Татьяна Шишкина
Экономическая антропология
История возникновения и развития

© Шишкина Т. М.

© ООО «Издательство АСТ»

Введение

В книге, которую вы сейчас держите в руках, рассказывается об экономической антропологии – о том, как и почему она родилась почти сто лет назад, как внезапно стала популярной, перевернув представления о полевой работе и исследованиях племен, как оказалась втянута в борьбу двух идеологий и как, пережив полный новых надежд восход и бурную юность, столь же внезапно пошла на спад.

Экономическая антропология – исключительно приятный предмет как для изучения, так и для обсуждения. Появилась она только в начале ХХ века, а потому у нас достаточно много точных данных об условиях ее возникновения и о людях, стоявших у ее истоков. Зачастую сложно назвать точную дату рождения «большой» науки, например, экономики в целом, и куда проще определить появление конкретного направления. Так, представляет определенную сложность вопрос о том, можно ли называть Ксенофонта с его «ойкономией» или Аристотеля с «Хрематистикой» отцами-основателями экономической науки, или же они просто занимались философией, затронув некоторые вопросы, позднее ставшие предметом интересов экономической науки. Куда проще ситуация с кейнсианством, например, поскольку едва ли можно говорить о его появлении по меньшей мере до рождения самого Кейнса. С экономической антропологией вопрос и того легче – мы знаем конкретный год ее рождения, 1922-й. Но что же случилось в этом году, как и откуда вообще может появиться целое новое направление научной мысли? Попытаемся ответить на эти вопросы в первой главе.

Ясная и простая история возникновения, безупречный провенанс[1], как сказали бы любители изобразительного искусства – выгодное отличие экономической антропологии, делающее ее привлекательным объектом изучения для любого, решившего разобраться с тем, как же рождаются науки. Однако этим ее достоинства не ограничиваются.

Во-первых, читая об истории экономической антропологии, вы узнаете также и о том, как социальные и политические события влияют на академическую жизнь, которая не может и мечтать о том, чтобы спокойно существовать в высших сферах, бесконечно далеко от сиюминутных волнений и тревог нашего бренного мира. Казалось бы, экономическая антропология изучает архаические общества – что может быть дальше от социально-политических споров о рыночной экономике? Тем не менее на протяжении всего ХХ века экономическая антропология играла важную роль в работах критиков капитализма, а потом и глобализма, служа неисчерпаемым источником примеров об альтернативах капиталистической рыночной экономике. Само рождение экономической антропологии было неразрывно связано с изменениями, происходившими в колониальной системе конца XIX – начала ХХ веков, и во многом бросило вызов колониальной этике той поры.

Во-вторых, само существование экономической антропологии – своего рода чудо, так как экономика славится тем, что не любит допускать к своему предмету другие социальные науки. Как подметил нобелевский лауреат Герберт Саймон, экономика охотно экспортирует в другие науки свои знания и методы, но крайне тревожно относится к идее импортировать что-то у других. Экономическая антропология – счастливое исключение, это действительно междисциплинарная область, существующая на стыке двух наук. Если уж строгая экономическая наука решила обратить на нее свое внимание, возможно, она заинтересует и вас.

Наконец, в отличие от многих других научных работ, монографии по экономической антропологии зачастую представляют собой захватывающие дух истории о приключениях, читать о которых – сплошное удовольствие. Взять хотя бы «Аргонавтов западной части Тихого океана» Бронислава Малиновского[2] – это не только научный труд, создавший новую дисциплину и заложивший основы методологии полевой работы, но и увлекательная история о путешествиях одного, отличавшегося несколько авантюрным складом молодого ученого в Меланезии, где он одним из первых провел длительное полевое исследование. Описания природы далеких островов, опасных переходов на лодках по океану и жизни тробрианских племен у Малиновского сделают честь романам Жюля Верна, и, хотя можно возразить, что в научных работах значение формы неизменно уступает важности содержания, на мой взгляд, книга, которую читать легко и интересно, будь то научная монография или приключенческий роман, найдет свой путь к сердцу читателя быстрее и проще занудливых фолиантов.

Формальное знакомство

Прежде чем переходить к деталям, разберемся с общими определениями. Предметом экономической антропологии является изучение закономерностей организации экономической жизни и ее соотношения со всеми другими сферами жизни общества. Объектом – экономические институты и практики, а также материальные проявления культуры. Отсюда, строго говоря, и название: слово «экономическая» в нем отсылает не к экономической теории, а к экономической стороне жизни. В рамках экономической антропологии предполагается, что культура, верования, убеждения, политические принципы, этические стандарты и прочие элементы, из которых слагается жизнь общества, находят свое выражение в экономической деятельности. Представьте себе экономические практики как простой и прямой путь сквозь лабиринт сложных институциональных структур общества, пройдя по которому, можно набросать карту, которая потом позволит вернуться и внимательно изучить отдаленные уголки. Кроме того, экономические институты – это еще и очень удобный объект для изучения, поскольку у них есть материальные проявления, легко поддающиеся фиксации. В начале ХХ века, когда антропология столкнулась со стремительным исчезновением архаических сообществ под влиянием сначала колонизации, а потом и глобализации, появилась необходимость понять и записать как можно больше о жизни этих сообществ в сжатые сроки. В такой ситуации экономическая антропология, позволявшая легко, быстро и с высокой степенью точности зафиксировать материальные проявления культуры в повседневной жизни, быстро завоевала сердца многих ученых.

Косвенно на руку развитию этой междисциплинарной области сыграло и особое положение экономической теории в сонме социальных наук. Малиновский, фактически в одиночку разработавший основы методологии экономической антропологии, стремился сразу же утвердить ее как серьезную научную дисциплину и несколько отмежеваться от «кабинетной» антропологии XIX века, при всех ее достоинствах не способной похвастаться существенной опорой на полевые исследования и реальные факты. Экономическая теория на тот момент уже была негласно признана самой близкой к естественным наукам социальной дисциплиной, а естественные науки, в свою очередь, считались позитивистским идеалом научного знания. Сделав упор на экономическую сферу жизни общества и на материальную культуру, Малиновский смог вывести антропологию из тени университетских кабинетов в реальный мир.

Методологическая основа экономической антропологии состоит из трех взаимосвязанных частей: эмпирический подход, сравнительный метод и индуктивная логика. Главным источником данных с самого рождения этой дисциплины было эмпирическое наблюдение в ходе полевой работы. Приверженность экономической антропологии эмпирическому методу, иногда столь сильная, что может показаться, что исследователи намеренно избегают выдвигать предположения об общих закономерностях, во многом стала ответом на уверенность некоторых кабинетных антропологов начала ХХ века в существовании общих законов развития общества. Легко представить себе этот аспект истории антропологии как маятник, раскачивающийся между двумя крайностями: только теория или только эмпирические наблюдения. До работ Боаса, и в особенности Малиновского в 20-х годах ХХ века, маятник долгое время был оттянут в сторону теоретических изысканий. Антропологи той поры столь явно предпочитали обобщенные теоретические рассуждения, что получили прозвище «кабинетных», поскольку проводили исследования в своих кабинетах и университетских библиотеках, руководствуясь записями и дневниками путешественников, купцов и миссионеров, а также историческими источниками, подчас весьма сомнительной степени достоверности. Многие из этих ученых были приверженцами эволюционного подхода в антропологии, который представлял собой сплав из эволюционной биологии и исторического материализма и предполагал, что все общества проходят в своем развитии через примерно одни и те же стадии развития. Это означало, что, с одной стороны, в развитии обществ есть общие закономерности, поняв которые на примере одного общества, можно будет легко использовать их для анализа и понимания всех прочих. С другой стороны, что было особенно удобно для обоснования этической составляющей колониальной политики, такая эволюционистская логика выстраивала все общества в направленную прямую, от низших к высшим, причем колонизируемые страны неизменно оказывались на невыгодном конце этой линейки.

С началом эры длительной полевой работы маятник был отпущен и стремительно прилетел к другой крайности – только эмпирические исследования, – где вновь на какое-то время задержался. Главенство полевой работы означало, что выводы отныне получаются не из общих полуаксиоматических предположений, но достигаются в ходе движения от изучения частных проявлений к выявлению общих закономерностей, то есть индуктивным путем. К сожалению, этот метод, ошибочно названный Конан-Дойлем «дедукцией», имеет свои серьезные недостатки. Экономист и философ Джон Стюарт Милль в XIX в. несколько мрачно обозначил главную проблему с индуктивной логикой, заметив, что смерть других людей ничего не говорит нам о смертности конкретного герцога Веллингтона. В наши дни эта идея объясняется куда более радостной метафорой «черного лебедя», популяризованной в книге Нассима Талеба[3]. Независимо от того, ближе вам готический Милль или орнитологические сравнения Талеба, идея у них одна и та же: индуктивные наблюдения не имеют предсказательной силы. То, что вы видели сотню белых лебедей, не позволяет вам с уверенностью говорить о том, что все лебеди – белые. Вы можете лишь утверждать, что существует сто белых лебедей, однако это не мешает черному лебедю спокойно покачиваться на водах какого-нибудь далекого озера, где вам не представилось случая его увидеть. Проблема индукции в той или иной мере возникает перед любой наукой, и наиболее остро она стоит на ранних этапах развития дисциплины, когда господствующую роль играет наблюдение, а каркас теории еще только предстоит построить. На первом этапе экономической антропологии эта проблема во многом подкрепила склонность делать больший упор на описание, чем на анализ, предполагающий выведение таких индуктивных обобщений.

Наконец, третьим китом, на котором держится экономическая антропология, стал сравнительный метод. Начиная с самого своего рождения, экономическая антропология стремилась выстроить сеть сравнений и сопоставлений между туземными и западными обществами, причем преследовала в этом три главные цели.

Во-первых, исследователи вроде Малиновского обращались к европейскому обществу в поисках знакомых метафор и сопоставлений, которые позволили бы перекинуть мост между разными культурами и сделать туземные реалии более понятными западному читателю. Одно дело читать о далеком и малопонятном институте обмена дарами кула, где загадочные тробрианцы бережно передают из рук в руки свои таинственные ценности. Совсем другое, если автор, как Малиновский, вначале напомнит о том, как спортивные команды передают друг другу чемпионский кубок, а потом уже скажет – тробрианцы примерно так же передают друг другу во временное владение особые предметы (ведь и спортивный кубок тоже – особый предмет).

Вторая, и, возможно, наиболее важная с научной точки зрения цель использования сравнительного метода – сопоставляя институты, практики, традиции, верования или явления, мы можем больше узнать о них самих и о том контексте, в котором они существуют. Зачастую сравнение приводит к рождению новых идей, необычное сопоставление позволяет взглянуть на процесс или объект под новым углом.

Наконец, с легкой руки Мосса, многие представители экономической антропологии стремились сравнить институты современных рыночных обществ с туземными, архаическими или средневековыми, найти в них корни наших повседневных экономических практик и сделать какие-то (обычно неутешительные) выводы о рыночной экономике и капитализме. Критическая, социальная сторона экономической антропологии играла в ее развитии важную роль, и мы поговорим о ней уже во второй главе.

У каждого метода есть недостатки, и сравнительный метод не стал исключением. Начиная с первых антропологических работ об экономических институтах, исследователи отмечали, что необходимо с величайшей осторожностью использовать категории экономической теории, разработанные для анализа рыночного западного общества, при описании архаических и туземных сообществ. В середине ХХ века эту сложность четко сформулировал Карл Поланьи, обозначивший ее как контроверзу, или спор, между субстантивистами и формалистами – с разговора об этом начнется вторая часть этой книги.

Рождение науки как преступление

На примере экономической антропологии мы увидим, как рождаются и развиваются научные дисциплины. Разумеется, это далеко не первая книга о рождении наук, поскольку вопрос происхождения играет для человека особую роль. Нам интересно знать, откуда мы пришли, и ученые тут не исключение. Хотя существует множество теорий о том, как и почему рождаются дисциплины, случай экономической антропологии, на мой взгляд, лучше всего описывает правило не из философии науки, а из детективных романов: для ее появления, как и для совершения преступления, в одних руках должны были сосредоточиться мотив, средство и возможность. Так случилось, что все три условия оказались примерно в одно и то же время в распоряжении сразу двух людей – Бронислава Малиновского и Марселя Мосса. Более того, эти два совершенно разных человека, жившие в разных странах и увлекавшиеся разными направлениям социальных наук, практически одновременно обратили свое внимание на один и тот же институт – дарообмен.

На протяжении всего своего развития экономическая антропология была тесно связана с исследованиями дарообмена, или, как его еще иногда называют, института реципрокности (от английского reciprocity, буквально: возмездности, взаимности). А началось все с того, что с разницей в два года Малиновский и Мосс выпустили два труда о дарообмене: Малиновский опубликовал подробный отчет о своем полевом исследовании дарообмена кула, что распространен в Меланезии, около Папуа – Новая Гвинея, а Мосс выпустил сравнительный анализ случаев дарообмена, встречавшихся в разных странах и в разные эпохи. Его «Очерк о даре» быстро стал программным трудом и до сих пор остается одной из самых цитируемых книг в антропологии в целом, а «Аргонавты западной части Тихого океана» Малиновского[4] заложили основы всей современной методологии полевой работы. Каждый из них оказался, в своем роде, отцом-основателем: один предложил предмет, а второй разработал метод.

После выхода этих книг, ставших сенсациями в социальных науках своей эпохи, дарообмен проснулся знаменитым. Сложно сказать, сыграло ли тут большую роль исключительная харазиматичность молодого профессора Малиновского, вернувшегося из Меланезии настоящей звездой британской антропологии, или более спокойное, но тем не менее необоримое очарование Мосса, ставшего главной фигурой французской социологии, но факт остается фактом – в один момент все глаза антропологов обратились к дарообмену. И стоило однажды на него указать, как стало невозможно перестать его замечать. Дарообмен оказался вездесущим институтом, принципом устройства мироздания, ключом к пониманию культуры. Внезапно оказалось, что на первый взгляд обычный обмен дарами, знакомый каждому и кажущийся незначительным и простым элементом социальной жизни, в архаических и туземных обществах играл гигантскую роль, был фундаментом, на котором выстраивалась едва ли ни вся жизнь общества. Опасные торговые экспедиции осуществлялись из-за обмена дарами, ради него развертывалось бурное производство и строительство. Выяснилось, что политическая жизнь вращается вокруг дарообмена, с его помощью заключаются мирные договоры и утверждается социальная иерархия внутри племени, наконец, даже верования были связаны с ним. Еще удивительнее, что дарообмен играл такую роль в сообществах, никак друг с другом не связанных – его исследовали в Океании и у североамериканских индейцев, а специалисты по исторической антропологии находили его следы в сагах и судебниках Древней Скандинавии. За более чем сотню лет своей истории экономическая антропология обращалась ко многим вопросам, однако неизменным оставался неутихающий интерес к дарообмену. Можно сказать, что для экономической антропологии, состоящей из стольких направлений, дарообмен оказался краеугольным камнем, удерживающим вместе весь свод. В течение ХХ века экономическая антропология привлекала не только антропологов, но и социологов, философов, историков и экономистов, и исследования дарообмена стали своего рода визитной карточкой, секретным знаком, по которому члены тайного общества узнают друг друга.

Оглядывая столетнее развитие науки с высоты того, что мы знаем сейчас, легко представить его как неизменное и уверенное движение вперед, прямую многополосную автостраду, тянущуюся до самого горизонта. Такая картина выглядит красиво и вселяет внутренний душевный покой любителям порядка и гармонии, однако с бурной, живой и полной ошибок реальностью она имеет мало общего. Поэтому я попрошу вас представить себе не дорогу, а извилистую реку, от которой отходит множество притоков. Представьте гребца, плывущего по этой реке в весельной лодке. Иногда наш гребец полон сил, и тогда весла взлетают вверх быстро и легко, иногда он устает, и тогда весла поднимаются вверх неохотно и медленно, иногда течение может снести его в сторону или незаметно развернуть лодку ночью, пока он спит, а порой и он сам может заплутать в тумане и на время сбиться с пути, так, что, свернув в один из притоков, приходится потом возвращаться назад. Некоторые удары его весел продвигают лодку вперед сильнее прочих. На таких главных, самых сильных движениях и поворотных моментах мы и остановимся.

На первом этапе развития экономической антропологии всё было просто: два ученых (Мосс и Малиновский), два подхода и как итог две научные школы: британская и французская. Но ближе к середине ХХ века ситуация начала меняться, появились новые ветви, а сформировавшиеся школы начали пересекаться друг с другом, постепенно сливаясь в одну. Кабинетная антропология как феномен стала уходить в прошлое и большинство сторонников Мосса начали следовать заветам Малиновского о полевой работе. Одновременно с этим отчетливее стала звучать сочиненная Моссом мелодия о социальной критике капитализма, сначала робко, а потом все увереннее заговорили о возможности предложить альтернативу неоклассике. Дарообмен превратился в своего рода утопию, мифологизированную противоположность товарообмену, с помощью которой можно было показать как проблемы капитализма, так и альтернативу ему.

Хотя идеи Мосса вдохновили великое множество ученых, во второй части этой книги мы сосредоточимся на трех, оказавших самое большое влияние на развитие экономической антропологии – Карле Поланьи, Маршалле Салинзе и Жане Бодрийяре. Их работы мостом перекинулись между ранними набросками начала века и уже полноценной, зрелой экономической антропологией, ставшей в наши дни самостоятельным направлением мысли.

Очень условно и с большими оговорками можно назвать упомянутых выше ученых представителями второго этапа экономической антропологии. А где второй, там и третий, о котором и пойдет речь в заключительной части. Для представителей третьего этапа экономической антропологии анализ дарообмена стал стартовой площадкой для размышлений о современном обществе и поиска неких общих, универсальных оснований экономического поведения людей, которые с переходом к рыночному капитализму не исчезли, а лишь переоделись согласно новой моде. В третьей части книги мы поговорим о Мэри Дуглас и Бароне Ишервуде – уникальном союзе антрополога и экономиста, решивших разобраться в том, какую роль обмен и потребление играют в современной жизни. Экономисты, мягко говоря, не славятся своей страстью к междисциплинарным работам, так что их книга – редкий пример успешного межвидового сотрудничества. Затем мы обратимся к Крису Грегори, который стал еще большей редкостью: профессиональным экономистом, оставившим родную науку ради антропологии. Мы разберемся с тем, как и почему он попытался возродить классическую политическую экономию с помощью экономической антропологии и исследований дарообмена и что вышло из его амбициозной затеи. В последних двух главах мы поговорим о Пьере Бурдьё и Дэвиде Гребере, собравших и обобщивших большинство работ по экономической антропологии и попытавшихся – каждый по своему – создать из уже знакомого материала что-то совершенно новое.

Конечно, в реальности в экономической антропологии, как и в любой науке, не было таких четких разделений на периоды и школы. Границы между французской и британской школами или тремя этапами развития экономической антропологии – это не обнесенный колючей проволокой четырехметровый забор, находящийся под неустанной охраной. Скорее они похожи на границу между современными Нидерландами и Бельгией – условный разделительный знак, который можно без лишних проблем пересечь, если вам хочется использовать метод или идеи из другой школы.

На протяжении всей своей истории экономическая антропология была исключительно открытой дисциплиной, обращающейся одновременно и к научному сообществу, и к не связанным с академическим миром людям, которым было любопытно, что происходит в отдаленных уголках нашей планеты, в пучинах прошлого и в наши дни с нашим собственным обществом. Поэтому и эта книга написана для широкой аудитории. Для ее чтения вам не понадобиться предварительного знания экономической науки, социологии или антропологии. Все теории, на которые ссылаются ученые, о которых пойдет речь, подробно объясняются прямо на месте, специальные термины безотлагательно получают понятные определения, а каждому заковыристому вопросу полагается по ответу и наглядному примеру. Эта книга написана с твердым убеждением, что даже самые сложные теории можно объяснить просто, ясно и четко, что наука по самой своей природе призвана помочь нам понять мир вокруг. Повествование специально организовано так, чтобы каждую из глав можно было читать как отдельный, независимый текст. С другой стороны, эта книга будет интересна и студентам и специалистам; она работает как прекрасное введение в экономическую антропологию и была написана на основе моего кандидатского исследования и университетского курса, который я два года вела в СПбГУ. Наконец, кроме академической полезности, я надеюсь, что читать эту книгу вам будет так же интересно и весело, как мне было ее писать.

Часть 1
Отцы-основатели

Глава 1
Бронислав Малиновский и рождение полевой экономической антропологии

Если вы живете в Англии в 20-х годах ХХ века, хотите провести полевое антропологическое исследование и ищите того, кто мог бы вас этому научить, то Бронислав Малиновский – именно тот, кто вам нужен. Строго говоря, он едва ли ни единственный, кто может вам помочь. Из первой части этой главы вы узнаете о том, как молодому ученому-эмигранту удалось создать целое новое направление в науке и разработать методологию проведения полевых исследований, которую с небольшими изменениями используют до сих пор. Предложенная Малиновским научная система была маленькой революцией – она призывала полностью пересмотреть не только метод, с помощью которого исследовались туземные сообщества, но и сложившуюся этику взаимодействия с ними. Для того чтобы в самом центре колониального мира – Британской империи – могла появиться новая антропология, нужен был человек, способный не просто бросить вызов сложившимся представлениям, но и предложить альтернативный путь развития и повести по нему за собой других. То есть понадобился профессор Малиновский.

Бронислав Малиновский родился в 1884 году в Кракове. Краков той поры – это небольшой польский город с бурной культурной и интеллектуальной жизнью, часть Австро-Венгерской империи. В отличие от многих случаев, когда упоминание о родном городе ученого встречается в его биографии как дань некой информационной вежливости, австрийской принадлежности Кракова было суждено сыграть в научной карьере Малиновского важную роль, став первым звеном в цепочке событий, приведшей к тому, что он стал одним из основателей экономической антропологии, возможно, самым известным сторонником функционализма и разработчиком методологии полевых этнографических работ в целом. Кем же был человек, перевернувший мир антропологии? Ответить на этот вопрос не так-то просто.

Словно следуя заветам Оскара Уайльда, Малиновский и его ученики создали вокруг него целую серию мифов, а оценки его личности разнятся от восторженных отзывов бывших студентов до едких критических комментариев коллег и знакомых. Малиновского превозносили за внимательность к чувствам других, за его доброту и теплое отношение к ученикам. Он легко сходился с людьми, охотно и щедро делился своими знаниями, а свои лекции обычно начинал с того, что влетал в аудиторию с целым ворохом своих записей и зачитывал их вслух, то и дело останавливаясь на наиболее интересных местах, чтобы обсудить их со студентами[5]. Его ученики превозносили его как одного из самых интересных и вдохновляющих преподавателей – согласно воспоминаниям одного из них, на занятиях Малиновского почти всегда были не только студенты, но и его коллеги, иногда приезжавшие из других стран, чтобы послушать удивительного профессора Малиновского. Видимо, он действительно был потрясающим лектором и располагающим к себе человеком, поскольку даже его самые строгие критики не отказывали ему в харизматичности. Возможно, проблема была как раз в том, что он был даже немного чересчур харизматичным – некоторые обвиняли его в создании образа этакого мессии, говорили, что он превратил собственную жизнь в миф и окружил себя кругом верных последователей[6].

В отличие от преданных студентов коллеги Малиновского отзывались о нем весьма противоречиво. Малиновского обвиняли в несдержанности, неспособности мириться с критикой, излишнем самолюбии и эгоцентризме. Исследователь британской антропологии Купер писал, что Малиновский требовал от студентов абсолютной преданности, представляя себя единственным человеком, борющимся за истину и стоящим на страже добра в мире, где силы тьмы подбирались все ближе. Купер порядком демонизирует Малиновского, изображая его сыплющим с кафедры пустыми предостережениями в попытках создать культ имени себя, однако реальное положение дел в то время было в самом деле весьма тревожным. В начале ХХ века британская антропология столкнулась с серьезным вызовом – общества, которые она собиралась исследовать, стремительно менялись под влиянием колонизации и глобализации, а в самой антропологии еще не было выработано современных научных методов, позволяющих быстро провести полевые исследования и собрать материалы до того, как архаические культуры будут безнадежно деформированы, а то и стерты с лица земли. Малиновский долгое время был одним из немногих антропологов, кто самостоятельно проводил длительные полевые работы и был способен подготовить к ним других специалистов. В этом смысле он действительно практически единолично вел борьбу с подступающей тьмой – тьмой забвения, в которой могли скоро оказаться общества, на столь короткий срок получившие возможность рассказать свои истории европейской науке.

Отец Малиновского был профессором филологии, изучал славянские языки, и можно предположить, что именно от него Малиновский унаследовал свою уникальную способность к языкам – Бронислав в той или иной степени свободно владел классическим греческим и латынью, английским, французским, немецким, итальянским, испанским, польским, русским, а во время своих полевых исследований близ Папуа – Новая Гвинея освоил также языки племени моту и обитателей Тробрианских островов. Уже одно это выделяло его среди антропологов той поры, в значительной мере полагавшихся на услуги переводчиков. Знание местного языка Малиновский, схватывавший всё на лету, сделал позднее одним из ключевых элементов своей методологии, перевернувшей мир полевых исследований. Однако в начале своего научного пути Малиновский вовсе не планировал связывать свою жизнь с антропологией. Напротив, в 1902 году он поступил в Ягеллонский университет в Кракове, намереваясь изучать физику и математику. Далее сведения расходятся. Сам Малиновский утверждал, что, будучи болезненным молодым человеком, вынужден был часто проводить часы в постели с книгой, и в один из таких приступов недомогания прочитал «Золотую ветвь» Фрэзера[7] – монументальное научное исследование веры в магию и ее роли в архаических сообществах, бывшее на тот момент одной из главных книг по антропологии. Купер, кстати, скептически относился к этим словам Малиновского и считал, что болезненность Малиновского была им намеренно сильно преувеличена, чтобы уложиться в миф о пророке, перенесшим страдания и лишения в юности, только чтобы переродиться и открыть новое учение в более зрелом возрасте. Однако независимо от того, разделим ли мы симпатии учеников Малиновского или язвительный скептицизм Купера, известно, что уже во время обучения в университете Малиновский заинтересовался вопросами развития науки. Так, его диссертация была посвящена анализу работ Маха и Авенариуса, видных представителей позитивизма, активно защищавших ведущую роль опыта в научном познании. С учетом того, что разработанная Малиновским позднее методология была в первую очередь основана на твердой убежденности в необходимости эмпирических исследований, можно предположить, что его интерес к позитивизму и эмпиризму проявился рано и сыграл важную роль в появлении экономической антропологии.

Получив степень, Малиновский отправился в университет Лейпцига, где в свое время учился его отец. Авенариус, чьи взгляды Малиновский до этого штудировал, сам учился когда-то в Лейпциге, а затем издавал там «Трехмесячник научной философии» совместно с Вильгельмом Вундтом. Несмотря на то что Авенариуса Малиновский, к сожалению, застать не мог (тот умер в 1896 г., за дюжину лет до прибытия Малиновского в Лейпциг), он стал учеником его коллеги и друга Вундта, занимавшегося экспериментальной психологией. Вместе с классами экономической истории Бухера, уроки Вундта стали основной нового этапа обучения Малиновского, подготовив почву для его собственной научной карьеры, которая будет неразрывно связана с изучением психологических мотивов, скрытых за экономическим поведением. Вильгельм Вундт вообще был своего рода центром притяжения мысли в мире социальных наук своего времени – он не только сам активно исследовал коллективную психологию и активно выступал за необходимость изучать элементы культуры, будь то мифы, обычаи или религиозные убеждения, в неразрывной связи между собой, но и обладал удивительной способностью вдохновлять других. С определенной долей допущения можно сказать, что наставничество и работы Вундта оказались той почвой, на которой было суждено вырасти двум главным школам экономической антропологии начала ХХ века. С одной стороны, в эмпирических, основанных на функционализме, работах Малиновского легко увидеть отголоски увлеченности Вундта психологией и идеями о связи феноменов культуры с потребностями людей. С другой – рассуждения Вундта о том, сколь важно рассматривать различные институты общества не по отдельности, но в их взаимосвязи, а также его разработки в области структурализма, во многом представляли собой заготовку для французского структурализма Дюркгейма и концепции тотальности, популяризованной племянником Дюркгейма Моссом. Кстати, из всех своих многочисленных учителей, Малиновскому было суждено в определенной степени повторить роль именно Вундта – несмотря на серьезные и значительные заслуги на научном поприще, и Малиновский и Вундт в первую очередь сыграли роль наставников в духе античных философов, собирая вокруг себя самые талантливые умы того времени.

В Лейпциге Малиновский провел два года, после чего получил приглашение поработать в Британском музее и продолжить свое обучение экономике и антропологии теперь уже в Лондонской школе экономики. Хотя Малиновский известен в первую очередь как антрополог, и в учебниках по истории экономической мысли едва ли можно встретить его имя, большую часть своей формальной, университетской подготовки после получения степени он посвятил именно экономике. В Лондонской школе экономики Малиновскому вновь невероятно повезло – покинув Лейпциг и Вундта, звезду первой величины на небосклоне социальных наук, он сразу же оказался в учениках у Селигмана и Вестермарка. Чарльз Габриэль Селигман на тот момент был одним из ведущих этнографов Великобритании, чьи научные интересы покрывали половину мира, протянувшись от Новой Гвинеи через Индию до самого Судана. Несмотря на то что его собственные академические разработки не получили в дальнейшем широкой поддержки, Селигман вдохновил и подготовил множество ведущих специалистов, а одними из самых блестящих его учеников были Эванс-Причард и, собственно, Малиновский. Эдвард Вестермарк, с другой стороны, был одним из первых социологов, преуспевших в попытках применить эволюционную теорию Дарвина к социологии. Не приуменьшая заслуг Малиновского, необходимо признать, что он действительно оказался в нужное время в нужном месте, получив в наставники одного из лучших учителей антропологии и одного из основателей британской социологии.

В Лондонской школе экономики Малиновский, кажется, выбрал наконец конкретное приложение своего интереса к антропологии и сосредоточился на изучении обмена в архаических обществах. Мы знаем, что Селигман высоко ценил и выделял его как ученика, и даже пытался выбить для него грант на изучение племен в Судане – к сожалению, впрочем, безуспешно. К счастью, этот отказ не имел плачевных последствий для научной карьеры Малиновского, да и географически Судан был бесконечно далек от региона, который уже тогда начал привлекать внимание молодого ученого и которому было суждено вскоре изменить всю его жизнь – Австралии и Океании. Возможно, под влиянием Вестермарка, занимавшегося социологией семьи, Малиновский обращается к анализу семьи у австралийских аборигенов и вскоре, в 1913 году, публикует «Социологическое исследование семьи у австралийских аборигенов». В названии пока нет ни слова об антропологии, и Малиновский выбирает узкий, обособленный предмет для анализа, однако уже этой первой работой ему удается наделать шуму в Британском научном мире. Основатель направления структурного функционализма в антропологии Радклифф-Браун, на тот момент уже успевший сам провести полевые работы в Австралии, отметил публикацию Малиновского как «лучший пример использования научного метода для описания обычаев и институтов дикарей»[8]. Разумеется, пока никому не приходит в голову говорить о Малиновском как о настоящей звезде – ему всего двадцать девять, и, пусть он с отчаянной быстротой новичка наверстывает уроки антропологии, он все еще в тени своих учителей и опубликовал всего одну серьезную работу. На данном этапе он остается «подающим надежды», и всё, что мы знаем о Малиновском, как из источников сдержанных на похвалу, вроде Купера, так и со слов исключительно лояльных бывших учеников, говорит о том, что вовсе не в характере Малиновского было довольствоваться такой ролью. Благодаря публикации он получает возможность прочитать курс лекций о «Примитивных религиях и социальной дифференциации», однако и этот курс основан на работах других ученых, в частности Дюркгейма. Человек себялюбивый, гордый, Малиновский по-прежнему не проводит собственных исследований, вынужден работать с отчетами других об экспедициях и смотреть на полный загадок мир далеких земель чужими глазами. В своих более зрелых книгах он будет нещадно ругать «кабинетных» антропологов девятнадцатого века, никогда не покидавших своих уютных университетских библиотек и не отправлявшихся навстречу соленому ветру океанов, несущему жар далеких пустынь или аромат неведомых диких цветов. Малиновский молод, ему кружит голову первый глоток признания научного сообщества, и он решительно настроен как можно скорее устремиться навстречу приключениям.

Через год счастливый случай дает ему такую возможность. Видный британский антрополог Роберт Маретт, изучавший религию и магию, засобирался в очередную экспедицию в Австралию. В путешествии ему был необходим секретарь, и одна из учениц посоветовала обратить внимание на своего соотечественника, Малиновского. Маретт собирался в Австралию, Малиновский долго ее изучал у прославленного Селигмана, Маретту нужен был увлеченный и готовый к тяжелому труду помощник, Малиновский рвался в бой и был решительно настроен наконец вживую увидеть тех людей, быт и культуру которых сделал главной темой своей карьеры. Вопрос был решен. В 1914 году они отправились в четырехлетнюю экспедицию в Новую Гвинею и северо-западную Меланезию. По-крайней мере, так они думали, покидая Лондон.

Свои первые полевые исследования Малиновский провел на острове Мейлу, расположенном к юго-востоку от Порт-Морсби, столицы Папуа – Новая Гвинея. Практически сразу стало очевидно, что у Малиновского есть сильное преимущество перед значительным числом его коллег – он мог на лету схватывать языки. Нескольких недель ему хватило, чтобы освоиться с языком моту, одним из основных в Папуа – Новая Гвинея. Малиновский проводил много времени среди обитателей Мейлу, которые рассказали ему, кроме прочего, о таинственных морских соседях, которые иногда приплывали с островов, лежавших далеко на востоке. Чужеземцы привозили на Мейлу не только изделия тонкой ручной работы, но и зловещие слухи о могущественных колдунах и черной магии. Страшные истории пробудили интерес Малиновского, и он с любопытством глядел на вздымавшиеся на горизонте острова. Меньше года спустя он впервые окажется на их незнакомых берегах, путешествие по которым перевернет его жизнь.

Успех работы на Мейлу казался хорошим предзнаменованием, и исследователи начали подготовку к следующему этапу. Однако осенью 1914 года Первая мировая война дотянулась до Австралии и Океании, и экспедиция Маретта оказалась в исключительно деликатном положении. Как было сказано в начале этой главы, Малиновский родился в Кракове и, несмотря на годы работы в Англии, был подданным Австро-Венгрии, а значит – врагом Австралии, выступавшей, разумеется, на стороне Антанты. Более того, как враг Великобритании, Малиновский не мог вернуться назад в Лондон. О том, что именно случилось, показания расходятся. Кто-то говорит, что Малиновский оказался в западне, официальный враг, запертый и не имевший возможности ни остаться, ни уехать. Другие, более холодно настроенные к страданиям молодого антрополога, возражают, что на самом деле британское правительство разрешило всем ученым спокойно вернуться домой, а Малиновский просто не захотел так скоро уезжать обратно в университет. Так или иначе, Малиновский остался – и не просто остался, пережидая огонь войны, но выбил разрешение продолжить полевые исследования и, более того, получил на них финансирование. Ужасное положение, в котором он оказался, обернулось самой важной удачей в его научной карьере. Австралия предоставила ему относительную свободу выбора места исследования, и, после недолгих размышлений и согласований, были выбраны Тробрианские острова, одно из племен которого уже описывал Селигман.

На Тробрианских островах Малиновский провел несколько экспедиций, в 1915–1916 и 1917–1918 годах. Вернувшись в Лондон, он опубликовал полученные результаты в книге, названной несколько романтически, как и подобает первой книге молодого человека, «Аргонавты западной части Тихого океана»[9]. Несмотря на то что в последующие годы Малиновский написал еще несколько успешных книг, именно Аргонавты стали бестселлером и принесли ему мировое признание не только в области антропологии, но и социальных наук в целом. Однако, прежде чем рассказывать о его экспедициях, талантливо и живо описанных им самим в лучших традициях Жюля Верна, необходимо перелистнуть несколько страниц истории британской антропологии назад и сказать пару слов о том, каково было положение дел в этой науке на 1922 год, когда вышли «Аргонавты» и почему они стали таким большим рывком вперед. Ведь, несмотря на то что Малиновский был действительно гениальным ученым, он был еще и исключительно удачливым в научном плане – его книга вышла именно тогда, когда британскую антропологию захлестнул большой кризис, и на какое-то мгновение стало казаться, что науке этой суждено умереть, так толком и не пожив. А дело обстояло так.

Несмотря на то что Малиновский разработал первую серьезную методологию полевых исследований, он, конечно, не был первым антропологом. К началу ХХ века в Великобритании определились два главных фаворита среди направлений антропологии – эволюционизм и диффузионизм. Эволюционизм, как легко догадаться из его названия, опирался на идею об эволюции институтов общества и культуры. В конце XIX века эволюционная биология, прославленная Дарвином и Спенсером, стала основным источником метафор для большинства наук об обществе. Например, в экономической науке того времени сложно найти школу, не изыскавшую, с той или иной степенью элегантности, возможность сравнить свои законы с биологическими – от закона убывающей предельной полезности, перекликающегося с законом Вебера – Фехнера (согласно которому реакция рецептора на раздражитель угасает по мере повторения воздействия), и до концепции эволюции социально-экономических институтов у Веблена. Антропология не отставала от других социальных наук, и в наибольшей степени мода на биологизацию нашла свое воплощение в эволюционизме, и, позднее, неоэволюционизме.

Эволюционисты полагали, что существуют некие общие закономерности развития, внутренняя логика рождения и роста культуры, которой подчиняются все общества. Сначала Тайлор и Морган, а потом и неоэволюционисты вроде Уайта и Стюарта, опираясь если не на конкретные идеи, то хотя бы на дух эволюционной биологии, говорили о необходимости искать общие, универсальные законы развития общества, подобные универсальным законам из естественных наук. Согласно доктрине эволюционистов, все общества проходили в своем развитии через несколько стадий, причем движение это было линейным, от низших к высшим, подобно эволюции видов. Несложно увидеть, что, наравне с биологической теорией эволюции, эта школа во многом перекликалась с марксисткой концепцией формационного развития: оба подхода говорили о наличии неких ступеней, которые проходят общества в своем развитии, подчеркивали, что чем дальше, тем сложнее, совершеннее и искусней выглядят эти ступени, а также разделяли общий марксистский тезис о том, что «бытие определяет сознание». Эволюционисты применяли его к сознанию уже не только индивидуальному, но и коллективному, а функционалисты, последовавшие за ними, могли бы добавить: «бытие определяет культуру». Правда, в отличие от марксизма, эволюционизм в антропологии не выделял производство как наиболее важный вид экономических отношений, что позднее позволило экономической антропологии достаточно безболезненно сделать обмен центром своих научных интересов.

Идеи эволюционистов не вызывают особых вопросов у современных читателей и в целом кажутся в некоторых местах даже очевидными – в самом деле, общества развиваются во многом под влиянием внешних факторов, подталкивающих культуру в определенном направлении и отсекающих часть из возможных путей развития, и не требуется большого напряжения воображения, чтобы сравнить этот процесс с биологической эволюцией. Критика возникнет, когда речь пойдет о деталях, что, строго говоря, и случилось в начале ХХ века, однако общая идея эволюционного развития общества витала в то время в воздухе университетских кабинетов и залов библиотек.

Иначе дело обстоит с диффузионизмом. Подобно спецэффектам из научно-фантастических фильмов середины прошлого века, диффузионизм был обречен быстро утратить свою привлекательность, и сейчас его идеи легко могут вызвать улыбку. Диффузионисты защищали идею контактной передачи культуры, согласно которой институты, обычаи и традиции передавались от одного общества к другому подобно вирусам, приставая к караванам купцов и заражая новые города. А поскольку события происходили в начале ХХ века в Великобритании, которую тогда накрыла настоящая египетская лихорадка на волне многочисленных успешных раскопок, выбор того самого первоначального источника, из которого вытекали все прочие культуры, некоторым антропологам казался очевидным – Древний Египет. Предполагалось, что от этой древнейшей цивилизации обычаи, институты, практики и верования расползлись по всему свету, меняясь, иногда до неузнаваемости, в новых сообществах и подстраиваясь под внешние условия и особенности исторического развития каждого региона. Сейчас диффузионизм вызывает куда большее недоумевание, чем эволюционизм – очевидно, научные концепции могут выходить из моды так же стремительно, как и всё прочее. Однако в начале ХХ века он занимал важное место в Британской антропологии и всерьез боролся с эволюционизмом за лучшие умы.

В 1909 году в академической среде состоялась встреча между профессорами Оксфорда, Кембриджа и Лондона, на которой они договорились, что именно следует понимать под «этнографией», что – под «этнологией», а что под – «социальной антропологией» (и, следовательно, что могут ожидать студенты, записавшиеся на тот или иной курс). Как только была достигнута договоренность о терминах, основной ареной для битвы оказалось время. Если точнее, необходимо было решить, на что антропологам следует направить свое внимание в первую очередь – стоит ли взяться сначала за изучение текущей ситуации в архаических обществах, на их институты, связь между ними и то, как они отвечают нуждам общества, или сосредоточиться сперва на прошлом, на истории архаических обществ, заняться вопросом происхождения и попытаться ответить на извечный вопрос человека – откуда мы пришли? Битва была нешуточная, потому что, по сути, речь шла о том, победит ли эволюционизм или диффузионизм. Парадоксальным образом эволюционисты, самим своим названием отсылавшие к истории развития, вполне довольствовались изучением текущего момента и прежде всего интересовались анализом функциональных связей в обществе. Для диффузионистов, с другой стороны, настоящее играло второстепенную роль, а первоочередным вопросом было прошлое, в котором надлежало искать следы распространения культуры от одного общества к другому.

Неизвестно, чем закончился бы этот спор, если бы перед антропологами внезапно не встала другая, куда более насущная и серьезная проблема. Стоило им только более-менее договориться о категориях и даже продвинуться вперед в споре между многочисленными дисциплинами, которые собирались изучать архаические общества, как эти самые общества стали стремительно исчезать. То, что не смогла уничтожить колонизация, беспощадно сметала глобализация. Прогресс шагал по планете семимильными шагами, грозя за несколько лет перепахать и засеять поле, которое миссионеры и купцы прежде не могли обойти и за дюжину лет. Для антропологов пришло время отставить в сторону споры и сомкнуть ряды, бросив все силы на полевые работы. Однако мало того, что те факты, что удавалось собрать, противоречили и эволюционизму и диффузионизму, расхолаживая исследователей, никто толком не был уверен, как же именно эти самые факты следует собирать. И здесь Малиновскому повезло вновь, и вновь это везение не преуменьшило его собственных талантов, а, напротив, помогло воплотить их в наибольшей мере. Он опять попал в нужное место и время, и его страсть к дотошным эмпирическим исследованиям заполнила лакуну в науке, став ответом на насущную потребность и открыв возможности для передовых исследований. Британской антропологии была необходима новая, современная методология полевой работы, которая не только сможет быстро собрать как можно больше данных, которым суждено было вот-вот исчезнуть с лица Земли, но и которой можно быстро обучить. И вот тут-то гений Малиновского нашел себе полноправное применение.

В чем же заключалась та самая новая методология, которую разработал Малиновский? Сам он свел ее к трем основным пунктам:

1. «Ставить перед собой подлинно научные цели и знать те ценности и критерии, которыми руководствуется современная этнография».

2. «Держаться подальше от белых людей и жить прямо среди туземцев».

3. «Пользоваться несколькими специальными методами собрания материалов, их рассмотрения и фиксации»[10].

Приведенный выше короткий список может заставить читателя недоуменно поднять брови. И только-то? Неужели этих трех пунктов, очевидных любому хоть сколько-нибудь увлекающемуся антропологией студенту – а возможно, и любому здравомыслящему человеку, – оказалось достаточно, чтобы получить звание революционера в области методологии? И да, и нет. Сам Малиновский куда проще относился к предложенным им принципам, чем его восторженные последователи. Прежде чем перечислить эти максимы, он напоминает старую, не всегда приятную, но проверенную истину: «успеха, как правило, можно достичь лишь терпеливым и систематическим применением нескольких правил здравого смысла и хорошо известных научных принципов, а не открытием какого-то чудесного, короткого пути, ведущего к желаемым результатам без труда и хлопот»[11]. Однако две маленькие революции даже этим трем простым пунктам удалось произвести. Во-первых, в начале ХХ века для многих антропологов эти принципы действительно не были очевидны. Во-вторых (и это было куда революционней), когда Малиновский писал об «успехе» этнографа, он имел в виду нечто новое, почти возмутительное – отныне главной целью полевой работы он предлагал считать составление «истинного представления о племенной жизни», полученного, насколько это возможно, изнутри. Антрополог больше не должен был просто собирать отдельные сведения и хранить их, словно диковинки в Кунсткамере, но, на взгляд Малиновского, должен был стремиться понять туземца, а поняв, взглянуть на мир его глазами. Эта идея была куда скандальней простого списка методов, однако обо всем по порядку.

На тот момент, когда Малиновский отправился в экспедицию Маретта, хороший полевой работник был на вес золота, а один подробный отчет мог стать основой целой карьеры. Удивительное на сегодняшний взгляд доверие тогда еще оказывалось дневникам миссионеров и купцов, а некоторые этнографические наблюдения больше напоминали сплетни – кто-то что-то сказал кому-то о словах дальнего знакомого, прожившего около племени несколько недель пару лет назад. В результате выходило что-то в духе «Истории» Геродота, который рассказы о самых небывалых событиях начинал с «по словам персов» или, скажем, «Скифы передают об этом со слов исседонов, а мы, прочие, узнаем от скифов…» Увлекательные истории, но для научной дисциплины ХХ века просто увлекательности было уже недостаточно.

Наравне с техническими проблемами – сложность организации экспедиций и слабое развитие методологии – на пути к более современным полевым исследованиям стояло и психологическое препятствие, в значительной степени укорененное в несколько пренебрежительном отношении к архаическим сообществам, все еще распространенном в начале ХХ века. Так, с одной стороны, существовал социально-политический запрос на оправдание колониальной политики, и одним из источников такого оправдания было намеренное упрощение обычаев и культуры архаических сообществ. Тезис о том, что культура архаических обществ столь «примитивна», что на знакомство с ней образованному исследователю понадобится всего несколько дней, позволял еще больше подчеркнуть их отличие от «развитых» обществ, укрепиться в их противопоставлении, столь необходимом для оправдания угнетения туземных обществ в ходе колонизации. Популярная наука, в этом смысле, отвечала политическому запросу колониальных метрополий, среди которых Великобритания играла ведущую роль. Большим подспорьем тут оказался эволюционизм с его идеей линейного развития общества, которая очень удобным образом отдавала западному обществу роль венца творения. С другой стороны, похоже, что и сами исследователи частично разделяли убежденность в достаточности краткосрочных полевых работ. Так, по словам Купера, уже в 1915 году Артур Морис Хокарт писал: «Все еще настойчиво звучит идея, что никакой заслуживающий доверия материал не может быть собран за несколько часов, и что необходимо долго находиться среди дикарей, прежде чем мы сможем понять их. За этой идеей не стоит никаких доказательств, и она существует вопреки всем доказательствам»[12]. Купер обращает внимание на забавный эпизод, связанный с Хокартом – в свое время антрополог Уильям Риверс провел на Фиджи три дня, а Хокарт – целых три года, и, однако, последний утверждал, что готов поручиться за точность данных, собранных Риверсом. Вот только, как едко заметил Купер, Хокарт тактично умолчал о том, что сам и был главным источником данных Риверса о Фиджи. Этот полуанекдотический случай, разумеется, один не может говорить о ситуации в антропологии того времени в целом, однако помещенный в вереницу жалоб более поздних антропологов, в том числе и Малиновского, на методы сбора данных в начале века, добавляет крупный штрих в и так печальную картину.

Разумеется, над ухом сторонников кабинетной антропологии, прозванных так за склонность проводить полевые исследования над книгами других людей, уже тогда звучали, пока редко и несмело, возражения их коллег. Так, тот же Риверс, который в примере Купера оказался в неловком положении с Хокартом и Фиджи, сделал одну из первых попыток как-то формализовать методологию полевой работы, выделив два ее вида – интенсивную и опросную. Опросная работа представляла собой своего рода подготовительный этап интенсивной, в рамках которого антропологи, выбрав для исследования определенный регион, должны были посетить сразу несколько племен, живших в нем, проводя в каждом немного времени. Опросная работа позволяла присмотреться к региону и выбрать конкретный объект исследования, определенное сообщество, для интенсивной работы. А уже интенсивная работа, по Риверсу, должна была вестись около года, и такой долгий по тем временам срок исследования позволял познакомиться с каждой стороной жизни племени, его обычаями и традициями. Как представляется, концепция интенсивной работы по Риверсу ближе прочих к методологии Малиновского и строится на схожих принципах: исследователю необходимо погрузиться в среду настолько, чтобы перестать служить раздражающим фактором, дать членам сообщества привыкнуть к нему, чтобы они перестали обращать на него особое внимание и вернулись к обычной жизни, изучение которой и было целью полевой работы. Риверс, как и Малиновский, превозносил значение знания местного языка, хотя одно из наиболее известных своих исследований – полевые работы среди тода в Индии, долгие десятилетия служившего настольной книгой не только по анализу этого народа, но и по возможностям применения эмпирического метода, – он провел, полностью полагаясь на услуги переводчиков. Тем не менее параллели между идеями Риверса и Малиновского бросаются в глаза, более того, во многом именно Риверс в своей работе по тода ввел в моду изучение культуры сообщества через один масштабный институт, что позднее стало характерной чертой антропологии первой половины – середины ХХ века. Разработки Риверса в области методологии, призыв к эмпирическому исследованию, уважительному вниманию к культурам архаических сообществ заложили основы для подхода Малиновского, и может возникнуть вопрос, почему именно Малиновского принято считать отцом методологии антропологического исследования ХХ века, когда его опора на работы Риверса не только очевидна, но и подчеркнута самим Малиновским, высоко превозносившего заслуги своего предшественника. Возможно, секрет вновь в поразительной харизматичности Малиновского – как, не будучи основоположником функционализма, он стал его «лицом», так и, собрав вместе, формализовав и значительно дополнив уже имевшиеся в работах других ученых идеи о методологии, он стал ее признанным отцом-основателем.

Малиновский и аргонавты

Теперь, когда мы разобрались немного в том, что происходило на сцене британской антропологии в тот момент, когда на ней появился Малиновский, можно обратиться наконец к его научному наследию, самой важной частью которого стала книга «Аргонавты западной части Тихого океана»[13]. Названная в честь знаменитых мореплавателей из древнегреческого мифа о Ясоне и золотом руне, это одновременно и серьезная научная работа, перевернувшая мир антропологии, и захватывающая история о приключениях молодого ученого. Малиновскому удалось решить свою научную задачу – разработать метод исследования архаического общества, применить его, изучив жителей Тробрианских островов, и, при этом, выразительно и ярко передать жизнь этих людей, полную авантюризма и опасностей морских путешествий и спокойных вечеров дома. Через страницы «Аргонавтов» мы заглядываем в жизнь деревни, по-своему уютную и отлично налаженную людьми, во многом похожими на нас, и в тоже время организовавшими свою жизнь совсем иначе. На Тробрианских островах Малиновский провел три экспедиции, в общей сложности больше двух лет прожив среди местного населения. За это время он отлично выучил язык и, главное, смог настолько примелькаться в деревне, что перестал быть раздражающим фактором. Туземцы в какой-то момент, очевидно, просто смирились, что отныне среди них живет этот странный профессор Малиновский, вечно задающий вопросы невпопад и то и дело попадающий впросак из-за незнания местных правил этикета. Малиновский пишет о себе с большой иронией и кажется вполне довольным тем, что его воспринимают как этакого Паганеля – пусть чудаковатого, наивного, но все же ставшего своим в сообществе. Он и сам стал относиться к местному населению как к добрым знакомым и, изучая их институты и обычаи, проникся к ним уважением и не только научным, но и человеческим интересом. Во многом это нашло свое отражение в названии книги – «Аргонавты западной части Тихого океана»[14]. Тробрианцы, как подчеркивает Малиновский, талантливые мореплаватели и предприимчивые торговцы, в ходе своих кампаний на небольших лодках расчерчивающие бурную поверхность самого сурового из океанов дюжинами траекторий. От одного острова к другому, обменивая саго, украшения и бытовые изделия, тробрианцы неутомимо ходили по неспокойной воде, и Малиновский скоро заметил, что их маршруты складываются в круги. Вся жизнь на Тробрианах организована по принципу замкнутой круговой системы, и кажется, что кто-то высыпал в этой части Тихого океана множество колец, больших и малых. В центре тробрианской деревни – круглая площадь, обведенная, словно циркулем, кольцом амбаров для ямса. За амбарами идет круглая улица, вдоль которой – вот еще одно кольцо – тянутся жилые хижины. По кругу циркулируют товары внутри деревни, круги чуть больше рисует обмен между соседними поселками, и, наконец, все сливается в главный круг, ради которого тробрианцы бесстрашно отправляются в дальние плавания и преодолевают огромные для своих небольших лодок расстояния – круг кула.

Со страниц веет соленым океанским бризом, мы чувствуем жар отраженного от воды высоко стоящего солнца, когда читаем о том, как Малиновский на небольшой лодке впервые приближался к островам Тробрианского архипелага. Его книги, а потом и опубликованные дневники открывают те радости и сложности, с которыми столкнулся молодой человек, оказавшись один на один с другой культурой. Подплывая к острову, он полон энтузиазма, рвется в бой, а в крови кипит жажда приключений и легкий апломб исследователя, готового совершить прорыв. Но вот лодка причаливает к берегу, наш молодой ученый сходит на жаркий тропический песок, а лодка идет обратно, и, по мере того как она растворяется в далеком, подернутом дымкой горизонте океана, Малиновский чувствует странную тоску – еще не тоску по дому, по общению с близкими или привычному быту, – а легкое, неприятное беспокойство, знакомое всякому, кто, предприняв авантюрный рывок к новой жизни, оказался вдруг на незнакомом берегу. У Малиновского есть план исследования, есть представления о методе, с помощью которого он будет его проводить, он знает, что и как будет делать, но это всё завтра. Сегодня же он один стоит на тропическом берегу, у ног свалено кучей снаряжение и оборудование – что-то одолжил любимый учитель, профессор Селигман, что-то удалось купить на небольшую стипендию, выделенную Лондонским университетом – за плечами рюкзак, а впереди – чужая, незнакомая деревня, и пока еще пустой блокнот для полевых заметок. Он пишет: «Вообразите себе, что вы в этом деле совсем новичок, что у вас нет совсем никакого опыта и ничего того, что могло бы послужить вам ориентиром, нет никого, кто мог бы вам помочь»[15]. Велик соблазн отказаться от своей задумки и, как многие антропологи до него, поселиться в каком-нибудь гостеприимном доме местного купца, изредка наведываясь в деревню туземцев, расспрашивая жителей на странной смеси местного языка и английского – пиджин-инглише – а потом старательно выводить воздушные замки теорий о диковинных дикарях на этом хлипком фундаменте. Однако Малиновский не был бы самим собой, если бы, дав себе минуту на хандру, за которую его потом прозовут обладателем таинственной славянской души, вечно полной невнятной тоски, не возьмет себя в руки и, засучив рукава, не приступит к делу.

Несмотря на то, что «Аргонавты» – это титанический труд из более чем полутысячи страниц, главную известность Малиновскому принесло, в большей степени, короткое введение к ним, в котором он описал свой метод и основные идеи о полевой работе. По сравнению с блестящим введением, кажется, что основной текст несколько не удался – Малиновский в мельчайших деталях описал экономическую и социальную жизнь тробрианцев, их магические верования и систему родства, но сделать следующий шаг к научному обобщению и теоретическим выводам не смог. В некоторых случаях он будто избегает проводить какой-либо анализ, обращаясь вместо этого к простому пересказу конкретных случаев, свидетелем которых он стал. С одной стороны, он намеренно дистанцировался от кабинетных антропологов, у которых, наоборот, было слишком много теории и слишком мало эмпирической работы, с другой, как признавался сам Малиновский, проблема была в том, что «Аргонавты» рождались в муках. Он писал их в перерывах между экспедициями, переделывал текст шесть раз, и каждый раз, когда казалось, что книга готова к публикации, с ужасом понимал, что всё придется переписывать[16]. Стремясь описать жизнь племени во всей ее полноте и ухватить каждую деталь, Малиновский будто сам себя превращал в Ахиллеса, которому никогда не удастся догнать черепаху, каждый раз переделывая и все более тщательно прорисовывая карту социально-экономических отношений, только чтобы вновь обнаружить очередное белое пятно, которое еще только предстояло заполнить. Это не отменяет тем не менее ни научных, ни художественных достоинств «Аргонавтов», к прочтению которых можно подойти с двух сторон. Во-первых, это подробный и увлекательный рассказ о жизни племен, населявших острова Тробрианского архипелага в начале ХХ века и включенных в один из самых известных в мире институтов дарообмена – круг кула. Во-вторых, это редкий пример того, как один ученый разработал новую методологию и тут же сам опробовал ее в деле. Об этой стороне «Аргонавтов» мы и поговорим сейчас.

Подход Малиновского стоял на трех основных элементах, в каждом из которых его научные взгляды неизбежно переплетались с чертами личности: беспредельный интерес к человеку – будь то человек в шумном Лондоне или в тихой деревне на Тробрианских островах, стремление объяснить жизнь общества функциональными связями, и страсть к истине, основанной на эмпирических наблюдениях. Возможно, эти основные составляющие, фундамент, на котором он выстроил свой подход к антропологии, говорят о нем как о человеке больше всех противоречивых отзывов студентов и знакомых.

На тот момент общим местом не только в антропологии, но и в социальных науках в целом было восприятие архаических обществ как отличающихся от современных рыночных не только количественно, но и качественно. Со стороны экономической теории популярное мнение резко, но точно выразил Роберт Хайлбронер, один из самых видных и уважаемых экономистов своего времени, когда заметил, говоря о первобытных обществах: «Главная моя мысль может быть сформулирована кратко: в этих обществах предмет нашей науки, то есть экономика как таковая, отсутствовал»[17]. На протяжении всего ХХ века отношение к экономической стороне жизни архаических обществ тяготело к изображению буколических пейзажей первобытного коммунизма, равенства и братства, выстроенного на натуральном обмене, причем идеализировать и упрощать институты в первобытных обществах были склонны как сторонники неоклассики вроде Хайлбронера, так и ее ярые противники вроде Карла Поланьи, пытавшегося противопоставить безжалостный современный капитализм мирной и построенной на взаимной поддержке жизни племен. Со стороны историков личность в архаическом обществе также не получала большой поддержки – к началу ХХ века вопрос был, казалось, раз и навсегда закрыт Мишле и Буркхартом, утверждавшим, что личность в современном ее понимании появилась только в период Возрождения. Если уж средневековому европейцу было отказано в «личности», членам архаических обществ оставалось мало надежды на признание своей индивидуальности. К счастью, по мере развития археологии и историографии, а также благодаря французской школе «Анналов» и исторической антропологии, такой взгляд в истории был пересмотрен, а с его пересмотром стали расти и шансы «дикарей» на признание их личности. Тем не менее в тот момент, когда Малиновский начал свои исследования на Тробрианах, говорить о личности, индивидуальности членов архаических обществ было не принято. Несмотря на это, молодой Малиновский заявил, что одной из главных целей своего исследования считает не только простую фиксацию этнографических фактов, но и стремление приблизиться, насколько это возможно, к тому, чтобы увидеть мир глазами члена изучаемого им общества. Идея на тот момент бунтарская, даже революционная, противоречащая негласным канонам колониальной этики и при этом позволяющая увидеть на страницах научной книги живого человека – смелого, несколько резкого, ставившего во главу угла научную честность.

На первый взгляд удивительно, что именно Малиновский, которого столь многие обвиняли в эгоцентризме, граничащим с нарциссизмом, обратил внимание на личность в архаическом обществе. Джордж Питер Мердок, написавший трогательную биографическую статью о Малиновском[18], отмечает, что как раз эмоциональность, восприимчивость, пусть иногда и излишняя, к критике и мнению других, сделала Малиновского замечательным наблюдателем. По Мердоку, внимание Малиновского к собственным эмоциям привело к тому, что и в других людях он ожидал встретить схожую эмоциональную глубину, будучи противоречивым сам, ожидал, что и внутренний мир других будет полон противоборствующих мотивов и сложных, многосоставных чувств. Трудно сказать, так ли это было, или Малиновский независимо от своих внутренних чувств высказал вслух в общем-то очевидную мысль, остававшуюся тем не менее скрытой от большинства антропологов той поры: то, что люди говорят, и то, что они делают, – это две совершенно разные вещи, да еще и не обязательно связанные с третьей стороной вопроса – что люди о своих поступках думают. Тезис весьма тривиальный, однако он грозил стать ахиллесовой пятой антропологии, полностью доверявшей тогда показаниям интервьюеров. Если люди не всегда делают то, что говорят, а иногда еще и неправильно понимают, что именно они делают, или воспринимают свои действия иначе, чем они есть на самом деле, – как же доверять словам таких источников? Так в антропологии заговорили о «проблеме источников».

Необходимость найти новый, более объективный источник данных, чем субъективные рассказы, поставил перед антропологией серьезную проблему. В поисках объективности Малиновский вначале прибег к классическому спасательному кругу полевого работника и попытался составить синоптические таблицы – многочисленные списки и перечни, которые должны были бы отразить сразу три слоя реальности. Рассказы и описания институтов, обычаев и традиций должны были передать то, что люди говорят о том, что делают, – это раз. Эмпирические наблюдения за тем, как институты и обычаи реально происходят, могли предоставить описание того, что люди действительно делают, – это два. Наконец, интервью и пересказанные элементы фольклора вроде мифов, магических заклинаний и историй, позволили бы заглянуть в психологию членов племени и попытаться понять, что же они думают о том, что делают, – это три. Малиновский поэтично сравнивал такую трехступенчатую систему с человеком: схему организации жизни общества он сопоставил со скелетом, к которому необходимо добавить «плоть и кровь», то есть описание реальных практик, а не только их идеальных схематичных отображений. Описание структуры ритуала еще не говорит о том, как именно его исполняют, охотно или со скукой, относясь как к важному событию или как к обычной рутине. Все те мелкие детали, что и составляют, по меткому замечанию Малиновского, плоть и кровь реальной социальной жизни, ускользают от антрополога, довольствующегося чужими пересказами. Лишь оказавшись на месте самому, увидев всё своими глазами, можно составить представление о том, как люди относятся к своей жизни. «Изучать институты, обычаи и кодексы или изучать поведение и ментальность, не испытывая при этом желания почувствовать то, чем живут эти люди, постичь то, что составляет для них сущность счастья, – значит, по-моему, лишить себя самой лучшей из тех наград, которую только можно получить в результате изучения человека»[19]. В начале ХХ веке на карте почти не осталось белых пятен, и жажда открытий теперь звала увидеть не новую землю, но ту же землю новыми глазами.

Соединив скелет и плоть, создав «голема» своего научного труда, этнографу следовало не останавливаться на достигнутом, но попробовать вдохнуть в него живой дух, ухватить типичные модели восприятия и мышления, некий усредненный, обобщенный образ мыслей человека из конкретного общества, продиктованный культурой и воплощающийся в ней. Сейчас такие рассуждения кажутся очевидными, а «дух» практически полностью совпадает с тем, что Бурдьё через полвека после Малиновского обозначит габитусом, но на тот момент идея взглянуть на мир глазами дикаря казалась несколько радикальной. Именно с поиском духа племени Малиновский связывал необходимость владеть местным языком – дело не только в том, чтобы самому понять рассказы туземцев или дать им возможность свободно говорить с вами на родном языке, не подыскивая жалких подобий нужных слов в пиджин-инглише, но и в том, что сам язык – это ценный источник категорий мышления, некая реальная, фиксируемая структура, приоткрывающая завесу перед миром неуловимых и эфемерных категорий мышления. Позднее схожая логика подтолкнет Клода Леви-Стросса на развитие структурной антропологии, стремившейся понять человеческое мышление через анализ лингвистических структур, языка, опосредующего наше мышление.

К сожалению, хотя на бумаге план исследования трех слоев жизни общества звучал отлично, в реальности он почти не позволял Малиновскому существенно продвинуться вперед. Несмотря на то что антропологи до него не говорили о проблеме источников, многие прекрасно понимали, что не всё, что они слышат, совпадает с истинным восприятием обычаев членами племени. Для того чтобы решить старую проблему источников, нужен был новый подход, а не более подробные таблицы. Тогда Малиновский обратился к функционализму.

Функционализм как направление в социальных науках строится на предположении, что всё, происходящее в обществе – институты, обычаи, традиции, бытовые и ритуальные действия, – решают задачу, стоящую перед обществом, то есть имеют ту или иную функцию. В начале ХХ века функционализм был одним из ведущих направлений в социальных науках, твердо опираясь на принципы позитивизма, приверженность которому Малиновский показал еще в свои студенческие годы, выбрав темой диссертации взгляды Маха. Позитивистский взгляд на общество в данном случае выражается в том, что культура предстает своего рода механизмом, который можно разобрать и, узнав назначение каждой из деталей, понять, как всё работает в целостности – подобно тому, как можно понять принцип работы автомобиля, зная законы физики и то, как работает каждый из элементов двигателя. Функционализм был логически близок эволюционизму, опирался в большей степени на исследование настоящего, чем прошлого, и мерил социальные тенденции меркой биологических законов. На первый взгляд функционализму не откажешь в логике – в самом деле, если люди что-то делают, они делают это для чего-то. Если какой-то институт существует, он существует с какой-то целью. Безжалостные ножницы эволюции отрезали бы всё ненужное и избыточное, оставив только те практики, которые позволяют решить стоящие перед обществом задачи. И действительно, Малиновскому удалось настолько успешно описать институты Тробрианских островов, в первую очередь дарообмен кула, с помощью функционального подхода, что, не будучи родоначальником функционализма, Малиновский прочно связал с ним свое имя, став его самым известным представителем и апологетом. К сожалению, несмотря на свою логическую красоту и даже определенную эффективность при сборе данных в ходе полевых работ, функционализм оказался в значительной степени бесплоден как метод познания. Он мало мог предложить для обобщения данных, зачастую сводя даже небольшое объяснение к пустому тавтологическому определению. На главную проблему функционализма указал еще нобелевский лауреат Герберт Саймон, отметивший, что такой подход позволяет увидеть, для удовлетворения какой именно потребности существует тот или иной институт. Однако он не дает ответа на вопрос о том, почему именно этот институт в именно такой форме был выбран для удовлетворения указанной потребности. Например, в подавляющем числе сообществ рождаются дети, и их надо как-то воспитывать. В зависимости от культуры, эпохи и региона, с этой задачей могут справляться родители, государственные или частные детские сады, за детьми может присматривать всё сообщество, няни, рабы, или, как на Тробрианах, воспитанием детей могут заниматься не отцы, а дяди. Просто сказав, что в данном обществе брат матери учит детей и воспитывает их, мы не продвинемся далеко вперед, ведь интересно узнать, почему на Тробрианах этим занимался брат матери, а, например, в состоятельных английских семьях XIX века – няня, чем вызвано это отличие в институте воспитания и влияет ли оно на другие сферы. С методологической точки зрения выводы, полученные с помощью функционализма, удовлетворяют критерию необходимости, но не достаточности, что означает, что они способны предоставить только часть из объяснения института, однако, хотя эта часть и может быть верна, ее недостаточно для того, чтобы понять этот институт.

Вторым столпом подхода Малиновского стала «материальная теория культуры». Напомним, что одной из главных проблем, которые возникали из-за концепции многослойной социальной действительности, где институты, их значение и реальная практика не совпадали друг с другом, была проблема ненадежности устных источников. В попытке решить данную проблему Малиновский предложил антропологам сосредоточиться на изучении неких фиксируемых, материальных проявлений институтов, убеждений и традиций. В определенном смысле это была капитуляция, признание ограниченности возможностей полевых работников – столкнувшись с невозможностью собрать точные данные через интервью, Малиновский предложил попросту заменить их, где возможно, собственным эмпирическим наблюдением. В самом деле, если вы фиксируете объективно происходящие события или и вовсе описываете материальные предметы, риск столкнуться с неправильными субъективными данными снижается. Разговор можно понять неправильно, но деревянная ложка – это деревянная ложка, тут ошибиться сложнее (особенно если вы видите, что ее используют как ложку). Конечно, на это можно возразить, что и объем собранных вами данных неизбежно упадет (не говоря уже о том, что этот подход никак не решает проблему субъективности самого антрополога – но на тот момент до разговоров об «антропологическом факте», не совпадающем с реальностью, было еще далеко). Однако в ситуации, в которой оказался Малиновский – стремительное исчезновение архаических сообществ, не потревоженных колонизацией и глобализацией, и сжатые сроки исследования, в любом случае заставлявшие оставлять что-то за пределами полевых работ, такой подход обладал существенными преимуществами.

Можно предположить, что Малиновский преследовал и еще одну цель – он стремился вывести антропологию на более высокий научный уровень, сделать ее более респектабельной дисциплиной. В начале ХХ века наука считалась во многом тем «серьезней», чем ближе она могла поставить себя к естественно-научным дисциплинам, служившим образцом истинно научного подхода. Делая упор на эмпирические исследования и активно прибегая к биологии в поисках метафор для объяснения жизни общества, Малиновский пытался дистанцировать себя от кабинетных антропологов, создать образ более серьезного мыслителя, занимающегося точной наукой. Это оказалось удачным не только с точки зрения восприятия его личности – Малиновский считался одним из ведущих умов своего времени, – но и привело к рождению собственно экономической

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Провенанс – история владения художественным произведением, предметом антиквариата, его происхождение.

Вернуться

2

Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана, М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

3

Нассима Николаса Талеба «Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости (сборник)». М.: Азбука-Аттикус, 2010

Вернуться

4

Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана, М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

5

Kuper A. Anthropology and anthropologists. London: Routledge, 1996. P. 21.

Вернуться

6

Kuper А. Ibid. P. 22.

Вернуться

7

Фрэзер Джеймс Джордж «Золотая ветвь» – М.: АСТ, 2010 г.

Вернуться

8

Kuper А. Ibid. P. 12.

Вернуться

9

Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана, М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

10

Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана, М.: РОССПЭН, 2004. С. 25.

Вернуться

11

Там же. С. 25.

Вернуться

12

Kuper А. Ibid. P. 7.

Вернуться

13

Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана, М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

14

Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана, М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

15

Малиновский Б. Там же. С. 23.

Вернуться

16

Там же. С. 32.

Вернуться

17

Хайлбронер Р. Экономическая теория как универсальная наука // THESIS. Т.1. Вып. 1, 1993. С. 42.

Вернуться

18

Murdock G.P. Bronislaw Malinowski //American Anthropologist, Volume 45, Issue 3 Jul 1943. PP. 335–494.

Вернуться

19

Малиновский Б. Там же. С. 42–43.

Вернуться