Татьяна Мастрюкова
Блошиный рынок

Зеркало бездушно – жалкое стекло.

Что ты понимаешь в про́клятой душе?

Время отраженья быстро истекло.

Гаснет отблеск солнца в грязном витраже.

Четче выступают темные углы.

Пыльные гардины поглощают свет.

Всё, что так убого, отражаешь ты,

Лишь передо мною отраженья нет…

© ИП Новожилов Н. В., текст, 2023

© ООО «РОСМЭН», 2023

Глава первая

– Где подумал – там забыл, где нашел – там потерял.

Так заговаривала испуг у ребенка бабушка-знатуха. А я ничего не могу забыть и не знаю, как потерять то, что специально нашел. Эти вещи никогда не были моими, они и сейчас, по сути, не мои. Но я ими владею.

Эти воспоминания всегда чьи-то. Но я их помню. Все они приобретены тем или иным способом на блошином рынке.

Блошиный рынок

Люблю блошиные рынки, барахолки, стихийные развалы вдоль дороги, где можно найти как совершеннейший мусор, явно вынутый из близлежащей помойки (продавцов подобного шлака со свалки так и называют – «помоечники»), так и шикарную антикварную редкость, рассчитанную на настоящего ценителя. Практически никогда не ухожу оттуда с пустыми руками, хоть мелочь, да появится у меня. Не куплю, так сворую. Да, именно так.

Многие брезгуют барахолками, считая их бедными и убогими для бедных и убогих. Пусть так. Пусть думают, нам же больше достанется.

Тех, кто продает свое от безысходности, или ценителей, которые не всякому продадут, а только тому, кто приглянется, – таких я научился распознавать с ходу, – не трогаю, пощипываю откровенных барыг или равнодушных. Осторожничаю с постоянными продавцами, раскован с залетными и новичками.

И если кто из продавцов симпатию вызовет чисто по-человечески, то нарочно могу ему подсобить. Есть такое негласное правило – кто первый приценился, тот и приоритетное право имеет, и цену уже не собьешь. Вот я и хватаю нарочно перед носом какого-нибудь зарвавшегося хама, который считает, что своей покупкой делает одолжение всему миру, приглянувшуюся ему вещь и с ходу повышаю цену. Потом, правда, долгое время выдерживаю, чтобы лоточник меня подзабыл, даже вдоль этого ряда не хожу или вообще откладываю поездку в это место на несколько месяцев.

И все же не что попало хватаю. Должно отозваться, зацепить.

Я себя не оправдываю, вовсе нет. Факт остается фактом – кто хоть раз украл, тот вор, и все тут. А я тырил неоднократно. Но всегда по мелочи, не зарывался.

Не знаю, что мной двигало. Я не параноик, не состою в какой-нибудь шайке. Но вот так вот…

Со временем некоторые лоточники начинали меня узнавать, хотя я принимал меры предосторожности, насколько это возможно: одевался неприметно, всегда пристраивался рядом с кем-то, будто бы не в одиночестве, а в компании. Блошиных рынков много, никогда не ездил на одну и ту же блошку несколько раз подряд, чередовал. Каждый раз представлялся другим именем, если вдруг спрашивали.

Кстати, всегда можно прикинуться киношником – для реквизита к фильмам скупается даже самая невероятная дрянь, которую продавец давно отчаялся сбыть. Правда, киношники особо не торгуются.

Но все равно продавцы-то обычно всегда одни и те же на том же месте. Приходят в любое время года, из сезона в сезон, часам к шести утра раскладывать свой товар: для кого-то – ненужный хлам, а для кого-то – желанная мечта. Знают друг друга, ревниво следят за успехами.

Покупателям лучше подгребать в первой половине дня, когда торговля в разгаре и все лоточники на местах. Совсем рано утром рыскают перекупщики и торговцы антиквариатом – чтобы их не опередили. Под вечер, часам к пяти-шести, приходят любители получить большую скидку, особенно если непогода и холодно. Легко определить постоянных покупателей и коллекционеров – этих тоже в лицо узнаёшь, и они друг друга знают.

Блошиный рынок, по сути, огромная сокровищница, где среди всякой всячины зарыт настоящий клад, только ты пока сам не знаешь какой. Я сначала и воспринимал это как охоту за сокровищами, как игру.

Но это, конечно, была никакая не игра.

Глава вторая

Все с деда моего началось. Дед Власий, по отцу.

– Ты бери вещи, которые сами к тебе попросятся. Смотри, примечай.

В то время барахолки переживали расцвет, потому что продавали все и всё. Стихийные рынки были везде, на каждом углу, торговали всем чем только можно.

Конечно, классические блошиные рынки, возникшие еще в послевоенное время, никуда не делись. Они и сейчас там же, где были двадцать и тридцать лет назад.

Я никак не мог уловить, как дед это делал. Рядом стоял, вроде не прятался, а замечали только меня.

– Ну как ты это делаешь? – недоумевал я, но дед лишь едва заметно посмеивался:

– Вот придет время, покажу тебе как. Научу, будь уверен. А пока губу закатай.

Дед Власий обладал самой обыкновенной, даже неприметной внешностью, но, если ему того хотелось, легко привлекал к себе внимание. Несмотря на свою небольшую хромоту, двигался он проворно и без труда, даже не запыхавшись, обгонял меня, мальчишку. У него был ускользающий взгляд исподлобья, вроде бы на тебя смотрел, но при этом никогда глазами не встречался.

Все видел, все примечал. Я иногда пытался проказничать, думая, что дед отвернулся и не заметит, но разоблачение и наказание следовали незамедлительно.

Дед не терпел ослушания. Они и с моим отцом из-за этого поссорились. Папа неохотно про это говорил, но в юности у него такой скандал вышел с дедом, что он собрал нехитрые свои вещички и больше в отчий дом не возвращался. Сам поехал поступать, сам себя обеспечивал и женился на моей маме без благословения родителей. Впрочем, потом привез молодую супругу знакомиться, но дед Власий ее не принял. Не понравилась ему невестка, о чем он не преминул сообщить своему сыну. В выражениях дед не стеснялся. И опять был практически полный разрыв отношений на много лет.

Но мы с дедом не ссорились. Не общались особо по понятным причинам, но когда дед появился в моей жизни, то сразу дал понять: его отношения с родителями – это их взрослое дело, никоим образом нас, внука и деда, не касающееся.

Он мог дать сильнейший подзатыльник, если я проштрафился. Даже не сделал, а просто сказал не то. Первый раз я вообще не понял, в чем дело, когда в голове будто петарда взорвалась. Отец никогда не бил меня, мама разве что ладонью по заднице могла шлепнуть. Так что такое наказание от деда было как гром среди ясного неба.

Я настолько обалдел, что даже не возмутился. Уставился во все глаза на деда Власия, а он уже занимался своими делами, словно ничего необычного не произошло. Для него и не произошло.

Но потом я привык. В конце концов, мой папа как-то же выжил при таком деспотичном отце и стал уважаемым человеком, умным даже. Просто не надо нарушать правила, а надо беспрекословно слушаться деда. Ну а если ослушался, провинился, то сразу получай положенное наказание и не ной, не возмущайся.

Мне это не нравилось (кому вообще понравится, что его бьют?), но не хотелось ссориться с дедом, поэтому я придумал ему оправдание: он воспитывает во мне мужчину, чтобы не вырос слюнтяй.

Мне как-то не приходило в голову, что таким образом я обесцениваю родительское воспитание, но у детей часто хромает логика.

Дед учил меня самостоятельности. Он говорил, что я должен сделать, и молча был рядом, ничем не помогая, не говоря ни слова. Если я ошибался, он ждал, что я исправлю ошибку. Если кто-то надувал меня на деньги, он ни разу не вступил в разборки, не защитил меня.

– Твой урок, – просто говорил он, поворачивался и шел дальше, будто мы незнакомы.

И было в его фигуре, быстро удалявшейся, скрывавшейся за чужими спинами, что-то такое жуткое, что я, проглотив робость и обиду, возвращался к своему обидчику и с грехом пополам исправлял ситуацию. Или не исправлял.

Даже за билеты – на автобус ли, на электричку или на ярмарку – мы всегда платили отдельно, каждый сам за себя. Карманных денег у меня тогда было достаточно, я их просто особо не тратил до походов с дедом. Поэтому раздельный бюджет мне казался само собой разумеющимся. Почему-то не приходило в голову, что обычно так с малолетними внуками не поступают.

Мне много чего не приходило в голову.

Наверное, привыкнув к родительской опеке, безоговорочно доверяя папе с мамой, я даже не задумывался, что близкий взрослый, родственник, может делать что-то неправильное и опасное для меня.

Зато я быстро учился.

Все, что дед лично покупал на блошиных рынках, он забирал с собой. Складывал к себе в торбу, которая казалась мне бездонной. Заглядывать туда запрещал и вообще весьма ревниво относился к этому своему имуществу.

Впрочем, я неправильно выразился про личные дедовы покупки. Обычно это я приобретал те вещи, на которые указывал дед. Но деньги были дедовы, он мне их вручал незаметно для продавца, будто я сам что-то выбрал и сам покупаю. По правде говоря, для меня это было поводом для тайной гордости.

Бывало, что меня долго игнорировали, отдавая предпочтение взрослым покупателям. Но дед говорил, что это прекрасно – оставаться невидимым, в то же время видя всех.

Я удивлялся, что продавцы не замечают и его самого, не только меня, мальчишку. Впрочем, с теми, кто через мою голову сразу начинал беседу с дедом, он и разговаривал сам, и расплачивался тоже сам. Но такое случалось, как сейчас вспоминаю, довольно редко.

Еще больше меня удивлял дедов выбор: это были вещи, которые легко приобрести в самых обычных магазинах, они не являлись дефицитом, не обладали, на мой взгляд, какой-либо ценностью, чтобы охотиться за ними именно на барахолках.

Дед мне на это говорил:

– Я беру у человека, а не беру вещь. Я никогда не беру вещи.

Но я все равно не понимал: ведь покупки делались совсем не с целью, например, помочь рублем нуждающемуся, который стыдится просить подаяние, а потому распродает то, что имеет. Дед покупал не для того, чтобы поддержать симпатичного ему человека, как, например, иногда делаю я.

И еще странно было, что дед Власий никому не запоминался, учитывая, как прекрасно ориентировался он на блошиных рынках, как знал всех продавцов в лицо и по именам, какие точные советы и характеристики давал лоточникам и вещам, легко угадывая год и место происхождения той или иной безделушки.

– Со временем научишься, не от меня, так сам.

«Не от деда, так сам», «сам научишься» – постоянный рефрен дедовых поучений. Как будто он постоянно держал дистанцию между мной и собой, между своим житейским опытом и моим новообретенным.

Бывало такое, что и я внезапно терял деда в толпе. Вертелся, растерянный, метался от одного прилавка к другому, натыкаясь на прохожих, незнакомых посетителей блошиного рынка, безрезультатно высматривая деда и постепенно приходя в отчаяние.

Мне в такие моменты было жутко: я становился для деда Власия таким же, как все, кому он не хотел показываться. Я оказывался частью незнакомой толпы, к которой дед был равнодушен, человеком, в котором дед не заинтересован. Я оставался совершенно один. А потом он появлялся, словно из ниоткуда, будто и не уходил, будто всегда был рядом, и бросал слегка раздраженно:

– Ну что же ты ворон считаешь?

Поездки по блошиным рынкам с дедом Власием я всегда воспринимал как нечто вроде совместных походов на дедову работу. Понятно, что он давно был на пенсии, но, возможно, раньше чем-то таким занимался, а теперь подрабатывал. Правда, я совершенно не понимал, в чем именно заключалась дедова трудовая деятельность, а родители никогда мне об этом не рассказывали. Да я просто-напросто и не спрашивал ни у кого из них. Сам себе все объяснил.

Мальчишка, я всегда смотрел на прилавках только на модельки машин, пистолеты, перочинные и охотничьи ножи, монеты и значки и все в таком роде.

То, чем интересовался дед, казалось мне скучным старьем. Даже для коллекционера это барахло, по моим представлениям, никак не могло представлять никакого интереса. Конечно, мне и в голову не приходило, что люди собирают что угодно и готовы потратить колоссальные деньги на какую-то фигульку, какую обычный человек будет хранить разве что в старой коробке в дальнем углу гаража.

Признаться, и сейчас, по прошествии лет, покупки деда Власия никак не объяснить коллекционированием в обычном понимании этого слова.

Так что мои интересы и дедовы совсем не совпадали.

Но если он заговаривал с продавцом о той или иной вещице, я слушал разинув рот. Ничем не примечательная дверная ручка вдруг обретала совсем новый смысл, становилась чем-то бо́льшим, чем элемент фурнитуры.

Например, так я в первый раз узнал, как через дверную скобу умывают от сглаза. Двое обычных взрослых мужчин абсолютно мимоходом, не заостряя внимания, оценили удобство дверной ручки именно в этом контексте.

Ключевую воду ножиком перекрестить, через скобу двери полить в ладонь, по лицу водой из ладони провести три раза и за порог отворенной входной двери стряхнуть, проговорив: «Бесовье, откуда пришло, туда и иди!»

Тогда же как бы между прочим дед Власий рассказал, что нельзя давать похлопывать себя по плечу и спине незнакомому или потенциально нехорошему человеку. Так обычно людей и портят. В смысле порчу наводят.

Вот старуха, про которую нехорошие слухи ходили, беременную молодую соседку приобняла, по голове погладила, будто ласково. А у той как прихватило, так и до больницы не довезли. У ребенка пальцы рук, уши да затылок порча съела.

Я после этого рассказа вылупился на деда Власия в полном обалдении и ужасе, а тот как ни в чем не бывало продолжил, что, мол, когда знающий начинает с пострадавшим работать, то, если знахаря начинает одолевать рвота, это порча наведена, а если зевота, то сглазили.

Под сильным впечатлением потом у мамы переспросил, знает ли она о таком вот. Она даже не удивилась, что я задаю подобные вопросы. Да, сказала, меня твоя бабушка тоже через дверную скобу умывала как-то, у нее глазливая начальница была, черноротая. Постоянно лаялась, каждому находила, что гадкое сказать.

– И ты в это веришь? – спросил я.

Мама пожала плечами, ни секунды не задумываясь, рассмеялась и показала маленькую английскую булавку, приколотую вниз головкой на изнанку воротника своей блузки:

– Верю не верю, а пусть будет! Никто не пристанет.

И снова рассмеялась.

Молодой мужчина, сверкая в веселой улыбке золотым зубом, продавал чугунный утюг, из тех, что нагреваются жаром положенных внутрь углей, и пару чугунных навесных замков, разомкнутых, но без ключей.

– А это хочешь – сундук с богатством запирай, а хочешь – жену, смотря что тебе дороже! – балагурил он. – А что ключа нет, так это даже надежнее!

Золотой зуб и некоторая чернявость продавца делали его похожим на цыгана.

Я вспомнил случай с маминой подругой юности Алевтиной, про который не раз слышал в мамином пересказе. Рассказывая, мама всегда делала упор на то, что это история про воров и мошенников. Я бы так и считал, если бы не одна деталь, о которой вспомнил гораздо позже, хотя слышал про случай с Алевтиной не один раз.

Навесной замок

С Алевтиной никогда не случалось ничего странного. Если и бывали неприятности, то как у всех, как у любого человека. И причины понятны, и последствия. Звезд с неба не хватала, но неглупая, осторожная, постепенно шла к своей цели, рассчитывая в основном на себя, а не на волю случая. В приметы если и верила, то тоже – как все. Постучать по дереву, присесть перед дальней дорогой, вернувшись с полдороги, посмотреться в зеркало – вот это вот всё.

* * *

Алевтина работала в одной частной коммерческой фирме, где зарплату выдавали с учетом месячной прибыли, поэтому сумма была когда поменьше, когда побольше – как шла торговля. В тот раз было из разряда побольше, и Алевтина по дороге домой решила со всеми своими наличными зайти в торговый центр – просто посмотреть на дорогие товары, так сказать, прицениться, зная, что вот прямо сейчас имеет возможность купить почти любую приглянувшуюся пару туфель, или сумку, или платье. Что-то одно, но дорогое и прямо сейчас. Тешила свое самолюбие, так сказать.

Видимо, такой у Алевтины был говорящий вид («У меня есть деньги!»), а может, потому, что заходила она только в дорогие магазины, или потому, что в популярном и престижном торговом центре в тот вечер было до странного мало народу, привлекла она внимание некой женщины средних лет, тоже одиноко шатавшейся в поисках неизвестно чего. Налаченная пергидрольная по моде того времени челка, да еще с химической завивкой, сразу напомнила Алевтине ее знакомую с работы, Ленку из бухгалтерии. Неизвестно, почему именно Ленку, поскольку и сама Алевтина такую челку носила, да и я тогда тоже старательно поливала себя лаком, чтобы волосы не просто были уложены, а колом стояли, как обои!

Потом Алевтина еще говорила про что-то неуловимо цыганское во внешности незнакомой женщины. Возможно, это и была цыганка, а может быть, и нет. Я допускаю, что Алевтинино воображение постфактум дорисовало цыганский внешний вид. Ведь я видела Лену, и она даже отдаленно на цыганку не походила. Как это можно одновременно быть Леной и цыганкой – неизвестно.

В общем, эта женщина, эта «Ленка из бухгалтерии», подошла к Алевтине и спросила что-то очень обыденное, вроде где выход из этого торгового центра. Или сколько времени. Самый банальный, не внушающий опасений вопрос.

Алевтина, находясь в приподнятом настроении, остановилась и из вежливости не только ответила, но и рукой показала. Отчего же не помочь человеку с такой знакомой внешностью!

Всё. Сама того не зная, она уже попалась. Дальше было все как в тумане.

Что говорила эта похожая на Ленку из бухгалтерии женщина, слышалось очень смутно, как будто на заднем плане, как сквозь толщу воды, через вату. Что-то про порчу.

– А какая же ты красивая! Молоденькая. А умрешь скоро. Жалко-то как! Вот же замок на тебе амбарный висит на шее! Повесили, не пожалели. Я тебе могу помочь. Я тебе помогу. Хочешь? Да? Умрешь. Повесили замок на шею тебе, красавица. Хочешь, сниму? Хочешь? Да?

На грудь, на шею давило, в ушах шумело. Алевтина, не отдавая отчета своим действиям, достала кошелек, открыла его и позволила этой чужой незнакомой женщине забрать у себя все деньги, всю зарплату и те купюры, которые были там раньше. Все свои деньги.

Хотя этой «Ленке из бухгалтерии» нужна была всего одна купюра. Крупная. Порча-то сильная, тяжелая.

Вот поддельная Ленка из бухгалтерии пересчитала пачку денег, которую достала из Алевтининого кошелька, выбрала одну крупную купюру. Из пачки Алевтининых зарплатных денег, которая уже была в чужих руках.

Уже были не Алевтинины деньги, не Алевтинина зарплата. Ей теперь принадлежала только страшная тяжесть. Амбарный замок.

Не прекращая говорить, говорить, говорить, женщина вдруг дернула у Алевтины прядь волос. Было очень больно – вырвала целый клок! Но сквозь туман, как во сне, Алевтина не смогла даже вскрикнуть.

Женщина завернула в крупную купюру (ею Алевтина собиралась заплатить за квартиру) вырванные волосы, сложила квадратиком, зажала в правой руке, а пальцем левой ткнула девушке в лоб. Длинным ногтем, покрытым ярким красным, но уже облупившимся лаком, под которым видна была траурная каемка (вот уж точно не как у Ленки из бухгалтерии). Потом женщина развернулась и спокойно пошла прочь. Будто не произошло ничего.

И никого рядом не оказалось, кто был бы свидетелем, кто мог привести в чувство Алевтину хотя бы простым вопросом, простым окриком и тем самым остановить морок. Ведь в дорогом торговом центре в тот вечер было совсем мало желающих потратить честно (или не очень честно) заработанные деньги на такие невероятно дорогостоящие товары.

А Алевтина осталась стоять на месте. Без денег. С пятном на лбу, прямо посередине. С болью на месте вырванной пряди волос.

Когда похожая на Ленку из бухгалтерии женщина отошла на приличное расстояние, Алевтину резко отпустило. Как ледяной водой окатило. Или как будто она вынырнула на поверхность из удушающей толщи воды. Но она не побежала за воровкой, не закричала. Сил вообще не осталось. Алевтина просто упала там, где стояла. Навесной замок перевесил, утянул на пол. Из глаз каким-то нескончаемым потоком хлынули горячие слезы. Но ей было все равно.

Все кончено. Все кончено.

Это общеизвестный факт, что после подобных происшествий жертва ощущает настолько сильную слабость, что даже теряет сознание, будто вместе с ценностями и деньгами у нее забрали жизненные силы. К слову, после обычного гипноза такой негативной реакции не наблюдается. А тут все существо буквально криком кричит, что случилась беда.

Почти теряя сознание, Алевтина внезапно услышала резкий, яростный мужской голос. Кто-то ругался, забористо матерился, но не на нее. Алевтину резко поставили на ноги, негрубо встряхнули, усадили на какую-то тумбу. Она даже смогла удержать равновесие и не повалиться набок. Сфокусировавшись, увидела очень четко мир вокруг. Обычный, привычный мир. И тогда разглядела незнакомого мужчину, одетого просто, тоже очень обычно. Прохожего. Обычного человека, который, матеря на чем свет стоит, притащил прямо к Алевтине ту самую воровку и теперь, схватив ее за плечи, тряс и рычал:

– Отдала, что взяла!

И выглядящая как цыганка женщина, которая теперь, при ближайшем рассмотрении, почему-то совсем не была похожа на Ленку из бухгалтерии, да и на цыганку тоже, – просто какая-то пергидрольная тетка средних лет с налаченной челкой и в черной куртке, – безропотно отдала всю пачку денег, ту самую, которую вытащила из Алевтининого кошелька. Отдала мужчине. И квадратик из крупной денежной купюры с вырванной прядью Алевтининых волос отдала.

А потом как припустила, очень-очень быстро и совершенно бесшумно. Будто не было ее. И как ухитрилась скрыться в полупустом торговом центре, затеряться там, где и народу-то не имелось?

Незнакомый спаситель взял руку Алевтины, положил в ее ладонь купюры и прядь ее волос, загнул ей пальцы в кулак, чтобы ничего не упало, не разлетелось. И лоб ей потер.

И амбарный замок наконец-то упал с шеи. Алевтине даже показалось, что на самом деле упал и при соприкосновении с полом глухо брякнул.

– Домой иди. Можешь?

Алевтина кивнула.

Мужчина остался стоять там же, у тумбы, смотрел, как она уходит. Когда она во второй раз обернулась, то его уже не было. Хотя там и спрятаться совершенно негде. Пропал, как та женщина.

Алевтина, конечно, не пошла в милицию, но не пошла и домой – было невыносимо страшно остаться одной. Пришла ко мне. Сидела за столом на кухне, держала обеими ладонями кружку с кипятком, даже не обжигаясь, тряслась и плакала. На ночь тоже у меня осталась. Деньги мы пересчитали – все купюры оказались на месте. А прядь волос в унитаз смыли – это же как бы проточная вода. Говорят, чтобы никто не нанес урон через волосы, надо их в воду бросать.

Следующим утром мы вместе с Алевтиной зашли к ней домой, она убрала (спрятала, куда – я специально не стала смотреть) деньги, оставив в кошельке самую малость, на проезд и обед, и до работы я ее проводила, благо нам по дороге было.

Алевтина жалела, что даже не поблагодарила своего спасителя. Понятно, что в сумеречном состоянии была, но все же. Хоть бы спасибо сказала. Теперь-то как его найдешь: внешность самая обычная, таких тысячи. Появился ниоткуда, спас и пропал.

Мы долго обсуждали это происшествие. Если бы не случайный добрый человек, осталась бы Алевтина на бобах.

Все можно объяснить: и удивительную способность мошенников считывать по внешнему виду потенциальную жертву, и использование психологии, и элементарный гипноз. Конечно, не всякий такими способностями обладает, но обычно никакой магии в этом не видят. Разве что цыганскую. Ну, мол, понятно – цыганский гипноз! Уж, кажется, про него всем все известно, а жертвами его регулярно становятся самые разные люди. Спроси у родственников и знакомых – обязательно услышишь трагическую историю, случившуюся с кем-то из них или из их близких людей. Вот я тебе рассказала и уверена, что с пяток историй еще наберется, только поинтересуйся. Кажется, и цыган-то столько нет, сколько происшествий с цыганским гипнозом. Может быть, все эти гипнотизеры лишь выглядели как цыгане или внушали, что так выглядят, хотели, чтобы их воспринимали именно так? И это только те случаи, которые мы считаем криминальными, забывая про всяких торговцев, удачно впаривших нам совершенно бесполезные, но дорогие покупки. В этом случае денежки вернуть не так-то просто, поди докажи, что тут цыганский гипноз, – засмеют.

В общем, эта история с Алевтиной могла бы быть очередным рассказом о сорвавшемся криминальном происшествии, если бы не одна деталь.

Совсем непонятно: откуда та женщина (цыганка?) смогла узнать именно про амбарный замок. Почему именно амбарный замок?

Ведь Алевтина спустя какое-то время после этого происшествия на самом деле нашла у себя в квартире старый закрытый навесной замок. Лежал на кухне в нижнем ящике с кастрюлями, в самом дальнем углу. Раньше его там точно не было, и Алевтине такая вещь без надобности. Не ее вещь то есть. Кто-то подбросил, получается. Но ведь незаметно не спрячешь – там вечно такой грохот был и когда выдвигаешь ящик, и когда задвигаешь, и когда кастрюли достаешь. И без Алевтины никого в квартире не могло быть.

Не знай я Алевтину как облупленную, засомневалась бы: а была ли вообще эта поддельная «Ленка из бухгалтерии», внезапный спаситель, чудесное избавление и все деньги, оказавшиеся в итоге на месте?

Не может же быть, что Алевтину спасла зашитая ее матерью в подол куртки булавка? Она потом об этом вспомнила, когда искала причины счастливого спасения. Нужны же причины, что-то объяснимое.

А навесной замок кто подкинул, Алевтина выяснять не стала. Я бы первым делом на Ленку из бухгалтерии подумала, но не пойман – не вор. К слову, эта Ленка у нее дома ни разу не бывала.

Зато Алевтина сделала выводы и умерила аппетиты. И на всякий случай стала более сдержанно общаться с коллегами по работе.

А пятно от воровкиного пальца на Алевтинином лбу продержалось ровно до того момента, как я из чайника полила Алевтине через дверную ручку. Она умылась, и пятно смылось, рассосалось. А думали сначала, что синяк. Я ведь сама его терла, проверяла – это не нарисовано было, настоящая гематома.

А ты знаешь, что у нас в деревне говорили, будто синяк – это прикосновение синего мужика, то есть покойника? Что если есть сомнения, откуда вдруг синяк ни с того ни с сего появился, то это однозначно покойник ткнул.

* * *

Но этот разговор с мамой был скорее исключением из правил. Я ни с кем не обсуждал того, о чем рассказывал мне дед Власий.

Пока мы были вместе с дедом, его речи воспринимались как само собой разумеющееся, важный житейский опыт, который старик передавал внуку. Но когда я вспоминал их, вернувшись домой, то невольно начинал сомневаться, задумываться: не подшучивает ли дед Власий надо мной, наивным мальчишкой? Мне становилось стыдновато, что я так легко верил каждому его слову. А потом перед глазами всплывало очень серьезное дедово лицо, и чаша весов склонялась в другую сторону.

Эти сомнения, периодически терзающие меня, не позволяли делиться с приятелями-сверстниками, которые могли не поверить и, чего хуже, засмеять.

И со взрослыми мне казалось неправильным обсуждать взрослого. Как я мог спросить своего папу: «Твой отец мне наврал или нет?» Вообще невозможно спрогнозировать его реакцию, и я не решался проверить.

С родителями я был обычным современным пацаном, с дедом Власием – готов был поверить в любые суеверия. И одно с другим совершенно безболезненно уживалось. До поры до времени.

Навесной замок я купил. Без ключа – совершенно бесполезная вещь, которой никак не воспользуешься, разве только в качестве груза.

К тому же с бывшими в употреблении замками связана куча суеверий, и почти все эти суеверия не больно хорошие. Вроде чужую судьбу со всеми бедами, особенно финансового плана, и болезнями себе забираешь. И выбрасывать старый замок просто так нельзя, только с приговором и с моста в реку против течения.

Все это я прекрасно знал от деда, но купил, может, еще и потому, что сам себе хотел доказать – я выше предубеждений. Цыгане, как и все остальные, бывают разные, просто, как всякая закрытая группа, вызывают больше недоверия и подозрений.

Папа как-то рассказывал, что когда у них в деревне недолго стоял цыганский табор, то резко возросло число краж. Причем крали то, что цыганам совершенно точно было не нужно. А вот местным – как раз очень. Воровали свои у своих же, надеясь спихнуть вину на пришлых. Правда выяснилась неожиданно: обокраденная деревенская бабка, которой пропажа нанесла большой урон в ее и так небогатом хозяйстве, пошла разбираться прямо к главе табора. Эту толстую, всегда нарядно одетую цыганку беспрекословно слушались все ее соплеменники, от мала до велика.

Выслушав обвинения, цыганка громогласно пообещала, что у вора, кем бы он ни был, свой или чужой, почернеет от гангрены рука в самое ближайшее время. Сначала почернеет, а потом и отвалится, а гангрена дальше пойдет, если вор похищенное не вернет. И так будет с каждым вором, пока табор стоит в деревне.

Не успела деревенская бабка вернуться домой, как видит – сосед на тележке волочет ее пропавшие пожитки. Вот, мол, бес попутал, извиняйте. Цыгане то есть. Заморочили.

Но табор все равно от греха подальше быстро снялся и ушел. Чтобы их не обвинили, как уже бывало, в том, что они своим появлением спровоцировали местных жителей на преступление.

Так что цыган я не боюсь. И уж скорее я сам на кого-нибудь при помощи купленного замка порчу наведу, чем продавец всучит мне свою несчастливую судьбу.

Глава третья

Все покупки на блошином рынке, которые я делал сам, по своему собственному желанию, уже без деда Власия, я помню. Одним из первых был чертик. Вот он сейчас передо мной.

Среди ключей и мельхиоровых ложек кривлялся маленький, чуть больше спичечного коробка, чернущий чугунный чертик, дразнился, делал нос, приставив к нему растопыренные пятерни. Скрючился весь, так что хребет дугой выпирает. У фигурки не хватало левой ноги – была отломана, но за счет устойчивой правой с раздвоенным копытом и длинного хвоста чертик не падал.

Таких нечистиков, будто бы по мотивам гоголевской повести, еще с начала прошлого века выпускал Каслинский чугунолитейный завод. Кажется, каслинские чертенята были практически в каждом доме.

Шут, лукавый, окаяшка, немытик, прали́к, хо́хлик, шиши́га – так его у нас звали и чертыхаться запрещали. Вспомнишь черта, он и появится. Этот персонаж всегда творит только зло и готов на любую хитрость, обман и притворство, лишь бы погубить человека и завладеть его душой. Он всегда находится где-то неподалеку и готов явиться по первому зову и забрать обещанное ему неосторожным словом. Вот и старались не поминать, настоящим именем не звать, однако это не всегда помогало.

Однажды разговорились с одним командировочным в гостинице. Я как раз приехал посмотреть сезонную антикварную ярмарку, разворачивающуюся в июле в одном из небольших городков Золотого кольца. Уехал тогда с пустыми руками, но нельзя сказать, что совсем без улова, а все благодаря этому командировочному.

Слово за слово, перешли на тему, совсем далекую от причины нашего появления в этом городке. Что-то там у него запропастилось, а я вспомнил, как дед Власий учил меня:

«Ежели нечистый себе прибирает, что ему неосторожным словом обещано, – человека ли, вещь ли, – то и забирать обратно у него надо особыми словами. Нитью шерстяной красной обвяжи ножки стола, узел затяни обязательно, на три ночи подряд, и пригрози вслух, что никогда не развяжешь, чтоб у него все спуталось. Так говори: „Ты – шут, я – шут. Ты, шут, не шути надо мной. Ты, шут, надо мной шутишь, я, шут, над тобой пошучу!“ Еще говорят: „Домовеюшко, поиграй и отдай!“ Но я не стал бы упрашивать, не дело это – унижаться. Вот некоторые по именам спрашивают. Вована ли, Анну Сергеевну. Ты лучше не связывайся с ними, особенно с теми, что с бабскими именами. Одно найдешь, второе потеряешь – себе приберет. Потому как сперва нужно разрешения спрашивать, мол, можно ли тебя позвать, тебя попросить?»

Командировочный очень нервно отреагировал на шута. Лучше, сказал, я без пропажи вообще обойдусь как-нибудь, не смертельно. А то, правда, не то скажешь, не так попросишь, и себе дороже будет.

У него как раз имелась в арсенале подобная история неудачного упоминания черта.

Шут

Бабулюшка ругалась: «Шут тебя подери!»

Обычно ругалась на вещь, на событие, на плохую погоду. Никогда – на нас, своих внуков.

Нас привозили на все лето к ней в деревню, чтобы не путались под ногами у родителей, а заодно и бабулюшке помогали. Ну как помогали – не давали ей почувствовать одиночество. Потому что помощь от меня, маленькой Дашутки и Тимохи так себе, одно слово.

В тот раз Тимохе кошмар приснился, он даже среди ночи меня растолкал, но толком ничего не рассказал. И с утра был насупленный, капризный, дерзил бабулюшке, отказывался есть кашу и отбирал хлеб у Дашутки, вроде бы в шутку, но сестренка недовольно верещала.

Вот бабулюшка в сердцах ему и сказала:

– Шут тебя подери!

Тимоха вздрогнул, на стуле вытянулся в струнку, глаза вытаращил, а потом что-то будто дернуло его назад, я даже подумал, что упадет сейчас. Но не упал. Лицо его исказилось, рот растянулся буквально до ушей, язык вывалился на подбородок. Я даже не подозревал, что у него такой длинный язык. И таращится на бабулюшку, глаз не отводит. Руки с растопыренными пальцами к ушам приставил и захохотал с высунутым языком. По языку струйкой слюна бежит, на рубашку капает. И хохот такой жуткий, как вырвет Тимоху сейчас.

Дашутка затихла, перестала ложкой стучать. Бабулюшка побледнела и внезапно севшим голосом приказала:

– Прекрати кривляться!

Только получилось не сурово, а жалобно, будто не сердилась, а испугалась и упрашивала. Она и сама это почувствовала, поэтому замахнулась полотенцем, словно собралась шлепнуть Тимоху.

И тут у Тимохи стал задираться кверху нос, будто бы кто-то подставил ему невидимое стекло, к которому он прижался лицом. Все выше и выше, так что нос стал похож на свиной пятачок. И верхняя губа вздернулась, обнажая оскаленные зубы, впившиеся в высунутый язык. А руки-то его все еще к ушам были приставлены, пальцы растопырены. Невозможно такую гримасу скорчить.

Дашутка испугалась и заплакала. Тимоха боком со стула спрыгнул, спиной на пол повалился и как начал вертеться с тем же не то гоготом, не то рыганием, и руками продолжал изображать большие уши, и локтями отталкивался от пола, и выгибался дугой. И нос все так же был похож на расплющенный свиной пятак.

Бабулюшка Дашутку схватила, пихнула мне в руки, вытолкала на крыльцо:

– Василия зови, срочно!

Василий у нас в деревне был один. Крепкий пожилой мужик с аккуратно стриженной бородой, неулыбчивый, работал кузнецом. Мы, дети, всегда с ним вежливо здоровались, но почему-то старались на глаза не попадаться, побаивались. Я никогда с ним не разговаривал, но сейчас беспрекословно бросился искать. Побежал было с плачущей Дашуткой на руках и только у калитки спохватился, что тащить сестренку с собой незачем.

Василий стоял у ворот кузни (где ж ему еще быть), о чем-то степенно беседовал с местным трактористом. В другой раз я бы мышкой мимо проскользнул, чтобы они меня не заметили, но сейчас, не стесняясь, чуть ли не оттолкнул тракториста и прямо Василию в лицо выпалил:

– Тимофей наш ополоумел!

Тут словно меня отпустило, как пружина разжалась, и я заревел громче, наверное, чем, бывало, Дашутка.

Василий взял меня за плечо, коротко кивнул трактористу, который тут же ушел, кинув на меня быстрый любопытный взгляд, и мы вместе прошли в кузню. Я продолжал реветь, размазывая слезы и сопли по лицу, не в силах даже внятно рассказать, в чем дело, а Василий что-то не торопясь собирал в мешок. Он не пытался меня утешить, не расспрашивал, даже как будто внимания на меня не обращал.

Так же без спешки пошли к нашему дому. По дороге я уже более-менее сумел взять себя в руки и кое-как попытался объяснить, что случилось с братом. Только не смел бабулюшкины слова повторить, боялся, что и у меня начнет сам собой нос вздергиваться. Даже покалывание в пальцах ощутил, так и тянуло растопырить их, отчего еще страшнее стало. Но Василий будто меня и не слушал. Лицо его ничего не выражало, кроме обычной замкнутой суровости.

Дашутка в одиночестве сжалась на лавке у завалинки, ножки подобрала под себя и тоже ревела. Василий подошел, молча потрепал ее по голове, и сестренка как-то сразу успокоилась. Шмыгнула пару раз носом и как ни в чем не бывало соскочила с лавки и побежала играться с щенком.

Мне же Василий коротко бросил:

– Здесь будь.

И зашел в дом.

Я сидел под окнами не шевелясь, глядя в одну точку, в каком-то странном отупении. Мне было страшно размышлять, страшно вспоминать, страшно строить догадки. Из дома не доносилось ни звука, и я даже вздрогнул от неожиданности, когда Василий с бабулюшкой появились на крыльце. Бабулюшка проводила его до калитки, все в полном молчании. Мешок у кузнеца будто бы стал больше и тяжелее, и меня передернуло от мысли, что в нем Василий уносит моего брата.

Тимоха три дня в беспамятстве валялся на бабулюшкиной кровати, ничего не ел и никого не узнавал. Бабулюшка думала, помрет. Это она потом рассказала. Но я тоже так думал, хотя гнал от себя эти страшные мысли.

Бабулюшка все эти три ночи просидела рядом с Тимохой на стуле и, кажется, все это время совсем не спала.

Мы с Дашуткой были практически предоставлены сами себе, так что мне пришлось заниматься сестренкой, которая вела себя так, будто у нас вообще ничего не происходит. Так же шалила, так же веселилась и так же беззастенчиво выклянчивала конфеты. Но я не жаловался. Наоборот, это помогало мне не думать о брате, не вспоминать свиной пятачок…

А потом Тимоха проснулся ранним утром бодрый и веселый, удивился сидящей рядом бабулюшке и тому, что он не на полатях, а в кровати. Ел с аппетитом, по обыкновению немного задирал Дашутку и вообще вел себя так, будто не было этих страшных четырех дней. Тут они с Дашуткой прямо один в один были – ничего не помнили и искренне не понимали, отчего мы с бабулюшкой такие смурные.

Бабулюшка больше не ругалась. То есть, конечно, бранила и нас, и вещи, и погоду, но как-то очень осторожно, выбирая слова. И, чуть что, нас с угла иконы умывала. То есть стоило нам начать капризничать или, если не могли с ходу остановить баловство и непослушание, как всякие дети, бабулюшка тут же снимала из красного угла икону и насильно нас холодной водой обливала – из ковшика воду лила на угол иконы, а икону над нами держала. Поставит нас в таз и льет, а мы не смели убегать. Даже я, большой парень, смирно стоял в этом тазу. Это, конечно, в чувство приводило, ничего не скажешь.

Когда мы сталкивались с Василием, его поведение ничем не отличалось от того, что было до Тимохиного припадка. Он нас практически не замечал, как и всякую деревенскую мелюзгу.

Я не знаю, что Василий тогда делал, что унес в мешке, и никогда у бабулюшки не интересовался. А брат вообще ничего не помнит. Один раз я попытался его расспросить, так он решил, что я его разыгрываю. И Дашутка не помнит, но ей простительно, она совсем маленькая была.

Не знаю я и того, рассказала ли бабулюшка родителям. Во всяком случае, больше никогда с Тимохой ничего подобного и близко не случалось, ни в деревне, ни дома, ни когда в армии служил.

Так что правду знали и помнили только мы с бабулюшкой, а теперь только я один.

* * *

Чертика я, поторговавшись, купил в половину цены. Продавец смотрел на меня с презрительным снисхождением: у него на лотке были разложены литые дверные ручки в виде шишек и виноградных гроздей (деду Власию понравились бы), ножи с рукоятями самых разнообразных форм, ключи с фигурными ушками, а я позарился на какой-то ширпотреб.

Продавец фыркнул:

– Дался тебе кривой вражо́нок!

У нас в родительской квартире, кстати, такого чертика не было. Хотя мы были самой среднестатистической семьей. Родители работали, я учился.

Я собирался стать путешественником, когда вырасту, но не потому, что инженером, агрономом, ветеринаром или токарем на заводе непрестижно или неденежно. Во времена моего детства вокруг меня не было никаких богатеев, которым бы все завидовали, тайно или явно.

У всех родители работали с утра до вечера, все после школы допоздна торчали на улице, играли в ножички, менялись вкладышами с машинами из жвачек, собирались у какого-нибудь счастливого обладателя видеомагнитофона смотреть дрянную копию третьесортных боевиков в гнусавой озвучке.

Неподалеку от нас построили новый дом, украшенный ниже окон первого этажа полоской из разноцветных облицовочных квадратиков. Это тоже была самая крутая вещь – выковырять цветной квадратик из цемента, не повредив его и не получив нагоняй от взрослых. Жители нового дома ненавидели нас, даже милицию вызывали. Но кого это хоть раз остановило? У меня однажды набрался целый пакет таких плиток, хоть ванную выкладывай. Кажется, папа в итоге и применил мое богатство в хозяйстве, во всяком случае, пакет этот потом куда-то делся.

Возможно, это как раз произошло в период моего увлечения приключенческими романами, когда я из-за постоянных ангин и простуд неделями торчал дома и вынужден был проводить время с книгами из школьной библиотеки и телевизором, список программ и передач которого еще не мог похвастаться широким выбором.

Это потом уже дед Власий привнес в мою жизнь разнообразие.

Глава четвертая

А вот одинокий лапоть я не купил и не украл. Нашел. Он валялся у самого края тропинки между торговыми рядами, и невозможно было даже приблизительно определить, как он там очутился. Кто-то, видно, потерял в толчее, то ли продавец, то ли незадачливый покупатель, Маша-растеряша. Но уж точно не с ноги упал.

Хотя я ничего предосудительного не делал, все равно почему-то постарался поменьше привлекать внимания, когда будто бы невзначай нагнулся за находкой. Лапоть уже успели запинать ногами, и вид он приобрел совершенно непрезентабельный, так что я только дома обнаружил, что его никто никогда не носил.

Я вот не помню, чтобы мои родители акцентировали внимание на каких-то суевериях и связанных с ними ритуалах, следовали им. Даже на дорожку перед отъездом из дома присаживались с какой-то долей смущения, переглядываясь и будто бы друг перед другом извиняясь.

Не то чтобы совсем уж суеверными не были. Все мы, в конце концов, суеверны в той или иной степени, какими бы атеистами на словах ни были.

У моих родителей были другие ритуалы – для меня, понятное дело, совершенно само собой разумеющиеся. До поры до времени, конечно, пока не задумался над этим. Родители знали, что надо делать в тех или иных случаях, но старательно избегали это делать, особенно при мне.

При этом они никогда не осуждали и не обсуждали действия других, сопряженные с ритуалами народной магии. Так что первое время я узнавал об этих обрядах либо от посторонних, даже не родственников, либо из книг.

Вот, например, помню, у Максима Горького в его «Детстве» бабушка героя попыталась перевезти в таком лапте домового в новый дом, да дед не позволил и, наверное, был прав. Вот уж не уверен, что стоит тащить с собой нечисть в новый дом, пусть и нечисть знакомую.

Помню, моя приятельница Ирина рассказывала, как в ее детстве тоже кое-кого в лапте переносили…

Лапоть

Бес-хороможитель – вот их исконное название. А теперь и соседушко, и хозяин, и домовой – будто какой добрячок-помощничек. Бес, он бес и есть. Поганая сила, недобрая.

В хрущевку на третий этаж бабушка переехала после смерти сына, моего дяди. Надо было дела все уладить, решить, что дальше делать.

Дядя был последним. Его жена, тетя Вера, сгорела от рака год назад. Буквально через некоторое время младшая их дочка, пятнадцати лет, сошла с ума: бросалась на стены, кричала, голоса ей слышались. Пришлось в клинику класть, и там она быстро пришла в себя.

«С ума сошла, но потом попродурелась» – так гадко говорили родственники. Однако все же что-то пошло не так, и ее тоже вскоре схоронили.

Приехала на похороны старшая дочь, студентка. И скоропостижно в своей кровати скончалась. Говорили, что удавилась, – на шее следы от пальцев были. Шептались, что странные следы, не могла она сама себя так, и расположение пальцев-то нечеловеческое, неестественное. Вообще ничего не предвещало, и незачем ей было счеты с жизнью сводить. Не такие уж близкие отношения были с младшей сестрой, чтобы до такой степени убиваться по ней, до смерти.

Дядя тогда на даче был, вернулся, сразу скорую вызвал, да поздно. Вот он горевал сильно. Наверное, поэтому из окна выкинулся. Только накануне по телефону вроде разговаривал с бабушкой, как обычно, сказал еще, что переезжать собирается поближе к людям.

Вот и переехал – на кладбище. И не отпевали его, потому как самоубийца. И хоть никто из родни поверить не мог, а все же следствие установило, что в квартире, кроме него, никого не было. Значит, сам спрыгнул. Ни записки не оставил, ничего. Будто бы спать собирался, вещи приготовил на завтра, наручные часы завел. И в холодильнике еще супа полная кастрюля осталась, и чекушка едва початая. Носки на батарее сушились. Что уж его дернуло?

Все это я знаю, разумеется, только со слов родственников, потому что лично никого из дядиной семьи не видела, только на фотографиях. Поэтому и не боялась особо ничего, и не переживала.

Ну бабушка и поселилась со мной в дядиной квартире. Это была двушка: проходная зала и маленькая спаленка. Бабушка только подушку с матрасом выкинула, после покойников-то, а все остальное оставила. Спали мы с ней в маленькой комнате вместе.

Прямо за стенкой нашей спаленки была соседская маленькая комната. Там, в точно такой же двушке, жила бабка со своей дочерью.

А бабка такая пьюшка была, что мама не горюй. Слышно было, как она бутылками гремит-гремит, а потом начинает стонать и причитать: «Ой-ой-ой! Не надо, не надо! Пожалуйста, не надо! Хватит! Йой-йой, не надо!»

– Ой-ой-ой, – вздыхала и я, подражая соседке.

– А ты не йойкай! – ругалась бабушка и шлепала ладонью мне по губам, иногда легонько, а иногда больно, так что губы впечатывались в зубы. – Разойкалась тута!

Не понимала я, что такого ужасного и неправильного делала, а бабушка не объясняла. Должна была объяснить.

Ночами бабушка спала как убитая. То есть вообще ни на что не реагировала, я проверяла, даже если громко под самым ухом в ладоши хлопнуть. Я ей прям завидовала. Потому что именно ночами соседская бабка начинала не просто йойкать, а причитать, взвизгивать и даже подвывать от страха. Мне казалось, что она с кем-то разговаривает, но не с дочерью, – та редко дома бывала, жила у своего хахаля. Не просто разговаривает, а умоляет: не надо да не надо. Как тут не вспомнить дядину младшую дочку, которая закончила в психушке…

Мне очень хотелось разбудить в такие моменты бабушку, чтобы она разобралась с соседкой, успокоила меня. Но тщетно. Бабушкин сон казался мне мертвым и тоже пугал. Именно здесь, в спаленке, происходили все смерти, отсюда даже дядя в окно выпрыгнул.

Неужели они боялись причитаний пьяненькой бабки за стеной? Сильно сомневаюсь. И в то, что пятнадцатилетняя девушка не могла понять, что голоса раздаются из соседней квартиры, тоже не верю. Я и тогда, маленькая, тоже не верила и сомневалась.

Утром я, конечно, жаловалась бабушке, но она только резко обрывала: «Не обращай внимания! Что слушаешь, когда спать надо?»

Но однажды соседская бабка очень сильно ойкала и даже выла. А потом захрипела и стала по нашей общей стене руками шлепать и скрести. Вот звук такой: шлепнет ладонью и вниз ногтями проводит по стене. Мне было очень страшно, я даже голову под подушку засунула и зажмурилась что было сил. А бабушка так и не проснулась, спокойно всю ночь проспала.

На следующий день после того, как скорая забрала соседскую бабку с инфарктом, к нам позвонила в дверь ее дочь.

– Года два назад приезжала старая хозяйка квартиры, они тут двумя семьями жили да что-то не поделили, что ли. Съехали в деревню. Вот привезла хозяйка зачем-то лапти вашим, пухом им земля, и матери моей. Один лапоть – вам, другой лапоть – нам. Вы у себя не находили?

Бабушка молча покачала головой. Соседка снова замялась, потом собралась с духом и выпалила с неловким, наигранным подхихикиванием:

– Так найдите, найдите. Лучше найдите.

– Зачем?

Я не могла понять, сердится бабушка на соседку или нет. Бабушкино лицо ничего не выражало. А когда настроение взрослого невозможно считать с лица, это тревожный знак. Хорошо еще, что не для меня, а для соседки, но все равно.

Соседка мельком глянула на меня, а потом без всякой улыбки сказала:

– Старуха домового своего перевезла. Не прижился на новом месте, давил их, озоровал, говорит. Вернула на старое хозяйство. Мать считает, что он и ваших всех передавил, и ее заодно выживает.

Бабушка хотела что-то возразить, но соседка взмахом руки остановила ее:

– Знаю, знаю. Зашибает мать. Но она никогда никому вреда не делала, и себе тоже. Думаете, спилась старая? Но я ведь тоже видела… Я почему у мужика своего живу. У нас-то с матерью отдельная жилплощадь, а у него – комната в коммуналке, но лучше так, чем… И она лапоть искала, и я. Найти не можем. Запрятал нечистый. Он не угомонится, пока всех со свету не сживет. Подумайте о девочке своей. – Соседка кивнула на меня.

Бабушка словно только тогда осознала, что я все это время стояла рядом. Спохватилась, толкнула меня в комнату, дверь захлопнула, а соседке, слышу, стала выговаривать, мол, хватит пургу нести и запугивать ребенка.

– Дело ваше, – услышала я спокойный соседкин голос. – Я предупредила. Теперь каждый сам за себя.

Свои двери бабушка с соседкой захлопнули одновременно и одинаково громко, как точки поставили – каждая.

Я называла его Йой. Дала ему такое имя.

Краем глаза часто замечала, как он на четвереньках по-хозяйски проходит по коридору, с длинным черным хвостом, как у волкодава, мохнатый. А вот на голове – ни единого волоска.

На кухне двери не было, и у меня при виде него пропадал всякий аппетит, но я ничего с собой поделать не могла, все равно бросала быстрый взгляд украдкой – здесь Йой или нет. И тогда невозможно было протолкнуть в горло ни единого кусочка, какая бы ни была вкусная еда или как бы зверски ни была я голодна. Бабушка сердилась, но я боялась ей признаться. Если уж она взрослой соседке не поверила, то уж тем более не поверит мне. Опять по губам шлепнет.

Часто Йой вставал в проеме двери и смотрел, смотрел одновременно на все и никуда. Раскосые глаза, будто специально вытаращенные. Проваленный рот безгубой тоненькой ниткой. Уши неестественно большие, заостренные сверху. И кожа мертвечинная, бледная, но гладкая-гладкая, как яйцо. Иногда не улыбался, иногда улыбался, и тогда тоненькая ниточка рта растягивалась от уха до уха, разрезая голову напополам.

Я не могла понять, видела ли его бабушка. Она никогда про это не говорила и со мной не обсуждала. И, кажется, ничего не делала, в отличие от соседки.

Однажды я тихонько играла в спаленке, пока бабушка возилась на кухне. И тут за стенкой, у соседки, раздался торжествующий вскрик: «Нашла!»

Я сразу поняла, в чем дело. И против своей воли кинула взгляд на дверь в залу. Йой стоял там. И тоже слышал. На этот раз он смотрел прямо на меня. Издевательски ухмыльнулся, не разжимая губ, и я подумала, что это означает: «Ты меня видишь, и я тебя вижу. Что делать будем?»

И тут произошло то, чего я совершенно не ожидала. Этот страшный Йой разлепил рот и хриплым мужским голосом ответил на мои мысли:

– Я собираюсь тебя сожрать. Я вас всех все равно сожру. Скоро.

– Что ты сказала, Иришка? – откликнулась с кухни бабушка.

Значит, она тоже слышала Йоя, но подумала на меня.

Я завизжала что есть силы. Я визжала и визжала и кричала: «Не надо! Не надо!» Я боялась закрыть глаза, вжалась спиной в тумбочку у кровати, прижала к себе свою куколку – слабая защита. Я описалась. Большая девочка, никогда бы не подумала, что отреагирую так. Потом я потеряла сознание…

Бабушка не стала вызывать скорую, но не оставляла меня ни на минуту. Всю ночь просидела со мной на кровати, спать не ложилась. А я даже во сне сильно, до боли, цеплялась за ее руку, но бабушка терпела.

Квартира была погружена во тьму, только в нашей спаленке, прикрытый платком, слабо горел ночник. Где-то за полночь бабушка услышала знакомый скрип. Так скрипели петли на одной из дверец платяного шкафа. Мои дядя с тетей купили его давно, сразу после свадьбы. Лак, которым был когда-то покрыт шкаф, уже потрескался, ключ от дверцы неизвестно когда и куда потерялся, под одну из ножек была подложена для устойчивости много раз сложенная картонка. Самый обычный шкаф, такие стояли, кажется, в каждой квартире. И вещи в нем лежали и висели самые обыкновенные, как у всех. И скрип открываемой дверцы тоже наверняка всем знаком.

Бабушка подняла голову. Одна из створок, до этого плотно закрытая, теперь была приоткрыта. Не успела бабушка придумать логичное объяснение, как дверца сама собой прямо на ее глазах с характерным скрипом закрылась. Захлопнулась, будто ее кто-то с силой ткнул снаружи. А потом опять приоткрылась, словно кто-то подтолкнул изнутри. А потом опять захлопнулась.

А потом рывком распахнулась, и бабушка впервые увидела Йоя. Он ей сказал очень внятно, не повышая голоса:

– Старая дура, и до тебя доберусь.

И захлопнул дверцу шкафа.

Неизвестно, что сделала с найденным лаптем соседка. Мы ни с ней, ни с ее матерью, которая надолго загремела в больницу, больше не общались. Я также не знаю, искала ли бабушка лапоть, который всучила бывшая хозяйка квартиры дядиной семье. Мне она об этом не рассказывала. Только мы довольно быстро собрались и вернулись на свою квартиру, а все наследственные дела бабушка завершала, приезжая в нужные инстанции из дома, пусть это было и дороже, и менее удобно.

Квартира пустует до сих пор. Иногда там останавливаются проездом, чтобы переночевать, наши родственники. Но никто не селится надолго. Правда, они грешат на дядю-самоубийцу.

Но и я знаю, и бабушка знала, что моя тетя не просто так сгорела от рака, что младшая дядина дочь вовсе не сошла с ума, а старшая – не душила сама себя, да и дядя никакой не самоубийца. И я точно знаю, что бабушка заказывала потом дяде заочное отпевание и на могиле просила у него прощения.

Поскольку я знаю правду, то могла бы что-то предпринять. Например, освятить квартиру или даже обратиться к какому-нибудь знающему человеку, чтобы он отыскал этот проклятый лапоть. Но никакая сила не заставит меня переступить порог этого дома. Больше всего на свете я боюсь опять увидеть, как по коридору проходит на четвереньках Йой, останавливаясь в дверях и поворачивая ко мне безволосую голову.

Я помню, как выглядит его лицо. Мне не нужно напрягаться, чтобы вспомнить его голос. Я уверена, что на этот раз Йой не станет предупреждать. Просто сразу меня сожрет.

* * *

Достаточно было немного потереть лапоть щеткой, чтобы вернуть ему более-менее приличный вид. Он пах лыком и немного плесенью, не то чтобы противно, но все равно неприятно. И все же я его не стал выбрасывать, оставил. По-хорошему, надо было почистить его не только от грязи, но и от всего, что я мог бы с ним принести. Кого я мог принести. Впрочем, я ведь только этим и занимался – тащил к себе вещи с историей.

Дед говорил, что вещи не только хранят в себе все следы прошлых владельцев и мест, где они успели побывать на своем веку, но и легко становятся вместилищем разных сущностей. Я имею в виду не тех паразитов, которых изучают биологи.

Моей приятельнице, вернее, ее бабушке, поскольку тогда значимым взрослым была именно бабушка, следовало принять меры по усмирению домового. Мне дед немного рассказывал об этом.

Выгнать домового редко кому удавалось, этот бес только по своей воле уходил либо, если за дело брался сильный знающий человек, затихал на долгий срок. Бывали такие вредные нечистики, которые никаких жильцов не выносили, разными способами выживали из дома всех, некоторых – прямиком на кладбище.

Хорошо было бы в первую очередь найти лапоть, с которым его подсунули. Но обычно к домовому-то и обращались в первую очередь, чтобы пропажа нашлась.

Как начнет домовой озоровать, посуду с вещами прятать и портить или кого-то из семьи ночью давить, первым делом старались его умилостивить. Ржаные лепешки специальные пекли ему, и кашу варили, и молоко с медом и конфетами (харч для домового, как говорил дед) ставили на ночь в какой-нибудь темный угол в квартире, за печь – в избе. Подарочки-подношения в виде одежды и мелких денег делали и не забывали громко нахваливать и прощения просить, неизвестно за что только. Для этого и подходящие дни есть: десятое февраля и двенадцатое апреля.

Дед Власий говорил, что если не помогало по-хорошему, то хлестали и мели по углам с приговорами веником из чертогона, то есть синеголовника, святой водой кропили, кресты над притолоками дверными рисовали. Четырнадцатого ноября особенно. И жилище освящали, и окуривали ладаном. Лучше, конечно, медвежьей шерстью окуривать, как дед говорил. Медведя все боятся.

И все равно результат может быть нулевой, тут все от тысячи тысяч причин зависит.

Моя приятельница на это все сказала: «Он дядину семью поубивал и нас сожрать обещал, а мы ему – конфеты. То есть „на, дорогой, пожри их вместо нас, спасибо, на здоровье“. Так, что ли? Нет уж, не собираюсь у этой твари прощения просить и о чем-то умолять!»

Я сам иногда следовал дедовым советам, иногда оставлял все как есть.

Лапоть больше необходимого трогать не стал.

Глава пятая

Целая россыпь спичечных коробков – сувенирных, охотничьих, каминных, бытовых, туристических, со спичками и без спичек – выдавала в продавце филумениста.

Коробки были с самыми разными этикетками, разной степени сохранности. Одни совсем уж ветхие, с процарапанными до самого картона терками, с едва держащейся этикеткой, другие не использовались никогда, явно провели жизнь в сухости и тепле. Были спичечные коробки, похожие на миниатюрные шкатулки, на открытки. Поднесешь к носу – и пахнет серой и клеем.

Совсем обычный спичечный коробок, пусть и семидесятых годов прошлого века, удивил меня. Неужели он представляет какую-то ценность?

Я тут же одернул сам себя, вспомнив про Вовчика. Лично я его не застал, конечно, но, приезжая в деревню к маминой родне на летние каникулы, часто слышал про него, когда заводили разговор о молодости дядюшек и тетушек, о тех временах, когда они были в возрасте своих многочисленных отпрысков.

Спичечный коробок

Вовчик грыз спички, как заправский бобер. Каким-то непостижимым образом ему удавалось удерживать в уголке рта даже самый маленький, обгрызенный до серной головки деревянный кусочек, не роняя его ни при каких обстоятельствах, даже когда ржал во все горло, даже когда хлебал пиво прямо из бутылки. У него выработался какой-то особый, чуть приглушенный и слегка шепелявящий говор, наверное, как у человека, у которого пол-лица перекосило после инсульта.

Но тут был другой случай. Спички он грыз по собственной воле. Ни разу лично я не видел, чтобы он сплевывал щепки, чтобы доставал спичечный коробок и брал новую спичку. Каким-то чудом изгрызенная до пары миллиметров спичка превращалась в целую, разве что цвет серной головки иногда менялся. Куда Вовчик девал эти спичечные головки, тоже неизвестно. Может, крыс травил ими. Может, фейерверки устраивал.

Вовчик не курил, а потому поджигать ему было нечего. Поэтому он просто грыз спички. Зубочистки жрать было бы куда безопаснее, но ты пойди их у нас в деревне найди. И Вовчик тоже дураком не был – дойдя до серной головки, принимался грызть новую спичку. Говорил, что может отличить по вкусу – из тополя она, из липы или из осины.

Понятное дело, что обычно Вовчик был немногословен. Особенно не поболтаешь со спичкой во рту. Зато он выглядел умнее, чем был на самом деле, и вызывал некоторое доверие. Некоторое – потому что в остальном это был обычный деревенский парень, ничем другим, кроме своей спички, не выделяющийся.

Ну и еще – точно никого оприко́сить, то бишь сглазить, не мог. Известно же, что если спичку в зубах зажмешь, то никакое прикосное слово дальше зубов не пойдет, никакая мысль худой не станет. У нас так бабушки ходили новорожденных внуков первый раз проведать. Хочется же похвалить, свой-то младенец каким бы ни был, а для родни – лучше всех. А хвалить из-за опасности сглаза боялись. Вот и шли гуськом со спичками во рту детей нахваливать. Умора!

Но Вовчик, само собой, совсем не горел желанием обсуждать каких-то там младенцев, да еще врать, что они самые лучшие, – только молча грыз спичку и этим тоже был хорош.

А кстати, вот про сглаз вспомнил. У нас в деревне одно время очень боялись этих оприкосов, кто-то, что ли, слух пустил. Не помню уже. Девушка приехала к бабке своей, к Савельевой, симпатичная такая, все при ней. Так вот, я пригласил ее погулять, и все хорошо было. Ну, думаю, дело на мази. А она повернулась как-то к свету, а за ухом – пятно грязное. И что-то меня так это оттолкнуло, думаю: «Ну на фиг, если она даже за ушами не моет на свидание, то что она там еще не моет? Грязнуля какая-то!» И не стал больше встречаться.

Потом она уехала, а я случайно узнал, что это бабка Савельева внучку свою решила таким образом от сглаза защитить. Мазнула ей сажей за ухом, наверняка украдкой. Стала бы ее внучка такое терпеть, как я сейчас понимаю, она же не маленький ребенок. Жалко, конечно, симпатичная девушка была, все у нас могло получиться.

Но, выходит, бабкин оберег сработал. Я бабке Савельевой никогда не нравился, но если бы она напрямую запретила внучке со мной знаться, то добилась бы противоположного эффекта.

Так вот. У нас в деревне был один такой бобыль. Жил с родителями, потом вроде появилась у него тетушка, на старости лет ставшая лежачей, он за ней до самой ее смерти ухаживал. Женат никогда не был. Работал исключительно за еду, больше не напрягался.

Раньше в деревнях таких товарищей не уважали и в принятии общедеревенских решений им запрещали участвовать. Даже за взрослого мужчину его не считали. Если не слепой, не психический, не инвалид, словом, а работать и жениться не желает – это так, оторви да брось, дрянь, а не мужик.

Если копнуть в историю, то до революции бобыли земли не имели, работали по найму, налогов не платили. Бобыльские дворы даже в переписях считались отдельно от остальных хозяйств. Понятно, что часто крестьяне бобылей ненавидели и презирали. Это легко – выбрать кого-то и начать дружно ненавидеть и презирать. Так с тех пор и повелось. Бобыль – это, считай, бездельник, никчемный человечишка.

Вот и к нашему было такое же отношение.

А поговоришь с ним – неглупый же человек, с юмором даже. Зачем себе жизнь так поганить по собственному желанию, совершенно непонятно.

И тут он вдруг помер ни с того ни с сего. Говорили, что не по-хорошему. Чуть ли не порешил сам себя, но как-то странно. Обычно выбирают легкий и быстрый способ расстаться с этим миром, а бобыль изувечил себя. Вроде даже перед этим жаловался кому-то, но невнятно. Да его и слушать-то особо не слушали, бредни его. А вот куда эти бредни завели.

Нашли его не сразу, настолько никому не нужен был. Похоронили по-быстрому, за счет государства, да и скоро забыли бы, если бы не некоторые обстоятельства. Бобыльский заброшенный дом со временем собирались передать под квартирование приезжих специалистов или студентов, которых на картошку пригоняли. А может, наконец учительница новая приедет – будет где жить. Только в доме как-то нехорошо стало, бла́зило, то есть мерещилось всякое.

Наши местные шушукались между собой, обходили бобыльский дом стороной, особенно с наступлением сумерек.

Мы не сразу туда полезли. Со смерти бобыля год прошел или больше. А тут то ли что-то нас стукнуло, то ли вспомнил кто. Слово за слово: «А пошли? А пошли!»

Я, Миха, Антон, Генка и Вовчик. И не идиоты: днем пошли. Конечно, задворками, чтобы нас не вздул никто, что лезем на свою голову, куда нельзя.

Поразительно, насколько закупоренный, никем не используемый дом в жилой деревне может так быстро прийти в негодность. По-хорошему, его можно было разобрать: бревна и половые доски совсем крепкие, мебель тоже еще послужить может. Про холодильник и прочую технику вообще молчу. Но никто не притронулся, не прибрал в хозяйские руки. И вот уже печь с одного края начала рушиться, хотя ей бы стоять и стоять – никто плиту даже не выдрал. И пахло…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.