куда мне бодриться! Я и так бодр. поверьте! О, суровая реальность, только родился, а уже так близок к смерти!

Поравнявшись с какой-то группой, сидящей на лавочках, я узнаю в них свидетелей Иеговы, а они, видя меня, сначала радуются, а потом, узнав, расстраиваются. А затем, видя за мной толпу, их лица снова озаряются улыбками, и они идут к моим преследователям. Не знаю, были ли их действия инстинктивными (и они пошли, потому что Иегова им говорил: "Встань и иди!") или сознательными (и они пошли, потому что Иегова им говорил: "Встань и иди!", и они, с полной уверенностью, что на каждого хищника найдётся хищник крупнее, ведь с ними Бог (не в смысле, что он хищник, а в смысле, что крупнее), шли, решив, что третий тут не лишний).

Всё это мне неизвестно. Однако я оторвался, а хищники послабее и вовсе увязли в плюще речей. Что это, если не божий промысел? Я вылетел из подворотни как камень из пращи и свернул за угол, полностью попрощавшись с этой ситуацией.


Иду дальше. И вновь кругом лишь панельки и новостройки. Ставить оценку им не получается. Одни серые и старые, часто с самодельными балконами, другие цветные и новые, часто без них же. Собственно, и всё. Гаражи, замёрзшие лужи – на одной я чуть не поскальзываюсь и бесконечная белизна снега. Чистый пейзаж криминальных русских драм. Но грустить, однако не хочется. Хочется просто идти. И вновь стало светло и тихо на душе!


Мерцание дня, бряцание ключей в кармане, танец теней на лицах зданий. Я иду. Маленький человек большого города, среди старых домов новых для него улиц. В голове мысли крутятся. Рядом стелются трамвайные рельсы .с неба падают снежинки.

Облака свисают набухшим от воды натяжным потолком. Видно и хочется им вывалить всю эту влагу нам на головы, да жалеют. Сыпят тихо-тихо и мало-мало. я останавливаюсь, осматривая тихую меланхоличность снега. Только сейчас осознаю, что в деловом квартале и снега то не было, одна лишь затоптанная сапогами черная грязь вперемешку с влагой, стекающая с откуда-то из небытия в этот мир. Эта мысль мне пришла в голову так резко как! Как? Эх, не знаю как!

Снова чуть не падаю на льду, резко тряхнув головой до хруста в шее. Меланхоличность в моем сознании снова растаяла, а настроение перелистнулась коротким клипом в ленте ума.

Ещё раз задумаюсь о своем писательстве. Вроде как я должен писать роман, но пока не пишу. Вспоминаю два своих прошлых рассказа – понимаю, что думать о них не хочу. Замах на прозу, удар на фанфик. Хотя я в этом, наверное, не одинок.


Многие писатели часто только и занимаются тем, что перегоняют алхимическим кубом прочитанные мысли какого-нибудь старого мудреца, о котором уже все забыли, из древнего пыльного научного тома и оформляют их в форме сюжета с шутками-прибаутками, драмами и так далее. А мне хочется чего-то нового. Я сплюнул на землю. Курить хочется, а вроде не курю, с чего бы это? Шоркаю ботинками по заботливо посыпанному песку и иду дальше.


Может, вообще не париться и отдать сюжет на откуп нейросетям? А что? Сейчас модно писать: «сделано совместно с нейросетью», надо успеть до того, как будет модно: «сделано без нейросетей». Ухмыляюсь этим мыслям и иду дальше. Песок кончился. Я на очереди.


Просто ходить становится скучно, да и конечности начинают замерзать больше, чем им следует. Однако ехать домой не хочу, потому что у меня назначена встреча, и дом, соответственно, находится в противоположной от неё стороне. Отсюда ближе и экономнее. Поэтому иду дальше.

Встреча была назначена на вечер. И теперь вовсе не Платону. И назначена в некотором роде себе самим собой. Второй человек хоть и включался в эту встречу (и она была для него сюрпризом), но был лишь объектом исследования.

Местом встречи был писательский клуб. Я представил его по памяти: здание клуба было хоть и не очень большим, но достаточно величественным. Ранее дом какого-то купца. Ныне писательский клуб, который был довольно известен, этакий МАССОЛИТ, но слухов о нём было как о целом масонском ложе, и слухи эти были преимущественно ложные.

И вот среди этих писателей была одна фигура очень интересная. Не то чтобы другие были неинтересны, и я их принижал в угоду своему самолюбию, строя из себя гения, который может читать других писателей, как книги. Нет, просто эта фигура была с ореолом мистическим и таинственным. Писатель-эзотерик и настоящий алхимик, словом последний из magican. По крайней мере, о нём так отзывались его читатели. Именно ему я мысленно и назначил встречу. Почему? Хотел проверить, правду ли о нем говорят или это очередная байка, которую сочиняют об авторах читатели. Точнее, если углубиться в свои чувства чуть лучше то просто хотел убедиться во втором. И вот тут, я конечно чувствовал себя молодым львом, готовым сместить вожака прайда и снести его авторитет. (как все эти чертовы заборы.)

До моего появления в клубе было примерно часа три-четыре. Поэтому мой выбор пал на торговый центр, попавшийся на моем пути. В нем я точно скоротаю некоторое время, выбрав себе пару книжонок. Это было необходимо по той причине, что я поскольку пытаюсь вращаться в кругах так называемой интеллигенции, должен был читать, и читать много. Ведь, не дай бог, я придумаю и выскажу какую-нибудь оригинальную мысль, а позже окажется, что эта мысль уже была высказана другим писателем-современником, и все будут думать, что я её украл или, что ещё хуже подражаю. Поэтому я и должен был бесперебойно сканировать тексты на этот предмет.


Тут, кстати, фигурировала ещё одна мысль, связанная с книгами. Мысль о том, что до всего надо доходить своей головой, а потому шибко не рассчитываться. И она, как по мне, губительна, потому что, во-первых, не факт, что я таки дойду до всего сам, ведь идти придётся долго и упорно, а во-вторых, не попаду на те же самые грабли, что и другие.


Честно говоря, я и сам устал от этого потока мыслей и от того, что я всё иду и иду (а куда иду уже самому непонятно), а они меня (мысли эти самые) все догоняют и догоняют. Ну кто же виноват, что у меня и машины нет? Действительно, машины у меня нет. Была бы, я бы быстро доехал, и эти умные (а может и не умные) мысли меня бы не догнали, ведь я был бы быстрее. Но всё же, чего же мне делать если такой возможности нет?, Если я всё же иду и в моем прошлом мире всё перестало, так сказать разуметься? Вот и я не знаю. хотя нет – знаю. К черту книжный! Автобус! Я резко разворачиваюсь и иду обратно к остановке. подойдя стою. стоя дышу, вдыхая мыслю!


О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время ожидания. Все чего-то ждут. я вот например автобус, снова нервно жуя орбит. Затем, увидев автобус иду к нему навстречу (и разумеется ли вообще такое?) последнее что осознаю, так это то. что ноги мои прощаются с землей, а сам я лечу навзничь, знакомясь с ней головой.


## Метафо́ра вторая. О другом человеке. Бандите.

> Mama, I'm love a criminal.

> And this type of love

> Isn't rational,it's physical.

> Mama,please don't cry,

> I will be alright.


Губно…. эт-то, то есть … Кубно.. Клубно-туалетное короче…. залапанное чьими то ручищами зеркало, это самое… зеркало. В туалете. В клубе. Залапано всякыми… ручищами. Висит короче и плывёт… сползает кое как крадучись по стене, косой такой, заваливающейся стене, мешая мне посмотреть на себя. Подлость.… Другим-то даёт… другим-то можно и посмотреть, и потрогать, судя по… по этим самым, отпечаткам..

А я его… я его понимаю, кстати. Я ж сегодня так нажрался, что самому бы… самому бы страшно на себя смотреть. Будь я, так сказать, чужеродным для меня субъектом.


Двумя руками… нет, двойными усилиями… кран включил. И смешно главное дураку пьяному. Так… Мыть руки…

И оно поплыло опять… а я поймал случайно качаясь правда, нооо… синхронизировался с ним, с зеркалом-то, и… увидел..

В неоне блестела бритая и мокрая башка.

Я прикусил губу, увел голову вверх… шрам такой.. Старый… от подбородка и до кадыка… вот этот самый. Улыбнулся. Широко так… как у нас, пьяных, получается. Само собой. Машинально. Неет! Инстинктивно даже! А рожа то…

Ну и рожа… они бы… агитаторы эти, из Рейха… они б меня в арийцы записали, наверное. Если б я трезвый был, конечно. Лоб высокий… нос… ровный… глаза, блё… голубые глаза. Но есть одно но… одно большое но…

На отражение свое смотрю я раскосыми глазами… Такой вот нордид с восточным взглядом, ёпта.

Убедился, что я ещё тут, в общем могу себя видеть… и поплёлся… к выходу. Глядя в зеркало… как я ухожу… так и глядел.

До двери дошёл… и тут… бац… вода… забыл выключить. Журчит. Случайно вспомнил. Возвращаюсь… отматываю плёнку назад, как в кино… выключаю. Снова в зеркало глянул… ритуал, блин… и вышел.

Ещё чуть-чуть… и мой братан… Марк… как малой маленький… пошёл бы меня искать. «Ма-а-акс! Ма-а-акс!» по всему клубу… Сажусь обратно за стойку.. Бармен наливает виски. Расторопный Малый за это я ему… я ему благодарен…

Марк рядом сидит… но я его… я его почти не вижу. Всё в тумане.

Не могу отойти от видения, Всё ещё. Картинку не помню.. А все равно страшно

Никому не сказал… Тем более Марку. Глянул на него… нет, только не ему. Трогаю рукой джинсы… всё ещё влажные ниже колен. Ладно, бывает…

Выпили ещё. Отмеряли до дна раз семь и всё… разговор как отрезало. Решили разойтись по домам.

Всё. Разъезжаться. На улице… холодрыга, градусов десять. Не больше. По ногам аж пробирает. Дождь Заморосил и как то неестественно быстро слился в стену..

Добежали до машины… до бумера. Чёрный, красавец… товарищ. Сели. Тепло. Сухо. Музыку врубили… весело стало. Виски… по венам разливается… красота. Вот она, радость-то… бесчувственного бандита. Ёлы-палы… дзен-бандитизм, вот это всё… Каждый день бы так..

Двигатель… заурчал, дворники зашуршали. Едем. И вижу… курьер, бедолага… под дождём, со скутером возится. И мне… и мне в голову только одно и пришло… высунулся в окно и ору во всю глотку: «Димо-о-он!» А чего ещё кричать-то… из такой тачки? Пацанская романтика… с детства нравится… и автомобили..

Доехали. Я Марку… «пока»… и он уехал восвояси. Я дома… дверь хлопнул так громко, что соседка наверное думает, что меня наконец застрелили… Снимаю с себя обувь.. неловко-пьяно проваливаюсь куда-то… Но воздух… воздух густой, меня держит, не падаю. Пол ходит ходуном… Качка пола землетрясно не даёт мне ровно идти… но я это… доползаю.

Думать не хочу… но лезут мысли в башку. Вспомнил… перед тем как ехать в клуб… остановились у забегаловки поссать… я сходил, а Марк говорит: «Ты чего такой мокрый? И ещё пьянее стал будто». Я ему… буркнул что-то… кран, мол, прорвало. Вроде поверил. А сам вообще не помню, знаю, что что-то было… что-то важное! А что? Поехали. А там я ещё виски догнался… и окончательно… Глаза залил… всё поплыло. И сейчас… от этой тяжести глубины, епта… от усталости… глаза слипаются… не могу их открыть… и… всё…


Проснулся с небольшим похмельем – ветер воспоминаний так и засвистел в вентиляции моего черепа, отчего всё сознание заскрежетало, а сам череп вот-вот готов был взорваться. Смотрю на часы и понимаю, что немного опаздываю. На телефоне пропущенный от Марка. Перезваниваю. Говорит, что приедет через десять минут. Иду в туалет.


Сегодня привычка поднимать стульчак выходит боком, он предательски падает прямо на льющуюся струю мочи. Раздеваюсь и захожу в душ. Сначала лью на себя очень горячую воду, затем очень холодную. Вроде даже проснулся.

Вытираюсь, чищу зубы. Одеваюсь. Спускаюсь. Сажусь в машину. Жму Марку руку. Он глянул на меня и протянул досье. Я машинально открыл и начал читать. Мужчина. Пятьдесят четыре года. Семейный. Двое отпрысков. Владеет строй-конторой, да двумя салонами красоты на имя жены. Задача: подписать на ЭГО.

Понятно, дело вполне себе плёвое. Всё как обычно: по правилу трёх П – Прийти, припугнуть, подписать.

ЭГОм у нас называлась «Экономическая гарантия обогащения» – двухсторонние соглашение, этакая «леттер оф марк», —лицензия, которая позволяет частному лицу захватывать имущество другой страны, короче, по-русски, мы давали крышу. Подписывали такое соглашение, если честно, все: кто-то по собственному желанию, кто-то из необходимости, кто-то просто потому, что так делают другие, а кому-то мы приходили по-особенным поводам.

В общем, программа этого самого ЭГО была раздутой и вполне успешной. За помощью обращались в совершенно разных случаях. Например подписание соглашения в примере с клиентом к которому мы едем это своевременная помощь несвоевременно тонущему кораблю. В таких ситуациях частыми были вопросы: как выгодно починить корабль, оставив большую часть выделенных денег в кармане? Или как выйти из соглашения, в котором капитан должен обязательно уходить на дно вместе со своим кораблем? Стоит ли говорить, что для таких людей их единое отечество, как выразился Бальмонт, лишь их пустынная душа, а чужие страны – Всё вокруг.

Оплата тоже была разной. Частой и самой выгодной для нас практикой было то, что капитаны, опять же, выражаясь метафорически, должны были заложить бомбу у какого-нибудь успешного порта, где и происходил взрыв. И если после этого взрыва на дно не уходил сам корабль подрывника, то он всё равно не мог ходить по морю быстро и, тем более спокойно, а значит, нам не мешал. Кажется, это было расписано у Макиавелли.

Мы вырулили на трассу. Я повертел в руках досье, настраиваясь на работу и посмотрел на Марка: как всегда, не изменяет традициям – на нем потертый черный спортивный костюм Adidas, идеально сочетающийся с короткостриженой головой и широкой челюстью. В общем по фенотипическим признакам типичный Homo racketus – человек воинствующий.

Мы оба ходили всегда под ноль. Первый раз, так сказать, при приеме на работу подстриглись по приказу нашего босса. Он сказал, что нам нужно ходить именно так, а не иначе.


Очевидный смысл мы в этом увидели: причёска "под ноль" была соблюдением эстетических пацанских стереотипов о бандитах. Бумер, кожанки и другая внешняя атрибутика являлась важной чертой нашего делового стиля. Даже наши черные души, поэтически выражаясь, должны были иметь по две белые полосы с каждой из сторон. Это было необходимостью для того, чтобы не входить в мир клиента, а просыпаться в нем привычными его взгляду символами.


Мы рассекали трассу, врезаясь в капли уже привычного дождя. Затем слегка сбавили скорость и свернули вправо. Тут высилось нужное нам здание. Прошли КПП, просто сказав откуда и куда идем. На вопрос о том, нужно ли предупредить начальство, ответили отрицательно. В правильное выполнение первого П, – входило «предупреждение предупреждений», тогда второе П почти всегда шло как по маслу. Мы шли по широкому коридору, и в редких зеркалах то и дело отражались два лысых бугая в кожанках. Я комбинировал свою классически с джинсами, а Марк натягивал свою поверх спортивного костюма.


Для большинства мы выглядим как призраки прошлого. Но только не для наших клиентов. Наша организация обширна: скинхеды, панки, банкиры, философы и другие, возможно, более привычные типажи. Опять же, выражаясь поэтически: Мы всего лишь ключи для замков разного размера. Почему-то, чем больше я выпью, тем больше на утро мне хочется выражаться метафорами.

Я посмотрел на Марка. Мы вот девяностые, для тех, кто в девяностых этих самых и застрял. Сюда мы пришли не по приглашению, мы холодной водой неожиданных проблем сваливались на голову и горячим утюгом зажигали в груди страх. Подошли к двери. За ней слышались одиночные мужские крики. Кого-то ругал по телефону. Кипятитесь? – тогда мы идём к вам. Мы хмыкнули и вынесли ему дверь.

Оборвавшись на полуслове и застыв с испуганной харей и открытым ртом, откуда еще чуть-чуть и начала бы капать слюна, как вода из фонтана, перед нами стоял пожилой пузатый боров, из-под оправ очков, которого на нас зыркали два свинячьих глаза, полных страха, презрения и ненависти к нам. Он медленно положил трубку. Наверное, он бы осел в кресло, но было видно, как у него одеревенели ноги.

Я сел в кресло перед ним, а Марк усадил того в свое и устроился рядом, оперившись на край стола. Первый этап второго П назывался «правильное представление». Когда тебе выносят дверь два амбала – вот это оно – ты сразу понимаешь, кто будет говорить и по чьим правилам ты будешь играть.


– Ну здорова, Василь Иваныч, – я поигрывал пальцем с кипой бумаг на столе и как бы нечаянно её уронил. – Как поживаешь? Слыхал блудняк конкретный тут происходит.

– Вы кто такие? Я сейчас в милицию позвоню. Убираетесь отсюда! Хрен я вам башлять буду!

Я ухмыльнулся, а Марк шлёпнул того по тянущейся руке и усадил обратно, было брыкающегося Василь Иваныча, отчего тот остекленел, остервенел и зарылся в нору кресла.

– Ну и каким ты после этого пацаном будешь если с гостями так базаришь? Сразу кипиш и к мусорам? Вот те раз.

– Мы от босса, по твою душу. Точнее, по ее защите. – Я продолжил за Марком. Мы всегда с ним говорим синхронно меняясь. – Мы знаем твою ситуацию и то, как у тебя хотят отжать то, что ты считаешь по праву своим.

Я шумно щелкнул его досье по столу. При виде его у Василь Иваныча округлились глаза. В досье было всё – он знал. И каждому пункту из него он уже душевно прикорпел.

– Так ведь время другое.

– А люди те же, – Марк ухмыльнулся. – Ведь сына учишь быть мужиком, а сам как баба быть хочешь? Кто они такие в конце концов, и кто ты?


– Ты живешь один раз. Подумай о своей жизни. О себе и детях подумай. Покажи им, что ты нормальный мужик, не хуже других. А даже лучше, ты уже столько прожил, столько сделал, из таких передряг выбирался.


По нему было всё видно. Кабан (такое было у него погоняло) сам бежал в свой капкан даже без особой помощи охотника. Осталось всего ничего: «противопоставление» и «показ последствий». Схема давно выверена.

– А ведь браток то твой бывший «кремень» и правда им оказался. Он не гасился и сразу всё понял, а ты и сам знаешь, что у него всё в гору пошло.

Марк продолжил.

– И знаешь, кто ему в этом помог. А ты хочешь, чтобы вот этот всё – он обвел пальцем кабинет – досталось в лучшем случае ему, а в худшем, тем, кто на тебя так долго зубы точит. И никто их за это не накажет?


Василь Иваныч вжался в кресло, перебирая в руках калькулятор. Быть внутренним голосом таких Василь Иванычей было довольно легко, хотя бы потому, что мы им и были. Мы потихоньку вгоняли его в транс, показывая ему ужасные картинки его же воображения его же мыслями. В голове у него уже крутилось, что первым делом тут всё рухнет. А вторым, уйдет жена, – а она хотела в этом сезоне на Бали, а не в Турцию – а он останется один. Один на помойке. А что сыном и дочерью будет и представить страшно.

Еще пара предложений и он вынырнет из транса и сам выхватит контракт. Этим мы и занимаемся, перетекая в последнее П.

– Сейчас мы перетрём. Сорвем пацанов, как в старые добрые. Погоним чертей с нашего рынка, поправим дела, покуражимся в конце концов. Босс во всем поможет.

– Черти беспределят, надо их валить. – Марк ласково замурлыкал ему на ухо.


Мы дружески улыбнулись и похлопали его по плечу, когда он наконец открыл глаза, и вышли с подписанным контрактом. Первый клиент был закончен.


Следующий оказался типажом, который не так часто попадался нам на глаза. . Марк ухмыльнулся, когда увидел, что наш клиент – писатель из девяностых. Хмыкнул от того, что он был похожим на нас, он также жил в девяностых и воздействовал на тех, кто там ещё живет. В девяностые его книги считались слишком «острыми» для литературной тусовки, а теперь их и вовсе никто не помнит. Как и он сам. Марк деловито начал думать:

– Этот легко пойдет на контакт, посулим ему запоздалым признанием. У них это как наркотик. Они готовы продать душу за пару рецензий и возможность подписывать автографы на книжной ярмарке тем, кого он презирает.


Мы подъехали к его дому. Это был старый дом в старом районе, со старыми окнами, за которыми витали старые мечты. Михаил Лебедев, по нашему досье, пытался прорваться в известность литературного мира почти три десятилетия, но все его попытки заканчивались провалом. Сейчас он жил на мелкие гонорары от редких публикаций в забытых журналах и, судя по всему, начинал тонуть в собственных нереализованных амбициях.


Мы вышли из машины, проверили документы и направились к его двери. Лебедев не был толстым или грозным, метавшимся кабанчиком, как Василь Иваныч, он был из тех, кто проходил время, стоя в уголке наблюдателем со стороны разума на беспощадных выборах материального мира. Дверь мы не стали выносить – таких клиентов пугать – до инфаркта доводить. К ним мы приходили легко, стуча в дверь собственной мнительностью и тоской по чему-то высокому. В то же время мы явились ему его собственными персонажами, на которых он всегда бессознательно хотел быть похожим.


Михаил открыл дверь быстро, как будто ждал нас. Глубокие тени под глазами, борода цвета пыли, и бесконечная усталость лица. Его желтая кожа сливалась с желтым светом квартиры и светлыми обоями. Он не задал ни одного вопроса, просто молча отступил в сторону, пропуская нас внутрь. В комнате стоял запах дешёвого растворимого кофе и сигарет. На полках небрежно стояли книги, на обеденном столе этой старой однушки стояла недоеденная еда и забитая окурками пепельница. И только стоящий перед окном письменный стол рабочего пространства был убран, светел и чист белизной эскапизма.

– Михаил Александрович, – сказал я, присаживаясь за обеденный стол, как это делает милиция, боком. – Нам тут пришла информация, что у вас, весьма уважаемого в узких кругах человека, появились проблемы. Мы знаем, что ввиду каких-то нелепых случайностей вы не стали популярным. Жизнь как-то не дала вам того, чего мы все так хотели для вас, ведь вы этого заслуживали.

Он бросил на нас странный, удивленный взгляд. Марк тем временем молча сел сбоку от нас, слегка ухмыльнувшись, как он это делал всегда.

– Что вам нужно? – хрипло спросил Лебедев, доставая из кармана смятую сигарету и прикуривая её, обнажив зубы цвета фильтра.


– Давайте начнем не с того что нам нужно, а с того, что мы можем вам предложить, – сказал я и положил его досье на стол – Программа ЭГО. Лучшая помощь вашему уважаемому делу. Вам ведь нужно признание, Михаил Александрович? Чтобы ваши книги наконец начали читать, чтобы люди на улицах узнавали вас, чтобы издатели дрались за право выпустить ваш новый роман?


– А вы наконец пожили достойно и не экономили на всем этом – Марк махнул руками на обеденный стол. – Вас ведь достало уже то, что все вокруг живут лучше вас, а вы вот тут. Сами подумайте, кругом один сброд и он то жирует, пока вы. Вы! Сидите в бедности!

Лебедев молча взял свое досье и затягиваясь дымом начал изучать собственную жизнь, а я видел, как он пробегал строчками в собственных глазах, будто бы ища то, где он повернул не туда.

Еще пара абзацев и он дойдет до нашего предложения сам. Это было то, о чем он мечтал свои несчастные шестьде лет. Я продолжил:

– Мы предлагаем вам то, чего вы так долго ждали и заслуживали. Ваше имя зазвучит. Книги будут продаваться, рецензенты напишут, что вы – недооценённый ими, но все же оценённый временем гений, а литературные премии будут только ждать вас. Единственное, что нужно, – это ваша подпись здесь. – Я положил перед ним контракт на ЭГО.


– А вас наконец по достоинству полюбят. Вы ведь заслуживаете любви, но увы, женщины уходят к тем, у кого бумага другого цвета, ведь так?


Он задрожал и молча кивнул сам себе, глядя на Марка резко тыкнувшего его в стигмат. Сигарета слабо затряслась в его пальцах.


– Мы не говорим вам продать душу, Михаил, – Марк продолжил, голос его был мягким, словно воспоминания о детстве. – Вы ведь уже её продали, когда подписались на этот путь писателя. Мы предлагаем вам то, что нужно, чтобы её спасти. Вы этого хотели всё это время, не так ли?

Лебедев нервно рассмеялся, но этот внешний смех был больше похож на попытку скрыть внутренние слёзы. Он прекрасно понимал, что больше шансов у него не будет. И также он понимал, что даже имеющийся шанс на самом деле полная туфта.

– Да, вы правы, – сказал он. – Всю жизнь я ждал подобного. И вот теперь, когда уже все прошло, вы говорите, что я могу это получить? Это какая-то шутка?

– Никаких шуток, – сказал я. – Мы предлагаем вам реальный шанс.

– А что я должен делать?

– О, не беспокойтесь, – сказал Марк, вставая со своего места. – Мы уже обо всем позаботились. Вы будете писать книги – как всегда. Только теперь у вас есть заказчики.

– Заказчики? – переспросил он, слова пробудили в нем тревогу. – Какие заказчики?

– Послушайте себя, каждый раз выходя на улицу вы видите их. Тех, кто недостоин ваших книг, эти глупые люди идут на поводу у глупцов.

Я включился.

– Мы предоставляем вам сюжеты, героев, идеи. Все, что нужно – это писать романы, которые характерны для нынешнего миропорядка. Простые сюжеты, где добро – это власть, а зло – любой, кто ей противится. Патриотизм, героизм, враги народа – стандартный джентльменский набор. Ваши книги будут читаться миллионами, и вы получите не только славу, но и неплохие деньги.

– Но я… – Лебедев замер, осознавая, что его мечта об оригинальном творчестве улетучивается. – Я не могу так… Это же не то.

Наши с Марком глаза встретились на открытом томике Шопенгауэра.

– Михаил, – Марк склонился к клиенту. – вы ведь прекрасно знаете, что гений признается либо после смерти, либо, если повезёт, в глубокой старости. Но это все лишь по нашему жалкому Эвклидовскому уму, да? В чем смысл этого если вы этого не увидите? А что там рассудят в будущем нас не касается.

– Пропаганда? – испуганно закатив глаза выхаркал из себя Лебедев.

– Назови это как хочешь, – пожал плечами я, окончательно перейдя на ты – Но эти романы будут читать, их будут любить. Ты будешь получать отзывы, премии, появляться в телешоу. Но, конечно, все это будет, если ты согласен играть по правилам этого мира.

Лебедев тяжело смотрит. Ему был нужен этот успех, это признание его гения – даже если его книги не будут тем, о чем он мечтал когда-то. Это был последний шанс.

– Ладно, – прошептал он, опустив взгляд. – Я согласен.

– Отлично, – сказал я, поднимаясь. – Увидишь, всё будет не так уж плохо. В конце концов, это именно то, чего ты всегда хотел.

Марк хлопнул его по плечу и ухмыльнулся:

– Добро пожаловать в команду, писатель.

Мы оставили квартиру, оставив Лебедева наедине со своими новыми обязательствами. Марк посмотрел на меня.

– Сейчас быстро заедем в парикмахерскую.


## Метафо́ра третья. Об упавшем писателе в первой главе.


Небо сегодня покрыто трупными пятнами. Тёмно-вишневые сгустки облаков на синем теле тускнеющего дня. Небо всё больше темнеет и расплывается, а эти краснеющие пятна становятся все более и более большими. Наверное, над облаками эти игры света выглядят довольно красиво, но тут, внизу, между панельками с обнимающим их зимним ветром, это выглядит немного зловеще. А может быть у меня просто нет настроения.

Эта неделя прошла просто ужасно. Я впал в глубокую зависимость, и, вернувшись домой снова надену её оковы – это точно. Всё произошло очень странно и пока я тут дышу этим морозным воздухом думать об этом мне не хочется, но, когда я зайду домой думать я просто не смогу. Итак, когда же это началось? Возможно, сразу после увольнения. Хм, вроде бы. Именно об этом времени я мог бы сказать: «Умирать не страшно, страшно не умирать». Зависимость – это всегда о наркотиках и не важно, что выступает в роли них: марихуана, алкоголь или как в моем случае…

Когти автомобильного гудка выдрали этот клубок мыслей из меня так резко, что я даже не сразу сориентировался. Чёрная химера остановилась возле меня. Перед как у гелика, зад как у Porsche, пара деталей, украденных еще у кого-то – новенький блестящий китаец.

Стекло опустилось. За рулем было знакомое мне лицо. Это был Виктор. Ну, вроде бы Виктор, лицо то я узнал и место его обитания мне было известно, но вот с именем были проблемы. Он был членом нашего писательского клуба и направлялся он, очевидно, туда же – это было очевидно потому что туда направлялся и я. А посещение собраний хоть и не обязательно, но нами почти не пропускается. Рука ВродеВиктора скользнула в сторону двери, и та почти бесшумно открылась. Приглашение было немым, таким же, как и приветствие. Я сел. Не из-за того, что на машине быстрее, я вполне успевал, а из-за того, что мне стала любопытна эта помощь. Мы ведь были почти не знакомы.


На сиденье, куда я садился лежала его новенькая книга, довольно успешная вроде. Он её быстро спрятал в бардачок, но не настолько быстро чтобы её было невозможно разглядеть. Хвастается. Оно и понятно. Мы тронулись.

– Новая книга? – в машине было испытывающе тихо, очень тонко со стороны психологии человека, и я решил начать диалог.

– А! Ты заметил. Не хотел хвастаться. Да так пустяки, новый том моей серии.

– Это о той девушке?

– Да. Народу понравился этот персонаж. Нелинейное фентези всё такое, дела идут в гору, есть даже вариантик, что будем экранизировать. Славно, да? Русская игра престолов. – он широко улыбнулся. – А ты как? Занят чем-нибудь?

– Да, пишу один роман.

– О-о-о, роман – это хорошо. Мы обязательно поможем с публикацией. Молодым авторам это крайне важно.

По правде говоря, я солгал. Моё маленькое портфолио, состоящее из двух рассказов, хоть и признанных довольно интересными и самобытными, но хоть какой-нибудь популярности не получившими, пока что пополняться не собиралось. Но признаться я в этом боялся. Мне казалось, что после такого моё место в клубе могло резко вылететь из-под меня. Не знаю почему мне было это важно. Касательно моих книг подобные вопросы тревожили меня уже полтора месяца. И тут, как с беременностью, живот рано или поздно должен был начать расти. Но пока я занят слишком другими проблемами.

– Благодарю, на этот роман возлагаю большие надежды.

Я смотрел на ВродеВиктора, теперь точнее – ДействительноВиктора: Строгий костюм, начищенные туфли, по-старомодному уложенная причёска а-ля гангстер из «острых козырьков» или чего-то такого. Другим я его и не видел. Менялась лишь одежда, но не образ.

Мне почему-то почудилось, что такая сцена была весьма странной, будь она в какой-либо книге. С первой и довольно важной стороны была погода, которая так удачно накладывалась на моё сумрачное настроение. Подходило все тютельку в тютельку. Мрачная погода, несчастный главный герой и сплошная Достоевщина.


С другой стороны, совершенно неуместное появление какого-то второстепенного персонажа, ну или Вродевторостепеннного. С совершенным изменением эмоциональной нагрузки, отчего всю читательскую атмосферу разрубает как топором. Анализировать многие жизненные ситуации с точки зрения уместности их в книгах уже вошло в мою привычку. Ранняя профессиональная деформация.

Теперь мне почему-то показалось, что я зря сел. Вот смотришь, бывает, на какую-то жизненную сцену и думаешь, что она точно бы стала украшением какой-нибудь особо драматической эпопеи. Напротив же, смотришь на ситуации, как сейчас: едешь и думаешь, что в жизни явно не хватает кнопки с заветными крупными буквами «ПРОПУСТИТЬ» или хотя бы «загрузить последнее сохранение».

Будто бы садясь в машину и начиная новый разговор, я оборвал себя на какой-то очень важной невысказанной мысли, которую больше вспомнить не могу.

Как только я закончил об этом думать, я заметил, что мои руки машинально погрузились в телефон. Вот уж что реально может отвлечь от экзистенциальных мыслей и кризисов. Я убрал его в карман от греха подальше. Еще бы чуть-чуть, и меня бы всего засосало в него, как Марка Рентона в сортир воображаемого мира. Где по другую сторону сортира огромная зияющая черная дыра, в которой ужасающе быстро гаснет свет самоконтроля. Тянущая Ктулхическая сила из уведомлений и новостей в бесконечную ленту, где конец – это просто безумная иллюзия. Подходя к которой ты вместо выхода видишь надпись, что конец будет доступен только после просмотра последнего видео. И после этого видео ты действительно видишь конец и понимаешь насколько иногда важны уточнения.

Впрочем, чего так ругать себя. Жизнь – это лишь маленькие острова развлечений в бескрайнем море рутины. Так что иногда простительно наступить в зыбучий песок. Наверное.

За окном крутилась кинопленка города.

Хотя, с другой стороны, – я поёрзал на сидении – умение создать из бытовухи обыкновенной бытовуху интересную, без прибегания к магии, параллельным мирам и другим костылям ( а в особенности к снам) как раз и выдаёт работу мастера в груде информационного поля. А ведь писателям ничего другого и не остаётся. Раньше писателя мотивировал не только внутренний импульс, но необычность людей, его окружающих. Куда не посмотри, везде или надменный аристократ, или жестокий разбойник (что, на самом деле часто сочеталось в одном человеке) или, на худой конец, красный командир.

Сейчас же писать, казалось, и не о чем. Кругом либо экономисты, либо программисты, занятые своей монотонной работой. А любой разбойник или аристократ в этом плане очень удобные особы, ведь их жизнь свободна от работы и часто очень непредсказуема. А единственные интересные истории в которых было хоть какое-то биение жизни у программистов обычно происходит лишь под градусом. В общем, если дать краткий анализ эпохе, то становится ясно: раньше была романтика красных и белых, сейчас максимум – алкомаркет красное&белое.

Виктор, остановившись на красный, как-то заскучал и снова вытянул меня на поле разговоров, и мы вырулили на темы каких-то светских, обыденных перебросок словами. Видимо, эта тишина его угнетала. А он между тем вывернул на улицы, которые всегда видишь и думаешь: "почти приехали".

– Чего ты такой мрачный?

Этот вопрос ввернул меня в лоно прошлых мыслей.

– Чтобы это объяснить, надо рассказать обо всей неделе. Или лучше сразу её перетранслировать на чужой мозг. Не хочу грузить.

Я получил молчаливое понимание задумчивым кивком, и разговор как-то сам собой снова погас. Про "транслировать" я сказал всё же непросто так, ведь в попытке объяснения у другой стороны будет лишь внешнее понимание. Я решил вспомнить, как прошла неделя: она и стала прародительницей моих мрачных мыслей и угрюмого настроения. Я закрыл глаза и вспоминал.

Очнувшись и увидев над собой два испуганных лица – я понял, что вроде как не умер. Ведь, пропитанный как старая церковь ладаном мейнстримными образами светлоликих юнош, я сразу опознал в этих лицах людей, от этого очевидно оживившись, но в глубине души чуть расстроившись.

Первое, усатое лицо, (оказавшееся позже лицом водителя) нерусским акцентом спрашивало жив ли я и с готовностью убеждало, что готово сменить маршрут автобуса ради того чтобы отвезти меня в больницу. Второе, старое женское лицо, (выглядящее как лицо абсолютно женское и абсолютно старое) заботливо кудахтало надо мной и просило кого-то вызвать скорую. Проморгавшись и наконец почувствовав целостность тела я поднялся, словно вампир из гроба. отряхнулся от снега, затем отряхнулся от шока и на всеобщую радость я подал сознательный знак, что жив. Хм, нет. Если на всеобщую радость, то скорее не как вампир, а как Лазарь. да, точно. как Лазарь! Подав знак, что всё о'кей и уверенно промаршировав в автобус, будто бы я всё так и задумывалось и я не просто упал, потеряв сознание, а совершил творческий перформанс, говорящий о скоротечности жизни , я всё же не мог понять куда это я так уверенно собирался.

В автобусе я залип словно муха на липкую ленту в ленте тиктока, чуть снова не проехав остановку, но не придал этому значения, так как сделал скидку ввиду смутного состояния после травмы. Покатавшись, я затем пришёл в клуб. В нём всё было как всегда. В вестибюле клуба никого не было, и тем более никакого такого рецепшена для гостей. Теоретически сюда мог войти кто угодно (и наверное при желании всё тут обворовать), но этого чаще всего не случалось. Ведь по причине слухов это здание было если не Резиденцией Мрака, то точно не сильно гостеприимнее заброшенного дома. А зря.

Всё же большинство писателей могут лишь писать. И в этом их минус, наверное. Видный через одно мнение, что книгу, сообразно мысли «совершенству нет предела», нужно писать всю жизнь и писать лишь её одну. Стоит ли говорить, что для человека, умеющего лишь писать, это будет означать, что книге удастся писаться лишь месяц из-за голода пищевого и голода ко вниманию? Хотя, с другой стороны, хороших писателей от плохих (за исключением гениев) отличает лишь то, насколько долго они утюжат свое полотно.


Все собрания проходили на втором этаже, в светлом и теплом зале. Там всегда была приятная атмосфера неформального общения. Состав клуба был большим, наверное без списка его мог заполнить лишь какой нибудь савант: в список входили не только широко известные по стране мастодонты, но и среднего уровня популярности и таланта писатели. Хоть состав и был большим, в этот день нас было человек двадцать. Нужного не было, и поначалу я расстроился. Даже, внезапно для себя, засобирался уйти. но, отбросив эту секундную слабость, я присел.

Я сидел некоторое время, разгребая для себя спутавшиеся нити разговоров. Всё лоснилось светскими разговорами, утопало в концепциях и атмосфере интеллектуализации бытия. Потом тот, кто мне был нужен, всё же пришёл. Выдержав паузу, чтобы не казалось, что я пришел только ради него, ведь до этого мы не поддерживали особых контактов, я подошел.

– Здравствуйте, Дмитрий Акимович

– Здравствуй, Лука. – он протянул руку, чтобы пожать мою.

Да, у меня было необычное имя. Но своего имени чураться было некрасиво. Ну, Лука и Лука. По крайней мере, меня не звали Александром. И не то, чтобы мне не нравилось это имя. Просто мне кажется, что их развелось так много, что скоро им придется барахтаться в конкуренции из-за тех бедолаг, что зовут по-другому. А то и вовсе им не останется кого защищать.

– У меня очень деликатный и между тем, наверное, очень наивный вопрос. Где вы черпаете вдохновение и как вам удаётся это всё писать?