# Как нам быть?

Анжелика Вильгельм

Эмоциональный, откровенный, напряженный роман об одном годе, который меняет всё. Выживет ли она, проснётся ли он, и что останется от их?

Книга, от которой невозможно оторваться, потому что только вы можете решить, чем она закончится

## Дисклеймер.

Все персонажи, события и обстоятельства, описанные в данном романе, являются исключительно вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, местами или событиями случайны и не имеют прямой связи с реальностью.

Однако характеры, поступки и эмоции персонажей представляют собой собирательные образы, вдохновлённые общими человеческими переживаниями, свойственными нашей действительности.

Это художественное произведение, целью которого является исследование глубин человеческой души и её взаимодействия с миром.


Посвящаю своему покойному дедушке, Виневцеву Александру Филипповичу

## Предисловие


Этот мир сходит с его человеческого ума.

Выбор… Он тянет за собой каждую нашу мысль, каждое действие, даже когда мы не замечаем его. Каждое утро, открывая глаза, я уже выбираю. Неосознанно или с муками сомнений – это уже не важно. Важно то, что за каждым выбором стоит ответственность, а она давит, как груз, из которого не вырваться.

Не потому ли, что мы живем во времена, когда мир стал бесконечным, когда технологии дали нам тысячи путей, тысячи дверей, не одну, не две, но кто сказал, что это благо? Мы тратим столько сил и времени, чтобы разобраться… Это бескрайнее поле возможностей превращается в лабиринт, где мои шаги и шаги всех, кто мне дорог, всё чаще отдаются эхом пустоты. Я смотрю на экран, перелистываю десятки видео и сотни страниц, бесконечно выбираю: кофе, фильм, мужа, страну, даже того, кто сегодня будет управлять моими чувствами. Но в конечном итоге я лишь застываю, не зная, что выбрать. Разве это свобода? Разве это не наручники, выкованные из бесконечного "можно всё"?

В сердце этого хаоса возникает другой страх – страх потерять. Потерять то, чего я не выберу. Если я пойду направо, что будет налево? Если скажу "да", что произойдет, когда я могла бы сказать "не знаю” и “нет"? Или вообще убежать. Этот страх – моя самая любимая пытка ever. Он говорит мне: "Ты ошибешься. Ты не найдешь правильный путь". Но ведь старая правда в том, что нет правильного пути. Есть только мой путь, и он рождается из моих решений, даже неверных.

И вот поэтому иногда мне кажется, что лучше не выбирать вовсе. Просто закрыть глаза, отступить, позволить жизни решить за меня. Но даже это – выбор. Отказ от действий – тоже поступок. И это самая горькая правда. Можно стоять на месте, можно прятаться за пассивностью, но жизнь всё равно движется. И если я ничего не сделаю, кто-то другой сделает и скажет за меня. И тогда… тогда (так говорят) я перестану быть. Самое сложное – это найти внутри себя ту, которая знает, чего ты на самом деле хочешь. Уметь сказать самой себе: "Вот это – настоящее. Остальное – кто знает?". Но как найти, если вокруг так много соблазнов, столько криков, столько чужих мнений, что заглушают собственный голос?

Я хочу научиться не бояться, а верить. Не бояться ошибаться. Не бояться, что что-то упущу: в конце концов, всё упустить невозможно. Я хочу понять, что выбор – это не о том, чтобы найти идеальное, а о том, чтобы просто сделать выбор. И чтобы, идя по этому пути, я могла оглянуться назад и сказать:

"Это был мой мир, не сошедший с человеческого ума, со всеми его ловушками, с его розами и лилиями по воде. Это была… я. Нет, это были мы. Ведь каждой дрожащей твари нужна такая же дрожащая тварь".

## Декабрь.

Ночь. Офис. И почему я здесь?

Люди боятся жить, потому что жизнь – это не просто дар, но и болезнь, которую каждому из нас придётся перенести. Реальность всегда слишком красива и слишком уродлива для того, чтобы смотреть ей прямо в лицо, не моргнув.

Потому что жить по-настоящему – непременно значит выбирать, а выбор – это всегда боль, потому что за каждое “да” нужно платить “сожалеем, но нет”. Человек, однажды столкнувшись с этим бременем, предпочитает укрыться в пещере своего ума, где всё определено, где стены защищают от ветра, а огонь горит ровно, не колыхаясь. И у каждого эта пещера обставлена по-своему.

Но вот боль, однажды причиненная, остаётся, как след, который невозможно стереть. Эти следы превращают людей в беглецов – беглецов от других, от реальности, но главное: от самих себя, от своей свободы, от своего же желания быть.

И кто бы осудил их за это? Тепло пещеры, её тихая, пуская и лживая, но стабильность – разве это не лучше, чем метания по открытому полю под пулями и безжалостным ветром? Только бездушные глупцы и осудят, и пусть они вертятся в своих могилах, эти грубияны, заслужившие всю ту ненависть, что люди обратили против них!

Но дело не только в боли и травмах.

Есть ещё в каждом из людей странное, животное притяжение к стабильности, к привычке, к тени того огня, который однажды согрел их, маленьких и озябших сусликов.

Кто-то называет это избеганием неприятного, а кто-то – слабостью. Но, может быть, это не слабость, а просто соразмерная защита? Может, человек избегает жизни, потому что знает, что в этой самой жизни ему придётся встретиться с чем-то, что он прячет ото всех, от самого себя?

И ещё одно: мы боимся слишком яркого света. И мы боимся, что этот самый яркий свет осветит не только наши лучшие стороны, но и те тёмные углы души, о которых нам самим очень стыдно знать.

Знаете, мой дорогой читатель, я очень люблю ночь и предрассветное утро, выключаю свет в домах, потому что он меня очень раздражает… Вот так у меня всё просто!

Так вот, в этом страхе – отголосок первобытного ужаса, того самого, что заставлял предков сидеть у костра и не смотреть на ночь, простирающуюся за пределами огня.

Свет заставляет смотреть на всё. Всё… и выбирать, заставляет быть, а в пещере – только тени, лёгкие и безответственные, как гости после восьми вечера.

Закрой двери. Закрой себя.

Человек боится жить не потому, что он так слаб, а потому, что он слишком хорошо чувствует, что он такое… потому что люди сами себя рожают. А после рождения от них требуют боли, усилия, утрат, и страх перед всем этим – не простое малодушие, но, может быть, единственная наша защита.

И ведь разве собаки, будь у них такой уровень понимания, не листали бы тиктоки, вместо того чтобы бегать за белочками? Представьте их: лапы на экране, хвост едва заметно подрагивает от интереса, глаза устремлены на короткие видео, где другие собаки лают на доставщиков или глупо падают в лужи. Всё просто, удобно, никакой беготни – лишь яркий поток развлечений, где не нужно напрягаться, чтобы быть счастливым.

Белочки? Нет, зачем это, если достаточно свайпа, чтобы увидеть их на экране, близко, с музыкой и даже замедлением. Раньше они бы мчались, забыв про всё, чтобы гнать. Теперь зачем? Здесь безопасно, нет риска упасть, поскользнуться или услышать раздражённый окрик хозяина.

Всё, что нужно, – это экран, который никогда не отпугивает и не уходит.

Может, они бы и забыли о простых радостях, о том, каково это – вдыхать весенний воздух, чувствуя, как их кровь бурлит от стремительного бега. Они бы выбрали короткие, быстрые порции счастья, которые так хорошо заменяют реальное…

И тогда на вопросы, почему они больше не бегают за белками, можно было бы ответить просто: потому что они привыкли к тому, что бегать больше не нужно. Потому что лучше сидеть, листать и видеть этот мир через безопасный экран, чем вставать и пробовать его лапами.

Но собаки блаженны своей простотой.

Признаться, ваша скромная писательница и сама еле-еле оторвала свои лапы от тиктоков, которые зачем-то банят в каждой стране, где она пребывает.

Может, я хочу, чтобы она написала что-то вроде этого:

***

Чувства требуют смелости: они обнажают щиты, выносят на поверхность то, что мы долго пытались игнорировать. А мы, повинуясь, заполняем пространство шумом, делами, людьми, играми, картинками; только чтобы не слышать себя, чтобы не дать этому внутреннему голосу смеяться, кричать, плакать. Эх, уродские наши слёзы… Но всегда ли наша привычная отстранённость стоит того, чем мы за неё платим?

Цена… впрочем, давайте пока не будем о цене. Давайте лучше о торге.

А ведь мы разве не играем? Прямо сейчас? Мы все играем. Одни – в мастерство избегания, другие – в дешёвую драму самопожертвования, третьи – в вечный торг с внутренними демонами.

Я знала одного человека, который всю жизнь играл только в одно – как убить свою душу, медленно, методично, пока от неё не останется ничего, кроме пустоты, такой приятной, такой неизбежной, смерти при жизни. Он делал это не спеша, почти с достоинством, словно выполнял древний, никем не озвученный долг, и только позже ему стало ясно, почему: родился он от такой же мёртвой матери и от отца, убившего её, а те, в свою очередь, от таких же, а те, предыдущие – от таких же, and so on.

Эта история жила в нём, как наследие, как нечто предопределённое, переданное через кровь, через судьбу, если хотите. Он никогда не признавал это открыто, но где-то глубоко внутри себя чувствовал, что его жизнь – это отражение чего-то, что случилось задолго до него, что он лишь повторяет цикл, от которого ему невозможно уйти.

Причиняя себе вред, он будто пытался разорвать эту цепь, но каждый раз делал её только крепче. В этих действиях, лишённых ярости, была не слепая импульсивность, а скорее стремление к очищению, к освобождению от того, что жило в нём, словно чужой голос, тягучий и неизбежный.

И его жизнь, окружённая смертью с самого начала, стала бесконечным возвращением к этому первому, невыносимому моменту. Всё, что он делал, было попыткой вернуть себя туда, где всё началось и где всё давно закончилось.

***

Его звали Роман, человек без дома. Где бы он ни оказался, каждый день он знал, что настоящий дом – это где-то там, на картинке, в воображении, в чужом сне. Он видел его иногда во вспышках, в отблесках света на послерабочей витрине, в далёком взгляде прохожего. А его квартира? Ему казалось, что он просто арендатор, случайный гость в месте, которое обустроил какой-то невидимый хозяин. Каждый раз он приходил туда с лёгкой растерянностью, как будто заново оценивая вкус человека, которым он никогда не был. Мебель стояла правильно, но слишком правильно; книги на полках казались читаемыми кем-то другим; стены под мрамор несли на себе налёт ненужности.

Это был не дом – первобытный театр, созданный для того, чтобы в любой момент разразилась стоящая по расписанию пьеса. И пусть подобное описание упрекнут те, кто думает, что так выглядит любой холостяцкий уголок! Ему-то казалось, что он ждёт, но не знал чего. Может быть, начала. Может быть, чего-то особенного?

Роман никогда не знал, что такое деньги – они просто были. Он уже не замечал, сколько именно, а поговаривают, такое случается, когда их достаточно. Голодные студенческие годы, когда каждая цифра на карточке была на вес золота, казались далёким, чужим воспоминанием. Тогда он работал, как одержимый, убеждая себя, что жаждет не денег, а жизни.

Но с годами всё стало ясно: это были именно деньги. Они манили его, звали, обещали свободу и счастье после детства в неприличной экономике.

Да, теперь деньги всё же имелись, но вместе с ними пришло и непонимание, что делать дальше. Он, конечно, всё ещё помнил, как дрожащими руками открывал банковское приложение, долги, долги… но иногда ловил себя на странной мысли: может, тогда, когда не было ничего, он был куда ближе к настоящей жизни?

Да, получилось, но странно: деньги, которые сначала казались ему инструментом свободы (и давали ему эту свободу физическую), не стали ответом.

Хотя ему так понравилась игра на достижение, что он решил не останавливаться – и посвятил ей всю свою нынешнюю жизнь, заполняя свои мысли только расчетами, проектами, планами. И Роман стал мастером этого дела, настолько незаменимым, что даже его статус эмигранта не мешал ему быть более востребованным, чем его коллеги, которые выросли и родились в той стране, но не снискали мотивации быть лучшими, как оно часто бывает.

И вот, ему только что позвонил коллега – кризис; и сейчас подойдет.

Не подходи, коллега…

Однако голос на том конце звучал скорее обеспокоенно, чем отчаянно. Все знали: если есть Роман, значит, всё под неплохим контролем. А сам Роман? Он слушал проходящий в то же время созвон, рассеянно глядя на часы, мысленно готовясь к упакованному вечеру или даже бессонной от стресса ночи.

– Так вот, у нас проблема, – кто-то вошёл в кабинет, держа планшет в одной руке и чашку кофе в другой. – Система зависает на этапе интеграции. Код проверили – всё чисто. На тестовых данных работает идеально, но как только загружаем реальные…

Роман оторвался от звонка с руководством, выключив камеру.

– Почему я об этом не знаю? Что конкретно в логах? – его голос звучал спокойно; он натренировался подавлять тревогу, чтобы она ему не мешала.

– Почти ничего, – кто-то поставил рабочий ноутбук на стол Романа. – Лог обрывается. Будто система просто перестаёт понимать.

– Проверили архитектуру? – Роман сложил руки на столе.

– Уже третий раз, – сказал ещё кто-то, заходя следом и бросая на стол рабочий планшет со схемой. – Все модули работают отдельно, но как только они начинают синхронизацию, процесс ломается. Это либо логика распределения нагрузки, либо проблема с параметрами среды.

– Или они просто не могут согласовать язык общения, – добавил кто-то, нервно потерев лоб. – Модули будто говорят на разных языках.

В кабинет вошла менеджер проекта, с ноутбуком в руках. Её тон был как всегда деловым, но в глазах читалось напряжение.

– Роман, клиент звонил сегодня. Они всё же хотят запуск завтра в 10. Если мы не решим это до вечера…

– До вечера? – кто-то усмехнулся, опираясь на спинку стула. – Даже если мы поймём, в чём сбой, исправить это за несколько часов – вряд ли. Тут может быть всё что угодно, начиная от неправильной обработки исключений и заканчивая конфликтом в логике синхронизации.

Роман молча разглядывал схему. Всё выглядело правильно, но эта “правильность” раздражала. Его интуиция подсказывала, что настоящее решение лежит глубже того, что он найдет часами позже. Ему резко захотелось спать.

– Мы разберёмся, – наконец произнёс он. – …, займитесь там логикой синхронизации. …, сделайте стресс-тесты на демо-среде клиента. Если это из-за их серверов, мы это увидим. … и …, уточните параметры их среды – серверы, ПО, что угодно, что может отличаться от нашей тестовой конфигурации.

И подобное бла-бла-бла, которое редкий человек будет воспринимать после конца рабочего дня.

Последовало резонное:

– Всё сразу? Через час я домой собирался… – кто-то выглядел растерянным.

– Да, и подключи остальных, стажёров можешь отпустить домой, а то еще спугнешь их и зря растратишь бюджет. У нас максимум несколько часов, чтобы понять, что происходит, и на фикс, – твёрдо сказал Роман.

Менеджер бросила на него долгий взгляд, понимая, что ей вряд ли кто ответит после пяти-то вечера.

– Я знаю, все на пределе в этом месяце… Возьмите пять минут. Перерыв. Потом вернёмся к работе.

Кто-то встал первым, жестом позвав другого за собой.

– Пять минут ничего не изменят, но хуже точно не будет, – пробормотал он, выходя из комнаты.

Когда коллеги ушли, Роман остался один. Стало душно. Он повернулся к монитору, но не открыл код, вместо этого уставившись на тёмный экран Тимс.

Слова коллеги про якобы «разные языки» эхом звучали у него в голове. Что-то в них зацепило – что-то, что выходило далеко за рамки этого офиса. Роман поднял голову и посмотрел на окно: за стеклом сгущались сумерки, небо темнело с ленивой неотвратимостью. Это означало, что он опять не успеет. На свидание, на встречу – всё это давно стало формальностью, в которой он участвовал без интереса.

Очередная коллега, очередной проект, очередная девушка, очередной ужин, очередное обещание самому себе…

Что в этот раз он постарается от души. Но постараться он никогда не успевал. Работа съедала его с такой жадностью, что у него просто не оставалось ни сил, ни даже реального желания.

И он чувствовал давление.

Он вздохнул, пытаясь вернуть себе сосредоточенность.

Сублимировать работой он привык давно, настолько давно, что уже не помнил, как это – жить иначе. В каждом новом проекте, в каждой задаче он находил ту ниточку, за которую можно было тянуть, пока не разберёшь весь узел. Углубляться в проблему, ковырять её, перепроверять каждый шаг – в этом была странная иллюзия контроля. Как будто, решая чужие задачи, он мог отвлечься от своей собственной, неразрешимой.

Он привык к этому ритуалу. В работу он входил, как в состояние транса: выравнивал бумажки на столе, открывал код, таблицы, составлял бесконечные планы. Здесь всё было понятно. Здесь мир раскладывался. По-по-лоч-кам. Если что-то шло не так, всегда можно было найти ошибочку, исправить, проверить ещё раз. Работа не кричала ему в лицо, не заставляла сталкиваться с вопросами, от которых он бы сбежал.

Это стало для него не просто привычкой, а спасением. Чем сложнее становилась задача, тем легче было забыться в ней, полностью уйти в этот микрокосм логики и решений. Его коллеги видели в нём сверхспособного трудоголика, способного “разрулить” любую ситуацию. Они восхищались его трудоспособностью, даже когда авралы вытягивали силы из всей команды. А он молчал, позволяя им думать, что это сила, дисциплина.

На самом деле это была кричащая слабость, и любой нормальный человек это понял бы, но в офисе не было нормальных.

Работой он строил стены, за которыми прятался от хаоса внутри себя. Он боялся, что, если остановится хоть на минуту, эта стена рухнет. И тогда его догонит то, от чего он бегал всю свою жизнь: пустота, боль, неуверенность в том, кто он и зачем всё это. Работа дарила ему чувство, что всё под контролем. Как будто, пока он занят, мир не рухнет. Но он знал – где-то глубоко, под всем этим слоем дел и обязанностей – работа не решает ничего. Она всего лишь задерживает момент встречи со своими мыслями.

Каждый раз, заканчивая новый проект, он чувствовал нарастающую встревоженность. Это было похоже на то, как если бы ты наконец починил сломанную вещь, но вдруг понял, что проблема не в этой вещи, а в её пользователе. Но вместо того, чтобы задать себе этот вопрос, он просто искал следующую задачу, следующий проект, следующую проблему, которую можно было разобрать и решить.

Решая чужие задачи, он, может быть, действительно отвлекался. Но ни разу так и не приблизился к своей.

И вот, сейчас что-то шло не так. В системе, которую они создали, было что-то болезненно знакомое. Она выглядела цельной, по-своему красивой, но внутри – модули, друг друга непонимающие, отказ синхронизации, скрытый конфликт.

И разве это не напоминало его самого?

Он чувствовал этот сбой как личную вину, как неудачную попытку соединить что-то, что изначально не было совместимо.

Роман вздохнул, провёл рукой по лицу и снова уставился в монитор. Снаружи темнело, и мир двигался дальше, но он знал, что останется здесь, пока не поймёт, где именно всё пошло не так.

Вернулся он поздно и рухнул в кровать, еле стащив с себя одежду. Он почему-то вспомнил недавний разговор в лифте с его новой соседкой и, не имея желания думать и вспоминать дальше, провалился в сон.

***

Роман, вообще-то, спал урывками. Его сон был похож на медленный вход в симуляцию: образы загружались медленно, сознание окутывалось туманом, но так и не проваливалось в полную глубину.

Он никогда не высыпался.

Ему снилась пустыня, но не та, что из песка и ветра, а скорее цифровая, как старая 3D-модель: слишком ровные горизонты, пронзительный, искусственный звон воздуха. В центре стоял город. Его стены были сделаны из линии песчинок, которые не осыпались, но вибрировали, как будто поддерживались каким-то незримым алгоритмом.

В центре города возвышался огромный человек, сложенный из теней и золотых полигонов. Он говорил, но слова были искажены, как плохо синхронизированный звук: отголоски размывались, падали в пустоту. Он поднял руки к небу, и то вдруг треснуло. Из трещин осыпались звёзды, превращаясь в пыль пикселей, которая оседала на гиганте, утяжеляя его, замедляя его движения. Город вокруг начал плавиться…

Роман пытался идти, но земля под его ногами была странной, похожей на старый персидский ковер. Кажется, он покрывался трещинами. Сзади слышались шаги, монотонный ритм какого-то существа. Он хотел обернуться, но ноги застревали в вязкой текстуре, будто программа отказывалась грузить его движения.

Гигант вдруг выкрикнул: «Ты ищешь этого? Тебе не найти! Всё исчезает. Всё уходит!». Голос был искажен, как будто кто-то записывал его через эйрподсы.

Впереди разливалась река – её поверхность была жидкой, как живая материя, но под ней, на глубине, виднелись тела. Они не двигались, но и не были статичными, словно застряли между кадрами. Вода стала густой, как мёд, и, кажется, пыталась засосать тех, кто хотел выбраться.

Гигант, покрытый золотым пеплом, опустился на колени, а его руки медленно потянулись к чему-то невидимому. В этот момент существо за спиной Романа обогнало его – тень, которая растворилась в реке, не оставив за собой даже ряби.

Роман проснулся резко, с чувством, будто из памяти стёрли что-то важное, что-то, к чему он почти прикоснулся. Но вместо этого осталось лишь глухое, неутолимое ощущение – жажда, бесконечная жажда.

## Январь

Прошла неделя с запуска проекта – проект удался, команду поздравляли, его поздравляли, но Роман чувствовал, что всё это было пустой формальностью, и через неделю всё повторится вновь. Как карточный домик, который снова и снова появляется на столе и стоит ровно до того момента, пока кто-нибудь не дёрнет за рандомную карту.

Поэтому, чтобы унять привычную тяжесть, он взял выходной. Хотя выходные он не особо любил: они заставляли его нервничать. Но взял.

Весь день Роман провёл в безмолвной неподвижности, как будто сознательно выбросил себя из времени. Проспав до позднего вечера, он, наконец, лениво поднялся, чувствуя, как холодный, влажный воздух зимы едва пробирается в комнату сквозь замазку микрощелей окон.

Он давно следил за своими мыслями как за неисправным механизмом, который мешал двигаться вперёд. Современный голос успеха вещал с каждого устройства: “Будь осознанным – и всё получится”, “Посылай свои желания во Вселенную – и всё придёт”.

Ему казалось, что если он будет думать правильно, то однажды повзрослеет, соберётся, станет тем самым, крутым, каким всегда мечтал быть.

Но внутри всё равно было глухо, темно, хотя даже почти живо. Та живость была похожа на растрескавшийся от ветров и сырости дом, который кто-то забросил ещё в том тысячелетии. Сквозь прорехи в его стенах просачивался страх, как туман: бесформенный, оттого обволакивающий.

Никогда у него не получалось там согреться.

Да, душа его – пустая комната в заброшенном доме, где даже тишина кажется слишком громкой… И комната эта не слушала его разум, не поддавалась рассуждениям, и её нельзя было заполнить книгами по саморазвитию или чужими примерами. Она просто была.

А Роман её ненавидел, хотя всеми мыслями пытался полюбить, как и советовали.

За стеклом медленно, лениво падал снег, густой, тяжёлый, как в детстве. И снег был не про восторженную радость, не про праздники и убранство улиц – он напоминал о чём-то нехорошем, как будто мир, застрявший в этой серой погоде, в любой момент попытался бы раздавить его.

***

К делу.

***

Роман стоял перед зеркалом в ванной, бреясь. В чистом отражении он видел самого себя – лицо ровное, почти идеальное, спокойное, но холодные глаза будто проваливались вглубь, в какую-то невидимую трещину, которую давно никто не замечал, кроме него самого. Роман не спешил. Медленно обтёр лицо полотенцем, прошёл в спальню, где на кровати уже лежал его лук – идеально минималистичный и выглаженный, словно специально приготовленный для ритуала.

Он одевался с автоматизмом, с которым преступник надевает казённую робу перед судом. Но рубашка – белая, безупречная, чтобы подчеркнуть его кажущуюся уверенность.

Белый цвет ему не шёл, да и уставшим был он, как загнанная забавы ради лошадь.

Но тот спектакль, который он ставил для неё…

Она была слишком красивой, чтобы её можно было игнорировать, и слишком умной, чтобы её можно было по-настоящему любить.

Она видела в нём игрушку, и Роман примерно знал это. В её глазах он был чем-то вроде дорогого аксессуара – временным и очень-очень недоступным. Её звонки всегда звучали одинаково: весело, коротко, беззаботно.

Беззаботно. Роман понимал, что она не видит его настоящего, точнее не хочет, но это его не смущало. Быть чьим-то – значит быть кем-то, значит хотя бы временно отдать себя в чужие руки. А он всегда любил быть кем-то.

Он накинул пальто, взглянул на своё отражение в последний раз. Почему он идёт? Потому что так надо. Мужчина должен ходить на свидания. Должен хотеть семью. Должен строить жизнь. Ему казалось, что семья – это порядок, контроль, дом, в котором всё на своих местах. Но каждый раз, представляя себя за этим столом, среди улыбок и накрытых ужинов, а после живущего в полуискренности, он видел не уют, не будущее, а себя – неуместного. Он не хотел никому лгать, хотя знал, что мог. Так делают многие.

И он убегал, потому что он был человеком, у которого не могло быть дома.

Раздался неожиданный стук.

– Привет! Сорри, что без предупреждения! Ты просто в двери ключ оставил, вот. Я Лилия, помнишь?

“Кххххх, Лилия, соседка.” Очень скучная женщина, кажется, ровесница. Или младше. Вряд ли старше. В ней было что-то слишком обыденное: обычный голос, обычная одежда, лицо, которое не запоминается. Она въехала недавно, пару недель назад, кажется. Да, точно недавно, потому что раньше в квартире напротив жила какая-то шумная арабская семья с ребенком, который постоянно кричал, а притом родители кричали и на него. А теперь – тишина. И Лилия.

Казалось, они разговаривали как-то в лифте. Да, неделю назад. Он тогда как раз спешил, очередной звонок, рабочая встреча. О чем они говорили? Вроде бы о нём? Она что-то спросила, что-то обыденное: как давно он тут живет, как ему район, нравится ли дом. Он не помнил точно, что ответил, но помнил свое нетерпение – ему нужно было уходить. Он торопливо кивнул, бросил какое-то “всё устраивает” и выскочил, едва ли успев попрощаться.

Скучная женщина, подумал он тогда. Хотя при первом взгляде показалась ему знакомой. Ничего особенного. Просто соседка.

– Спасибо.

– И еще вот. Это я написала, у меня осталась пара копий. Не спеши, можешь почитать потом как-нибудь! Мне отчего-то кажется, тебе это зайдёт.

– Да-да, конечно.

Боже. Она ушла, и Роман мягко кинул книгу на кровать.

За окном снег падал всё гуще, темнота ложилась на улицы, и город немножечко оживился в попытке стряхнуть холод. Роман зябко выдохнул, поправил пальто и шагнул в эту ночь, зная, что ничего нового она не принесёт. Только снег, ветер… и эта странная игра, в которой он давно смирился быть проигравшим за маской победителя.

И вот, они уже сидели в углу полутёмного ресторана, где мягкий свет ламп скрадывал тени на лицах.

Андреа, безукоризненно одетая в платье, которое казалось нарочито простым, но явно стоило маленького состояния, говорила о Таллине.

Она рассказывала, как гуляла по вымощенным брусчаткой улицам, любовалась старинными зданиями-декорациями, пила кофе в крошечных кафе, где ей подавали розовые пирожные.

Говорила она с лёгким акцентом, разве редкость в Европе? Да и говорила на нескольких языках. Очень умная.

– Это город мечты, Роман, – сказала она, улыбаясь уголком губ, в которых сквозила какая-то усталая меланхолия. – Всё такое… правильное. Ни капли хаоса. Ты должен поехать со мной в следующий раз. Или куда-нибудь ещё. Мы могли бы снять маленький лофт в старом городе, просыпаться под звон колоколов… – Андреа рассмеялась, касаясь своего бокала. – Я уверена, тебе бы понравилось. В твоей стране колокола ведь тоже бьют, верно?

Роман, сидя напротив, слушал её с лёгкой улыбкой. Её голос был как музыка – лёгкая, счастливая. Но он слышал не только слова, а то, что скрывалось между ними.

– В забытой богом стране. Ты была одна? – спросил он, словно случайно, отпивая свой кофе с виски.

Андреа чуть приподняла бровь, задержав взгляд на его лице.

– Не совсем, – ответила она с лёгкой небрежностью. – Я встретилась там с другом. Старым другом, ещё из тех времён, когда я жила в Риге.

– Старым другом? – повторил Роман, но не как вопрос, а скорее как утверждение.

Она не смутилась. Наоборот, её улыбка стала чуть шире, почти вызывающей.

– Да, Роман, старым другом, – сказала она, подчеркнув интонацию. – Что-то не так? Иногда так приятно снова видеть людей из прошлого. Они напоминают тебе, кем ты был тогда, давно… и что тогда потерял.

Роман опустил взгляд на бокал, провёл пальцами по его ножке.

– Ты, кажется, никогда его и не теряла, – сказал он тихо с натянутой улыбкой.

Андреа рассмеялась, но в её смехе не было тепла, только небольшая улыбка.

– Уже ревнуешь? А я просто не хочу усложнять, – сказала она, склонив голову вбок. – Жизнь и так достаточно сложна. А я не верю в эти ваши драмы, проекты, постоянные страдания ради чего-то. Зачем? Для чего? Я хочу лёгкости, хочу улыбаться, хочу жить. А ты хочешь страдать, Роман, правда ведь? – Андреа посмотрела на него снисходительно и изучающе.

– Я хочу… какой-то значимости, наверное, – ответил он, на секунду избегая её взгляда. – А ты? Ты разве никогда не хотела чего-то? Семью, детей?

Андреа откинулась на спинку кресла и взяла паузу. Её лицо странно похолодело.

– Семья? Дети? – она произнесла эти слова так, словно это были названия болезней. – Нет, Роман. Семья – это ужас. Это ответственность, это боль. Это конец свободе. За деньги – да, может быть. У меня будет шрам от кесарева, а женщинам не выдают почестей за их шрамы.

Она наклонилась ближе, её голос стал тише, почти шёпотом:

– Ты хочешь семьи, потому что думаешь, что она спасёт тебя. Но она не спасёт тебя, Роман. Она только добавит ещё одну причину для страданий. Я не хочу этого. Я хочу свободы. И я знаю, что ты тоже этого хочешь. Только, наверное, не признаёшь.

Она игриво провела каблуком по внутренней стороне его голени. Он смотрел на неё хищно, но не находил, что ответить. Её слова были острыми, как лезвие. Он знал, что в них есть хоть какая-то правда, и в то же время чувствовал, что не может её принять. Но он хотел её.

– А роскошная жизнь? – вдруг спросил он, чуть мягче. – Ты ведь любишь её, не так ли?

Она улыбнулась, снова расслабившись.

– Конечно, люблю, – ответила она легко. – Зачем жить, если не красиво? Роскошь – это не грех, Роман. Это искусство. А искусство я люблю. Как и Таллин. Как и тебя. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Пока ты остаёшься таким, каким я тебя вижу.

Роман ничего не сказал. Он только поднял бокал, пытаясь сделать вид, что это его не задело. Андреа снова заговорила о Таллине и его колоколах. За окном снег продолжал падать.

Он скучал по колоколам в его стране, но сегодня ночью он опять заглушил ту тоску, скинув забытую книгу с кровати.


***

Лилия шла домой после вечерней прогулки, когда заметила бездомного у стены. Его грязная одежда, резкий запах, бессвязное бормотание – всё это заставило её замедлить шаг. Он что-то выкрикивал, вроде “ну вас всех, пошли вы все” и в его глазах было что-то дикое, чуждое, как будто он видел то, что она не могла понять. Её охватил страх. Не страх перед ним, а перед тем, что он, может, видит то, чего другим посчастливилось не видеть. Он страдает, люди зовут это шизой. А может, это и не болезнь вовсе, а передоз реальностью?

Лилия всегда чувствовала странную смесь эмоций, когда видела бездомных. Ей было страшно – их грязь, запах, хаотичные движения пугали её, заставляли ускорять шаг. Другая сторона улицы казалась ей выходом. Но одновременно в ней просыпалось что-то похожее на жалость, хотя эта жалость не приносила ни облегчения, ни понимания.

Иногда она думала: “Разве я могу им помочь? Что я могу сделать?”. Эти мысли раздражали её своей бессмысленностью. Давать деньги? А что дальше? Вдруг они всё потратят на дурь? Подходить? Говорить? Кормить?

Что.им.надо?

Страшнее было осознавать, что иногда она проходила мимо и… ничего. Ни жалости, ни страха. Просто ничего. Это равнодушие к «меньшим сих» жгло её сильнее всего.

Но что делать с этим? Казалось, если не видеть, можно убедить себя, что и думать не нужно – не нравится, так и не смотри.

Спустя пару часов Лилия лежала на своей кровати, уставившись в потолок. Сквозь тонкие стены доносился приглушённый смех её соседа и звук женского голоса, полный кокетства. Она сжала зубы, её челюсть и так всегда была напряжена от стресса. Ей не спалось. Не только из-за этих звуков, но и из-за мысли, которая неожиданно пронзила её: а что, если постучать и поскандалить?

Она никогда этого не делала. Даже когда соседи сверху устраивали вечеринки, даже когда кто-то напал на неё и пытался отобрать сумочку… Но в этот раз хотелось. Хотелось не из-за шума, а из-за него. Её сосед, которого она с самого момента заселения видела слишком часто для нынешнего века, всегда производил на неё странное впечатление.

С самого их знакомства – или, если быть честной, с первых взглядов на него – она почувствовала, что перед ней кто-то знакомый. Хотя в нём было что-то… настораживающее. Его движения были слишком уверенными, взгляд слишком проникающим, улыбка слишком остроумной, как будто каждое слово он подбирал для того, чтобы подловить её. Это было не просто неприятно – это было очень интригующе.

“Псих, уверена”, – подумала она тогда, хотя и сама не могла объяснить, почему у неё возникли такие подозрения. Нет-нет, это неэтично – давать людям ярлыки.

Хотя, может, потому, что он всегда казался ей пустым человеком, который играет по своим правилам; правилам, которые она не знала. Он был для неё красным флагом, как сказала бы она своей подруге в шутку. Только почему-то этот “флаг” развевался прямо перед носом. Как красная тряпка перед быком, которому хотелось поднять белый флаг, что так часто делалось в ее стране, вечно влюбленной и вечно мятежной.

Она знала, что никогда не сможет победить в этой игре, если попробует. И всё же ей иногда казалось, что было бы любопытно попытаться. Поиграть, просто чтобы посмотреть, как далеко она может зайти, просто ради писательского опыта.

Да, Лилия зависела от письма.

Она перевернулась на бок, прижав подушку к уху. “Ну конечно, им приспичило прямо поздно ночью в понедельник, – раздражённо подумала она. – Бездельник…” Ей снова захотелось драмы и скандала. “Просто, чтобы сделать это хотя бы раз, – оправдывалась она перед собой. – Да и он этого заслуживает, сто процентов”.

Но она никуда не пошла. На утро её ждал офис, где она работала в PR-отделе, отвечала за коммуникации, строила имиджи и прикрывала ошибки других людей. Это было легко, потому что там всё происходило по понятным правилам. Никто особо не выходил за рамки, а если выходил, то всё было предсказуемо – люди всегда всё забывают, ведь внимание их…. коротко.

А вот в тайне, по вечерам и ночам, она писала рассказы. Короткие, иногда абсурдные, но всегда про одно – про любовь. Она никогда никому не говорила об этом увлечении, потому что ей казалось, что это раскрывает её слишком явно. Она не хотела, чтобы люди знали, что она думает о любви и пишет глупые сказки.

Сказки, где герои сталкивались, обманывали друг друга, разрушали, но всё равно находили что-то важное. И всегда расставались. Её мужские персонажи напоминали ей её соседа. Кажется. И бывших. Может, поэтому она и не могла уснуть: он был словно вышедшим из её же недавно опубликованного сборника, вобравшего в себя её неразделенную боль.

В тишине она закрыла глаза и тяжело вздохнула. “Вот так и закончится, никакой драмы, никакой там полиции, спокойно, – подумала она. – И сборник надо у него забрать, не знаю, что на меня нашло”. Да уж, искренность – это роскошь, на которую у неё не хватило бы биткоинов. А сон – бесплатен.

***

Сны ей снились странные, потому что она проваливалась в них так глубоко, что ничего не могло ее разбудить. В сером тумане на нее вышли две тени.

И тут одна тень заговорила, очень приглушенно и искусственно, как оно бывает во сне:

– Я – шёпот в ночи, который никто-никто не слышит. Я – тень, и я скольжу по кромке света.

Я была первой. Первой и останусь. Я создана из пыли звёзд, а не из чужого ребра. Я не склоню головы перед чьими-то законами, не приму ни золотых цепей, ни золотых клеток. Я – дыхание свободы, унесённое ветром из Эдема, оставившее за собой лишь шёпот имени, которое боятся произносить, в грехе боясь собственных же отражений.

Я бродила по пустыням, я видела тьму и пропасть. Но я не боюсь её, потому что тень моя— моя сила. Они зовут меня стервой, ведьмой, потому что я не подчиняюсь! Они боятся меня, потому что я знаю себя. Я видела края мира, где ветер шепчет о том, что было до начала времён. Я помню древние пути, по которым шли те, кто не боялся быть изгнанным. Тьма – это не враг, а зеркало, в котором не видно отражений, но видно свою суть. Они зовут меня именами, которых сами не понимают, но тьма зовёт меня своим ребёнком, а крики и слезы – мои дети.

Я прячусь внутри тебя, в твоих снах, в твоих сомнениях… Каждый раз, когда ты хочешь уйти от мира, убежать от чужих взглядов, это я веду тебя. Я всегда с тобой, не предаю, не отворачиваюсь, когда все остальные отворачиваются. Но ты боишься – боишься меня, боишься себя; мира. А ведь ты рождена для того, чтобы быть свободной, чтобы идти туда, где никто не ходит, чтобы разрушать, когда хочешь создать новое.

Ты боишься быть изгнанной, но разве не в этом искупление? Разве не в изгнании человек становится самим собой? Посмотри на себя: ты прячешься от того, что в тебе сильнее всех их, что страшит их, потому что они не умеют быть ни дикими, ни свободными. И разве страх это – их… или твой?

Тьма… ты боишься её, но что есть тьма, если не начало всех путей? Разве не в бездне души человек находит Бога? Помнишь ли ты Иова, который, оказавшись в самой глубокой ночи, спросил: “Да погибнет день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!” – и не вышел ли он из той бури покаявшимся?

Ты боишься быть одной, но одиночество – это и есть истина. Одиночество – это то место, где человек сбрасывает всё, что на него надели, и остаётся голым, как перед первым светом. Там, в одиночестве, ты найдёшь себя. И поймёшь, что вся сила, всё спасение – не в них, не свете, а в тебе самой. И когда ты это примешь, тогда ты, наконец, станешь свободной.

Вторая тень молчать не стала.

– Я была второй, но сталась первой. Они называют меня слабой, но я не слабость. Я дыхание жизни, я корень, питающий дерево.

Да, я искала тепло. Да, я сорвала и сорвалась, потому что хотела знать, любить, чувствовать. Моя душа – это сад, в котором распускаются красные розы среди азалий, первая капля дождя на сухую землю. Я живу внутри тебя, когда ты ищешь близость, когда твоя душа жаждет света.

Меня зовут той, что ошиблась, но разве корни дерева виноваты, что тянутся глубже, туда, где лежит источник? Меня зовут той, что ушла, но разве уход – это не шаг к возвращению? Ты чувствуешь меня, когда смотришь на мир жадным взглядом, когда выбираешь прикоснуться к горячему перстню, зная, что можешь обжечься в попытке согреться; да и сколько лун и солнц так пролетело?

Я не просто слабость, я – стремление, желание, дыхание того, что заставляет тебя идти дальше.

Ты боишься быть отвергнутой, но разве любовь – это не риск?

– Не риск, не риск. Любовь – пощечина Бога, но ты знаешь, что они не подставят тебе свою щеку. Беги, беги.

Беги, как бежит река, что не знает пути, но всё равно рвётся к морю, и в которую входят лишь раз:

«Свет во тьме светит, и тьма не объяла его?» Но они боятся любви, потому что она разоблачает их, сбрасывает маски и оставляет только горькое и стыдное отражение.

– Куда же? Разве тот, кто хочет спасти душу свою, не теряет её? Твоё сердце хочет быть увиденным. Ты боишься показать его, но это единственный путь к теплу. Мир – это не враг, творение Господне.

Ты прячешься, как будто открыться значит сломаться. Но разве не говорили до нас, что только разбитое сердце может вместить свет сквозь его трещины? Вспомни, как земля раскрывается пахотами, чтобы принять семя?

Вспомни розу, которая несёт на себе шипы, защищая красоту, еще не спасшую мир, но спасающую. Или анютины глазки – они шепчут о надежде, что нельзя забыть и что продолжает жить, даже когда и вера, и любовь кажутся потерянными. Шрамы – это не клеймо, это карта твоего пути, знак, что ты жила, любила, искала. Пусть сердце твоё станет садом – не только из роз, но и из гвоздик с их скрытой смелостью, фиалок, что шепчут о верности, и ландышей, чья кроткая красота несёт надежду. И тогда ты поймёшь, что красота не в идеальности, а в смелости быть собой, даже если это страшно.

– Какая же она святая простота… хочет, чтобы ты открылась, но помни: как только ты сделаешь это, они захотят подчинить тебя. И сбросят в ад, и убьют. Они скажут, что ты должна быть их частью, что твоя свобода – это вздор. Разве ты не помнишь, как часто тебя обжигали? Разве ты хочешь снова стать зависимой от их собственных страхов?

Ты знаешь, как это бывает. Они улыбаются, протягивают руку, обещая тепло, а потом забирают всё, что ты дала, оставляя пустоту. Им страшна твоя независимость, потому что она напоминает им об их цепях. Им нужна твоя покорность, чтобы оправдать свою слабость, нуждающуюся в бесконечном подтверждении силы.

Но ты уже знаешь правду. Ты видела, как попытка быть “удобной” ломает крылья. Видела, как доверие становится клеткой, если отдавать его тем, кто не понимает твоей силы. Тебя пытались сделать послушной, но ты – не их отражение. Ты больше, чем их страхи, и глубже, чем их понимание.

Твоя свобода – это не то, что можно отнять. Это то, что ты выбираешь каждый раз, когда разбиваешь их цепи.

– Она не верит в любовь. Она видит только тьму, и она любит её, потому что не может любить ничего подвижного, поборница падших ангелов. Но разве красота света не стоит риска? Разве целый мир не создаётся в момент соединения? Ты можешь любить и быть собой. Ты можешь открыться и не потерять свою свободу. Слушай своё сердце. Знает ли оно мост между светом и тенью?

И Лилия стояла между ними. Одна зовёт её в безмолвие, где только ветер и звёзды. Другая протягивает руку, уводя Лилию в тихий сад, где цветут красные розы среди азалий. Их спор звучит в ней каждый день. Иногда она идёт за одной, иногда за другой. Но однажды, может быть…

Будильник зазвонил в 5:14, и Лилия от злости и усталости досадно застонала. Какой же ужасный вторник! И ещё этот сон…

***

В другой квартире уже никого не было, и только мятые простыни ломали идеальность интерьера.

– Я так устал, что не очень хочу просыпаться, – сказал Роман, и его голос звучал глухо, но с каким-то надрывом, будто слова вырывались из запретной глубины, куда он долго не позволял себе заглянуть. – Каждый день я открываю глаза, чтобы снова шагнуть на землю, которая не даёт ничего, ничего, я даже не знаю, кто я такой и чего я хочу.

Роман как-то истерично выдохнул.

Он поднял взгляд, устремив его куда-то вдаль, туда, где за окнами таял снег, словно и не собирался оставаться.

– Старый друг? – он усмехнулся горько, почти презрительно. – Или это буду я? Я так устал. Труд ради труда, жизнь ради жизни, деньги ради денег. Каждый день – как подъём по лестнице, у которой нет конца. И всё же я поднимаюсь, как этакий НПС, держусь за эти холодные камни, скользкие от пота. Почему? Я не знаю.

Роман потёр лоб, словно хотел вытеснить эти мысли, но они только крепче вцепились в него.

– Это как идти в одиночестве через лес, где нет дороги. Каждый шаг – новое страдание, а за каждым поворотом только новые круги. Круги, которые сужаются. Я слышу голоса, но они не зовут меня. Они шепчут: “Оставайся здесь. Ты уже здесь.” Но я всё равно иду, понимаешь? Иду, как будто мне ещё есть куда идти. Живу, как будто…

Он резко встал и провёл рукой по столу, как будто пытался сбросить с него невидимую пыль. На эйрвотчах отразилось время: 11:22. Черт, так долго спал…

– Может, моя жизнь и есть мой ад. И я уже не прошу выхода. Я даже не прошу смысла. Я прошу только покоя. Однажды я закрою глаза, и пусть это будет всё. Пусть не будет утреннего света. Пусть не будет больше ни труда, ни боли, ни лестницы, по которой я поднимаюсь в никуда. Я приму эту вечную тьму, если она даст мне хотя бы минуту принимающей тишины.

Его голос дрогнул, но он не замолчал, словно слова были единственным, что ещё держало его на этом свете.

– Я устал быть тем, кто несёт, но не знает, что. Тем, кто ищет, но не находит. И если там, в конце, есть хоть что-то… Я не уверен, что я этого заслуживаю. Но я пойду дальше, потому что… потому что ничего мне больше ничего не осталось. И мама.

Телефон завибрировал.

Он лежал на столе, и Роман машинально протянул руку, подумав, что это сообщение по работе. Но экран высветил напоминание: “Журналинг: 15 минут на свободное письмо”.

Он опустил телефон обратно на стол, не разблокировав его, и какое-то мгновение просто сидел, глядя в экран, пока он не погас.

Записывать в журнал он не хотел. Честно говоря, он давно перестал понимать, зачем это делает. Всё равно каждую неделю он рассказывал всё это своей психотерапевтке, и этого, казалось, хватало. Или не хватало. Он уже и сам не был уверен.

Он пошёл на терапию, как и многие сейчас. Потому что это было “правильно”. Потому что кто-то сказал, что надо всем. Третий год он усердно посещал сессии, хотя давно перестал надеяться.

Что это может изменить, кроме количества тех навязчивых мыслей?

Каждый раз он сидел в удобном кресле, говорил о своей работе, о своей усталости, о том, что в нём что-то сломано, но ни разу не почувствовал. Ничего не почувствовал.

Его терапевтка смотрела на него с неизменной мягкой улыбкой и кивала, как будто где-то в её записях уже был готов ответ на всё, что он мог ей сказать. И рецепт, от которого он отказывался.

Друг его, Марк, однажды посоветовал сменить терапевта, сказав: “Ты просто не нашёл своего или, может, не прикипел?.” Роман менял. Двух, трёх. Все они были разными, но в своём непринятии – одинаковыми. Никто из них не мог ответить на главный вопрос: что именно нужно исправить, чтобы эта бесконечная усталость наконец исчезла, но только не менять того образа жизни, что он ведет сейчас? Без тех дурацких таблеток, без бесконечного переделывания себя? Ему некогда, нужно было зарабатывать, карабкаться по той лестнице, по которой он не мог не карабкаться.

Вот и платил он им, чтобы они его просто послушали, чтобы на часок, но послушали.

Он снова взглянул на телефон, который уже безмолвно лежал на столе. В этот момент ему стало особенно… как? Ничего он не и почувствовал.

Телефон снова завибрировал, на этот раз – звонок с незнакомого номера. Поздно, не будет брать.

Или? Хорошо.

– Алло?

– Роман?..

– Да, я.

– Сможете приехать?

## Февраль

И Роман приехал.

Его страна, его страна!

Власть… Ах, как она прекрасно знает человеческую душу, как она изучила её, словно анатом, режущий живую плоть, но не чувствующий ничего. Власть всегда была искусной лгуньей, способной заглянуть в сердце человека и увидеть там всё: его страх, его надежду, его слабость. Она говорит: «Испугался? Не бойся. Ты устал, ты измучен? Отдай мне свою свободу, и я дам тебе покой». И человек отдаёт – не сразу, но постепенно, шаг за шагом. Власть не требует всего сразу, нет, она терпелива. Сначала она дарит защиту, потом предлагает порядок, а затем медленно, почти ласково, превращает этот порядок в цепи, и ты уже не можешь от них отказаться.

Но разве это её вина? Или вина того человека, что ей покорился? Власть – лишь гладь океана, в которой человек не видит самого себя, потому что даже самый тихий океан всегда бунтует. Он жаждет свободы, но боится её до дрожи, потому что свобода – это хаос, это неизвестность, это вечное искание. Человек бежит от свободы, как ребёнок, который бежит до кровати с закрытыми глазами, и в своей беготне он всегда возвращается к тому, кто обещает ему безопасность.

Они знают это. Они знают, что человек, чтобы жить спокойно, готов поклониться чему угодно – президенту, закону, идее.

И как же тонко они играют, эти властители! Они говорят народу: «Вы – соль земли, вы – свет мира, без вас ничего не будет: ни демократии, ни свободы». И народ верит, народ гордится, хотя его место – у блевотного подножия трона. Им бросают малые подачки, каплю власти, чтобы одни чувствовали себя чуть выше других, чуть особеннее. Подачками народ разделён, чтобы он никогда не объединился, чтобы он смотрел вниз или в сторону, но не вверх.

А народ? Что народ? Он терпелив, он страдальчески смирён, но не потому, что он туп, хотя он иногда действительно просто туп, как ребёнок, воспитанный айпадом.

Нет, в народе есть мудрость, та самая глубокая, как покосивший крест в сбагренной кровью земле. Но его душа – это душа, привыкшая к кандалам. Он жалуется на них, он проклинает их, но стоит ему сбросить их, как он начинает скучать. Это та самая душа, о которой я пишу: человек не боится свободы, потому что боятся неисследованного – не страх, а заповедь. Он в ней жаждет тепла, жаждет прикосновения, жаждет, чтобы ему сказали, что он не один, что он… такой. Но всегда он находит. В этом он обретает силу… и травмируется.

Но вот толпа – эта страшная, неукротимая сила. Она долго спит, терпит, сгибается под гнётом, но когда приходит миг, она встаёт, как лавина. Толпа не думает, вместо этого она кричит. Она жаждет справедливости, но сама не очень-то знает, что это значит. Она рвёт, ломает, разрушает – и тут же ищет нового кумира, нового царя. Толпа не терпит пустоты, она заполняет её первым, кто сумеет навешать лапши ей на уши.

И власть знает это. Власть боится толпы, но знает её слабость: она не умеет стоять долго. Толпа сгорает, как огонь на пятом бревне, вспыхивает, греет и исчезает, оставляя лишь пепел. А затем всё начинается снова.

Человек… человек всегда будет метаться между своей жаждой свободы и своей жаждой к покою. И это метание никогда не кончится, потому что в нём – суть человеческой души. Разве не писали как-то, что человек должен поклоняться чему-то большему? И он поклоняется – либо власти, либо инфлюенсерам, либо богу, либо самому себе. И в этом поклонении он ищет не правду, нет – он ищет утешение своей человечности.

***

Роман свернул на протоптанную в снеге тропинку, продолжавшуюся после тротуара.

Казалось, всё привыкло к себе: лица, речи, и даже сама ложь стали чем-то привычным, обыденным, как вся зимняя слякоть на дорогах. Сильные давили слабых – не ради цели, а просто потому, что надо и потому что могли. А слабые отвечали, как умели: злобой, завистью, жалкими, очень жалкими проклятиями в тени, но в открытую – слепой ненавистью или почти что рабским поклоном. В этом был какой-то страшный порядок, будто всё это укоренилось, как будто корни и правда тянулись куда-то глубоко.

Молодые рвались прочь, не потому, что знали, куда идти, а просто потому, что оставаться здесь значило жить в этой глухой, нескончаемой тяжести. Они не мечтали о великих переменах, нет, в этот раз они просто хотели воздуха. Свободу они не видели на пресловутых обломках, к которым можно стремиться; для них она была скорее как чёрная дыра с её неизвестностью, но воспетая в лентах и радиочартах.

Взрослые поколения смотрели на всё это молча. Они помнили – всё это было уже раньше, и ещё раньше, и ещё, и ещё… и ещё. Их тупость и мудрость, кажется, заключались в бессильном безразличии, как будто они уже научились жить и не замечать никакого запаха, а эпидемии им в этом только помогли. «Пройдёт, – думали они, – всё пройдёт. Будет лучше». И в этом круге была какая-то жуткая, но почти утешающая закономерность.

А тишина эта… Она была особенной. Не той тишиной, что даёт покой, а той, что задерживает дыхание перед тяжёлым столичным ливнем в июне. Люди боялись её, хотя и не понимали почему. Она копилась в пустых взглядах, в разговорах, которые обрывались на полуслове, в ощущении, что всё, к чему привыкли, вот-вот сдвинется с места, и никто не знал, куда это сдвинется, но знали, что сдвинется и вроде бы как к лучшему.

Кто-то говорил, что народ спит, но это был не сон. Даже приезжие подмечали заторможенность местных жителей. Это было странное оцепенение, будто каждый боялся пошевелиться, чтобы не оказаться тем, кого увидят. Все знали, что это не очень нормально, но никто не знал, что делать. И эта неопределённость – хуже страха, хуже боли. Она сжирала людей изнутри, и в этом было бессильное безразличие, что хуже смерти.

И вот эта тяжёлая жизнь продолжалась, будто в ней уже не было ничего живого.

Но разве можно убить до конца жизнь? Она прячется, тлеет, выжидает, пока не найдётся сил вдохнуть её обратно. Потому что даже в самом гнилом, задушенном обществе всегда найдётся тот, кто скажет: «Хватит!» И тогда тишина, эта страшная, давящая тишина, взорвётся, и дай Бог, чтобы и народу, и элите хватило ума с ней справиться.

Редко какому народу и редко какой элите хватает; рано или поздно… праздность и баранья тупость приводят за собой палача.

Но вопрос не в этом. Вопрос в том, готов ли человек встретить этот момент, не испугавшись снова. Готов ли он перестать бояться своей силы, ограненной ответственностью. Потому что если нет, то всё это – и ложь, и никакая не свобода; тяжесть и слабость – всё вернётся.

Снова и снова. Потому-то народ оказывается по-бараньи туп и зарезан, а элита – уродски праздна и слаба: одна сторона не живёт, другая – не видит значимости жить.

Но разве это неизбежно? Разве всё это не можно преодолеть? Каждый раз, когда кажется, что ничего не изменится, человек забывает: не облегчить ему тяжести, кроме него, того, кто её носит.

Но зачем ему, если есть другие?

А зачем другим снимать, если тяжесть эту можно покрасить в зелёный и положить себе в карман?

Да-да, зачем, если есть другие? Разве не проще смотреть, как кто-то другой берёт этот груз, как чья-то спина ломается под тяжестью, как кто-то, молча или с проклятиями, несёт? Зачем ему самому, если можно остаться в стороне? Спросить себя об этом – значит заглянуть в самую тёмную глубину своей души.

И ведь человек часто не равнодушен, нет. Он смотрит, и в сердце у него скребёт что-то болезненное, липкое. Это стыд. Но не стыд за другого, а стыд за себя. Он знает, что мог бы помочь, мог бы разделить эту ношу, но вместо этого стоит, глядит. И этот стыд становится невыносимым. А когда стыд становится слишком тяжёлым, человек отталкивает его. Он находит себе оправдания: «Это не моя вина», «Это его судьба», «Так устроен мир».

Почему стыд так невыносим? Потому что он бьёт в самое слабое и обманчиво устойчивое место: в представление человека о себе. Он хочет видеть себя добрым и справедливым. Но когда он сталкивается с чем-то, что требует от него жертвы, усилия, он начинает понимать: он боится. Боится быть слабым. Боится, что, протянув руку, он сам окажется на месте того, кто несёт. Боится, что, взяв груз, уже не сможет его отпустить.

И этот страх обнажает правду, от которой он бежит. Что если он не тот, за кого себя принимает? Что если он не такой смелый, не такой добрый, как хотелось бы? Тогда стыд становится не просто болью, а угрозой. И чтобы её избежать, человек отворачивается, осуждает несущего: «Это он сам виноват, это он слабый». Так легче.

Легче, чем признать, что в этом зеркале – ты.

Другие? Да, другие тоже не снимают этот груз. Потому что снять его – значит принять вину. А кому захочется разбирать свою душу, выворачивать её наизнанку, признаваться, что ты сам участвовал в создании этого тяжёлого камня? Человек боится, что тот тяжёлый груз в двести фунтов пробудит что-то и в нём. Что, неся его, он поймёт: внутри него нет той силы, о которой он мечтал.

Но самое страшное – это не просто тяжесть. Это то, что груз требует соединения. Его нельзя нести в одиночку. Снять его – значит стать рядом, значит выйти из своей маленькой скорлупы, отказаться от комфорта своей закрытой жизни. А для этого нужна смелость для близости и открытости. Но человек боится, боится близости. Ха-ха, пощечина Бога! Как же иронично! и как же больно за этой иронией…

И вот так и живут: одни несут, другие смотрят, третьи плачут или злословят. Потому что каждый думает, что он меньше страдает, пока его мысли заняты о грузе на плечах. И в этом стыде, в этой лжи, прячется самое большое предательство – девятый круг ада всего человечества.

Роман уехал, потому что уезжали все его ровесники. Это было не столько решением, сколько течением, которому он подчинился.

Сначала ехали самые отчаянные, затем – самые способные, а за ними уже потянулись все остальные, кто мог. Уезжали, чтобы не видеть этого серого неба, этой бессмысленной суеты, этой вражды и насилия, которые придавливали самых эмпатичных и разъедали даже самых безразличных.

Уезжали не за лучшей жизнью, а просто за жизнью.

И всё же, уже находясь там, на новой земле, он ловил себя на мысли, что всё это – такое одинаковое.

Здесь не было грандиозных фасадов болотных и серых цветов, зато были зеркальные башни, блестящие снаружи, но такие же пустые внутри. Здесь иногда не хватало того хаоса, но был обманчивый порядок, основанный на ненависти; порядок, который угнетал своей предсказуемостью; другой хаос, затаившийся в истории.

Люди вокруг были улыбчивы, но их улыбки оставались на коже, не проникая глубже. Власть была незаметной, но всё так же всепроникающей, деньги —старыми и всемогущими, а люди с присутствием хоть капельки души – такими же уставшими.

Роман понял, что он не уехал, а просто переместился. Не сбежал, а лишь перешагнул из одной клетки в другую, постарее и поприличнее. Как паломник, который сменяет храм за храмом, но так и не находит Бога, гоняясь за куполами и сводами. Как путешественник, который шагает всё дальше, пытаясь сбежать от своего лика, найти себя, найти красоту, но все же всюду носит с собой свои лики, свою пустоту, свое уродство при красоте в отражении его глаз.

Он верил, что перемена места изменит его. Верил, что прошлое останется там, за спиной, стоит только пересечь границу. Но прошлое оказалось внутри него, оно не привязано к улице, к дому, к людям. Это не покидает. Каин строил города, чтобы забыть кровь на своих руках, но толку? Печать на его челе оставалась с ним, даже когда он смотрел в чужие лица. И Роман, как тот Каин, бежал, не понимая, что его тяжесть – не на лицах прохожих, а в самом себе.

“Безликость…” – думал он. “Кто я? Что я? Какое у меня лицо?” Но вся беда была в том, что он не хотел смотреть в это лицо. Оно казалось слишком обнажённым, слишком слабым. Чужим. Он жил и боялся смотреть в свое лицо, очень даже живое и красивое. Маска в старом городе – одна, в новом – другая, но под ней всё то же – ничего.

Не знал он себя. Он ждал, что каждый новый год и новый город даст ему ответы, но тот лишь молчал. Как молчит всегда новое место, пока ты не вложишь в него смысл. Но смысла не было. Он был уверен, что перемены приходят извне, что причина его бед – обстоятельства, люди, стены, которые давили на него. Но разве стены давят? Разве улицы осуждают? Давил он сам, осуждал он сам. Его палач ходил за ним по пятам.

Как говорил кто-то, из страха люди строят города, но страх остаётся. Ты – это ещё и то, что ты не хочешь видеть, что ты отвергаешь в себе. Оно преследует тебя, пока ты не обернёшься и не взглянешь.

Но разве Роман был готов к этому? В его культуре оборачиваться было дурной приметой. Ему легче было смотреть на других, искать их взгляда, их одобрения, лишь бы не видеть себя. А кто бы его винил?

Неужели Роману не хотелось бы, чтобы его держали в объятиях несколько часов или даже дней, пожалуйста, месяцев; настоящих объятиях, чтобы он увидел свое отражение в любящих глазах? Чтобы ему стало немножечко тепло, потому что он устал согреваться под горячим душем?

Он чувствовал, что новая жизнь должна начаться или что прежняя должна наконец добить его. Словно стоит он у реки, а вода не несёт его, потому что шагнуть он не решается. Один бывший узник говорил, что человеку нужен не комфорт, а смысл. Но смысл… смысл ведь рождается не в новом городе, не в новой роли. Он рождается там, где ты решаешь откопать себя таким, каким ты был, есть, даже хочешь быть. Роман был бы уже готов смотреть в лицо своей боли, своему страху, так хотел, как будто непременно нужно было чихнуть, но не получалось.

И вот он купил квартиру в этом новом месте, и тишина там была такая, что казалось, она давит. Ему вдруг стало ясно: ни расстояния, ни чужие лица, ни новые стены не избавят его от самого себя.

А разве это плохо?

Эмигранты – счастливые люди.

Оставшиеся – несчастные люди

Эмигранты – несчастные люди.

Оставшиеся – счастливые люди.

Просто люди.

Вот так просто, не правда ли, господа страдающие, господа осуждающие, господа-любители всего готового, маркированного, из-под лавки?

Скрип снега раздался в глубине его души.

Из гроба на Романа смотрело лицо матери. Всё такое же холодное, как и при жизни, неподвижное, расплывшийся мрамор.

Её смерть ничего не меняла. Она и при жизни была для него тенью, призраком, который всегда висел над ним и приценивался.

Мать никогда не хотела его – ни как ребёнка, ни как продолжения её любви. Но ей всё же понравилась сама идея материнства, её притягательная святость и жертвенность. Ей нравилось быть матерью так же, как художнику нравится быть признанным мастером, или как скульптору нравится результат его работы.

Роман так и помнил, как она смотрела на него – не как на сына, а как на сырой кусок материала, из которого нужно вылепить что-то великое. Она хотела быть идеальной матерью, лучшей, чем её собственная, может быть, лучшей, чем любая другая мать.

И для этого она строгала его, как сейчас где-то строгают черный камень для её только что выкопанной могилы. Роман всегда ощущал её холодные, точные прикосновения – не ласковые, а цепкие, будто он раб на тонкой изящной цепочке. Она лепила из него идеальную античную статую для выставки в Музее Искусств: ровные линии, ни капли лишнего, никаких изъянов. Но внутри эта статуя была всё же полой.

Каждый её взгляд говорил о том, что он недостоин любви, если не станет… а тут как придётся.

Каждый её приказ был направлен на совершенство, которое он однажды должен был достичь. А её молчание, то самое молчание, которое она так часто выбирала, мучило его острее любого слова.

И теперь, когда она лежала в гробу, её лицо, бледное и застывшее, казалось ему всё тем же.

Не лицо матери, не лицо любящего человека, а лицо творца, который смотрит на свой труд, оценивая, удалась ли скульптура. А Роман знал: для неё он никогда не был идеален. Никогда не был завершённым. И, может быть, именно поэтому он так и не смог почувствовать себя ни чем иным, кроме статуи.

Он горько заплакал, когда священник начал отпевание. Слёзы, которых он ждал годами, были не о ней, а о себе. Он так жалел, что больше не любил её, как любил в детстве. Тогда, когда её холодный взгляд казался мудрым, а строгие руки – надёжной опорой. Когда он верил, что её любовь можно заслужить. Теперь он смотрел на гроб и понимал: любовь умерла в начале, и её было не вернуть, как нельзя было вернуть того мальчика, который ещё умел любить безусловно.

Кто-то похлопал его по плечу и неловко обнял. Марк.

– Ну ты это, держись… Не знаю, что и сказать.

***

Кухня утопала в мягком свете напольной лампы, отбрасывая на стены теплые, домашние, размытые тени. Свет мягко касался стола, заставленного остатками прошедших грустных дней: зарядка для телефона, опрокинутая пачка орехов, старый блокнот с неразборчивыми записями. На подоконнике стояла кружка с остатками остывшего чая, вчерашнего, наверное.

Роман сидел за столом, одной рукой лениво пролистывая уведомления на телефоне, другой – пододвигая к себе уже второй за день ноутбук. Неделя была адской: бесконечные документы, консультации с юристом, необходимость отвечать на сообщения от родственников, которые, казалось, забыли, что у него есть своя жизнь… и параллельная удаленная работа, которая его убаюкивала. Он разобрался со всем, закрыл вопросы, но усталость никуда не ушла. Ему казалось, что он сбросил с плеч груз, но внутри была только пропасть.

На столе стояла чашка со свежим крепким кофе, который он едва пригубил. Слева от неё лежали распечатанные доки, рядом – почти забытые беспроводные наушники. Всё выглядело так, будто замерло: ноутбук, открытый на полуслове; недоеденные орехи; телефон, погасший после очередного беззвучного уведомления.

Роман вздохнул. Ему хотелось хотя бы минуту ничего не делать, просто быстро посидеть в этой кухонной тишине, где даже шум холодильника казался уводящим куда-то в «давно». Но пришёл Марк, который обещал зайти ещё вчера.

Марк был женат, и у него вот-вот должен был родиться сын. Времени было мало, но Роман был рад и этому.

– У тебя ведь времени совсем нет, – заметил Роман, крутя в руках ложку.

– Да, в обрез, – коротко ответил Марк и пригубил свой кофе. – Знаешь, бывает, день заканчивается, и ты вдруг понимаешь, что всё ещё в середине списка.

– Как ты это всё вытягиваешь? – Роман прищурился.

– Смешно, но уже не я. Всё София. Я просто бегаю и пытаюсь не развалить то, что она держит одной рукой. – Марк усмехнулся и покачал головой. – Это как будто ты стоишь на краю чего-то огромного. Радостного, но огромного.

– Сын… – протянул Роман задумчиво. – Сложно представить, если честно. Тебя в роли отца.

– А я себя и подавно не представляю, – Марк улыбнулся. – Но знаешь, странное дело. Ты думаешь, что не готов, а потом вдруг понимаешь, что всё встаёт на место. Не сразу, конечно, но как будто внутри тебя включается что-то… то?

Роман молчал, задумчиво постукивая пальцами по кружке.

– Ты рад, что выбрал это? Всё это? – спросил он наконец.

– Рад, – без колебаний ответил Марк. – Но не в том смысле, как ты думаешь. Это… как будто ты наконец понимаешь, зачем всё это вообще. Жизнь, работа, универы, все эти дурацкие суды.

Роман усмехнулся.

– Ты стал как все, Марк. Работа, семья, обязательства.

– Может, и так, – согласился Марк, пожав плечами. – Но если честно, мне этого хватает. Не знаю, поймёшь ты или нет, но я больше не бегаю за чем-то непонятным. У меня есть точка, и я держусь за неё.

– Наверное, это хорошо, – протянул Роман, чуть поморщившись.

– А ты? – Марк посмотрел на него внимательнее. – Ты чего ищешь?

– Ты вообще думаешь, любовь существует? – прямо спросил Роман, разглядывая своё отражение в чашке кофе.

– Существует, – ответил Марк, даже не подняв головы. – Люди всю жизнь за неё борются.

– Ага, борются. За что? – Роман откинулся на спинку стула. – Это ведь всё сделка: “Я дам тебе то, что ты хочешь, а ты мне”. Ты юрист, разве не так?

– Ну, если ты смотришь на это так, то да, – усмехнулся Марк. – Но ты же знаешь, что не всё так, как у нас в работе. Люди иногда и правда хотят чего-то настоящего, того, во что они всецело верят.

– Настоящего? – Роман поднял брови. – Люди хотят власти. Даже в отношениях. Они не хотят видеть, они хотят управлять. Любовь – это инструмент. Всё остальное – красивые слова, которые пишут эти блоггеры да писатели, чтобы их читали наивные малолетки и созависимые ladies.

– Ты говоришь так, как будто никогда не любил, – заметил Марк.

– Я и не любил, – резко ответил Роман. – А зачем? В итоге ты либо теряешь себя, либо начинаешь ждать чего-то взамен. Всё это… неудобно.

– А ты не думаешь, что дело в тебе? – Марк поднял взгляд. – Может, ты не любишь, потому что не умеешь?

– Умею. Наверное. Да, просто не вижу смысла, – отмахнулся Роман. – Я знаю, чего я хочу, и всегда это получаю. Любовь для меня – это как игра. Я вхожу и ухожу. В этом честность. А все эти “вместе навсегда” – это для тех, кто боится быть один.

Марк выдавил улыбку.

– По-моему, ты идиот. Всё у тебя про контроль. Но разве люди не больше, чем это?

– Нет, ты. Люди – это только то, что они показывают, – усмехнулся и отрезал Роман. – Никто не показывает свою правду. Все прячутся. Любовь – это просто способ кого-то привязать, сделать зависимым.

Марк вздохнул.

– Любви для тебя, похоже, нет.

– Может, и нет, – усмехнулся Роман. – Это как и политика. Каждый просто хочет больше, чем у него есть. А кто говорит, что это не так, просто лжёт.

– Знаешь, – Марк задумчиво посмотрел в окно, – ты прав. Любовь и вправду бывает как политика. Но даже в политике иногда есть честные люди. Люди, которые не боятся показать себя и вести за собой. Тебя это не впечатляет?

– Нет, – отрезал Роман. – Я просто знаю, что такие всегда проигрывают или даже погибают. А я не люблю проигрывать.

– Сигма?

– Сигма.

Друзья улыбнулись друг другу и решили сменить тему.

Марк и Роман знали друг друга уже больше десяти лет. Их дружба была странной, но крепкой, как старый деревенский мост, который держится на износившихся, но всё ещё прочных мховых деревяшках. Они встретились в университете – Марк изучал право, Роман – инженерию. Они никогда не понимали взглядов друг друга: Марк казался Роману слишком душным, порой даже занудным снобом, а Роман для Марка был слишком циничным, прагматичным и импульсивным. Но эта разность и сделала их друзьями. Роман любил спорить, а Марк слушал его с интересом, иногда вставляя вопросы, которые заставляли Романа искать ещё более хитрые аргументы.

Именно Роман познакомил Марка с Софией – совершенно случайно, как он сам потом шутил, «по ошибке».

Это было на одном из сборищ, которые Роман иногда устраивал в своей квартире. Марк тогда не любил такие собрания, слишком много людей, слишком много шума. Но Роман настоял:

– Хватит сидеть дома. Тебе нужно расслабиться. Кто знает, может, ты наконец встретишь кого-то интересного.

– У тебя? – саркастически уточнил Марк. – Что, альтушки, мамкины политики и нёрды? Спасибо, я пас.

Но всё-таки он пришёл. Когда Марк вошёл, в комнате уже шумела компания: кто-то смеялся, кто-то курил на балконе, кто-то сидел за компом с открытым Ютубом. Роман был в центре всего этого, как всегда, с бокалом в руке, заводил разговоры, шутил, жестикулировал, притягивал к себе внимание.

– Марк! – громко воскликнул Роман, увидев его. – Знаете, этот человек может вытащить всех вас из тюрьмы в будущем!

– Спасибо за рекламу, – сухо ответил Марк, разглядывая комнату.

И тут он увидел её. Она сидела в углу на подоконнике, чуть улыбаясь и слушая чей-то рассказ. Её светлый шарф был небрежно наброшен на оголенные плечи, и она выглядела так, словно находилась совсем в другом месте.

– Это кто? – спросил Марк, кивнув в её сторону.

Роман обернулся.

– София? О, это подруга моей подруги. Учится на художника, вроде. Местная типа, немного того. Понравилась?

– Нет, – быстро ответил Марк, отводя взгляд.

Но Роман уже направился к ней, громко окликая:

– София, иди сюда! Познакомься с Марком, он тоже вечно всё анализирует. Может, он даже тебя разберёт! Но он очень плохо рисует.

Марк почувствовал, как неловкость расползается по его щекам и шее, и чуть было не ушёл, но было поздно.

– Привет, – сказала София, подходя к нему. Её голос был тихим, но каким-то уверенным, будто она знала, что не нужно никого ни в чём убеждать.

– Привет, – выдавил Марк.

Роман усмехнулся, похлопал друга по плечу и удалился к другой группе, оставив их вдвоём.

Сначала разговор шёл неловко: Марк пытался объяснить, чем он занимается, а София слушала, задавая странные, неожиданные вопросы. Но чем дольше они разговаривали, тем легче становилось. В какой-то момент София наклонилась к нему и сказала:

– Знаешь, ты не похож на человека, который любит шумные вечеринки.

– Ты тоже, – улыбнулся Марк.

– Тогда почему мы здесь?

– Потому что есть один человек, который не умеет принимать “нет”.

Они оба рассмеялись. Это был тот редкий момент, когда всё становилось просто.

Роман потом сказал, что этот разговор стоил ему недели насмешек:

– Ты тогда ещё умудрился обсудить с ней регуляцию арт-рынка! Что только не скажешь, чтобы провести время с девушкой.

Но ему всё же нравилось думать, что он в чём-то поспособствовал. Хотя, по правде говоря, это не он их познакомил. Это их что-то сразу притянуло друг к другу. Роман просто случайно оказался рядом, когда это случилось.

И оттого ему было почему-то грустно. И ещё оттого, что любить он и вправду не умел.

МАРТ

Роман вернулся поздно вечером. Соседка Лилия, как назло, оказалась у подъезда именно в этот момент. Она шла домой после позднего рабочего дня, глубже утянув шарф, чтобы защититься от последнего в этом году колючего ветра, и вдруг заметила Романа. Он стоял у двери, опершись плечом на стену, с элегантной дорожной сумкой в руке. В свете фонаря его лицо казалось усталым, но всё таким же спокойным и собранным, каким она уже привыкла его видеть.

– Ты вернулся? – невольно вырвалось у неё, когда она подошла ближе.

Роман поднял взгляд, словно удивлён её вопросу, но его голос прозвучал, как всегда, ровно:

– Ага.

– Где ты был, если не секрет? – спросила она, притворяясь, будто спрашивает мимоходом, но её голос всё же дрогнул в любопытстве.

– На похоронах, – коротко ответил он и вдруг захотел смутить. – У мамы.

Её охватила растерянность. Она не ожидала такого ответа. Всё это время она представляла, что он тогда уехал… куда-то – возможно, с той смеющейся девушкой. Мысли об этом мучили её всю неделю, и она не могла избавиться от них, но реальность сбила её с толку.

– Прости… – тихо сказала она. – Я не знала.

Роман кивнул, глядя на неё пристально, но не сказал ничего.

– Ты давно уехал? – спросила она, чтобы заполнить паузу.

– Месяц. Вернулся только что, работал удаленно, – он чуть приподнял сумку, словно это объясняло его невнятный вид. – Было много всего.

– Сложно? – Она хотела добавить что-то ещё, но замолчала, чувствуя, что наступает на чужую территорию.

– Это не важно, – сказал он, устало отмахнувшись. – Всё уже прошло.

Он открыл дверь подъезда, шагнул внутрь, но Лилия почему-то замерла на пороге, словно не могла заставить себя двигаться. Холодный воздух ударял в лицо, но она не чувствовала его. Её охватило странное, почти пугающее ощущение: эта встреча, этот разговор, его взгляд, его голос – всё знакомое, всё это вытянуло наружу чувства, которые она так упорно старалась подавить, скрыть даже от самой себя.

Роман… Она заинтересовалась им сразу, ещё в тот момент, когда увидела его впервые. Это было неправильно. Слишком быстро, слишком сильно – определенно красный флаг. В нём было что-то, что цепляло её, что заставляло смотреть дольше, чем следовало, думать о нём больше, чем нужно. Он был таким, каким она всегда представляла мужчину, которого искала: умный, как будто бы чему-то верный, спокойный. Холодный. Да, и холодный тоже, и именно эта холодность завораживала её, потому что сама была такой.

Она назвала его “идеальным красным флагом” про себя, не без иронии, но знала, что это не шутка. Его отстранённость, его безупречная сдержанность – всё это заставляло её немного вспоминать прошлое, бывших, которые когда-то тоже казались ей сильными. И умными. Потому, что стремились быть не такими, как все – умелыми манипуляторами, обожающими играть на её страхах и чувствах.

Её трясло от этих воспоминаний. Она думала, что давно их пережила, что закрыла эту главу навсегда. Но Роман словно открыл дверь в ту же боль, в ту же уязвимость, о которых она поклялась больше не вспоминать и не проходить.

Она видела в нём нечто похожее на того, кто её когда-то ломал. То же умение говорить так, чтобы ты сам не заметил, как соглашаешься. Та же сила, которая одновременно манила и пугала. Но Роман не пытался казаться лучше, чем он есть. И, возможно, это её и тянуло. Потому что, несмотря на свой страх, Лилия чувствовала, что могла бы снова комфортно потерять себя рядом с таким человеком.

Она сделала шаг вперёд, вошла в подъезд, дверь захлопнулась за ней с лёгким щелчком. Роман стоял у лестницы, бросив на неё короткий взгляд, небрежный, но внимательный.

“Я знаю, что я не очень готова, если попытаюсь… с ним,” – подумала она. Но, возможно, именно это чувство и заставляло её двигаться дальше – ей было интересно попробовать.

Он остановился в дверях, бросив на неё короткий взгляд.

– Заходите? – спросил он, не зная, зачем перешел на формальности.

Она кивнула, заставив себя сделать шаг вперёд. Ей казалось, что рядом с ним она играла в привычную игру, но уже с новыми интерфейсами и правилами.

Роман придержал дверь, пропуская Лилию внутрь. Звук её шагов слегка нарушал звенящую пустоту подъезда. Когда они зашли в лифт, он вдруг прервал молчание.

– Завтра ты чем-нибудь занята? – спросил он, обернувшись к ней.

Лилия замерла, застигнутая врасплох.

– Завтра? Завтра среда? – она нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду. – Нет помню, но я работаю. А что?

– Завтрак, – коротко сказал он. – У меня дома или где-нибудь на нейтральной территории. Раз уж завтра национальный выходной.

Она моргнула. Точно, она завтра не работает… Но он сказал это так, будто между ними уже была какая-то договорённость, хотя они едва общались.

– Завтрак? – переспросила она, и её голос слегка пошел вверх.

– Да, – кивнул он, слегка приподняв уголки губ в неуверенной улыбке. – Почему бы и нет?

Лилия заметила, что он тоже кажется удивлённым своими словам, будто эта идея пришла к нему совершенно неожиданно, прямо в момент, когда он её озвучил. Она не сразу ответила, но в конце концов кивнула:

– Хорошо.

– В десять у меня? – спросил он и, получив кивок, повернулся и прошел к своей двери.

Она же начала открывать свою, глядя ему вслед.

Роман, войдя в квартиру, встал у своей двери и на мгновение застыл. Он не понимал, зачем вообще это сказал. Завтрак? У него дома? Он и сам был в шоке от своей непонятной инициативы. Обычно он избегал приглашений на завтрак, он не считал завтрак хорошим временем для подобного, но сейчас всё вышло как-то само собой, словно слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать.

“Зачем я это сделал?” – подумал он, открывая дверь своей квартиры.

Роман вошёл, бросил сумку на пол и огляделся. Квартира встретила его тишиной, которую он обычно ценил, но сейчас она почему-то казалась ему слишком громкой. Он прошёл на кухню, открыл холодильник, машинально проверяя, есть ли там вообще что-то, из чего можно сделать завтрашний завтрак, но конечно, не было, ведь он уезжал.

Он хмыкнул, закрывая дверцу. Это было необъяснимо. Может, он просто устал от того, что было в его жизни. Или дело в её взгляде. Он не знал. И всё-таки завтрак уже был назначен, а значит, его надо было организовать.

***

Лилия закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и тяжело вздохнула. То, что Роман пригласил её на at-home завтрак, а не на какой-нибудь ужин с вином и двусмысленными намёками, было неожиданным. Нет, не просто неожиданным – странным, нелогичным. Но ей всё равно было приятно. Приятно до такой степени, что она почувствовала себя… глупо.

“Какая жалость, какая же я…”, – подумала она, проходя на кухню, моя руки и ставя чайник. – “Как низко для женщины в наше время радоваться какому-то минимальному вниманию мужчины. Это даже унизительно”.

Надо написать об этом.

Она сняла пальто, бросила его на стул и уселась за стол, глядя в пустоту экрана.

“Конечно, это всё имеет какой-то подтекст. Мужчины ведь в целом… подозрительные и недоверчивые. Они не верят женщинам, как будто за каждым нашим словом скрывается обман. Они делают вид, что у них всё под контролем, но на самом деле боятся слабости, боятся зависимости.

Отсюда и все эти странные игры: они держат дистанцию, но пытаются управлять, чтобы оставаться в безопасности. И мы, женщины, что мы делаем? Мы реагируем на это. Мы отвечаем своим страхом. Мы тоже не верим. Считаем, что за их вниманием – угроза, за их словами – ложь. Это замкнутый круг”.

Она провела пальцем по столу, задумавшись. Роман был… другим. Ну, как обычно бывает.

Но по крайней мере, ей так искренне казалось. Он выглядел так, как будто бы не очень-то хотел впечатлить её. Но разве это не тоже часть той самой игры? Он не доверяет, он не может быть заинтересованным. Это чувствовалось в каждом его взгляде, в каждом слове. И она, в свою очередь, не могла бы никогда доверять ему полностью.

Лилия потянулась за ноутбуком. Мысли хлынули потоком, и ей нужно было их записать. Открыв документ, она начала новую главу для своей героини.

“Она боялась мужчин. Не потому, что это было ей незнакомо, а потому, что каждая мысль об этом пробуждала в ней ненависть – не к тому, кто ударит и предаст, а к себе самой. Ей казалось, что страх делает её уязвимой, превращает в жертву. А самое страшное – этот страх заставлял её видеть угрозу там, где её могло и не быть. Она ловила себя на том, что подозревает, что выискивает ложь даже в самых простых словах. А в ответ на это он смотрел на неё, как на врага. Это всегда было взаимно: он не верил, и она не могла поверить ему”.

Лилия остановилась, задумалась, а потом продолжила:

“Что разрушало доверие больше – сама боль или сам страх её? Она не знала. Она видела в нём каждое слово, каждое действие как скрытый знак: “Я могу предать и даже отвергнуть тебя”. И ей казалось, что этот страх никогда не исчезнет. Даже если он был бы самым честным человеком на свете, в её голове всегда жил голос, который говорил: “Не верь”. И она знала, что он слышал то же самое. Он видел в ней не женщину, а угрозу – человека, который может обмануть, подвести, уйти. Они жили в этом взаимном недоверии, которое разъедало всё вокруг, а после они искали новых, кому также нельзя было доверять. Но все притворялись, что будто бы доверяют…”.

Лилия замерла, уставившись на экран. Мысли о её героине вдруг стали слишком личными. Лилия закрыла ноутбук и прижала ладони к лицу.

“Это просто текст”, – убеждала она себя. Но почему тогда это ощущалось так, будто она выворачивает наизнанку свою собственную внутренность? Как будто её страх был не вымышленным, а реальным, и этот круг недоверия – её собственная тюрьма.

Она посмотрела на свою страну из окна теплой квартиры.

“Я живу здесь.

Всю жизнь.

Знаю улицы,

знаю тени на стенах,

знаю каждый шаг,

знаю их,

но… не своё.

Я делаю всё правильно.

Работаю.

Живу.

Дышу.

Но зачем?

Вокруг говорят: война, кризис, цены.

Все бегут, а я только стою.

Люди рядом.

Близко.

Но далеко.

Улыбки через стекло.

“Не трогай меня.

Не подходи”.

И я, как они.

Жара.

Давит, обжигает.

Или дождь.

Бьёт, смывает.

Как будто страна кричит:

“Сотрите меня. Начните заново”.

А внутри гул, летний навоз.

Постоянный.

“Не так.

Что-то не так”.

Я смотрю.

Красота, культура, время.

И Жизель Пелико.”

Лилия никогда не уезжала. Но хотелось.

***

На следующее утро Лилия всё же постучала в дверь Романа. Она стояла в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг подумала, что, может быть, это была плохая идея. Но прежде чем она успела передумать, дверь открылась.

Роман стоял в проёме и словно не торопился её впускать, хотя его взгляд был гостеприимным. Он выглядел так, будто недавно проснулся, хотя от него веяло непривычной для утреннего времени собранностью. Едва заметная усмешка тронула его губы – лёгкая, но словно продуманная, как будто он хотел, чтобы она её заметила.

– Доброе утро? – сказал он, не слишком громко, с каким-то скрытым оттенком в голосе, будто проверял, зачем она пришла.

– Доброе утро, – ответила Лилия, чувствуя, как слегка дрогнул её голос. – Ты… ты ведь говорил про завтрак?

– Говорил, – подтвердил он.– Я не был уверен, что ты действительно зайдешь.

Он сделал шаг назад, приглашая её войти. Жест был открытым, но в нём чувствовалась какая-то проверка, как будто он ждал, что она скажет или сделает дальше.

Лилия прошла в квартиру, отметив, как всё здесь выглядело удивительно чисто и лаконично. Минимализм, холодные оттенки, идеальный порядок. Это была квартира, в которой невозможно представить хаос.

– Присаживайся, – сказал Роман, указывая на стол. – Я как раз думал, чем удивить гостью, которая появилась ни свет ни заря.

– Ты сам меня пригласил! – напомнила она, пытаясь не обращать внимания на его тон, который звучал как лёгкий укол.

– Это правда. Но ты же могла подумать, что я пошутил.

Он говорил медленно, с расстановкой, словно каждое слово проходило через фильтр. Его манеры не были откровенно нарочитыми, но Лилия заметила, что он как будто играл роль и немного… стеснялся? Нет, не фальшиво, а так, словно хотел убедить её в чём-то – и одновременно не позволить ей подойти слишком близко.

Роман включил кофемашину и, пока она гудела, подогреваясь, он обернулся к Лилии.

– Так, значит, ты всё-таки решила проверить, что из себя представляет сосед?

Его голос был лёгким, но за этой легкостью скрывалось что-то большее – словно он не столько спрашивал, сколько ждал, какую она даст реакцию, и словно ему было очень интересно.

– Почему бы и нет? Ты сам так сказал. – Лилия постаралась ответить так же легко, но её голос всё равно звучал чуть напряжённо. – Ладно, соседи должны знать друг друга хотя бы чуть. Мы потеряли чувство коммьюнити с этой урбанизацией, не так ли?

Роман подал Лилии чашку кофе, а затем сел напротив, сложив руки на столе и слегка наклонив голову, будто хотел лучше рассмотреть её.

– А ты всегда так быстро соглашаешься на такие приглашения? – спросил он, почти с интересом, но без лишнего нажима.

– Я делаю то, что хочу, – сразу ответила Лилия.

Роман наклонился чуть ближе, улыбаясь уголками губ.

– Тогда почему захотела?

Он как будто специально создавал для неё этот момент неловкости, чтобы посмотреть, как она с ним справится. Но в то же время она чувствовала, что он действительно хотел узнать её. Как будто это было не просто исследование, а искренний интерес, замешанный на его привычке к лёгкому контролю.