Татьяна Мастрюкова
Тихие гости

Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:

«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,

Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —

Гость стучится в дверь ко мне».

Эдгар Аллан По, «Ворон»

© ИП Новожилов Н. В., текст, 2020

© ООО «РОСМЭН», 2020

Пролог

Я сейчас вам расскажу историю, объяснения которой у меня нет.

Почему родители так легко отпустили нас? И ни слова упрека, что мы их обманули, никакого удивления. Никогда не обсуждали с нами эту историю. Мама никогда не обсуждала. То ли не верила, то ли не хотела верить – жалела, что вообще услышала. Лучше бы и не слышала, наверное.

Но ведь самое главное, что мы вернулись. Что бы там ни было, я вернулась. Я всегда возвращаюсь.

Если бы только я была внимательнее… Если бы мы были внимательнее, мы бы сразу все поняли. Все эти знаки. Мне кажется, мы бы догадались. Поняли бы, что надо бояться не незваных, а тихих гостей…

Предыстория

В том, что мы решили поехать с девчонками на новогодние каникулы к Валерии на дачу, не было ничего странного. В конце концов, мы уже достаточно взрослые и самостоятельные, чтобы в знакомом месте, среди знакомых, в общем-то, людей, провести пару дней без родителей. Это как поехать в деревню на отдых к бабушке, только без бабушки. Ничего особенного. Да и что могло такого произойти за эти жалкие три дня (а больше там и делать было нечего, в деревне-то)?

Кто ж предполагал, что все будет не так…

* * *

Лерины родители купили в Шилиханово участок с развалюшкой, вместо которой построили дом с таким просторным чердаком, что его легко можно считать вторым этажом. Местные деревенские – знатоки – в течение всего строительства подходили и, цокая, качали головами: неправильно, все неправильно строят, развалится, сломается. Конечно, для местных не аргумент, что Леркин папа – инженер-строитель. Они и потом постоянно удивлялись, что дом стоит, не ломается и вообще выглядит прилично.

Неподалеку располагалась достопримечательность – деревня, которая в стародавние времена принадлежала, по словам местных, одной из симпатий Пушкина. Стихов вроде бы никаких этой даме Александр Сергеевич не посвящал, но в переписке упоминал. По слухам, дожившая до глубокой старости дама была похоронена на старом деревенском кладбище на обрывистом берегу реки Ичетинки. Мы даже как-то летом пытались найти ее могилу, но дальше первых двух рядов оградок не продвинулись, сильно заскучав. Так что имя пушкинской зазнобы так и осталось для нас неизвестным. Нет, нам его, безусловно говорили, и не раз, но оно как-то быстро улетучивалось из памяти.

А почти между Шилиханово и пушкинской деревней, как бы вершиной треугольника, располагалось Шишикино. Местные ребята дразнились: «В Шишикино шишаки!» Никому из нас, дачников, дразнилка была непонятна, но шишикинцы на нее сразу обижались.

Про шишаков мы ничего не могли сказать, но в Шишикино были магазин и автобусная остановка, то есть небольшая площадь перед маленьким магазинчиком, торговавшим всем подряд. Здесь делал последний разворот рейсовый автобус по пути на железнодорожную станцию. Он утром подбирал жителей местных деревень, которые работали в более крупных населенных пунктах, а вечером развозил их обратно по домам. Отсюда жители Шилиханова добирались до своей деревни пешком, по сельской дороге, петляющей среди полей.

А глубоко и далеко в лесу была еще одна мелкая деревенька – Зелёново, но никто из нас туда ни разу не ходил. Вроде бы когда-то Лерина тетя, сойдя с поезда, ошиблась направлением и до самой ночи шагала через лес, пока не набрела на жилые зелёновские дома, где ее приютили до утра, а потом отправили на удачно подвернувшемся грузовике обратно к железной дороге. Но с этой тетей вечно происходили всякие странные происшествия, так что, может, это была еще какая-нибудь другая деревня. И вообще надо ж было такое придумать: умирая от страха, носиться по лесу вместо того, чтобы вернуться на станцию. Неудивительно, что ей мерещилась всякая чертовщина.

Лера часто приглашала нас с Сонькой, по очереди или вместе, составить ей компанию на даче во время летних каникул. Так что Шилиханово нам было отлично известно, и с Леркиной дачей связано много веселых приключений.

Собственно, мы все трое решили, что сразу после празднования Нового года собираемся и дня на три-четыре (сколько выдержим) едем на дачу в Шилиханово. Оставалось только уговорить родителей.

Дядя Максим, Леркин папа, был уверен, что современным детям не хватает самостоятельности, поэтому всячески поощрял ее в своей дочери, а заодно и в ее подругах.

– Каждый должен уметь справляться со своими проблемами сам, без этих спасите, помогите, не умею, не могу, – так он говорил.

Тетя Ира иногда считала, что он перегибает палку, но в целом поддерживала мужа.

У Сони недавно родился братик, и ее мама с отчимом почти все внимание переключили на него. Так что тетя Света, хотя и тревожилась немного, все же, наверное, обрадовалась этой самостоятельной поездке на дачу.

А моя мама только попросила почаще писать эсэмэски. Ей еще предстояло каждый день убеждать мою бабушку, что ничего ужасного с нами случиться не может.

Сама мама вечно пеняла мне, что я обещаю отзваниваться, а потом всегда забываю. Но меня этот тотальный контроль напрягает, если честно. Ясно же: если что-то такое произойдет из ряда вон выходящее, я обязательно позвоню!

Но бабушку вечно мучают страхи, что все самые жуткие жути непременно произойдут именно со мной! Как насмотрится криминальной хроники, так просто караул, хоть из дома не выходи, потому что, по мнению бабушки, это практически единственное безопасное место во всем мире (но это не точно). Сначала я пугалась, шарахалась от незнакомых людей. А потом забила.

Прямо перед самыми каникулами мама вдруг принялась выпытывать у меня, точно ли я хочу ехать. А то бабушке сон плохой приснился. Это меня особенно взбесило и только сильнее укрепило в желании ехать наперекор бабушкиным видениям. Ненавижу, потому что из-за этого у меня самой начинаются дурацкие якобы предчувствия и неуверенность.

Короче, в прекрасное каникулярное январское утро, еще в полной темноте, мы уселись в на удивление полный плацкартный вагон скорого поезда и помахали из окна провожавшему нас Леркиному папе. Он так долго и серьезно давал нам последние наставления (особенно связанные с печкой: не расколоть и обязательно открывать заслонку трубы), что под конец я просто перестала его слушать, да и Лерка, судя по остекленевшему взгляду, кивала только по инерции. Возможно, самой внимательной до конца была Соня просто в силу своего ответственного характера, но тут я тоже не стала бы утверждать.

– Даже не верится, что мы все-таки едем! – пихнула я Валерию в бок, когда наконец провожающие вместе с перроном остались далеко позади, а за окнами замелькали расписанные граффити гаражи.

– Я маме сказала, что тебя тетя Наташа спокойно отпустила. – Лера отлично знала мою бабушку-паникершу и потакающую ей маму. – И тогда мама тоже разрешила нам одним ехать. Папа, понятно, всегда за.

– Ха! Я то же самое маме сказала, только про тетю Иру. И раз твоя мама разрешила, то моя тоже успокоилась. А ты чего молчишь, Сонь?

– Господи, а я своим сказала, что с нами Леркины родители будут, немного попозже приедут.

«Господи» – это была присказка Сонькиной мамы, и у самой Сони периодически тоже вырывалось. Мы уже привыкли, и ухо не резало.

А София продолжала причитать:

– Соврала! Но я правда так думала. Сначала. А потом как-то неловко было говорить. Да и они уже согласились, планов понастроили. Мелкий-то так и не выздоровел…

Мелкий – это Сонин младший брат, недавно родившийся. Каким-то образом он ухитрился подхватить сильную простуду, и Софье грозила перспектива остаться без каникул. Понятно, что она очень старалась не доставлять родителям дополнительных проблем и считала своим долгом помогать маме, а от нее, как от старшей и взрослой, именно этого и ждали. Но все же каникулы!..

Мы все замолчали, пристыженно задумавшись, что будет, когда наше вранье раскроется. И стоило ли вообще врать. Но сделанного не воротишь.

На нас никто не обращал внимания. Кондуктор равнодушно проверил билеты и ни о чем не спросил. И пассажиры были заняты собой, едой и своими мелкими детьми. А мы-то боялись, что начнутся расспросы: куда вы, почему одни, то-се. Вернее, я боялась. Меня не отпускало чувство, что мы делаем что-то неправильное, ненужное. Что зря мы одни поехали. Но девчонкам я ничего не говорила, чтобы не начали надо мной насмехаться.

И мама, и бабушка много раз рассказывали, как в детстве ездили совсем одни на другой конец города, на дачу или вообще в другой конец страны. Как мама на зимние, кстати, каникулы как-то поехала к троюродной сестре в лесничество, а там на лыжах от станции надо было идти. Так ее сестра с лыжами и встречала.

Вот интересно, что бабушка свою дочь спокойно отпускала, а я будто немощная какая. А мы уже сто раз к Лере на дачу ездили на летние каникулы. В последний раз нас, собственно, на одной станции посадили в электричку, а на другой станции встретили. Что там вообще могло случиться в поезде? И все равно какой-то непонятный зуд меня донимал. Он мешал мне дремать, хотя девчонки уже вовсю сопели.

За окном депрессивно мелькал, постепенно проступая сквозь медленный январский рассвет, бело-серый с черными вкраплениями зимний пейзаж. Наши попутчики хрустели чипсами, сосредоточенно разгадывали кроссворды, тупили в телефоны. А мы решили беречь заряд и только несколько раз прошлись по социальным сетям и сыграли всего в парочку игр. Теперь же Лера с Соней задремали, а я волновалась из-за какой-то ерунды, мне самой непонятной.

Когда мы вышли на своей станции, уже совсем рассвело, и чистое зимнее небо, предвещавшее морозец, приятно освещалось солнцем. Даже тусклый пристанционный антураж провинциального городка в лучах солнца выглядел не таким беспросветным.

Довольно быстро подъехал курсирующий между деревеньками и поселками автобус – старенький, обшарпанный, выпускающий огромные клубы вонючего дыма. Зато исправный. Конечно, и водитель, и кондуктор давным-давно знали всех пассажиров: кто, где и во сколько садится и куда отправляется.

И как ни старались мы первыми пробраться в салон, все местные уже успели занять свои привычные места. Даже удивительно, как им это удалось. Мы своими глазами видели, что прибывший автобус покинули все пассажиры, а перед нами успели протиснуться разве что две старушки. Мы еще им уступили из вежливости. А потом выяснилось, что свободных мест совсем немного, только на заднем сиденье – как раз для нас троих. И то двум полным бабушкам, замотанным в какое-то невероятное количество платков и шарфов поверх шуб, пришлось снять с сидений свои многочисленные авоськи и корзины. И они еще недовольно причитали и вздыхали, будто делали нам огромное одолжение.

Недовольна была и тетенька, которую эти старушки совсем зажали. У нее на коленях и так была раздутая авоська, полная каких-то не то веников для бани, не то просто сухих веток.

На заднем сиденье, которое мы изначально договорились между собой быстренько занять, неопределенного возраста работяги уже с утра заправлялись пивом прямо из пластиковой бутылки. Вообще непонятно, как мы с девчонками могли всех этих колоритных персонажей прохлопать.

Едва автобус тронулся, замотанные старушки принялись болтать между собой, явно продолжая разговор. От нечего делать мы невольно прислушивались к нему, к тому же пожилые женщины то ли оттого, что слышали плохо, то ли просто не стеснялись, но общались довольно громко.

– Да что там дачники. Вон помнишь, нет, Вадимка же пропал. Просто… Ну это давно еще. Давно! У Карну́шиных. Здеся. Парню же в армию идти, а он пропал. Такой был парень. Всегда на виду. Его не уводил никто, не. Сам, вишь, в лес пошел. Не помню уж зачем, по грибы там, поохотиться.

– В армию не хотел?

– Да ты что! Как эть не хотел? Вадимка-то не из таковских. Хороший парень. Все думал, как бы получше сделать. Мамка евойная до последнего ждала. Ну, думала, погуляет, мир повидает да вернется. Али весточку какую пришлет. Не мог он их бросить.

Старухи покачали головами, как китайские болванчики.

– Карнушиным-то свезло. Такой серьезный парень! Он и книжку откуда-то привез старинную, все читал. Никому не давал, мол, секретная. Все, говорил, хочу исправить у нас тут. Мол, один знающий человек ему передал знания свои. Ученый! Может, после армии-то учиться пошел бы. Как знать. Ведь ходили же к нему, чего-то он там правил, правил… Так что поначалу и не рыпались, когда Вадимка не вернулся. Но, конечно же, через пару деньков зашебуршились. Он и не ссорился ни с кем. Чего ему! Он же в армию скоро, радостный такой был. Но, конечно, первым делом поспрашали у дружков. Никто не сознался. Ну пошел и пошел в лес. Не маленький – следить за ним. Думали ж еще: может, заблудился. Мужики прочесывали, прочесывали, нет ничего. Ну ясно. Пропал. С концами. Ни вещичек, ни следочков. И книжка Вадимкина тоже пропала. С собой, что ли, в лес взял. После этого никто уж не верил, что он просто так взял и смотался куда. Но карнушинской бабке, стало быть, никто слова не сказал. Пусть себе думает, что вернется, мало ли, дурь в башку ударила парню. А сгинул Вадимка. Жалко парня.

– Но заложенных у нас не было! Вадимка не вернулся, но не пакостил же. Не пакостил вроде. Карнушины ничего такого не рассказывали. Уехали, правда, вскорости. Все, кроме бабки ихней, матери, стало быть, Вадимкиной. Та все ждала… Сердцем, говорит, чую, здеся он. Говорила, бывало, что слышит голос сыночкин: «Мам, мам!» Обернется, а там трава шевелится, будто прошел кто. Аж жутко…

– Да заложный он, ясень пень.

– Не было у нас заложных!

– А псина эта? Ей уж помереть пора, а она вона шастает у вас. Он небось и есть Вадимка.

– Да мало будто нам всего в Зелёново, окстись! Не у нас, не у нас он…

– Зелёново ведь от нас недалеко, – оживилась я, пихнув Лерку локтем в бок.

Получилось излишне громко. Бабки немедленно уставились на нас, будто на диковинных зверушек. Да что там бабки! В автобусе все обернулись и молча смотрели на нас. Довольно бесцеремонно!

– Главное, чтобы водитель на дорогу смотрел, – шепотом сказала как всегда разумная Соня.

– А чего ему поворачиваться, если он в зеркало пялится, – пробурчала Лера.

И мы притихли, пытаясь делать вид, будто нам по барабану внимание местных и их разговоры.

И остальные тоже молчали.

Я незаметно подняла взгляд на пассажиров, но все уже сидели отвернувшись либо так были замотаны в шерстяные платки и скрыты за шапками, что ни одного знакомого лица я не увидела. Возможно, их и не было. Но, скорее всего, я просто тупо забыла, как выглядят местные, с которыми мне доводилось общаться. Помнила я только Леркиных соседей по даче, да и то лишь тех, кто постоянно мелькал перед глазами. Например, соседскую бабку Анисимовну, к которой взрослые посоветовали, если что, обращаться за помощью. А остальное большинство деревенских соседей были дачниками, кстати.

Однозначно летом местные гораздо приветливее. И точно не такие странные. То есть, может, и странные, только как-то маскируются. Или я раньше не обращала на это внимания?

Чтобы отвлечься и не портить себе настроение в самом начале приключения, я решила послать маме сообщение: «Доехали. Все норм». Колесико отправки крутилось и крутилось, и сообщение наконец ушло, когда мне уже надоело ждать. На ожидание и проверку ответной эсэмэски я времени тратить уже не стала, запихнула телефон в карманное тепло пуховика. К тому же девчонки тоже тыкали в свои телефоны, так что у кого-нибудь из нас точно получилось оповестить родичей и выполнить долг. Памятуя о нестабильной мобильной связи, каждый из родственников счел своей обязанностью практически одними и теми же словами предупредить нас: звоните или пишите, как сможете, каждый вечер, не можете дозвониться, обращайтесь к соседям.

Можно подумать, если бы действительно было так опасно, они бы нас одних отпустили, ага.

Старенький автобус въехал в Шишикино, и это стало для нас полной неожиданностью: настолько пейзаж вокруг выглядел однообразно-незнакомым. Все в снегу – поля, лес, какие-то невнятные домишки, едва выступающие над сугробами, и вдруг – остановка. Как говорится, ничто не предвещало.

Мы так и сидели бы, если бы пассажиры вдруг, как по команде, не уставились на нас, а водитель не крикнул сипло: «Кому в Шишикино? Вылазьте или в обратку поедем!»

Тут уж мы подхватили свои сумки и неуклюже вывалились из автобуса наружу. Если кто и ехал с нами до Шишикино, то они давно сошли и разбрелись по домам. Но, кажется, мы были единственные.

Мы еще не успели отойти от распахнутых дверей автобуса, когда водитель раздраженно посмотрел на нас, будто не узнавая, и рявкнул: «Не студите салон! Это вам, что ли, до города?»

Растерянно и недоуменно замотав головами, мы синхронно отступили на два шага назад, и автобус рванул с места, на ходу захлопывая двери.

– Он мне сразу чокнутым показался, – вынесла вердикт Сонька.

Мне было лень обсуждать странного водителя, Лерка тоже только пожала плечами.

Магазин на площади был закрыт на подвесной замок, а уже припорошенная снегом бумажка сообщала, что сегодня у продавщицы законный выходной.

Остро пахло морозцем и печным дымом. Где-то очень-очень далеко коротко пролаяла собака, а в основном стояла оглушающая тишина, непривычная для городского уха. Только снег под ногами скрипел, как квашеная капуста.

– Ну что стоим, чего ждем? Пошли! – скомандовала Лера.

И, плечом к плечу, мы послушно зашагали в сторону Шилиханово. Именно так, как на параде, чтобы не было первых и последних и никто не отставал. Мы об этом не договаривались, но почему-то никому не хотелось идти последним. Лично я, если бы оказалась перед кем-то из девчонок, обязательно всю дорогу оборачивалась бы, чтобы проверить, не отстала ли последняя, все ли в порядке. Возможно, непривычная тишина и отсутствие живых существ – не обязательно даже людей – тому способствовали.

Небо заволокла серая туча, и сразу стало неуютно.

Нас окружал совершенно безлюдный пейзаж и окутывала тягучая тишина, в которой хруст снега под сапогами звучал особенно пронзительно.

Не успела я поделиться с подружками своим удивлением (в деревне – и нет животных!), как из ниоткуда, будто подслушав мои мысли, появилась какая-то птица. Ворона, что ли. Нет, кажется, сорока.

Но даже она, то пролетая над нашими головами, то вдруг приземляясь и прыгая на дороге где-то впереди, ухитрялась быть абсолютно бесшумной. Я никак не могла разглядеть ее. Стоило начать приглядываться, как нетронутая белизна снега, словно нарочно, нещадно слепила глаза. К тому же вскоре и сорока пропала, будто и не бывало.

Знакомая, казалось бы, местность, которую вдоль и поперек изучил летом, зимой выглядит совершенно иначе. Леркины родители открывали дачный сезон в мае, когда практически полностью сходил снег, а если тепло сохранялось до середины осени, то на даче кто-нибудь из родни оставался жить до первой непогоды. Мы же, Лерины подружки, приезжали погостить исключительно летом, в жару, когда все цвело и зеленело.

Поэтому сейчас было странно видеть знакомую дорогу без привычных ориентиров. Все словно неизвестное, новое, чужое.

Зимой вообще все по-другому. Вдруг открываются вещи, которые абсолютно не замечаешь летом. Дома, так приятно и уютно выглядывающие из зеленой листвы, оказываются давно заброшенными, просевшими в сугробы. Высохшие плети вьюнков, обвившие стены, похожи на отвратительные остатки волос на плешивом черепе. Окна, в которых отражалась небесная синева, сейчас больше напоминают слепые бельма. Эти дома́ не ждут тебя.

Неожиданно понимаешь, что все эти деревеньки, которые ты привык считать за один свободно раскинувшийся населенный пункт, вовсе не так уж близко расположены. Даже странно, как их много, но они будто сторонятся друг дружку, словно боятся заразиться. Вдруг осознаешь, что привык ориентироваться по облачку зелени, которое безошибочно находил взглядом: это зеленое облачко – Шишикино, вон то – деревня, где жила пушкинская дева… Теперь же все кругом ровно снежное, одинаковое. И все деревни будто попрятались одна от другой.

Вроде бы и не особенно холодно было, но ноги стали подмерзать. Сначала кончики пальцев. Я изо всех сил стала шевелить пальцами ног, но это не помогало. Оставалось только пожалеть, что не послушалась маминого совета и не надела противные, кусачие шерстяные носки. Сейчас мысль о колючих носках совсем меня не пугала, лишь бы было тепло.

Мы очень бодро покинули Шишикино, так никого, не считая птицу, и не встретив, но чем дальше шли, тем больше теряли темп. Что-то было некомфортное в этом однообразии и безлюдности. Ноги замерзли, сумка с каждым шагом прибавляла в весе. Надо было вообще половину шмоток оставить дома! И самой остаться там же…

Я всего один раз обернулась, чтобы убедиться, что сзади точно никого нет. Хотелось бы оборачиваться почаще, но из-за капюшона, который я натянула поверх шапки, приходилось чуть ли не разворачиваться всем корпусом, при этом я пихала сумкой Соню.

Да и не было вокруг ничего особенного. Только заснеженное поле, пустая дорога с нашими следами и позади – уменьшающиеся крыши шишикинских домов. Разве что изредка, прямо над нашими следами, вдруг поднимались снежные вихри-воронки и тут же рассыпались, будто и не было их.

Никогда такого не видела. Мне казалось, что обычно так происходит в метель, сильный ветер, когда поземка поднимается над дорогой. Сразу в голову полезла заунывная песня «Степь да степь кругом». Но вот выглянуло внезапно солнце, снег заискрился, и я мгновенно приободрилась. Сумка уже не слишком оттягивала плечо, и сапоги вполне приемлемо сохраняли тепло.

Мои подруги, судя по всему, тоже почувствовали прилив сил, потому что насупленно молчавшая Лерка вдруг громко продекламировала:

– В середине идет только предводитель трехголовых вшей!

– И я приказываю им навечно жить у вас! – не растерялась я, поскольку шла как раз между девчонками.

– Это не по-товарищески! – сурово укорила Сонька и пихнула меня своей сумищей, наверное, в отместку за мои удары.

И я ее пихнула сумкой в ответ. А Лерка, позавидовав, толкнула изо всех сил меня, так что я потеряла равновесие и повалила вместе с собой на дорогу и Соню.

– Хватит валяться и гоготать! – уперев руки в боки, нависла над нами подруга. – Нам еще идти и идти. Можете, конечно, ползти, раз уж вам невмоготу.

День первый

Вот показалось первое дерево, которое означало переход от проселочной дороги к дороге деревенской. Сейчас, без листьев, дерево было особенно кривым и старым. Но для нас оно означало конец пути, наконец-то дом, наконец-то отдых.

Шилиханово выглядело совсем тихим и даже вымершим, поблекшим между снежной белизной и серым небом. И, что странно, совсем не пахло печным дымом, не тянуло навозом, а только острым запахом свежего морозца.

Мы с девчонками шли, как первопроходцы, примолкнув от столь неожиданной роли. Тем радостнее было увидеть знакомый забор со снежной полосой поверху, а за ним и наш дом, совсем такой же, как летом, разве что тоже в снегу. Хорошо, что Леркину дачу от въезда в деревню отделяла всего пара домов. Не надо было далеко переться.

Решили сразу позвонить родителям, но телефоны прикинулись немощными. Якобы нет связи, хотя в деревне должен был быть столб с телефоном для экстренных вызовов в службы спасения. Но никто из нас не помнил, где этот столб находится, да и к тому же все так завалило снегом, что яркий оранжевый корпус телефонного аппарата был полностью поглощен белизной. Не знаю, правильно ли это. Или местные все с мобильными телефонами и просто не заморачиваются, а связь не работает только у нас, приезжих?

И еще оказалось, что к калитке буквально не пройти. Наверное, трактор, или что там, периодически расчищает в деревне дорогу, сбрасывает снег на обочину, вот вдоль заборов и образовались снежные валы. Пришлось сквозь эти снежные горки протаптывать собой тропку к калитке. В прямом смысле собой: мы по очереди валились спиной в сугроб, перемещаясь в сторону калитки, пока не проложили подходящую траншею. Было весело, и в сапоги снег не набивался.

Зато дорожку от калитки до крыльца дома завалило не так уж сильно, в чем мы убедились, подтянувшись на калитке и заглянув через нее.

– О, мы везучие! Всего-то лопатой чуток пройтись! – обрадованно констатировала Лерка и попробовала вставить ключ в висячий замок на калитке.

После пары неудачных попыток открыть замок, после глумления со стороны Соньки, после Сонькиной безрезультатной возни с ключом пришлось признать, что просто так попасть на участок нам не удастся. Замок намертво примерз. Леркины родители рекомендовали в случае чего сразу обращаться к соседке, которая жила в Шилиханово безвылазно. Сколько лет Анисимовне, – ее тут все так называли, – я точно не знала, но она была уже довольно стара. Впрочем, не настолько, чтобы не справляться с хозяйством. По мне, так она была весьма странная и недобрая бабка, хотя Лерина мама, например, это упорно отрицала.

Увы, сейчас без помощи соседки нам было не обойтись. Или к Анисимовне, или разворачиваться и отчаливать обратно домой.

Побросав сумки прямо в снег возле калитки, чтобы не таскать с собой (воровства мы, понятное дело, не боялись), мы отряхнулись и уже не так бодро поплелись в сторону соседского участка. На сей раз предводителем была Валерия на правах хозяйки дачи, а мы с Соней тащились сзади. Обернувшись, Лерка сказала:

– И ведите себя, пожалуйста, прилично!

Голос ее прозвучал неожиданно громко, так что мы трое, даже она сама, вздрогнули.

– Как это, прилично? – удивилась Соня. Ее голос слышался невнятно из-за намотанного до носа шарфа. – В зубах вилкой не ковыряться?

– И в скатерти не сморкаться! – энергично кивнув, так что помпон на шапке подпрыгнул, добавила Лера.

– Мы в эти подозрительные по чистоте скатерти никогда бы и не стали сморкаться! – оскорбилась я. – Еще неизвестно, кто в них сморкался до нас!

Вдруг Лерка замерла на месте. Мы с Сонькой никак этого не ожидали и потому врезались в нее со всего маха, после чего чуть все вместе не бухнулись в сугроб.

– Ты чего?!

– Слушайте, мне так стыдно…

– Мы же уже пообещали вести себя прилично! – возмутилась Соня.

Лерка досадливо отмахнулась:

– Да это ерунда! Я забыла, как Анисимовну зовут.

Мы с Сонькой прыснули со смеху:

– Анисимовна же!

– Вы что, дурочки? Это ее отчество! А зовут ее как?

М-да, ситуация…

– Вроде бы Зинаида… Но я не уверена. Ань, а давай ты с ней разговаривать будешь? Она все равно еще с прошлого раза думает, что ты странная.

– Почему это я странная?

– Ну ты же не хотела пить из колодца у нас в огороде. Анисимовна папе говорила, что они в войну из луж пили, и ничего. Мол, вода она и есть вода. А ты странная, потому что воду выбираешь.

– Но тот колодец вонючий и цветет!

На Леркином участке действительно есть заброшенный колодец. Вода в нем вся в водорослях и явственно подванивает, особенно в жару. Летом из него берут воду на полив огорода, но большую часть времени он стоит наглухо закрытый. Анисимовна по неизвестным причинам постоянно подбивает городских использовать воду из этого колодца в качестве питьевой. Мол, предыдущие хозяева так и делали. А зацвел колодец, мол, только после покупки участка Леркиным папой.

– И еще она мне какую-то ересь несла. Помнишь, Лер, как твой папа баню топил, а она к нам напросилась? Анисимовна тогда говорила, будто бы у нее имеется книга, благодаря которой у нее всегда есть работники в шапках. Она им работу дает, а они у людей жизнь воруют. И после этого я – странная!

– Да мы с тобой согласны, Ань. Только мы с ней не спорили, а ты – да. Поэтому можешь теперь говорить что угодно, ее этим не оскорбишь.

Мне все равно эта идея как-то не понравилась. Но я решила пока не возражать. Может, удастся все решить без имен.

К соседкиной калитке был прорыт в сугробе проход. Похоже, это сделал тот же трактор, что чистил дорогу. Кстати, таким образом можно было сразу отличить дома дачников-сезонников от домов местных жителей. Для дач тракторист не заморачивался расчисткой пути к калитке. Взглянув на дом, я немного расслабилась. Он стоял серый, зябкий и какой-то сиротливый, как забытая на вокзальной скамейке газета. Похоже, пустой. Изображать из себя «странную» перед знакомым взрослым человеком – то еще удовольствие, так что законная возможность избежать позора сразу подняла мне настроение. А замо́к… Подумаешь, можно и через забор перелезть!

– Кажется, Анисимовны нет дома. Вон, даже дым из трубы не идет.

Подруги синхронно задрали головы, посмотрели на крышу и расхохотались.

– Слушай, а я купилась.

– И я. Подумала, может, она специально печь не топит, чтобы к ней никто не ходил.

– Ага. Дрова экономит.

– Что смешного? – искренне не поняла я.

Но подружки даже не стали объяснять. Бодро потопали по узкой, уже полузасыпанной тропинке, громко хрустя снегом. Недоумевая, я снова посмотрела на печную трубу, торчавшую из крыши. Из нее валил дым.

Но мне точно не могло показаться! Разве может печной дым валить с перерывами? Очень странно…

Калитка оказалась не заперта, хотя и открылась с некоторым трудом, схваченная тонким слоем наледи. То ли Анисимовна несколько дней не выходила с участка и не пользовалась калиткой, то ли забила на расчистку. С другой стороны, она уже в возрасте, может, ей элементарно тяжело это делать всякий раз, как пройдет снег. Поэтому и ее дорожка к дому практически ничем не отличалась от нашей, которую мы видели через забор.

В любом случае Лерка была полна решимости побыстрее завершить все дела с Анисимовной. Она буквально взлетела на крыльцо, поскользнувшись всего пару раз, и решительно постучала в деревянную дверь кулаком в варежке.

– Нет тут никого, – пробурчала я, когда добралась до подруги, но Лера, не сдаваясь, уже третий раз со всей силы ударила по двери.

– Да она просто глухая, вот и все.

Соня решительно растолкала нас, без всяких церемоний налегла на дверь плечом и буквально влетела в дом, чуть не бухнувшись от неожиданности. Потом поспешно отряхнула от снега сапоги. Мы молча последовали ее примеру. Сначала мне показалось, что в доме не теплее, чем на улице, но потом, как по заказу, я почувствовала запахи жилого помещения, дровяной дымок, тепло, которое призывало немедленно снять перчатки и расстегнуться.

– Здравствуйте! – не сговариваясь, хором, громко выкрикнули мы, чтобы не напугать старушку неожиданным вторжением.

Мы еще потоптались в полутемной прихожей, и наконец приоткрылась дверь комнаты и на пороге появилась хозяйка. Анисимовна выглядела совсем так же, как летом, разве что на два слоя одежды толще. Непонятно было, считает ли она нас плодом своего воображения или реальными людьми, потому что старушка молча смотрела на нас, не делая попыток подойти. Хотя, может, ей просто не хотелось покидать теплую комнату.

– Здравствуйте, это я, Валерия, соседка ваша, с подругами, – решила уточнить Лера, сделав шаг навстречу Анисимовне.

Я с рассеянным видом и ничего не выражающим взглядом стояла за Леркиной спиной, являя собой яркий пример личности не совсем нормальной. Ой, то есть странной. Вообще-то я просто задумалась, но никто же об этом не знал. В подобных ситуациях (на людях) друзья велят мне молча улыбаться.

«Ты так выглядишь любезнее», – говорят они.

Они призывают меня молчать и улыбаться как можно чаще, чтобы люди думали, будто я добрая и вежливая.

Если подруги ждали, что я сейчас заведу вежливую беседу, называя бабку запанибратски Анисимовной, то они крупно просчитались.

Бабка продолжала смотреть на нас почти без всякого выражения. Лерка, не выдержав, решила обойтись вообще без вступлений и довольно доходчиво объяснила старушке нашу проблему. Очень доходчиво, как ребенку. Анисимовна слушала с совершенно непроницаемым лицом и никак не показывала, что понимает и вообще слышит, что ей говорят. Однако, видимо, все же слышала и понимала. Потому что вдруг отмерла, всплеснула руками и шагнула нам навстречу:

– Лерочка, Лерочка, как же. С подружками. Так это промерзся он у вас, ага. Ай-яй, как же отпустили-то вас одних! Ох-хо-хо, бедняжечки. Как же, как же. Я вам кружечку дам с кипятком-то, отопрете. Ай-яй-яй, одни совсем, одни.

Мы с девчонками переглянулись. Такое участие нам было совсем не нужно, все эти причитания и охи.

– И мы хотели домой позвонить, что благополучно добрались. А у нас на морозе телефоны не работают.

Анисимовна сначала никак не отреагировала на наш толстый намек. Потом, заметив наши выжидательные лица, сочла нужным снова вежливо поохать. Нам, разумеется, этого было недостаточно.

– А ваш мобильный телефон работает? Он, наверное, кнопочный?

– Да уж, да уж, – закивала старуха, не двигаясь с места.

– А у вас есть номер моих родителей?

– Да уж, да уж, – повторила Анисимовна.

Но это прозвучало так же неубедительно, как и в первый раз.

Мы снова переглянулись. Но только Лерка открыла рот, чтобы прямым текстом потребовать бабкин телефон, та просекла фишку:

– Позвоню уж им, ага.

Стало ясно, что свой телефон, если он вообще у нее существовал, Анисимовна нам давать не собирается.

– Вы нам кипяток обещали, – наконец не выдержала Соня.

Соседка опять покивала, но, к нашему счастью, наконец-то развернулась и ушла куда-то вглубь дома.

– Что-то я сомневаюсь, что она позвонит, – пробурчала я.

Соня закатила глаза и развела руками. Действительно, тут уж ничего не поделаешь.

– Да почему не позвонит? Что вы вечно паритесь без повода? – взвилась Лерка. – К тому же мы всегда сможем позвонить из «пушкинской» деревеньки. Подумаешь, всего-то полчаса ходу. Наверное, если бежать, так вообще минут пятнадцать.

Так сказала Валерия. Правда, она как-то убеждала меня, что велосипед быстрее трактора. Это когда мы от тракториста удирали. Потом, правда, она собиралась прятаться от него под мостом, когда трактор неожиданно нагнал наш велосипед. Но вполне возможно, что до «пушкинской» деревни бегом действительно пятнадцать минут. Летом. По прямой дороге. Когда неделю не было дождя. Опять же Лерка, помнится, очень быстро бежала, когда за ней гналась коза. А мы с Соней бегаем не хуже подруги.

Вопреки нашим опасениям, Анисимовна все же вернулась с алюминиевой кружкой, от которой поднимался пар. Опять многократно поохав над нашей незавидной участью и беззащитностью, она в качестве утешения разрешила нам кружку не возвращать. По крайней мере, не сразу.

Я хотела было сказать, что отдадим летом, но сдержалась. Что-то подсказывало мне: Анисимовна шутку не оценит. Она даже дальше прихожей нас не пустила, так что не стоило особо фамильярничать.

Мы буквально бегом бежали, боясь, что кипяток на морозе остынет и что прольем его по дороге. Но все обошлось. Соседский кипяток сработал: ключ удалось провернуть, замок открылся. Но, очевидно, навсегда.

Мы с Соней посочувствовали подруге, уверенные, что ей попадет от папы. Надо же, только приехали и сразу начали все ломать. Но Лера беспечно отмахнулась, мол, где-то в доме был запасной навесной замок. Главное, чтобы еще и дом удалось отпереть.

Под громкий визг заржавевших петель мы наконец распахнули калитку. Раньше она так не орала, но и замок с легкостью открывался. Видимо, осенние дожди и морозы сделали свое черное дело. Калитка открывалась наружу, что избавило нас от дополнительных проблем. Снег на участке был на удивление рыхлым и легко поддавался тарану в виде Леркиного рюкзака. Это означало, что расчищать дорожку будет очень легко, а еще лучше – лепить снеговиков.

Проваливаясь почти по колено в снег, мы добрались до крыльца. К счастью, с замками входной двери проблем не возникло.

От входной двери коридорчик вел прямо на веранду, где располагалась кухня, и в жилые комнаты, отгороженные второй дверью. Этот замок тоже открылся без труда.

Лерка стащила сапоги, чтобы не наследить в доме, и, повизгивая от холода и поджимая то одну, то другую ногу, быстренько смоталась на кухню за веником. Мы аккуратно стряхнули с себя, с сумок и особенно с сапог снег и только тогда почувствовали, что наконец-то приехали на дачу.

Мы сделали это!

Первым делом нам всем срочно понадобилось зарядить телефоны. Лера-мне-все-папа-рассказал принялась деловито копаться в распределительном щитке, а мы с Соней, встав по обе стороны, уважительно пялились, как подруга ловко включает электричество в доме. Зажегшейся над нашими головами лампочке радовались, как дикари. Теперь все стало пригодно для нормальной дачной жизни.

Достаточно дать электричество, и дом превращается из заброшенного промерзшего помещения в прекрасный коттедж. Даже пыли особо не было. Во всяком случае, не грязнее, чем в моей части комнаты, которую мы делили с мамой. Только запах совершенно непривычный, не летний. Тогда пахло нагретым деревом, свежескошенной травой, яблоками. А сейчас несло погребом: холодом, совсем немного тухлятинкой, что ли, и мокрыми жухлыми листьями. Мы не обсуждали этот запах между собой, но каждая периодически принюхивалась.

На зиму всю посуду и кухонную утварь, включая электроплитку, перетаскивали с веранды в дом, во вторую комнату. Здесь сначала была спальня Леркиной бабушки, а потом комната ее родителей. Летом, даже в самую жару, в комнате царила приятная прохлада, а сейчас, зимой, – так просто настоящий дубак. Тепло от печи туда не доходило, и можно было не бояться, что продукты испортятся. Поэтому мы единогласно решили использовать комнату как холодильник, тем более что настоящий холодильник стоял здесь же, убранный в коробку и прижатый ящиками с тарелками. Но мы и не собирались пользоваться тем, что надо потом мыть. К счастью, у Леркиной мамы всегда имелся запас одноразовой посуды. На кухонной веранде висел рукомойник, в который надо было заливать воду, а при помощи ковшика можно было наполнять разогретым на плитке кипятком.

Мы привезли с собой жареные куриные ножки, которыми снабдила нас моя мама. Она их миллион нажарила, только разогреть, и мы быстренько достали из коробки в комнате-холодильнике маленькую электроплитку. А макароны в доме всегда были. Ну и еще на очень черный день были припасены банки с тушенкой. Леркина мама говорила, что даже представить себе не может, что это будет за день такой, но регулярно проверяла у тушенки срок годности. А вообще мы набрали с собой шоколадных батончиков, чипсов и карамельных конфет с орехами, крекеров, сушек, прихватили даже одну большую бутылку газировки. В конце концов, это же каникулы, надо питаться только тем, что вкусно.

В общем, мы умяли по шоколадному батончику, запили сладкой газировкой и сразу почувствовали себя лучше. И даже электроплитку использовали: пытались сушить рядом с ней мокрые варежки и перчатки. Кстати, неожиданно пригодились безразмерные валенки, которые как-то летом закупил Леркин папа. Все тогда хохотали над ним, но он бесстрастно сносил подколки жены и дочери, и только теперь мы оценили его мудрость. Сменив сапоги на валенки, буквально преображаешься! Если бы работала связь, клянусь, я бы первая позвонила и поблагодарила его!

Одно было плохо: почему-то совершенно пропала сотовая связь, а вместе с ней и интернет. Не то чтобы это была прямо неожиданность. Летом тут тоже так себе с телефонами – хотя бы потому, что постоянно разряжается батарея независимо от времени пользования. Не важно, смотришь ли ты ролики на YouTube или просто периодически проверяешь время, заряд съедается одинаково быстро.

Но летом это было не так критично, потому что всегда находились занятия поинтереснее тупления в телефон. Так они обычно у нас на зарядке и торчали в доме. Но сейчас было что-то уж совсем жесткое. Мы даже предположили, что на зиму в Шилиханово просто прекращают подачу сигнала, раз уж тут так мало народу. Или на праздники отключили. Или авария какая-то.

Больше всего мы страдали, что не можем воспользоваться своими плей-листами в ВК. У меня, к примеру, на телефон закачан какой-то минимум любимой музыки. К счастью, Валерия нарыла в дачном барахле магнитофон, настолько старинный, что его даже не прятали с окончанием сезона. Зато там было радио и вход для аудиокассет – их нашлась целая коробка. В свое время Леркина мама научила ее, как правильно вставлять кассеты в проигрыватель. Другое дело, что музыка там была – какой-то нафталиновый кошмар. Но мы решили все равно ее слушать, когда надоедят наши закачанные треки.

Больше радовало радио. Правда, радиостанции ловились не все и в основном какие-то совершенно незнакомые, но зато хоть какая-то цивилизация, да и музыка периодически была вполне себе годная. Например, горловое пение под звуки варгана. Нам очень понравилось. Одновременно жутковато и успокаивающе.

Водопровод и канализацию на даче в свое время проводить показалось дорого, поэтому временно, то есть уже довольно много лет, пользовались небольшим, но крепким и даже утепленным домиком чуть поодаль от основного дома. В общем, удобства во дворе, но никто не жаловался, не отлынивал от ходьбы с ведрами за водой к деревенскому колодцу. В этом был особый экстрим и, как шутила Леркина мама, деревенский фитнес. Вообще участок был довольно большой, и задняя калитка выходила на заливной луг, а дальше уже начинался небольшой залив Ичетинки. Сейчас там все было завалено снегом, и граница между берегом и скованной льдом водой была совершенно незаметна.

Чтобы все было по справедливости, решили выбирать дежурного по кухне и по уборке при помощи считалочки, всякий раз разной. Первой расчищать дорожку к калитке выпало мне. Конечно, остаться в доме было веселее, но и от физических упражнений была своя польза: я быстро согрелась. Рыхлый снег легко поддавался, и путь к распахнутой калитке, пусть и узкий, но был проложен прямо по нашим следам. За этим занятием меня и застукала соседская бабка.

Анисимовна прошла через распахнутую калитку, но в дом заходить не стала, стояла у крыльца и смотрела, как я лихо ковыряюсь лопатой в сугробе. Я, пользуясь случаем, сбегала быстренько в дом и сразу вынесла ей кружку, а в ответ получила очередную порцию причитаний: и замерзнем мы, и с голоду помрем.

– Печь-то топить умеете?

– Возможно, – уклончиво ответила я, не желая признаваться, что Леркин папа на словах объяснил нам порядок растопки, параллельно волнуясь, как бы печь не треснула.

Вероятно, он был не очень уверен в печнике и не знал, чего ожидать от печки при растопке зимой. В общем, мы запомнили только, что надо печь беречь, а не то она развалится, и обязательно открывать заслонку на трубе, иначе угорим. Но это уже не от качества печи зависело, а от нашей адекватности.

Хотя я ни слова Анисимовне не сказала про предостережения дяди Максима, вид у нее был такой, будто я ей все вывалила, как на духу. Она хитро, как-то искоса, глянула на меня и принялась рассказывать, как нужно аккуратненько, по полешку, подкладывать и, пока одно не прогорит, другое не совать, а то ж развалится ваша печурка-то.

Это сейчас я понимаю, что если Леркин папа только предполагал, то Анисимовна была твердо убеждена, что печь в нашем доме положена фигово, что вообще все строение сделано ненадежно, спроектировано полным профаном и стоит на честном слове.

Значительно позже дошло до меня и то, что, вероятно, Анисимовна отлично помнила мое пренебрежение ее советами летом, а также нежелание пить тухлую воду и зимой вздумала отыграться. Но это сейчас, а тогда я развесила уши, думая, что коренная деревенская жительница ерунды не посоветует.

Поблагодарив за разъяснение, я вернулась в дом и слово в слово повторила соседкин наказ: по полешку за раз, пока не прогорит. Сидевшая на корточках у печи Лера с некоторым недоумением выслушала меня, но все же согласилась, что именно так и будем топить. Она старательно оборачивала поленья для лучшего горения в макулатуру, несколько стопок которой нашла на чердаке. Там были и газеты, и какие-то драные книжонки, больше похожие на рекламные буклеты, и еще разная бумажная дребедень. Мы немедленно распотрошили эту кучу в поисках чего-нибудь интересного и время от времени зачитывались какой-нибудь ерундой, потому как других развлечений не было.

Подняв с пола обрывок какой-то статьи, чтобы отдать Лере, я невольно пробежала страницу глазами…

Из стопки на растопку

…До чего же были скрипучие петли калитки! Из подпола даже слышно, когда зайдет кто или выйдет. Тут еще малой повадился качаться на калитке. Заберется, повиснет и туда-сюда болтается. Уж и по-хорошему ему говорили, и ругали. Дед даже хворостиной стеганул! А малой все одно: как медом мазано, глядишь, уже качается и скрипит. Потом-то он матери чуть не со слезами признался, что не хотел качаться, и этот визгливый скрип его самого раздражал, и боялся папкиного гнева с неизбежным наказанием, но что-то непонятное толкало его висеть на треклятой калитке и раскачиваться. А всякий раз, как хотел спрыгнуть, живот сводило, будто с обрыва ухал в речку.

Отец злился, все собирался петли смазать. И как нарочно, то одно, то другое, то понос, то золотуха, до калитки ли! Деда особенно раздражало. Ему казалось, что внук нарочно его, старика, доводит. А ведь дед малого очень любил, все позволял ему. Да и то не выдержал, хворостиной тогда поучил. Жалел потом, но вот так вот.

И главное, когда тот прохожий вошел, мол, работу ищет, так его чуть не пинками со двора именно дед погнал, хотя лишние руки никогда не помешают, работы полно! А он:

– Нет у нас ничего, ступай отсюдова! – И малому еще: – Цыц, живо в дом ступай!

И никто слова поперек не сказал, не остановил, деда не пристыдил. Все сбежались, смотрели, как этот прохожий пятится обратно к калитке, а дед, старый, тощий, петухом на него наскакивает, в грудь толкает.

Потом только сообразили, когда малой опять на калитку взобрался и ну качаться. Скрип-то привычный, – каждый, кто на двор заходил, скрипел. Петли визжали громко, настырно. У малого еще и как-то раздражающе получалось.

Соседка у них была знающая баба. Она подошла к малому и тихо сказала:

– Достаточно, поняли все.

Потому как когда тот незнакомец зашел, ни одного звука не раздалось. Молчала калитка. Вот на что дед вскинулся – на тишину. Считай, всю семью спас. А ведь сам даже и не понял, что такое накатило на него.

И после у малого как отрезало: прекратил совсем дурацкую игру. А калитка так и скрипела, пока не развалилась совсем.

Перестанет скрипеть – полезут нечистики, и не хватится никто. Потому как на человеке скрипит, а на нечистом – молчит.

А тот тихий гость, который работу искал, в соседней деревне ее нашел. Так там вся семья за год сгинула: кто заболел и помер, кто в лесу пропал, кого бревном зашибло, а мужик их вообще по пьяни удавился. Пустили работничка, много наработал…

Ересь какая-то. Сунув листок в протянутую Леркину руку, я с нарочитым кряхтением поднялась с корточек и потопала обратно к работе. Как ни удивительно, но Анисимовна все еще торчала у нас во дворе, хотя в дом заходить не стала. Она дожидалась меня там же, на расчищенной мною тропинке, и, стоило мне взяться за лопату, вновь принялась охать о нашей незавидной доле:

– Вы зачем же приехали-то, ась?

– Отдыхать. У нас каникулы. Зимние, – как можно вежливее ответила я, прикидывая, как бы подвинуть старушку, чтобы продолжить расчищать снег, или намекнуть, чтобы она шла себе домой.

Она уже начала немного раздражать. Что-то говорила, говорила, бормотала, да так непонятно: то ли причитала о нашей печальной участи, то ли проклятия насылала.

Через некоторое время вышла Соня, которая все же решила, что в доме необходимо подмести. Совок с горсткой пыли в Сонькиных руках спровоцировал новый приступ невнятных нравоучений старушки.

– Раньше-то порядок был, раньше-то, – опять запричитала Анисимовна. – Знали, закон блюли-то. И здеся спокойнее было. Всяк знал, что к чему. Когда что сказать, когда что сделать. Не оборачиваться, слова знали. Теперя-то все наперекосяк. Всяк творит что хотит. Не боитися вовсе, прямо в пасть лезете. Ни креста, ни образа!

– Да что она там бормочет все? – раздраженно прошипела Сонька.

– Да пусть бормочет, – великодушно разрешила я. – Тебе жалко, что ли? С кем ей еще бормотать?

Хотя мы говорили между собой очень тихо, похоже, Анисимовна все же расслышала нас. Она внезапно резко замолчала, дико стрельнула в нашу сторону глазами, по обыкновению исподлобья, и молча учесала за калитку.

– Эй, вы! – Леркин окрик заставил нас подпрыгнуть, а Соня даже рассыпала немного пыли с совка. – А ну марш за водой!

Валерия уже снова напялила пуховик и теперь пихала нас пустыми ведрами в спину.

Колодец в начале улицы был аккуратно очищен от снега, это мы сразу приметили. Не знаю, почему именно оттуда все местные брали воду, чем уж она была так хороша. Потому что Леркины родители строжайше запрещали нам пить сырую воду, а в кипяченом виде колодезная вода ничем не отличалась от водопроводной.

С отчаянным скрипом мы предусмотрительно прикрыли за собой калитку, чтобы никто без нас на участок не сунулся, потому что дверь в дом запирать не стали.

Кажется, теперь все в округе были в курсе того, что мы приехали, когда уходим и когда приходим, – все благодаря калиточной сигнализации. Впрочем, Соня тут же разумно заметила, что мы тоже всегда будем знать, кто к нам незваным приперся.

Но пока никого из жителей, кроме Анисимовны, что-то видно не было. Я больше не рисковала удивляться отсутствию характерного запаха печного дыма, а то девчонки засмеяли бы меня окончательно. И все же создавалось стойкое впечатление, что из всей деревни печь топилась исключительно в нашем доме.

Колодец был самый обыкновенный, с тяжелой цепью, тугой ручкой, под которую ни в коем случае не рекомендовалась совать голову, и с немного помятым ведром. На морозе мы не решились хвататься за колодезное ведро голыми руками, пришлось натянуть намокшие перчатки. С некоторым трудом, зато почти не забрызгав валенки, нам удалось наполнить ведра. Управились довольно быстро, с шуточками и азартом. Казалось, все было нам по плечу. А вот на обратном пути с полными ведрами пришлось притормозить. И не потому, что они были тяжелые, – не тяжелее наших школьных рюкзаков. Прямо на дороге напротив нашей калитки сидел большой рыжий пес и внимательно смотрел на нас. Вид у него был непонятный, не дружелюбный, но и не агрессивный, скорее какой-то скучающий.

– Привет, – не сговариваясь, хором поздоровались мы с животным.

Наверное, из чувства самосохранения, чтобы сразу показать незнакомому псу внушительных размеров, что мы добрые и не представляем угрозы.

Пес вроде бы шевельнул хвостом, потом зевнул во всю пасть, показав приличного размера желтые зубы, но не сдвинулся с места. И не издал ни звука, даже при зевке.

Постояв ровно столько, чтобы ощутить, какие тяжелые у нас ведра, мы на всякий случай тихонечко двинулись мимо пса к своей калитке. Тот следил за нами тусклыми глазами, не проявляя абсолютно никакого интереса. Вот как сидел, так и не шелохнулся.

Мы взвизгнули калиткой, поставили ведра на тропинку уже на нашем участке и обернулись посмотреть на пса. Тот чуть склонил голову, будто прислушиваясь, и выглядел теперь очень печальным.

– Ну ты заходи, если что, – осмелев, приободрила Лерка пса цитатой из классического мультфильма «Жил-был пес».

Псина очень вяло махнула пару раз хвостом, типа вас понял.

– Смотри, как ослабел от голода, – запереживала Сонька.

Я хмыкнула. Ага, конечно. Голодным он точно не был. Что я, не видела, как ведут себя голодные собаки? И вид у него был вполне себе нормальный. Бока не ввалились, ребра не торчат. Шерсть, правда, какая-то странная, будто мокрая, но не от снега, а как если бы он только что искупался. Но это, конечно, только казалось, потому что в таком случае на морозе пес немедленно превратился бы в одну большую сосульку.

– По-моему, ему просто пофиг все. Истощенным точно не выглядит.

Соня еще раз окинула критическим взглядом животное:

– Ну вот зря ты так. Видишь, какой вялый? Значит, голодный.

– Нас не съел, значит, не такой уж и голодный, – подначила я Соню, но она в ответ только фыркнула.

– Надо его накормить! – постановила Соня, когда мы втащили ведра в дом. – Анька, куриную ножку давай сюда.

Когда я принесла из комнаты-холодильника самую жирную ногу из всей партии, что нажарила нам мама, девчонки уже ждали меня с лопатой наперевес.

Правильно, собака незнакомая, с ней сначала контакт надо наладить, а потом уже с рук кормить. Поэтому мы, громко взвизгнув калиткой, поднесли псу еду прямо на лопате. Тот так и сидел на том же месте. Курицу взял с импровизированной ложки очень аккуратно, подождал, пока мы отойдем обратно за калитку, и принялся есть. Ну как есть – сделал глоток, и куриная нога исчезла в пасти.

Мы так засмотрелись, что аж подпрыгнули, когда со стороны соседского участка услышали голос Анисимовны:

– Чавой-то вы с лопатой?

Пес в сторону соседской бабки даже головы не повернул, а Лера объяснила, что спасаем животное от голода.

– Заложного энтого, что ль? – Соседка пренебрежительно махнула бледной рукой без рукавицы в сторону пса.

Я невольно обратила внимание, какие неестественно синие у Анисимовны ногти.

– Как это понимать?

Соня, видимо, пребывала в уверенности, что Анисимовна нас троллит, и мою честную подругу такая ситуация возмущала. На Софию иногда накатывало такое.

– А так и понимать.

Я вспомнила болтовню старух в автобусе и как можно вежливее пояснила:

– Соня хотела уточнить, что такое заложный.

Анисимовна не стала томить:

– Вишь ли, правильная же смерть – это когда ты свой положенный срок прожил, от старости в свой срок помер да на предназначенное тебе место ушел. А коли своего века не изжил, силы своей жизненной не истратил, то это же неправильно. Ежели кто опился, или утоп, или сверзился случайно и расшибся, или, чего хуже, сам себя порешил, то, значит, заложил свою жизнь-то, душу-то. Заложенные. Или вот без вести пропал. Или чародейством вон занимался. Или кого мать родна прокляла – тоже. Нечистые мертвяки. Из них всяка пакость получается. Потому ж их на кладбище, на святой земле-то и не хоронили. Оно, конечно, не в советское время. Тогда-то всех хоронили…

– А как же пропавшего без вести хоронить? – удивилась я.

– Да чего ж непонятного: он и остается непохороненным. Земля таких не принимает. Сколько не дожил до своего срока, столько и мается душа-то. У нечисти, сказывают, в рабстве-услужении. Вот и пакостят живым-то по злобе. В болотах таких мертвяков топили… А в стародавние времена цельный год не хоронили их, до Семика. Семик знаешь? После Пасхи – седьмой четверг. Вот до него и лежали в божедомках – убогих домах. Сарайках. Но не у нас. Это все не у нас. Тогда б на перекрестке закапывали. А у нас нет перекрестков-то особо, где ж…

– Этот пес не похож на злодея. Почему вы решили, что он заложный?

– Да что решать, тут надоть знать.

– Так он злой? – гнула свое Соня.

Анисимовна не ответила, как нарочно, отвернула голову, будто платок под подбородком поправляет.

– Я что-то его летом не видела. А ведь он такой уже… старый, – призадумалась Лера. – Чей он?

– Да с Зелёнова ж пес. Ихний. Не кажную зиму к нам прибегает. А то ж! Не знаю, чейный. Не мой. Но с Зелёнова. Как чует, что живут здеся такие, навроде вас. Не мой, не знаю чей.

Мы с девчонками удивленно переглянулись. До Зелёнова надо было идти через лес не меньше часа, а может, и того больше. И это летом, когда дорога более-менее сухая! А зимой, когда навалит снегу, наверняка вообще не дойти, не доехать. Никто из нас в Зелёново не был. Вроде бы там даже магазин имелся, но кто знает.

– А энтот… Ни тама, ни тута. Чёт прибег. Учуял, поди, вас. Не мой, не звала.

Раз двадцать повторила, что пес незнакомый и вообще ей не принадлежит. Какая же назойливая старуха! Мы из вежливости кивали, делали вид, что нам интересно, и никак не могли избавиться от ее совершенно ненужной болтовни. Наконец я сообразила вырвать у Лерки из рук лопату и понесла в дом, якобы убрать инвентарь. Девчонки потом были злы на меня, что не смогла и им придумать подходящую отмазку.

Развешивая мокрые перчатки на едва теплой печи, я вспомнила:

– Слушайте, те автобусные пенсионерки тоже про Зелёново говорили.

– Ага, Вадимка, парень хоть куда, – передразнила Лера.

– А прикиньте, что этот бедный пес и есть Вадимка!

– Папа рассказывал, что местные, когда на работу в город уезжают, своих собак на цепи оставляют, чтобы дом сторожили. Потом приезжают раз в неделю и кормят их.

– Бред какой-то! – возмутилась Соня. – Живодеры! Да кто вообще сюда полезет?

– Наркоманы. Маньяки-убийцы, – предположила Лера.

– Ну да, надо им зимой в мороз тащиться в Шилиханово. Ни наркоты, ни жертв. Только собаки на цепи. Безмолвные.

– Вот-вот, – поддакнула я. – Тем более что в Шилиханово своих маньяков хватает.

Девчонки вылупились на меня, будто я сообщила невесть какую сенсацию. А чего Валерии удивляться, ведь она же мне эту байку первая и поведала.

– А-а, ты про Криксиных? – наконец дошло до нее.

Соня же ничего про местных злодеев не слышала.

На самом деле довольно жуткая история. Их было два брата, Криксины. Огромные амбалы, сильные, но совершенные отморозки. Постоянно ко всем приставали, при малейшем конфликте лезли в драку. Сразу били со всей силы, а при виде крови дурели. Говорили, что единственный способ утихомирить Криксина – это ударить его со всей силы по голове. Или позвать старушку-мать – совсем плохенькая, все же кое-как она сыночков своих сдерживала. Но лопатой по голове было надежнее. Череп у братьев был на редкость крепкий, и многочисленные «утихомиривания» особого вреда им не причиняли, во всяком случае, внешне.

Один из братьев даже отсидел в колонии для малолетних, когда подростком кого-то покалечил. Второй буянил, но без брата уже не с тем размахом. Когда тот вернулся, оба за старое взялись. К тому времени мать их умерла, и увещевать бешеных братьев стало некому. В конце концов один из братьев спьяну убил человека. Не в Шилиханово, а в другой деревне. Пятнадцать лет все радовались, потому что оставшийся Криксин вроде как остепенился. То есть не сильно дрался, даже работать пытался. У него появилась женщина, стали они в родительском доме хозяйство вести. Правда, он со своей сожительницей выпивал и дрался, но не до крови, а, можно сказать, полюбовно.

Когда убийца вернулся домой, брат ему, конечно, уже не сильно рад был, особенно его сожительница сокрушалась, что хозяйство надо с кем-то делить. Но сначала вроде оба тихо себя вели. Так полгода где-то прожили, до зимы дотянули.

А потом настали новогодние праздники. Большинство шилихановцев стараются к родне уехать, в поселки. Так что не сразу обнаружили, что из криксинского дома давно никто не выходил, снег не чистил, печь не топил. А может, и радовались тихонько, что полоумных братьев не слышно, не видно, никому праздничное настроение не портят.

Неизвестно, сколько бы еще так продолжалось, если бы внезапно в криксинском доме не начался пожар. Здесь пожар – самое страшное. Если вовремя не затушить, вся деревня в пламени погибнуть может. Все местные сообща схватились и до приезда пожарных огонь потушили. Всего-то только кухня выгорела.

Бросились в дом Криксиных искать, тут-то и предстало жуткое зрелище. По-видимому, братья отмечали Новый год, да вышла у них ссора. Отсидевший убийца схватил топор и брата с его сожительницей порубил на куски. А потом… Непонятно. Может, протрезвел, может, скрыться захотел… Топор бросил, а тот упал лезвием кверху. Вот убийца споткнулся и прямо лицом на лезвие.

Жуткая смерть. Причем случилось все задолго до пожара. Печь остыла, дом выстудился. Тем страннее, что пожар начался. Откуда, с чего? Но если бы не это, только по весне их обнаружили бы.

Приехала полиция, трупы увезли, дом опечатали. Выяснилось, что никакой родни у Криксиных нет, а у женщины, что с ними жила, вообще документов не оказалось.

Понятно, что никому такой проклятый дом не нужен. Так и стоит заброшенный, ненужный, полуобгоревший. Страшный. Туда даже молодежь местная не суется, не смеет.

– А разве такое возможно, чтобы упасть на топор и зарубиться? Разве он может лежать острием вверх?

– Местные утверждают, что так сказала полиция. Никого другого там точно не было, никаких следов. И деревенские бы знали. Но к Криксиным никто не ходил чужой.

– Все равно подозрительно!

– Блин, Сонь, ты что, детектив? Это старая история, ей сто лет в обед!

Но Соню было не унять.

– А давайте пойдем на этот дом посмотрим!

И мы пошли. Ведь нечестно, что мы с Лерой специально летом ходили на криксинский дом смотреть и ужасаться, а Сонька не видела.

Правда, перчатки наши так и не высохли до конца, но мы решили держать руки в карманах. В конце концов, не сахарные, не растаем.

Вадимка, очевидно, среагировал на дикий визг калитки, поэтому тут же прибежал, вроде и быстро, но все равно будто с ленцой. Он сопровождал нас все время прогулки, то забегая вперед, то возвращаясь и наматывая вокруг круги. Не хотелось думать, что он просто пасет свою добычу.

Скрип снега под нашими валенками единственный нарушал царившую в деревне тишину. От нее даже звенело в ушах. Мы инстинктивно понижали голос, когда разговаривали, уж очень кощунственно звучали наши перекрикивания и хохот среди деревенского безмолвия. Если и был тут кто живой, телевизор он не смотрел, радио не слушал и печь не топил. Или просто это мы такие глухие. И невнимательные.

Но больше всего поражало молчание собак. Летом их тоже было немного, но иногда они все же голос подавали. Или нет? Я никак не могла вспомнить, потому что специально никогда внимания не обращала. Во всяком случае, зимой они то ли разленились, то ли чужими нас не считали и игнорировали, то ли сдохли все разом. Но на чужого-то пса должны были хоть чуть-чуть гавкнуть!

Соня, правда, уверяла, что слышала что-то вроде лая, но из-за наших с Лерой воплей невозможно ничего разобрать. И снег под ногами скрипит чрезмерно громко.

С другой стороны, Вадимка тоже бегал совершенно беззвучно. И не лаял. Может быть, это была такая особенность местных собак в зимнюю пору. Или их не слышно точно так же, как не видно из-за сугробов, что творится на участках за заборами, тоже щедро украшенными снежными шапками. Просто поразительно, что никто из местных нам до сих пор не встретился. Может, как Анисимовна, дома на печи впали в зимнюю спячку, кто их знает.

А что печного дыма нет, так Лера твердо заявила: это потому что топят ранним утром, а потом экономят дрова. И может, у них вообще электрообогреватели, а трубы – для красоты.

Криксинский дом, расположенный почти на самом краю деревни, был, как и все прочие, завален снегом, только, казалось, еще больше, чем остальные. Дело даже не в нерасчищенной дорожке, а в какой-то особенной высоте сугробов, слишком большой снежной шапке на крыше. Словно на этот заброшенный участок специально скидывали снег если не со всей деревни, то уж от соседей точно.

Пес, как нарочно, не дал нам даже приблизиться к криксинскому участку, бросался под ноги, хотя через такие сугробы ни один нормальный и так не стал бы лезть. Зато когда мы собрались уходить, насмотревшись и убедив друг друга, что сразу бы поняли, что этот дом с дурной историей, даже если бы ничего не знали заранее, Вадимка незаметно для нас куда-то убежал, будто и не было его.

По чуть-чуть, но тепло в доме прибавлялось. В печке умиротворяюще потрескивал огонь. Мы уже не норовили накинуть на плечи наши пуховики, хотя по-прежнему жались к печи, как приклеенные. Аромат горящих полешек перебил неприятный запах зимней дачи – заброшенности нежилого помещения, который никак не желал выветриваться.

Соня постоянно пыталась что-то снять и выложить в Сеть. Понятно, что интернета не было (вот оно, родительское счастье), а воспользоваться камерой удавалось только в доме, в тепле. Но тут особо нечего было запечатлевать. Сонька прямо бесилась. Лера, сжалившись, даже нашла для нее старый фотоаппарат. Как водится, на даче было полно всяких ненужных вещей, которые выкинуть жалко, хотя никто ими не пользуется. Фотоаппарат был классный, как в каком-нибудь старом кино. Только, во-первых, мы понятия не имели, как он работает, а во-вторых, оказалось, что туда надо вставлять кассету с пленкой, а ее у нас, разумеется, не было. Я вообще ни разу такой штукой не пользовалась. Решила, что, когда вернемся, обязательно у мамы попрошу.

Один раз Соне все же удалось добиться устойчивого сигнала, правда, для этого пришлось залезть по колено в сугроб рядом с баней. К сожалению, после пробной эсэмэски маме «все ок» связь опять стала дурить, и ничего путного больше у Сони не получилось. Так что София упорно продолжала свои попытки, вернее, пытки телефона. Даже угрожающие всплывающие предупреждения, что интернет скоро закончится, не останавливали ее.

А вот холод и реальная опасность замерзнуть в сугробе делали свое черное дело. Поэтому, несколько раз пробежавшись из дома до банного сугроба и обратно, Сонька немного успокоилась.

Главное, мы поняли, что не зависим от Анисимовны, которая, судя по всему, так и не соизволила позвонить нашим родителям. И очевидно, она ложилась спать очень рано, наверняка с сумерками, потому что окна ее дома не освещал даже самый слабый огонек свечи, если уж она до такой степени экономит электроэнергию.

В деревне с освещением вообще всегда было так себе.

Из стопки на растопку

Как-то, совершенно случайно, от нечего делать перейдя по ссылке глупого сборника тестов и начав проходить их все подряд, я на вопрос: «Как бы вы начали свою книгу?» – из всех предложенных вариантов безоговорочно выбрала: «Это был обычный нож с уже потертой и даже слегка треснувшей пластиковой ручкой, каким обычно режут хлеб».

И вот сейчас он действительно лежит рядом со мной, так близко, чтобы я могла сразу схватить его, и достаточно далеко, чтобы не пораниться случайно во сне.

Как же сейчас ветрено! Лежа в теплой кровати, укутавшись в одеяло, словно в кокон, я слушаю в полной темноте, как ветер завывает, стучится в окна, швыряет горстями мелкий дождь. Лужи, окруженные подтаявшим снегом, собираются гармошками, тянутся под порывами ветра. Сугробы просели, посерели, проеденные моросящим дождем. Под батареей сушатся промокшие кроссовки.

До утра еще далеко, а сна – ни в одном глазу. Какой тревожный этот ветер. Ничуть не убаюкивает. Наоборот, комната будто наполняется новыми звуками, шелестом, потрескиванием, резкими скрипами.

Я поджимаю под себя ноги, плотнее кутаюсь в одеяло.

Нож. Я совсем недавно протягивала руку из спасительного тепла одеяла и трогала его холодную пластмассовую ручку. Просто так, без какой-либо цели. Не уверена, что у меня хватит духу его использовать в качестве оружия. Но зато он металлический, а металл обладает обережной силой. Скажи мне кто что-то подобное пару месяцев назад, я бы с удовольствием высмеяла его.

Вот теперь давай, посмейся над собой…

Я поджимаю под себя ноги, хотя еще сильнее сжаться в комочек уже невозможно. Но кто тут говорит про законы физики, про логику?

Сколько там, по ту сторону двери, бродит людей, не имеющих возможности вернуться, не понимающих, что они не здесь. Или понимающих, что еще хуже. И большинство из этих потерянных – дети. Подростки. Кому-то удается найти выход. Им никто не верит. Но это ладно. Пусть. Главное, что они вышли.

Иногда они выходят совсем не там, где изначально зашли. Так непросто… Они бывают очень сильно напуганы. Или разгневаны. Или думают, что вокруг по-прежнему монстры, и защищаются. Хотя монстры – это они сами.

Я тоже буду защищаться. Глупо было верить тому ребенку, который вышел из-за шифоньера и утверждал, что играл в прятки у себя дома.

Он спросил: «Ты тоже пропала?»

Он ущипнул меня за руку, чтобы доказать, что он – не игра моего воображения. Он решил, что моя мама – чудовище, и юркнул обратно быстрее, чем она смогла убедиться, что я не вру и не ору из-за страшного сна.

Монстр, который доказывал, что он не монстр, а монстры – мы. Или это был мальчик, вышедший не там, где вошел, и не верящий, что вышел обратно. Он реальный и хочет быть в реальности.

Но я больше никому не позволю доказывать свою реальность. Я не сумасшедшая. Я в своем уме и никогда не стану причинять сама себе увечья, даже случайно.

Никто не верит. Но теперь у меня есть нож. Утром я верну его на кухню.

Вчера ночью из-за шифоньера выглянула девочка…

Как только сумерки сгустились до темноты, включился единственный тусклый фонарь на столбе у самого въезда в деревню. Вообще-то фонарных столбов здесь гораздо больше, штуки три, но даже летом они ухитрялись освещать только строго ограниченное пространство прямо под собой. А сейчас, зимой, очевидно, электричество экономили настолько, что его хватало только на один-единственный фонарь.

Радио изрыгнуло парочку жалких звуков, напоминающих отдаленную музыку, и тоскливо зашипело. Так что пришлось его выключить, потому как от этого полузадушенного пришепетывания аж зубы начинали ныть. За окном стояла такая чернильная темнота, какой не бывает, даже когда закроешь глаза. Просто провал. Зато, если приблизить лицо к самому оконному стеклу, твое собственное отражение выплывало из мрака настолько пугающе искаженным, будто ты смотришь в кривое зеркало или речную воду, подернутую рябью. И только если проморгаться и сощуриться, узнаешь собственное лицо, бледным пятном выплывающее из ночи, но все равно поневоле шарахнешься обратно в комнату, к свету.

Все это время я пыталась отмахнуться от назойливого ощущения чего-то лишнего, постороннего. И только когда Соня уткнулась в телефон, а Лера принялась рассматривать квитанции, обнаруженные в бельевом ящике комода, я отчетливо разобрала в наступившей тишине то, чего быть в дачном доме, разумеется, не могло. Шаги сверху.

Точно так наш сосед этажом выше, мужчина довольно грузный, топал из кухни в гостиную, чтобы громко бухнуться в кресло. Ножки несчастного предмета мебели всегда отчаянно скребли по паркету. Мама как-то даже предположила, что сосед плюхается в кресло с разбегу.

Вот и сейчас шаги были точь-в-точь как у соседского дядьки и к тому же точно в «соседское» время, только раздавались они на чердаке дачного домика, а там никак никто не мог разгуливать. Я минуту прислушивалась и окончательно пришла к выводу, что мне это чудится, о чем немедленно решила сообщить девчонкам:

– Слушайте, я настолько привыкла жить в квартире, что мне даже сейчас кажется, что соседи сверху ходят.

– О, и мне тоже! – обрадовалась Лерка, которая явно ничего стоящего в бумажках не нашла. – Фантомный звук. Ну, бывают же фантомные боли. А вот сейчас…

Соня, оторвавшись от бесполезного телефона, прислушалась, посмотрела на нас странно и сказала:

– Фантомные? Вот сейчас шаги. Идут к печке. То есть к печной трубе.

Мы вытаращились друг на дружку. Может такое быть, чтобы всем одновременно казалось одно и то же?

– Там кто-то реально ходит! – Соня прижала к груди телефон, будто защищая его, и уставилась на потолок. – Зря мы одни приехали!

Как всегда, она говорила с такой убежденностью, что мы с Леркой тоже замерли и задрали головы. Но стоило нам насторожиться, как все пропало. Лично я даже испугаться не успела. Никаких шагов, никаких необъяснимых звуков. Тихо, хотя я теперь прислушивалась изо всех сил.

Лерка специально поднялась по лестнице на чердак, до конца залезать не стала, только голову просунула в проем, чтобы убедиться, что там никого и ничего постороннего нет. Темнота, холод и тишина.

Удивительный феномен. Я о таком нигде не слышала. Знаю, что после долгой поездки на поезде тебя еще какое-то время качает и кажется, будто продолжают постукивать колеса. А вот про фантомные, как сказала Валерия, шаги над головой что-то не в курсе.

Как бы то ни было, больше никто по чердаку не расхаживал, даже в нашем воображении, так что мы довольно быстро этот странный эпизод забыли, разумеется, сначала высмеяв Соньку. Что нам теперь, из-за ее глюков домой возвращаться, что ли?

Из стопки на растопку

Живем с родителями в двушке. Они в отпуск уехали, мне одному кайф. Я не сильно общительный, девушки нет. Приятели не зависают у меня, и сам тоже уже не испытываю ближе к ночи ничего, кроме горячего и искреннего желания пожрать и выспаться как следует.

И вот со вторых примерно суток без родичей стал просыпаться ночью в одно и то же время. Читал как-то историю, что у одного мужика сосед после ночной смены входной дверью хлопал и будил. И типа он как понял, что это было, так и перестал просыпаться напрасно.

А я решил на время обратить внимание, поставил будильник на десять минут раньше, чтобы, значит, подкараулить момент. Проснулся по звонку, лежал, пялился в потолок, борясь с дремотой. Даже телефон брать не хотелось, хотя только руку протяни. Уже опять начал засыпать, но встрепенулся, потому что дверь в мою комнату вдруг открылась. А я по привычке всегда закрываюсь, даже когда совершенно один в квартире. Дверь тугая, надо усилие приложить. Видимо, от какого-то звука и проснулся окончательно.

В городе никогда не бывает совсем темно, поэтому я с легкостью разглядел высокий, сутулый или даже горбатый силуэт. Он тоже заметил меня:

– С-с-спиии, с-с-спиии!

Присвистывающий шепот, будто половины зубов нет. И пошел, шаркая чуть слышно, вдоль стены, мимо шкафа, к комоду, который рядом с моей кроватью стоит.

Лежал я в непонятном ужасе и молился: лишь бы это был вор. Слушал с закрытыми глазами, даже стараясь дышать через раз, как он там в комоде возится. А у меня и нет ничего такого ценного, барахло одно.

И присвистывание это жуткое.

А потом он присел на мою кровать. Меня словно паралич сковал. Ни откатиться, ни увернуться, ни ударить. Он склонился над самым моим лицом, даже его холодное гнилостное дыхание чувствовалось. И вдруг обхватил лицо ледяными руками, щеки сжал и в самое лицо дыхнул: «Вот и я! Узнал?»

– Ус-с-снал?

Я чуть не разрыдался. От страха, как ребенок. И беспомощный, как ребенок. И совершенно одинокий. Ни родителей позвать, никого.

А он мне щеки все сильнее сжимает и прямо в лицо свое это:

– С-с-спиии, с-с-спиии!

Думал, окочурюсь, но сам не заметил, как отключился. Банально заснул. Или сознание потерял. Я просто раньше никогда не падал ни в какие обмороки. И проснулся, опять как от толчка, когда уже рассвело и в комнате все было видно до мелочей. Сначала подумал: «Сон какой неприятный». Только щеки горят, как наждачкой прошлись по ним. А потом смотрю – дверь-то открыта в спальню. Значит, все-таки вор. Честно, обрадовался. Вызову сейчас полицию, разбираться не мне.

Прошелся по квартире. Но все на месте, дверь входная заперта. Никаких следов постороннего присутствия. У родителей тоже ничего не пропало. Рассказать некому. Разве что психиатру, ага. Вот он поверит, верняк.

До приезда родителей изучил все круглосуточные забегаловки, все ночные клубы. На ночных сеансах в кино тоже ничего так. Беруши – в уши, и сиди себе уютненько, хочешь – развлекайся, хочешь – дрыхни.

При таком режиме реально чуть не свихнулся, да и накладно, конечно. Но дома стал спать, только когда родичи вернулись. При них все нормально, как обычно. Но замки мы с отцом сменили. Наплел ему, что ключи посеял.

Нас никто не гнал спать, не требовал соблюдать режим и питаться нормально. Однако довольно быстро мы сообразили: если вечером нечего делать, самое лучшее – это лечь пораньше спать. Особенно когда лампа в люстре начала мигать, трещать, а потом и вовсе сдохла. Где лежат запасные лампочки, Лерка не знала, а вывернуть лампочку из комнаты-холодильника нам как-то не пришло в голову. Да и зачем напрягаться, когда настольная лампа горела. Мы вывернули плафон так, чтобы она светила, как прожектор. В общем, получилось даже уютно. Если бы еще не было так зверски холодно.

Всю одежду, все мало-мальски приличные покрывала и даже чистые тряпки, какие смогли найти по всему дому, мы притащили на разложенный диван и устроили из них настоящее гнездо. Если забраться внутрь в одежде, то было даже совсем не холодно. Главное, не высовывать нос наружу. Почему-то он сразу становился ледяным, а из-за этого мерзло все тело.

Лера жаловалась, что не может нормально заснуть в такой тишине. Могильная какая-то. Сразу ясно, что никого нет в деревне. Летом окно откроешь – слышен далекий рокот тракторов, музыка, местные хохочут, собаки лают (хотя теперь я в этом сомневаюсь, про лай). Жизнь. Лерка уверяет, что лучше всего в городе засыпается, под общий шум.

А мне, наоборот, любые посторонние звуки мешают. Я и так плохо засыпаю, а тут еще то соседи музон врубят, то машина с ревом проедет. И не уснуть. Поэтому я терпеливо дожидалась, когда Лерка перестанет ворчать (Соня к тому моменту уже свернулась калачиком и дрыхла). Наконец наступила блаженная тишина. Мысли поплыли, меня начала окутывать дрема.

И тут тихий скрип половиц заставил меня встрепенуться. Сна будто не бывало. Только раздражение. Я и не заметила, как кто-то из девчонок встал и шатался в полной темноте по комнате. Или по коридору? Подруга старалась ступать аккуратно, но деревянные половицы противно скрипели, что раздражало еще больше. Сколько можно мотаться туда-сюда?

Кажется, я так увлеченно прислушивалась, что высунула нос из вороха тряпья, потому что по позвоночнику будто протекла волна холода. Неприятно.

Только представить себе, что мы сейчас в маленькой деревеньке, совершенно одни во всем доме, и вокруг нас снега́ и за много километров никакой цивилизации… Ладно, с километрами я загнула. Но до ближайших населенных пунктов надо идти пешком. И, случись что, ночью никуда не доберешься в этой полной темноте и никого не дозовешься. Я живо представила нетронутые поля без конца и края, погребенные под снегом… Да там даже летом, если лечь в траву и замереть, тебя никто не найдет. До самой осени…

Странно, что все эти мысли пришли мне в голову только сейчас, а не дома, в городе, когда мы с Леркой так воодушевленно обсуждали самостоятельную поездку на дачу. Да почему, собственно, должно произойти что-то из ряда вон выходящее? Зачем вообще об этом думать, причем именно сейчас, ночью?

В печи потрескивало как-то тревожно. И Соня начала похрапывать довольно жутковато. Нет, так дело не пойдет. Если я сейчас начну прислушиваться к каждому скрипу и думать, будто это кто-то ходит, и во всяком звуке слышать опасность, то вообще до утра глаз не сомкну.

Я сжалась поуютнее и сунула нос в ладонь. Так точно было теплее. И заснула.

Из стопки на растопку

Зима в том году была особенно суровой. И началась рано, и так яростно набросилась, что, казалось, даже природа не успела как следует подготовиться. Птицы замерзали на лету, деревья почернели и скрючились. Людей охватывала апатия, сковывающая не меньше льда. В деревне вымерзали целыми домами, иногда люди так и оставались лежать на лавках до весны. В земле невозможно было выдолбить могилы, да и зачем? Те, кто побогаче, свозили своих мертвецов в божедомки далеко за пределы деревни. Кто-то сваливал своих покойников в сараи, в подполы. На слезы сил уже не хватало.

У Калячиных только бабка умерла, да ей и так срок пришел. Однако же с уходом бабки места в избе прибавилось. Семья-то небогатая была, хотя и не бедствовали. Той зимой, как и все, со смирением жили себе, пока жилось.

Когда ночью в сенях раздались чужие, чуть слышные шаги, проснулись все. Хозяин ружье прихватил, а баба его лучину зажгла, чтобы сподручнее было чужака отогнать, если с недобрым пришел.

Но в сенях некого было отпугивать. Только на лавке лежала, вытянувшись, сложив окостеневшие руки на груди, мертвая женщина. Платок старенький, заиндевелый сарафан, ноги голые, даже без лаптей. Видать, кто-то из бедняков решил свою покойницу пристроить. Надеялся, что не бросят, по-божески поступят. А обувка… Обувка живым пригодится, мертвым она без надобности.

Жуткое было что-то в этой подкинутой покойнице. Не христианское, не человеческое. Женщина незнакомая. Может, приблудная пришла к кому да окочурилась, а те решили Калячиным «подарочек» снесть. Мало ли недоброжелателей. В лицо улыбаются, за спиной плюют.

Ничего не стали с мертвячкой делать – до света, авось, не случится ничего. Только дверь хозяин понадежнее закрыл, сам не осознавая зачем. Детей утихомирили, а сами с бабой лежали без сна, ворочались. Кто мог в дом труп подкинуть, что за дела такие? Не по-людски это.

Калячин решил с утра лошадь запрячь, в божедомку свезти этого жуткого подкидыша.

Малые за ночь раза три с криком просыпались, дурные сны мучили. Хотя никто из семьи, кроме отца с матерью, мертвую в сенях не видел, а те не болтали особо о находке, все же отчего-то являлась им в снах страшная баба, тянула закостеневшие руки, утащить хотела.

Как рассвело, Калячин с парнем своим тетку мертвую в сарай перетащили. Хозяин хотел было сразу в телегу да лошадь запрячь, но бедная животина испугалась, на дыбы встает, хрипит. Не дело рабочую скотину мучить. Калячин решил повременить с божедомкой, подождать, пока лошадка успокоится.

Лошадь, умное животное, что-то чуяла. А вот мыши трупу сразу нос отъели, поди ж ты, не испугались.

Калячин принялся у соседей спрашивать про тетку эту мертвую, но все отнекивались, дескать, не знаем ничего. Кто-то врал, но поди разберись. Да и следов утром никаких не нашли. С какой стороны пришел, притащил, кто в сенях топал, куда потом ушел – неизвестно, снег нетронутый. А ведь не сыпало ночью совсем. То ли ветер все смел? Одним словом, не нашли концов. Будто ветром ее принесло и на лавку кинуло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.