Иосиф Циммерманн
Жаворонок Ёся

Was mich nicht umbringt, macht mich stärker.

(То, что меня не убивает, делает меня сильнее.)

Фридрих Ницше «Сумерки идолов», 1888.

Deutscher сын қазақ степи

Иосиф Циммерманн родом из многодетной немецкой семьи, чья история неразрывно связана с немцами Поволжья и Казахстаном. Он вырос в мире, где память о его предках хранилась не в книгах (они были попросту запрещены), а в рассказах у семейного очага. Его путь был во многом предопределен временем: в годы горбачевской перестройки Иосиф окончил уникальный факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища – кузницы военных корреспондентов, где закладывались не только основы мастерства, но и умение видеть историю сквозь призму судьбы человека.

Однако, несмотря на блестящую подготовку, офицерская карьера так и не сложилась, уступив место другой, не менее важной миссии – быть летописцем своего народа. Бывший корреспондент газеты советских немцев Neues Leben и руководитель пресс-центра всесоюзного общества советских немцев Wiedergeburt, он посвятил себя исторической прозе, где оживают судьбы его земляков – тех, кто, подобно звеньям одной цепи, соединяют прошлое, настоящее и будущее.

Его произведения – это не просто книги, а голос памяти, зов предков, устремленный в вечность. Это не просто литературные труды, а попытка сохранить голоса ушедших поколений, передать их боль, радости, надежды и мечты. Через судьбы своих героев он воссоздает страницы истории, в которой отразились трагедии и подвиги его народа – от первых немецких переселенцев в России до вынужденных скитаний и потерь XX века.

Каждая его книга – это дань памяти тем, кто строил дома на чужбине, с надеждой смотрел в будущее, но всегда хранил в душе свою историческую родину. Вдохновленный реальными судьбами, автор создает образы, которые трогают до глубины души, напоминая, что история – это не просто череда событий, а живые люди, чьи голоса не должны быть забыты.

Пролог

Узкие, длинные и остроконечные крылья легко и быстро подняли крохотную пичугу на невероятную высоту. Неистовые порывы ледяного ветра стратосферы почему-то не касались птахи. Чудом они обтекали ее мягкие перья. Не шевельнулась ни одна пушинка.

Непревзойденная акробатка зависла в воздухе, презентуя себя вселенной: коричнево-желтую, с пестрыми вкраплениями спинку; довольно широкую для изящной птички белого цвета грудь; аккуратную и утонченную, украшенную небольшим хохолком мордочку с коротким клювом и крупными глазами, окаймленными светлыми бровями.

– Чр-р-ик! – раздалось скромное начало, и моментально все необъятное небесное пространство затрепетало в такт долгой звонкой трели.

Пел жаворонок. В разгар знойного летнего дня. Над бескрайней и практически безжизненной степью. Безжалостные лучи ржаного солнца, в поисках всего живого, добирались и рылись в доньях глубоких трещин иссохшей и выжженной дотла земли просторной равнины. Остатки жухлой полыни, покрытые известковой пылью, издавали горький аромат.

Сделав вдох полной грудью, жаворонок почувствовал, нет, скорее даже увидел собственную смерть. Ему уже не повиновались крылья и вскоре вообще перестали трепетать. Он вяло опустился на раскаленную почву. Тушка птицы не свалилась на бок. Сначала она осталась стоять, а потом нерешительно двинулась идти. Труп почему-то продолжал все слышать и чувствовать. Например, он ясно улавливал сухой хруст врезавшихся в его кожу и ломающихся при этом острых верблюжьих колючек, отчетливо воспринимал, как песок и мелкие камешки обжигали его особо крепкие ноги. Идти было трудно и больно.

В какой-то момент жаворонок решил умереть окончательно и бесповоротно: упасть и никогда больше не подниматься. Но ему не позволили это сделать. Чьи-то руки подняли его. От неожиданности птичка замерла. В широко раскрытых агатовых глазах вспыхнуло недоумение, быстро перерастающее в страх. Странно! Ведь мертвым, вроде, нечего бояться!

Пичуга медленно оглянулась. За ней длинным шлейфом тянулась вереница человеческих душ.

Впереди гордо вышагивал загорелый мужчина средних лет. На нем была рубинового цвета атласная римская тога. Голову украшал золотой лавровый венец.

К понтифику пристроился капитан корабля. Тулью его фуражки украшала кокарда с изображением черепа и скрещенных костей. На белом околыше виднелась обрамленная снизу золотистой каймой черная надпись Titanic. Кровавого цвета козырек покрывал ледяной слой инея.

Следом понуро брел ефрейтор в коричневой униформе. Похоже, что его аккуратно подстриженные квадратом черные усики служили пьедесталом разрушенной сифилисом переносицы.

С ним под ручку поспешала блондинка в белом миди-платье. Несмотря на безветрие, какая-то сила постоянно задирала ей подол. Женщина кокетливо пыталась его придержать.

Ей вслед, пыхтя своей табачной трубкой, ковылял маленького роста генералиссимус.

Своим танцем в стиле фанка и поппинга нарушал строй светлокожий юноша с африканской прической. Над колонной то и дело взвивалась его рука в белой, усыпанной стразами перчатке.

Ему пытался подтанцовывать явно пьяный мужчина. Кисть его левой руки, на которой отсутствовали два пальца, двигалась так, будто он дирижировал невидимым оркестром.

Его пытался урезонить круглолицый тип, меченый на полулысой голове красным родимым пятном, по виду напоминающим кляксу…

В хвосте колонны двигался огромный дуб. У деревянного исполина вместо густых ветвей топорщились цепи из огромных чугунных колец. Крону дерева украшал сияющий на солнце цинковый гроб.

Жаворонок вновь сильно испугался и хотел было закричать. Но он не смог выдавить из себя и звука. Из открытого клюва полупрозрачной дымкой, преломляя поток света, исходило лишь раскаленное дыхание.

Птичка попыталась собрать во рту достаточное количество слюны, чтобы смочить пересохшую гортань. Когда-то у нее это получилось, и она человеческим голосом хрипло произнесла:

– Слишком много знаменитостей в одном месте. Плохая примета. Быть хаосу и беде.

– Тезка, а тебе-то чего бояться? – с грузинским акцентом, протяжно, удлиняя гласные и опуская согласные звуки, спросил генералиссимус. – Увидеть собственную смерть или смерть близкого тебе человека – это только к долголетию и радостной жизни…

– Ёся, – позвал из ниоткуда родной голос, и невидимая рука погладила чуб конопатого мальчишки. – Передай всем, что нас покинул человек золотой души и доброго сердца…

Круглый сирота

– И с чего это они взяли, что я круглый? – с легким негодованием, вслух недоумевал девятилетний щуплый мальчик, рассматривая свое хилое тельце в высоком дверном зеркале шифоньера. Для этого ему пришлось залезть под огромный мамин платок, которым оно сейчас было занавешено. – Я же совсем, даже ни каплю не похож на мячик? Это вон старшую сестру Катьку по делу дразнят тыквой и глобусом. Она такая толстая, что ее легче перепрыгнуть, чем обойти. А меня то за что?

Для большей убедительности, он задрал клетчатую почти выцветшую фланелевую рубашонку, оголив свой впалый живот. Медленно и озадаченно провел ладонью по проступающим ребрышкам. Ощущение было схоже с выпуклостями на поверхности стиральной доски. На ощупь пересчитал их с одной и с другой половины своего тела. На каждой имелось по восемь. Это очень удивило мальчика. В одном из кабинетов школы он видел человеческий скелет, у которого ребер было гораздо больше. Да и учительница тогда рассказала, что у людей их двадцать четыре.

“ У меня наверное еще не все выросли. – мысленно решил ребенок. – Или не хватает, потому что я сирота”.

В свои юные годы он уже знал что это такое и успел усвоить, что быть сиротой – это плохо и не нормально. Пять лет назад умер их отец. Тогда его впервые обозвали этим словом. Ему казалось, что с того момента против него ополчилась вся детвора их казахстанского поселка Аккемира. Как сговорившись! На улице и в стенах школы, считай что каждый, кому только было не лень, мог его оскорбить, ущипнуть, толкнуть, подставить ножку или просто ударить.

– Без мамы остальные ребра теперь подавно уже не вырастут, – пробормотал себе под нос и глубоко вздохнул мальчуган.

В эту минуту за его худенькими плечами, прикрытыми от всех присутствующих в комнате черным, украшенным красивыми яркими цветами с длинными кистями по краям (в семье его называли цыганским) платком раздалось очередное плачевное причитание маминой подруги, ее напарницы по работе уборщицей в поселковой школе – бабы Марфы:

– Ладно то старшие, а шо теперича с младшими стане? Кому они нужны – круглые сироты?

– Ёся, ти де? Ой не побачать щастя бідні круглі сироти. – зычно запричитала его крестная мать, тетя Нина. – Це точно! Вони саме так зникнуть без батьківського нагляду. Чи соп'ються, чи скотються у бандитизм.

– Да сплюнь ты, старая! – неожиданно в комнате раздался новый голос, по которому Ёся сразу узнал другую мамину подругу. Это пришла баб Маля. Немка была намного старше его мамы и слыла в поселке очень строгой старушенцией. Не дожидаясь ответа или какой-либо реакции от Ганы, она уже с порога заунывно и нараспев стала громко читать прощальные строфы:

So wie ein Blatt vom Baume fällt,
so geht ein Mensch aus dieser Welt.
Die Vöglein aber singen weiter…
Als ich geboren wurde,
habt Ihr gelacht und ich geweint.
Nun lächle ich und Ihr werd weinen.

(Подобно тому, как лист падает с дерева, Вот так и человек уходит из этого мира. Но птицы продолжают петь. Когда я родился, вы смеялись, а я плакал. Сейчас я улыбаюсь, а вы печалитесь.)

Надо понимать, что это были поминальные стихотворения на немецком языке. Ёсе они совсем не понравились – показались не в рифму, абсолютно нескладными. Вот толи дело стихотворения у Пушкина или Есенина! На днях он по заданию учительницы наизусть выучил следующее:

Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой…

От одних этих строк мальчик влюбился в березу, хотя еще ни разу в жизни не видел это дерево наяву. В их степном поселки в основном росли карагач да тополь.

Не успел Ёся выбраться из под покрова цыганского платка, как в комнату вошла низкого роста казашка. Это была мать его одноклассницы. В поселке тетю Дамежан чаще и с уважением называли Батыр-ана – мать героиня. Она одна, без мужа, воспитывала семерых детей.

Едва переступив порог, женщина на всю комнату громко провозгласила:

– Артынын кайырын берсін, Алла алдынан жарылқасын, иманды болсын! (Пусть после нее будет мир, благо и покой. Пусть Аллах примет ее, да превозносит ее душу!)

Девятилетний мальчик понял буквально каждое слово, произнесенное сейчас тремя женщинами на своем языке: украинки, немки и казашки.. Он мог бы без посторонней подсказки перевести все сказанное на русский. Но общий смысл остался для него на уровне – ни бельмеса. Почему вдруг, он и младшая сестренка стали круглыми? Ёся даже на минуту вообразил, как он с ней кувыркаются на пыльной земле у ног вооруженного пистолетом и с черной повязкой на одном глазу пирата. Именно так он представлял себе образ бандита, к которому они теперь должны скатиться.

На улице была весна, а баб Маля пела вроде как про осень и о том, что люди падают с деревьев как опавшие листья. А разве можно поднять душу вверх, как это сказала тетя Дамежан? Ее же нельзя взять руками. Ёся знал об этом уже в три года. О душе ему перед своей смертью поведала родная бабушка. Мама недолюбливала свою свекровь и нарочито официально обращалась к ней исключительно по имени и отчеству – Амалия Иосифовна. Так вот, тыкая старушечьим костлявым пальцем внуку в грудь, его ома (было принято, чтобы дома дети обращались к бабушке только на немецком) часто повторяла:

– Душа невидима, но она есть у каждого из нас. Тут, внутри…

За те минуты, пока Ёся рассматривал себя в завешенном зеркале, помещение битком заполнили односельчане. Мальчик не чурался тесноты. Он родился и рос в ней. Всего то пару лет назад, когда еще были живы его дед, баба и отец, когда еще старшие братья не уехали из поселка, все пятнадцать членов их семьи спали в этой единственной (помимо кухни) комнате саманного дома. Тут только и могли поместиться стоящие вдоль стен три узкие скрипучие железные кровати для взрослых и один шифоньер. Дети всегда спали посреди зала на полу.

Сейчас на этом месте кружком стояли или сидели, два десятка взрослых людей. Все как один были одеты в темную и старомодную одежду: потертые на локтях пиджаки, помятые брюки; грубые длиные платья, с полностью застегнутой на большие пуговицы горловиной; блеклые платки. В воздухе стоял сильный запах нафталина. Ёся невольно вспомнил бабушкин сундук, в котором она хранила свои вещи, щедро посыпанные огромными таблетками от моли.

Многие из присутствующих опирались на свои посохи. В узкие просветы между скорбящими виднелся обитый черной и красной тканью длинный ящик, расположенный на двух табуретках. Мальчик уже часто слышал, что этот ящик зовется – гроб.

Ребенку с трудом удалось протиснуться сквозь толпу. Обеими руками он боязливо ухватился за края открытого гроба. Сквозь ткань обивки Ёся почувствовал колючую поверхность неотесанных досок и вспомнил, как вчера во дворе перед их домом помогал соседу, дяде Эдику, сколачивать этот гроб. Из горбылей – выпуклых досок боковой части бревен с корой, какие как мусор и отходы валялись возле совхозной пилорамы. Дядя Эдик, как и раньше Ёсин папа, там работал.

– А я ведь этому ремеслу у твоего фатера научился, – сквозь слезы признался тридцатипятилетний мужчина. – И какие только мы с твоим батей заказы не выполняли: гардеробы и серванты; трельяжи, столы и стулья; сундуки и тумбочки. Высшего класса!

– А меня папа обещал научить веники вязать, – счел уместным добавить девятилетний сирота.

– Дядя Антон был мастером своего дела. Золотые руки. А как играл! Он же сам себе баян изготовил. Из пяти разломанных. Где-то нехватающие запчасти раздобыл. Как гармонист на всю Актюбинскую область прославился. И музыку сам сочинял. Нам с Идой на свадьбу написал вальс “ За нашим домом растет чилига”.

– А я не могу играть, – с обидой в голосе признался Ёся, при этом вытер нос рукавом и громко втянул сопли. – Папа только старших успел научить. А мне тогда еще не под силу было поднять и растянуть гармошку.

– Если захочешь, я тебя научу работать рубанком, киянкой и стамеской. Так сказать, по отцовской стезе пойдешь. Продолжишь родовое дело. Ведь даже ваша фамилия Циммерманн на русский переводится как плотник или столяр.

– А бабушка и дедушка еще плели корзины из талы.

– Рукодельная была семья. У меня до сих пор две соломенные шляпы лежат. Новенькие. Твоя ома перед смертью успела сплести. Месяц до своего столетия не дожила.

Получается, что гроб стал первой поделкой, к которой приложил свои ручонки младший сын талантливого гармониста и столяра Антона Яковлевича Циммерманна …

В гробу лежала Ёсина мама – Галина Агеевна, урожденная Долгорёва. Как всегда в белом ситцевом платочке. Ее лоб сейчас был покрыт бумажной лентой с диковинными рисунками двух бородатых мужчин и одной женщины с ребенком на руках. Под ними виднелась подпись: – «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас». Ёся не мог тогда знать, что это был православный погребальный венчик. Но его очень смутило то обстоятельство, что вот так открыто, у всех на виду там сейчас было написано запретное слово “Боже”. Он с недоумением и даже опаской посмотрел по сторонам. Убедившись, что в комнате нет завуча Марии Ильиничны – вздохнул с облегчением. Каждое утро на пороге школы она вылавливала немецких детей и, ухватившись кончиками пальцев огромной квадратной ладони за верхнюю пуговицу их школьной формы: коричневого платьица у девочек и темно-синей куртки с погончиками на плечах у мальчиков – заглядывала им за пазуху. При этом постоянно выспрашивала:

– Крестик носишь? Молитесь дома? Про бога вам рассказывают?

При этом часто сетовала:

– За вами, католиками, глаз да глаз нужен.

“Хоть бы ей потом никто не сказал, что у мамы на лбу слово “Боже” написанно было, – мысленно взмолился Ёся. – Иначе Мария Ильинична проходу мне не даст.”

К своему ужасу он только сейчас заметил, что мамины руки лежали вперехлест на груди и были связаны обыкновенной бельевой веревкой. В левой она держала яркий портретик с изображением бородатого человека, чью голову окружал яркий желтый полукруг. Меж палец свисала бечевка с деревянным крестом на конце.

Ёсю в тот момент даже передернуло от страха.

– Зачем вы маму связали? – дрожащим голосом и тихо спросил мальчик, обернувшись к стоящим за его спиной взрослым. Его широко открытые зеленые глаза демонстрировали невероятный испуг. Кто-то счел нужным лишь молча погладить спрашивающего по голове.

Мальчик неуверенно дотронулся рукой до выпирающих, покрытых белым погребальным саваном, маминых ступней. Он почувствовал, что мама была босой.

“Ну правильно, – мысленно порешил ее младший сын. – Кто ж ложится на чистое обутым?!”

Справа от гроба, сидя на кровати, теснились его братья: Николай, Сергей, Саша, Павел и Петр. Посередине, вся в черном, сидела сестра Катя. Ёся впервые видел ее в платке. Сколько он себя помнил, она всегда ходила простоволосой, а зимой лишь иногда надевала мальчишескую шапку-ушанку.

Не хватало только шестилетней сестренки. Вероятно, она где-то спала, или ее отвели в детский сад.

Также отсутствовали Яша и Антон. Один давно жил в далекой Сибири, другой служил в армии.

Николай подхватил Ёсю, стоявшего у гроба, и усадил его к себе на колени. Широкой ладонью он прижал Ёсину лысо стриженную голову к своей густой шевелюре. Мальчик нерешительно обхватил самого старшего из братьев обеими руками, насколько мог. Это было нелегко: Николай был инвалидом. Спереди и сзади у него торчали уродливые, остроконечные горбы.

В семье рассказывали, что двухлетнего Коленьку покалечила няня в детском саду. Это было во время войны против немецких фашистов. Тогда воспитательница получила похоронку на мужа. То ли от горя, то ли от помутнения рассудка, она уронила маленького мальчика на дубовую скамейку.

Ёся боялся прижаться к брату слишком крепко – вдруг сделает ему больно. Раньше Николай никогда не брал его на руки. Он и не жил с ними постоянно, а лишь изредка приезжал в гости из отдаленного аула, затерянного где-то в районе железнодорожного разъезда с интересным названием – Шубаркудук. Взрослые говорили, что Николай был их сводным братом: у них был общий отец, но разные матери.

Несмотря на все обстоятельства, их семьи тесно дружили. Мама Николая, тетя Анна, в последние месяцы все чаще наведывалась к ним. И это при том, что у нее самой, помимо Коли, было пятеро детей от второго мужа – дяди Кадырхана. Но многодетную мать не останавливало ни дальнее расстояние, ни дорогие билеты на поезд, ни необходимость оставить свою семью и хозяйство без присмотра.

Во время своих частых приездов тетя Анна успевала сделать массу дел: она обстирывала всех детей своей подруги, латала и штопала одежду неугомонных сорванцов, кормила их и убирала в доме. Главное же, она ухаживала за их больной мамой: поила ее отварами, делала компрессы, обтирала истощенное болезнью тело барсучьим жиром.

Часто тетю Анну сопровождал ее старший сын Коля. Официально он работал киномехаником в аульном клубе, но в свободное время увлекался фотографией и, как их общий отец, виртуозно играл на баяне. Это умение приносило ему неплохой заработок на вечеринках и свадьбах.

Несмотря на свое увечье, Николай смог жениться. Его избранницей стала высокая, массивная и значительно старше его женщина по имени Антонина. У них не было общих детей, но у вдовы от первого брака уже было двое взрослых сыновей. Старший из них, Макар, иногда поднимал Ёсю одной рукой, держа его под потолком, и, задрав голову, громко спрашивал своим басом:

– Дядя, а ты знаешь, сколько твоему племяннику лет?

– Двадцать один, – серьезно отвечал первоклассник, а потом, копируя тетю Тоню, визгливо добавлял, вызывая смех у всех вокруг: – И шо, такиву дылду в армии не залишили?!

Антонина обычно стриглась почти налысо, оставляя лишь короткую челку, выглядывающую из-под платка.

– Чуб атамана, – шутил ее муж.

– А як у мене на шее сидят трое мужиков, то и виглядати мени так подобае, – строго отвечала она с украинским акцентом. – Мени так легше. Немаю часу та грошей на перукаря…

Второй по возрасту брат, Сергей, был Ёсе тоже сводным. Только уже по маме. Своего отца он никогда, даже на фотографии, не видел. Знал только его имя – Василий Морозов.

Практически у всех Циммерманнов были темно-коричневые волосы. И только Сергей имел светло-русые, как у мамы. Ёся часто слышал, что в школьные годы Сергей долго не мог определиться с фамилией. Напишет на обложке тетради «Долгарев» – одноклассники тут же дразнят его плаксой и ревой-коровой. Сменит на «Морозов» – детвора не дает прохода, распевая двустишие:

Дед Мороз, красный нос,
Ты подарки нам принес?

Иногда Сергей писал фамилию Циммерманн. Но тогда его, как и всех детей их семьи, дразнили «цыпленком». Эта кличка, видимо, была связана с многочисленностью их семьи и с тем, что фамилия начиналась на букву «Ц». Ну что может быть милее картинки, где дюжина маленьких желтых цыплят с пушистыми перьями и огненно-рыжими гребешками делает свои первые шаги? Однако для Ёси кличка «цыпленок» была почему-то особенно неприятной и обидной. Видимо, для Сергея тоже.

В шестнадцать лет, получая свой первый паспорт, Сергей наконец определился. Он записался Сергеем Васильевичем Долгоревым, указав национальность – русский.

Сергей успел отслужить срочную службу в стройбате поваром. Год назад он вернулся домой и весной женился на соседской дочке Вале. Ее он взял, как говорили взрослые, «с прицепом», потому что у нее был ребенок от первого брака.

До этого момента многодетные семьи соседей жили в мире и согласии. Но мама Ёси категорически воспротивилась этой свадьбе.

– Я бы с радостью с вами породнилась, – оправдывалась она перед соседкой Марией. – Но только не с распутной Валькой! Упаси господь! Я мечтала, что мой сын вашу скромную Раю возьмет. Она ведь его и из армии ждала.

Но Валя оказалась более опытной и сумела вскружить Сергею голову больше, чем ее младшая сестра. Мама не смогла с этим смириться. Она проигнорировала свадьбу и до самой смерти больше не разговаривала с Сергеем. Чайный сервиз, который она заранее приготовила ему в подарок, так и остался нераспакованным.

Осенью прошлого года у мамы обнаружили рак пищевода. Ёся и впрямь тогда подумал, что это речное животное с длинными усами, выпуклыми глазами на подвижных стебельках, с двумя большими клешнями и щетинками, с панцирем на спине и членистым хвостом, неожиданно поселилось внутри его мамы.

 "Она что, его живьем проглотила?" – недоумевал малолетний сын.

С откровенным отвращением, а еще больше с ужасом, мальчик представлял себе, как в поисках пищи рак кусает маму изнутри. Она действительно теперь часто жаловалась на невыносимые боли в груди.Мама пролежала в областной больнице больше месяца. Дети очень скучали по ней и были неимоверно рады ее возвращению. Хотя даже самые младшие из них заметили, что мама больше не походила на саму себя: она похудела вдвое, потеряла все волосы и зубы, ее глаза покрылись серой пеленой, а на лице практически никогда больше не появлялась привычная лучезарная улыбка. Как по мановению злого духа, она в одночасье превратилась в немощную столетнюю старуху. А ведь ей в декабре должно было исполниться всего лишь сорок девять!

– Отпустили умирать дома, – подслушал кто-то из детей и рассказал остальным.

Мама больше не ходила на работу в школу. Ее постоянно преследовали усталость и слабость. Она вообще не переступала через порог их мазанки и почти круглосуточно лежала на своей кровати под узорами выцветшего пододеяльника.

В их доме, где раньше царила суета, не стихал детский смех и гомон, вдруг стало глухо, пустынно и холодно. Тише, чем даже на уроках природоведения, которые преподавала злющая завуч Мария Ильинична.

Младшая сестренка, как правило, была с утра до позднего вечера в детском саду. Саша, Павел, Катя и Петр старались теперь не появляться дома без особой надобности. Мама уже не могла ими командовать. Беспризорной кликой они ошивались днем в теплом здании железнодорожного вокзала, а вечерами пропадали в поселковом клубе.

И только девятилетнему Ёсе некуда было податься. Следовать за старшими он не хотел, да и они сами запретили ему это делать. Близких друзей у него тогда не было.

Возвращаясь зимним днем из школы, Ёся часто останавливался в нерешительности перед входом в полностью занесенный снегом их отчий дом на краю степного села. Дрожа от мороза и страха, он боялся войти внутрь. Его пугало царящее там безмолвие, изредка прерываемое глухими стонами больной мамы.

Юный мальчик часто слышал от односельчан, что именно сейчас маме как никогда нужен уход и сочувствие родных. Переборов в себе страх, он все же делал нужный шаг и отворял дверь.

– Это ты? – вместо приветствия и расспросов про школу спросила мама. Ее высохшие губы шелестели, а бесцветный взгляд смотрел поверх ребенка. – А куда делся старец?

– Какой, мам? – вопросом на вопрос ответил Ёся. – Я тут один.

– В белом. С посохом. Он звал меня с собой.

Мама внезапно сильно заволновалась. В ее высохшей от болезни груди что-то забурлило и заклокотало, а вся комната наполнилась тяжелым дыханием.

– Это тебе приснилось, – пытался успокоить сын, протягивая ей граненый стакан. – На, выпей! Это сливки. С утреннего удоя. Я их сверху в трехлитровой банке собрал.

Мама неохотно подчинилась и отхлебнула глоток. Тут же поперхнулась и расплескала содержимое стакана на ночную рубашку. Долго кашляла.

Едва отдышавшись, она извинилась и пояснила:

– В горло уже ничто не лезет. Глотать больно, да и не могу…

Она бессильно откинулась на спину. Ее редкие волосы, которые теперь были то ли влажными, то ли сальными от постоянного лежания в постели, прилипли к наволочке подушки. А ведь раньше у мамы была длинная и густая русая коса. После возвращения из больницы она сама ее отрезала.

– Некогда мне ее мыть и за волосами ухаживать, – пояснила она тогда, словно оправдываясь.

Теперь мама дрожала. В доме действительно было холодно. Тепло от вечерней топки печи давно исчезло, а окна покрылись тонким слоем инея. Ёся заметил, как в углу комнаты натянулась паутина, сверкая при свете единственной в комнате лампочки.

Он подошел ближе и, аккуратно укутывая маму одеялом до самого подбородка, тихо пообещал:

– Я сейчас печь растоплю. Принесу угля и воды. А потом пожарю тебе картошки.

Мама не ответила. Она только тяжело вздохнула, отвернулась к стене и закрыла глаза. Через мгновение Ёся заметил, как на ее впалой щеке блеснула слеза. Она плакала.

Ёся чувствовал, как у него внутри поднимается волна тревоги. Он не знал, как справиться с этой пустотой и холодом, которые заполняли их дом. Казалось, даже время здесь остановилось. Чтобы не разреветься самому, он потянулся за ведром, решив как можно скорее исполнить свое обещание.

На улице было бело и солнечно. Снег лежал толстым слоем, местами доходя до метра. От двери их мазанки вела глубоко протоптанная дорожка, проложенная в этом снежном слое, к старому колодцу. Для маленького Ёси этот путь казался настоящим туннелем. Со стороны его никто не мог видеть – такие высокие были снежные стены.

Ёся шел с ведром в руках, осторожно ступая по узкой тропинке. Снег скрипел под его валенками, а мороз щипал лицо. Он время от времени поднимал взгляд вверх, где небо сияло яркой голубизной, щурясь от отраженного солнцем света. Снег блестел так, будто был усыпан миллионами алмазов.

Ему казалось, что он идет по какому-то волшебному лабиринту, где каждая трещинка на снежной стене или падающая сверху снежинка была частью неведомой сказки. Но, несмотря на эту сказочность, Ёся чувствовал холод, который пробирался сквозь его старую шубку.

А еще Ёсю пугала встреча с колодцем. Причин для этого было достаточно. Иногда непорядочные соседи бросали в колодец дохлых кошек или собак. После этого из глубины начинало сильно вонять, и воду нельзя было пить долгое время. Приходилось идти за ней на речку, а зимой и вовсе растапливать снег или лед, чтобы добыть хоть немного воды.

Однажды в этом колодце утонул пьяный сосед. Говорили, что он, не дойдя до дома ночью, решил утолить жажду. В темноте он, видимо, не удержал равновесие и упал внутрь глубокого колодца. Эта история пугала Ёсю больше всего.

Еще одной причиной страха была сама глубина колодца. Ёся никогда не заглядывал туда. Среди ребятни их улицы была игра на смелость: кто глубже засунет голову в колодец и дольше будет смотреть вниз. Ёся в ужасе бежал от этих детских забав. Он не то что сам не решался это сделать, ему страшно было даже смотреть, как другие рискуют.

И третья причина – ведро с водой. Слабенькому и щуплому мальчику было нелегко вытащить полное ведро. Он с трудом тянул веревку, которая, казалось, становилась тяжелее с каждым движением. Вода в ведре качалась, грозя пролиться обратно, а руки у Ёси начинали дрожать.

В этот полдень у колодца никого не было. Улица тоже пустовала, как будто весь мир замер в холодной тишине. Это была даже не улица, а дорога, ведущая в поселок. Их дом, вместе с двумя соседскими мазанками, стоял практически в пустой степи. Между ними и ближайшим зданием, расположенным на окраине густонаселенной части Аккемира, раскинулся огромный пустырь.

Открытая местность простиралась на много метров вперед, и только одна дорога соединяла их с поселком. Проторенная тракторами и грузовиками, она извивалась между снежными сугробами. По обеим сторонам дороги лежал нетронутый белоснежный покров, который казался бескрайним. На снегу виднелись узоры следов степных зайцев, переплетенные с отпечатками лап охотящихся на них лис и волков.

Степь вокруг дома была тиха, будто спала под пушистым одеялом снега. Только редкие порывы ветра напоминали о суровой зиме, которая не щадила ни людей, ни зверей.

Помощи точно не стоило ожидать. Ёся стоял перед колодцем, чувствуя, как по спине пробегает дрожь – не то от мороза, не то от страха.

Сжав руки на веревке, он чуть ли не с закрытыми глазами сбросил ведро в колодец. Послышался глухой всплеск воды, который эхом разнесся по стенам. Мальчик крепко зажал веревку, пока ведро не погрузилось и не наполнилось водой.

Громко пыхтя и кряхтя, он начал тянуть его наверх. Руки быстро устали, но он продолжал. Веревка натягивалась, как струна, а ведро медленно, но неуклонно поднималось. В какой-то момент вода внутри начала выплескиваться, делая ведро легче, но путь оставался долгим.

С каждым рывком руки дрожали сильнее, а холодный ветер, пронзающий насквозь, только мешал. Однако, пересиливая себя, мальчик наконец увидел ведро, показывающееся из глубины. Едва поставив его на край колодца, Ёся почувствовал, как его дыхание сбилось от усталости.

Мальчик тяжело вздохнул, перехватил ведро покрепче и пробормотал себе под нос:

– Оставалось совсем немного… всего лишь дотащить эту тяжесть до дома…

Их дом – длинное сооружение из самодельных саманных кирпичей – по форме напоминал вагон или даже целый поезд. Мазанка была вытянутая, словно длинный поезд, где один вагон плавно переходил в другой. Дети еще часто сравнивали дом с колбасой. В начале этого длинного строения находились новые пристройки: зал, который одновременно служил спальней, кухня и прихожая – летом она превращалась в летнюю кухню.

В спальне было четыре окна, которые пропускали в комнату мягкий свет, особенно зимой, когда снег за окном отражал солнечные лучи. Пол во всем жилом доме был глинобитным, покрытым окрашенной в темно-коричневый цвет толью, гладкой и всегда холодной на ощупь.

Вдоль стен стояли три железные кровати с высокими спинками, на которые семья накидывала аккуратно сложенные одеяла. Рядом с одной из стен стоял массивный шифоньер, скрипучий, но надежный, как старый друг, а в углу притулилась ножная швейная машинка с коваными узорами на чугунном основании. На ней иногда лежали куски ткани или платья, которые мама не успела доделать.

Следом шла кухня, которая одновременно служила столовой. Здесь стояла варочная печка, а остальное пространство занимали простые нары, на которых сидя ела вся семья, а потом делали школьные задания дети. Очень часто там же спали.

Дальше была маленькая прихожая, тесная и скромная, но вместительная настолько, что в ней умещались и сапоги, и пальто, и даже крюк для мешков с картошкой. Там же была печка со встроенным казаном. Зимой в нем запаривали зерно для домашнего скота, а летом варили себе пищу.

За прихожкой шло самое темное и глухое помещение – старый дом. Там, посреди комнаты, находился заброшенный погреб. А в углу маленькая дверца вела в комнатку, где раньше жили бабушка с дедушкой. Старшие дети любили пугать младших, рассказывая, что в погребе и той каморке обитают Бабайка и другие злые духи.

После старой частью дома располагался сарай, который через узкий дверной проем соединялся с сеновалом с погребом.

Все эти помещения были соединены так, что можно было ходить между ними, не выходя во двор. В зимние месяцы, когда метель заносила улицу толстым метровым слоем снега, а морозы доходили до 30–40 градусов, такая планировка казалась настоящим спасением. Морозный воздух за дверью, казалось, оставался где-то далеко, а внутри мазанки всегда царили тепло и запахи дома – жареной картошки, сушеного сена и свежей выпечки…

Входные двери нарочно делали так, чтобы они открывались внутрь – иначе зимой можно было бы остаться запертым в собственном доме. Стоило налететь вьюге, и тяжелый снег наглухо прижимал двери к косякам. Иногда слой сугробов достигал такой толщины, что обычный выход становился невозможен. В такие дни приходилось покидать дом через люк в потолке прихожей – единственное отверстие, которое еще оставалось свободным. Низкую мазанку заметало до самой трубы печи, а сверху нависала метровая толща снега, превращая дом в белый курган.

С замиранием сердца Ёся пробежал холодный и нелюдимый участок дома, стараясь не задерживаться в нем ни на секунду.

В сарае напротив было совсем другое дело: тепло и оживленно. Слышалось мычание коровы, кудахтанье кур и довольное хрюканье свиньи. Протиснувшись между коровой Зорькой, привязанной в стойле, и ослихой Машкой, Ёся прошел дальше, к сеновалу.

На сеновале пахло летом и лугами. Запах свежего сена обволакивал все вокруг. Здесь находился еще один погреб. Этот погреб был тоже темным и без освещения, но, в отличие от того, что в старом доме, он не вызывал у мальчика страха. Оттуда всегда тянуло ароматами квашеной капусты и помидоров. В погребе лежали запасы картошки, моркови и свеклы, а на полках стояли банки с вареньем и компотами.

Ёся набрал ведро картошки, а потом, немного подумав, взял пару морковок. Он никогда раньше не видел, чтобы картошку жарили с морковью. Никто в их доме так не готовил. Но ему вдруг в голову пришла мысль:

– Это должно быть вкусно. Картошка, лук и морковь, – пробормотал он себе под нос, слабо улыбнувшись.

Сначала ему пришлось почистить печь. Стараясь не поднимать лишнюю пыль, он совком аккуратно вытаскивал из холодной топки серую золу. Получилось два ведра. Первое он отнес в сарай – для кур. Они любили валяться в золе, избавляясь от вшей. Второе ведро мальчик вынес во двор, подальше от дома.

На обратном пути, проходя мимо дровника, Ёся набрал полное ведро черного угля и прихватил пару лепешек сухого коровьего помета.

Многоколенчатый дымоход печи, как и во всех поселковых мазанках, отгораживал спальню от кухни. Эта белая стена была привычной частью их дома, но Ёся знал, что скрывается внутри. Он вспомнил, как летом мама чистила дымоход. Каждый год она в определенных местах топором вырубала семь квадратов. Сначала счищала слой глины, а затем доставала из кладки обугленные красные кирпичи.

В те дни мама становилась похожа на черта: ее лицо и руки покрывались черной сажей. Дети с визгом разбегались по двору, а мама, смеясь, пыталась поймать каждого и мазнуть сажей по щекам.

– Это приносит счастье, – объясняла она, сдерживая улыбку. – Трубочист считается талисманом благополучия в доме.

Ёся невольно улыбнулся, вспомнив те моменты, и, слегка задумавшись, положил на чугунные решетки топки скомканную газету. Сверху наломал сухой кизяк, а затем насыпал слегка увлажненный уголь. Все делал так, как учила его мама. Закончив, зажег спичку и осторожно поджег бумагу. Полностью прикрыл верхнюю топочную дверцу, а нижнее поддувало оставил на одну треть открытой.

Когда пламя начало разгораться, Ёся принялся чистить картошку. Как его учили, он снимал с нее только тонкий слой кожуры, стараясь сохранить как можно больше полезной мякоти. Клубни аккуратно опускались в ведро с водой, и мальчик, чуть щурясь от света, продолжал свою работу, думая о том, как скоро будет пахнуть жареная картошка.

Детские руки откинули все съемные чугунные кольца, оставив открытую плиту до самого большого отверстия. С усилием он поднял тяжелую, огромную сковородку и осторожно поставил ее на плиту. Эта сковородка, как и вся посуда в их многодетной семье, была на раз больше обычной. Ее ручка казалась массивной даже для взрослого, а дно было таким широким, что полностью закрывало открытое пространство конфорки.

Из трехлитровой стеклянной банки, стоявшей на полке, Ёся аккуратно достал несколько ложек густого, золотистого топленого свиного сала. Оно пахло так аппетитно, что у мальчика невольно засосало под ложечкой. Сало он бросил в раскаленную сковороду, где оно моментально начало таять, растекаясь по дну. Жир зашипел, наполнив кухню терпким ароматом, и весело забрызгал горячими каплями.

Спасаясь от раскаленных брызг, Ёся торопливо высыпал в сковороду картошку и морковь, нарезанные длинными тонкими полосками, словно хворост. Овощи с легким шипением погрузились в растопленный жир, и их края сразу начали золотиться, покрываясь хрустящей корочкой.

– Лук, лавровый лист и соль – потом, в последнюю очередь, – произнес мальчик вслух, подражая спокойному тону мамы, которая научила его готовить.

Он даже слегка улыбнулся, представив, как мама кивнула бы ему одобрительно. Теперь оставалось только следить за сковородой, чтобы ничего не пригорело, и вовремя добавить специи…

Пока картошка шипела и золотилась на сковороде, Ёся решил подмести и помыть пол. Он несколько раз громко выругался, пытаясь удержать в руках самодельный веник из метелок сорго, который буквально разваливался на глазах.

– Мам, – обратился он, заметив, что мама тихо наблюдает за ним. – Ты бы научила меня плести веники. А то у старших руки не доходят. Гляди, у этого обмотка из талы совсем разлетелась.

– Да, научу, – слабо улыбнувшись, пообещала мама. – Вот потеплеет на дворе, я смогу снова ходить, и мы навяжем их с десяток. Вместо прутьев чернотала лучше взять алюминиевую проволоку. Она и надежнее, и плотнее, да еще и не ржавеет.

Ёся кивнул, но ничего не ответил. Он уже стоял над ведром, с трудом выкручивая воду из большого куска грубой мешковины. Руки дрожали от усилий, а вода медленно капала обратно в ведро.

– Да оставь ты этот мешок, – посоветовала мама, лежа на своей кровати. – Возьми мой старый коричневый платок. Мне он уже не пригодится. Он и мягче, и воду лучше впитывает. Мешками мы только в школе полы моем. Там другого материала нет.

– Нам бы давно уже швабру завести, – буркнул Ёся, бросив мешковину в сторону. – А то что зря корячиться…

С этими словами он достал платок, который мама указала, и быстро стал его смачивать в воде. Работать с ним действительно было легче, чем с мешковиной, но мальчик все равно ворчал под нос, представляя, как бы все упростила обычная швабра.

Шум и гам ввалившихся домой братьев был оглушительным. Снег осыпался с их сапог, оставляя на полу мокрые пятна, а с пальто капала талая вода. Их голоса перекрывали друг друга, каждый старался перекричать другого, рассказывая о своих приключениях за день.

Словно учуяв аромат жареной картошки, они бросили шапки и варежки прямо у порога и мигом оказались на кухне. За столом шла настоящая битва за каждую дольку поджаренной картошки. Ёся едва успел отложить себе и маме по тарелочке, стараясь выбрать кусочки с побольше подрумяненной моркови, которая на этот раз удалась ему на славу.

Сестра немного запоздала. Ей нужно было забрать младшую из детского сада. Когда она пришла, от картошки остались только теплые воспоминания да запах в воздухе. Но Ёся предусмотрительно оставил для нее несколько кусочков в маленькой эмалированной мисочке.

Мама улыбнулась, когда заметила, как Ёся гордо хвалится своим кулинарным успехом. Она с благодарностью взяла тарелку, но съесть так и не смогла – сил почти не осталось. Только облизала пальцы, пробуя золотистую морковь, и шепнула:

– Вкусно, Ёся… Прям как в рестаране.

Эти слова стали для сына лучшей наградой…

***

Одним апрельским днем Ёся проснулся ближе к рассвету. Тихий свет пробивался через занавески, окрашивая спальню в сероватые оттенки. Ему захотелось в туалет. Для таких нужд в прихожей всегда стояло ведро – привычный уклад деревенской жизни, особенно в холодное время года.

Вернувшись в спальню, он заметил маму. Она тихо ходила по кругу, словно тень. Поправляла одеяльца на спящих детях, задерживала взгляд на каждом из них, гладила фотографии в массивных деревянных рамах, что висели на стенах. Движения ее были мягкими, но странно сосредоточенными.

– Шла бы ты спать, мама, – шепнул Ёся, стараясь не разбудить остальных.

Мама обернулась, посмотрела на него с легкой улыбкой и молча подчинилась. Но она не легла в постель. Вместо этого присела на край своей кровати, обхватив обеими руками железную спинку. Глаза ее были устремлены куда-то вдаль, будто она пыталась увидеть что-то за пределами комнаты. В этот момент Ёся почувствовал, что что-то не так.

Позже, уже взрослым, он поймет, что стал свидетелем прощания. Мама прощалась с домом, с детьми, с этой жизнью. Ее лицо, которое последнее время искажала боль, теперь выглядело на удивление спокойным. На нем не было и тени страдания. Казалось, от нее исходил какой-то мягкий, едва уловимый свет – теплый и умиротворяющий, как лучи восходящего солнца.

Неожиданно мама закашляла. Сначала тихо, но приступ становился все сильнее. Ёся в ужасе наблюдал, как ее тело сотрясается, и вдруг из ее рта хлынула кровь. Алые потоки скатывались по подбородку, оставляя пятна на ее одежде.

– Соль… Намешайте мне соли с водой… – хрипло прошептала она, стараясь перекрыть кашель.

Ёся застыл, а затем закричал, разрывая тишину комнаты. Его крик разбудил всех. Остальные дети вскочили с кроватей, ошарашенные и напуганные. Катя первой бросилась к маме, схватив полотенце. Она то и дело вытирала лицо матери, но кровь никак не останавливалась.

Спустя какое-то время кровотечение прекратилось. Мама обессиленно закрыла глаза и тяжело вздохнула. Ее дыхание стало медленным, почти неслышным. Ёся смотрел на нее, затаив дыхание, чувствуя, как сердце сжимается от боли.

А затем – тишина. Ее грудь больше не поднималась. Она умерла, сидя на краю кровати, с легкой улыбкой на губах, словно даже в последние мгновения ее мысли были о чем-то теплом и светлом.

Комната погрузилась в звенящее молчание. Только стук сердца Ёси разрывал эту гнетущую пустоту, пока он осознавал, что их жизнь больше никогда не будет прежней.

Как только мама перестала дышать, дети, будто очнувшись от шока, бросились врассыпную за помощью к соседям. Кто-то из старших поручил Ёсе бежать за фельдшером.

Середина апреля. Снега уже не было, но утренний воздух все еще оставался прохладным. Мария Кузьминична, крепкая женщина с резкими чертами лица, как раз переходила из дома в сарай. Она держала в руке пустое ведро и, увидев подбежавшего мальчика, остановилась. Ёся, сбивчиво и сквозь слезы, пытался объяснить, что случилось. Его голос дрожал, слова путались, и он хватал воздух, будто в его маленькой груди не хватало места для всего горя.

– Сейчас, подою корову и приду, – сухо ответила фельдшер, не проявив ни капли удивления, и, не дожидаясь дальнейших объяснений, продолжила свой путь.

Слезы еще сильнее жгли глаза Ёси, но он знал, что этим фельдшера уже не переубедить.

На обратном пути он почему-то остановился у калитки одних из жителей Аккемира – мамины давние сетования о том, что они взяли на прокат самогонный аппарат и так и не вернули, вдруг всплыла в его голове, словно обида прочно въелась в память.

На крыльцо вышла тетя Таня, грузная и недовольная, с мутным взглядом.

– Че надо? – хмуро спросила она, глядя на мальчика сверху вниз.

– Маме плохо, – почти выкрикнул Ёся, срываясь на всхлипы. – Отдайте наш самогонный аппарат!

– Ты чего несешь? – тетя Таня явно была не в духе. Она махнула рукой, как будто отгоняя назойливую муху, и развернулась к двери.

Ёся громко рыдая развернулся и побежал обратно домой. Ноги едва держали его. Спотыкаясь, он отчаянно торопился вернуться к маме.

Когда он вбежал в комнату, все застыло, как в страшном сне. Мама сидела, сжав поручни железной кровати, словно держалась за них всей своей силой. Позы ее не изменились – будто она окаменела. Перед ней на коленях стоял ее старший сын Сергей. Его плечи сотрясались от рыданий. Сквозь всхлипы он повторял, умоляя:

– Мамочка, прости меня… Ну прости…

Ёся застыл на пороге. Внутри все переворачивалось от бессилия и страха. Комната казалась наполненной густым и вязким воздухом, который давил на грудь. А мама, такая родная и любимая, сидела неподвижно, словно уже давно ушла куда-то, откуда он больше не мог ее позвать…

Этот день и три последующих, до самого момента, когда гроб с мамой опустят в могилу, станут для Ёси словно смутным сном или кадрами из старого, чуть расплывчатого фильма. Ему будет казаться, будто он все это время лишь сторонний наблюдатель, как будто события происходят не с ним, а где-то рядом. Но, несмотря на эту странную отстраненность, в его памяти навсегда останется каждая, даже самая незначительная деталь.

Он запомнит, как тусклый свет утреннего солнца ложился на покосившуюся калитку, как пахло влажной землей, еще не прогретой апрельским теплом. Запомнит, как шуршали под ногами листья, оставшиеся с осени, и как тягучая тишина окутывала дом, пока внутри слышались приглушенные голоса.

Он будет помнить лица людей, приходивших в их дом – одни были серьезны и молчаливы, другие пытались что-то сказать, но слова терялись в воздухе. Он никогда не забудет, как чужие руки укладывали маму в простой деревянный гроб, застеленный белой простыней.

Ближе к вечеру в доме на краю поселка, где царила скорбная тишина, появились две делегации. Одна – от школы, где мама работала уборщицей. Среди собравшихся Ёся сразу заметил директора школы, Садвокасова. Это был человек строгих правил, с пронзительным взглядом, который мог заставить любого ученика почувствовать себя маленьким провинившимся ребенком. Однако в этот день его лицо выглядело необычайно мягким, даже печальным.

Все дети семьи стеснялись того, что их мама работала техничкой в школе. Для них это было болезненной темой, ведь школьники не упускали случая уколоть их этим. Злые языки безжалостно говорили:

– Твоя мама – уборщица, наверное, тряпкой все руки себе до дыр стерла!

– Иди полы мыть, как твоя мамаша!

– Вам повезло – дома грязи не бывает, мама как комбайн все стирает!

– Она у вас случайно не ведьма? А то днем и ночью метлу из рук не выпускает!

Эти слова, сказанные с издевкой, словно ножами ранили детей, заставляя краснеть и опускать глаза. Каждый из них старался сделать вид, что не слышит этих обидных замечаний, но внутри бушевал стыд, смешанный с гневом. Им хотелось заступиться за маму, но слов не хватало.

Взрослые, особенно учителя, пытались донести до детей, что труд таких техничек, как мама Ёси, важен и достоин уважения. Они говорили:

– Вы даже не представляете, как много работы нужно, чтобы в школе было чисто. Это не просто взять тряпку и помыть пол – это каждый день стараться, чтобы вам было приятно и удобно учиться! Это тяжелая работа, и таких людей нужно уважать!

Но чужим детям трудно было понять эти слова.

Ёся видел это иначе. Он знал, как сильно мама уставала, возвращаясь домой после работы. Он вспоминал ее руки – шершавые, с потрескавшейся кожей, запах хозяйственного мыла и хлорки, который, казалось, въелся в ее пальцы.

Вторая делегация была от совхоза «Пролетарский» – главного работодателя Аккемира и окружающих сел: Леваневского, Шевченко, Востока и Жарыка.

Совсем незнакомым среди пришедших оказался высокий и статный казах в хорошо сидящем костюме и галстуке. Его уверенная осанка и властное выражение лица сразу выделяли его из толпы. Это был новый директор совхоза, человек, о котором в последние недели уже ходили разговоры. Он представился:

– Алишев.

Его черные волосы были густыми, как крылья ворона, а в его голосе чувствовалась привычка к командованию. Ёся догадался, что это, вероятно, отец Жанны, новенькой девочки, недавно появившейся в их классе. Она сразу выделялась среди остальных – уверенная, смелая, с прямой осанкой и горящими глазами, которые будто видели больше, чем другие. Теперь стало понятно, откуда у нее эта внутренняя сила и независимость, которые она никогда не скрывала.

Представители местной власти говорили громко, с напускной уверенностью, стараясь, наверное, компенсировать неловкость, которую чувствовали все. Выразив соболезнования, они пообещали помочь в проведении похорон, организации поминального обеда и, конечно же, в дальнейшем обеспечении шестерых осиротевших детей школьного возраста. Алишев, обратившись к присутствующим, произнес:

– Мы сделаем все возможное, чтобы поддержать эту семью. Я лично прослежу за тем, чтобы дети ни в чем не нуждались.

Слова звучали обнадеживающе, но Ёся чувствовал, что за ними скрывается какая-то неумолимая официальность. Это был не тот тон, с которым разговаривают с детьми, потерявшими мать. Слова скользили мимо него, как осенние листья по ветру. Он смотрел на галстук нового директора, на строгий взгляд Садвокасова, но в голове звучало лишь одно: "Мамы больше нет".

Шум толпы сливался с приглушенными голосами женщин, которые уже вовсю суетились на кухне, готовя предстоящий поминальный обед. Где-то на фоне звучал детский плач. А в душе Ёси осталась звенящая пустота, в которую даже громкие слова обещаний не могли проникнуть. Ему не хотелось ни помощи, ни слов утешения – только вернуть маму.

На следующий день в доме появилась вся группа Ёсиного 3А класса – шумная, пестрая, как весенняя стайка птиц. Ребята пришли по-деревенски просто, в одежде, которую обычно носили для работы по дому – замызганных куртках, потертых штанах, иногда с заплатками. Но что сразу бросалось в глаза, так это их яркие, новенькие красные галстуки, аккуратно завязанные на шеях каждого из них. Казалось, эти галстуки светились на фоне их скромной одежды, как символ гордости и принадлежности.

Они пришли прямиком с ежегодного субботника, посвященного годовщине рождения Владимира Ильича Ленина. Буквально накануне весь класс был торжественно принят в пионеры – момент, которого многие ждали с нетерпением. И вот теперь, с этими красными галстуками, их детские лица светились гордостью и серьезностью.

Двое мальчишек из группы держали в руках наспех изготовленный всем классом своими руками венок. Он был сделан из специальной бумаги – белой, зеленой и немного красной. Это умение мастерить цветы им прививали с первых уроков труда еще в первом классе. Конечно, такие подделки предназначались не только для похорон – из них можно было сделать и праздничные украшения, и элементы декора. Но именно сейчас, в первый раз, эта наука пригодилась для чего-то столь печального.

Ребята держали венок осторожно, словно он был хрупким и ценным. Несмотря на его простоту и местами неаккуратные изгибы, в нем читалась искренняя детская забота и желание выразить свое сочувствие.

Другие из группы несли в руках что-то, что считали важным: кто цветы, кто небольшой подарок, а кто просто сложенные записки с теплыми словами.

Юные пионеры пришли, чтобы поддержать Ёсю в этот трудный момент. Они стояли тесной группой, переминаясь с ноги на ногу, кто-то украдкой вытирал нос рукавом, а кто-то шептал другу, чтобы не нарушить тишину в доме. Вид этих детей с красными галстуками, собравшихся в память о матери своего одноклассника, наполнил комнату трогательной искренностью и напоминанием о том, как дети могут быть добрыми и чуткими, даже в самых простых жестах.

В эти минуты они были совсем другими: не злобными и не жестокими. Еще вчера товарищи по классу легко отворачивались от него, будто он был чужим среди своих, могли не пропустить случая выставить его на посмешище или унизить. Их слова и поступки чаще ранили, как острые иголки, а их равнодушие порой било сильнее любого обидного прозвища.

В начале апреля произошло событие, которое навсегда запомнилось Ёсе. Тот весенний день начался, как и любой другой школьный. После первого урока самая высокая и задиристая девчонка в их классе, Люда, объявила звонким голосом:

– Мои родители уехали на весь день на базар. Так что дом в нашем распоряжении. Можно устроить танцы! Сбежим с уроков!

Ее предложение прозвучало как вызов. В классе она пользовалась авторитетом, и никто не осмелился ей возразить. Вскоре вся группа, прихватив портфели, дружно двинулась к выходу, оживленно переговариваясь. Люда, как всегда, уверенно вела за собой, но уже на ступеньках школы вдруг резко обернулась к Ёсе.

– А ты, цыпленок, отвали, – проговорила она с презрением, окинув его взглядом. – Не хватало еще, чтобы ты нам в дом вши занес!

Эти слова прозвучали громко и обидно. Все остановились, ожидая, как отреагирует Ёся. Он застыл на месте, растерянный и униженный. Люда даже не посмотрела на его лицо – она уже отвернулась и уверенно двинулась дальше, увлекая за собой остальных. А Ёся остался стоять на крыльце, сжимая ремешок своего портфеля и пытаясь решить, что ему теперь делать.

Постояв немного в нерешительности, продрогнув от холода и от обиды, Ёся развернулся и вернулся в школу. Ему было страшно идти домой – мама строго наказывала за пропуски, поэтому он снова сел за свою первую парту в пустом классе.

Это было его место не потому, что он этого хотел, а потому, что его туда пересадили насильно. Люда и ее «клика», желая остаться на задних рядах между собой, однажды попросту выгнали маленького и хрупкого одноклассника с заднего ряда, а классная руководительница посчитала, что маленькому мальчику будет удобнее впереди.

Когда в проеме дверей появилась Мария Ильинична, пожилой учитель с властным голосом, ветеран войны, ее лицо выражало крайнее недовольство.

– Так, значит, сбежали отморозки! – ее голос разрезал тишину, обещая скорую бурю. – Где все?

– У Людки дома, – пробормотал Ёся, чувствуя, как обида сдавливает горло. – Танцы там устроили.

На что Мария Ильинична неожиданно резко обрушилась на него:

– А ты, ябеда, что тут расселся? Нехорошо от коллектива отрываться. Беги отсюда! С одним учеником я урок проводить не стану.

– На улице холодно, – тихо ответил Ёся. – А домой нельзя, мама за прогул прибьет.

Учительница оглядела его с пренебрежением:

– Иди в подсобку к бабе Марфе.

– Там дым, она курит как паровоз… Дышать нечем, – попытался возразить Ёся.

– Ты что, немчура, решил сегодня всех подряд и с потрохами заложить? – ее голос звучал уже откровенно недружелюбно. Она бросила на него последний взгляд и вышла из класса.

Ёся остался один в пустом классе. Ему хотелось плакать, но он сдержался.

На следующий день все только ухудшилось. Одноклассники, узнав о том, что он «сдал» их, устроили ему суд. Это был не настоящий суд, а детский, жестокий, стихийный. Его окружили, толкали, кричали, и в конце концов дело дошло до драки. Они били его, пока он не потерял равновесие и сознание…

Но сегодня все изменилось. Школьные товарищи пришли на похороны его мамы с венком, сделанным своими руками, с лицами, полными искренней скорби. Каждый из них стоял перед ним, опустив глаза, пытаясь выразить поддержку. Эти же дети, которые еще совсем недавно могли толкнуть его или нагрубить, сейчас выглядели совсем иначе. Их красные пионерские галстуки казались символом чего-то большего – не только принадлежности к коллективу, но и стремления к чему-то правильному, к человечности.

Ёся видел их смущение, их неловкие жесты, но в этих жестах была правда, была искренность. Он не знал, что именно заставило их измениться – осознание потери или коллективная ответственность, – но в этот момент он почувствовал, что они больше не те, какими были раньше…

К вечеру подъехали родственники из Шубар-Кудука. С их приездом в доме стало еще более тесно. Люди размещались где могли: сидели на кроватях и на длинных лавках стоящих вокруг гроба. Кто-то устраивался на полу, подстелив старые одеяла. Печка на кухне работала без остановки – готовить приходилось много, ведь нужно было накормить всех. От жары в комнате становилось душно, воздух тяжелым, и многие уже расстегивали воротники или махали себе платками.

Кому-то в этой тесноте и жаре вдруг показалось, что от умершей пошел странный, сладковатый запах. Это мгновенно вызвало волну беспокойства. После короткого совета, не теряя времени, решили выстеклить два проема вставных окон, которые не открывались. Легкий весенний ветер тут же ворвался в комнату, смешавшись с запахом горячей еды и деревенской земли. Воздух стал немного легче, но общее напряжение оставалось – и из-за горя, и из-за переполненности дома.

Ёся бесцельно бродил между гостями похорон до самой поздней ночи. Ему казалось, что у него нет своего места, куда он мог бы приткнуться. Когда силы окончательно покинули мальчишку, он упал в прихожей на груду пальто, фуфаек и полушубков. Там же мгновенно провалился в глубокий сон.

Ему снился светлый, теплый, солнечный день. Рядом была мама. Они играли с журчащей водой в чашеобразном фонтане, стоящем в центре круглого привокзального сада. Вокруг зеленели деревья, благоухали цветы, раздавался щебет птиц. Мама первой побежала к качелям, стоявшим на небольшой поляне в парке. Она ловко запрыгнула на них и резкими движениями всего тела начала раскачиваться. Все выше и выше… Ёся бегал вокруг, заливаясь звонким детским смехом, и громко повторял:

– Мама, мама! Я тоже! Возьми меня к себе!

Он проснулся так же внезапно, как и заснул. Очнувшись, он оказался в теплых, пахнущих свежими пирожками руках тети Веры Коваль, матери его одноклассника. Женщина со слезами на глазах крепко прижимала сироту к груди и шептала, укачивая его, как маленького ребенка:

– Тише, тише, родненький… Мама вас не оставит. Она всегда будет следить за вами и помогать. Ты только верь, обязательно верь в это…

Ее слова звучали тихо и успокаивающе, но в них чувствовалась искренняя боль и желание хоть как-то утешить мальчика…

И вот наступил третий день – последний день прощания с усопшей. Весна щедро одаривала все вокруг солнечным светом и долгожданным теплом. Легкий ветерок играл с тонкими прядями сухой травы, принося с собой запах земли, только начинающей пробуждаться к жизни.

Ближе к полудню перед входом в дом установили две простые табуретки. Вынесли и осторожно поставили на них гроб с покойницей. У стены мазанки, аккуратно прислоненная между двумя окнами, стояла крышка гроба, будто готовая завершить эту скорбную церемонию.

Прощаться пришло все село – от мала до велика. Старики стояли чуть в стороне, глядя на гроб с выражением тяжелой мудрости, которую может дать только жизнь, полная испытаний. Молодежь с серьезными, непривычно сосредоточенными лицами тихо перешептывались, понимая, что прощание – это не просто традиция, а что-то большее. Дети, притихшие, держались за руки родителей, не вполне понимая всю глубину происходящего, но ощущая особую важность момента.

Люди окружили гроб плотным кольцом. Одни молча смотрели на покойную, кто-то прикладывал руку к сердцу или крестился, другие шептали молитвы, прощаясь с землячкой. Тишина была звенящей, только изредка ее нарушал тихий плач или шелест ветра, словно сама природа разделяла общую скорбь.

В это время к дому неспешно подъехал школьный грузовик ГАЗ-51, окрашенный в насыщенный зеленый цвет, который давно уже облез в некоторых местах, обнажив ржавчину и следы времени. Его деревянный кузов был опущен со всех сторон, открывая вид на пустое грузовое пространство, которое сегодня выглядело непривычно пустынным и чистым. Колеса грузовика тихо скрипели, оставляя на грунтовой дороге мелкие борозды.

Сквозь разделенные вертикальной стойкой передние окна можно было разглядеть лицо шофера – завхоза школы Дмитрия Васильевича Бондаря. Это был крепкий пожилой мужчина с густыми седыми бровями, сосредоточенно вглядывающийся вперед. Рядом с ним на пассажирском сиденье примостилась его внучка Оля – Ёсина одноклассница. Ее светлые волосы выбивались из-под аккуратно завязанного платочка, а взгляд был полон детской серьезности и неловкого сочувствия.

Грузовик остановился с легким рывком, и в воздухе остался висеть слабый запах бензина. Дмитрий Васильевич, не спеша, вылез из кабины, облокотился на дверь и бросил долгий взгляд на суетящихся во дворе людей. Оля осталась сидеть внутри, прижимая к себе небольшой сверток с чем-то, что они привезли для семьи Ёси.

Руководство церемонией прощания взяла на себя баба Маля, известная своим твердым характером и знанием правил и традиций похорон. Ее низкий, уверенный голос раздавался среди собравшихся, отдавая четкие указания. По ее команде группа мужчин, склонив головы, подняли гроб и осторожно установила его на кузов «ласточки», как с любовью называл свой зеленый ГАЗ-51 школьный завхоз Дмитрий Васильевич. Грузовик, блестящий в солнечном свете, будто тоже был частью церемонии, отдавая дань уважения.

Во главе процессии встал дядя Эдик, чаще молчаливый совхозный столяр. В его натруженных руках возвышался православный крест – не как у католиков, а с дополнительной косой перекладиной внизу. Его уверенный шаг задавал ритм всей колонне.

Следом за дядей Эдиком парами шли девочки из школы, держа в руках венки, сплетенные из бумажных цветов. Они двигались с трогательной серьезностью, осознавая важность момента, хоть и не до конца понимая его всю глубину. Венки в их руках колыхались в такт их шагам, словно кивали в знак прощания.

Позади двигался грузовик с гробом, его мотор глухо урчал, словно выражая скорбь. По сторонам кузова сидели лишь двое. С одной стороны баба Маля – сосредоточенная и строгая, ее серые глаза, прищуренные от солнца, казались особенно проницательными, будто видели больше, чем другие. С другой стороны, прижавшись к стенке маминого гроба, сидел Ёся. Он молчал, глядя прямо перед собой.

Грузовик медленно покачивался на ухабах, но оба пассажира сохраняли полную неподвижность, каждый погруженный в свои мысли. Баба Маля иногда поправляла черный платок, натянув его на лоб, а Ёся держал в руках крохотный, сложенный вдвое платочек, которым то и дело вытирал глаза, хотя слезы уже давно перестали литься.

Позади грузовика вереницей двигались односельчане. Взрослые, дети, старики. Некоторые несли цветы, кто-то просто шел с опущенной головой, другие несли в руках корзину или узелок с угощением для поминок на кладбище. Их шаги сливались в размеренный ритм, звучащий как тихий шорох скорбного марша. Эта нескончаемая процессия, словно река, связанная общей тишиной и печалью, заполнила дорогу последнего пути.

Напротив школы похоронная процессия остановилась, чтобы дать усопшей возможность проститься с местом, где она долгие годы трудилась.

Это было подковообразной формы здание с выступающими крыльями, простое, но крепкое, построенное из самана – глиняных блоков, таких привычных для этих мест, где традиционные строительные материалы всегда были роскошью.

Его стены, покрытые известкой, выглядели светлыми и аккуратными. Побелка не только защищала хрупкий саман от разрушения, но и придавала зданию вид ухоженности, словно подчеркивая важность этого скромного очага знаний. Ровный ряд маленьких окон, вытянувшихся вдоль фасада, казался строгим и уравновешенным. Их скромный размер помогал сохранять тепло внутри зимой, когда сильные ветры гуляли по степи.

Над зданием возвышалась двускатная крыша, укрытая серым шифером, из-под которого торчали дымящиеся трубы. Внутри все еще топили печки, согревая пустые классы. Ведь учителя и ученики сейчас не были в школе – все они двигались в траурной колонне, следуя за машиной с гробом.

У входа в школу раскинулся высокий карагач. Его ветви, словно руки, вытянулись к небу, а на концах-пальцах уже набухли первые почки, обещая скорое пробуждение природы. Это дерево, стоящее здесь годами, казалось, молчаливо наблюдало за всеми важными событиями в жизни школы – и радостными, и такими, как этот день, наполненными скорбью.

Неожиданно для всех, баба Маля, сидевшая у гроба на кузове грузовика, выпрямилась во весь рост. Ее фигура, подчеркнутая строгим черным одеянием, выглядела внушительно на фоне собравшейся толпы. Казалось, даже ветер замер, чтобы услышать, как ее голос, сильный и глубокий, разнесся над всей процессией.

Она начала петь старую немецкую песню, знакомую многим из собравшихся.

Vergang'ne Zeiten kehr'n niemals wieder,
verschwunden ist dein junges Blut.
Drum freut des Lebens euch, singt frohe Lieder,
solang' die Jugend im Herzen loht.
Drum sag ich's noch einmal:
Schön ist die Jugendzeit,
schön ist die Jugend, sie kommt nie mehr.
Sie kommt, sie kommt nie mehr,
kehrt niemals wieder her.
Schön ist die Jugend, sie kommt nie mehr.

Толпа слушала, затаив дыхание. В словах песни звучала горечь утраты, но и напоминание о радости жизни, о ее быстротечности. Кто-то прикрывал глаза, вспоминая свою молодость, кто-то украдкой вытирал слезы.

Для Ёси же это было чем-то почти нереальным – он смотрел на бабу Малю, будто она была частью другой, далекой истории, которую он лишь пытался понять.

Но все же мальчик догадался, почему именно эта песня сейчас прозвучала. Это была любимая песня его мамы. Она часто напевала ее дома, под аккордеон отца, с каким-то особым светом в глазах. А однажды даже перевела слова на русский, чтобы дети тоже могли понять ее смысл.

Минувших дней уже не вернуть,
Уходит юность , стынет кровь
Но с песней продолжайте путь
Пока в сердцах живет любовь.
Скажу я , годы отпустив
Пусть жизнь предаст еще нам сил
Часы нас сделают мудрей
Коль юность вдруг уйдет за дверь.

Ёся вспомнил, как мама пела эту песню, слегка покачиваясь в такт музыке. Ее голос был теплым и наполненным чем-то необычным, словно она говорила не просто о молодости, а о самом сокровенном, что ей было дорого. Теперь эта мелодия и слова звучали для него иначе – как тихое прощание, как последнее напоминание о том, что мама всегда будет с ним.

Песня закончилась, и в тишине, что последовала за ее последним словом, чувствовалась странная смесь утешения и горя. Это было прощание – не только с усопшей, но и с прошлыми временами, с тем, что уже никогда не вернется.

На кладбище, в семейной ограде, уже покоились трое: бабушка, дедушка и отец. За пределами ограждения, у их ног, теперь зияла свежей землей новая могила, предназначенная для мамы. С этого момента, почему-то, все происходило слишком быстро – так это показалось Ёсе.

Гроб осторожно установили на две табуретки, стоящие у края могилы. Баба Маля, стоя прямо, будто вросшая в землю, прочитала короткую молитву, ее голос звучал глухо, но отчетливо. Затем гроб накрыли крышкой, и тишину разорвал резкий стук молотков – мужчины начали забивать гвозди. Этот звук пробил душу собравшихся, заставляя женщин схватиться за лица и заголосить. Хор плачущих голосов усиливался с каждой минутой. Дети-сироты рыдали громче всех, будто осознавая, что больше никогда не смогут прижаться к маме, услышать ее голос, почувствовать ее тепло.

Четверо мужчин, крепко держа веревки, осторожно опустили гроб в могилу. Люди, стоявшие вокруг, стали бросать сверху цветы, которые рассыпались яркими пятнами на темной крышке гроба, и горстки земли, что с глухим стуком осыпались внутрь.

Для Ёси все происходящее стало невыносимым. Он смотрел, как грубая сырая земля начала медленно скрывать гроб, и что-то внутри него словно сломалось. С невнятным возгласом он вырвался из толпы, бросился к могиле и спрыгнул вниз, упав прямо на крышку гроба. Его руки обхватили крышку, словно он пытался защитить маму от падающей сверху земли.

Толпа застыла в ужасе. Даже плач женщин на мгновение утих, а затем разразился еще сильнее. Рыдания детей, уже осиротевших, стали почти криком. Люди замерли, не зная, что делать, пока несколько мужчин, переглянувшись, не начали вытаскивать мальчика из могилы. Это прощание было слишком болезненным для всех, но больше всего для маленького Ёси, который не мог смириться с тем, что это – конец.

Он задержался на кладбище дольше всех. В голове звучал неустанный внутренний голос, взывал к умершим родителям:

– Почему? Что будет дальше? Как нам одним жить?

Ответа, конечно, он не услышал. Только холодный ветер шевелил остатки травы у его ног, да редкие птицы в лесопосадке поднимались с криком.

Под вечер, изрядно замерзнув, Ёся наконец поднялся с сырой маминой могилы. Он медленно отряхнул с колен налипшую глину, будто стараясь не просто избавиться от грязи, но и от той тяжести, что придавливала его сердце. Затем, ссутулившись, побрел в сторону поселка.

Его путь лежал вдоль густой лесопосадки. На ее фоне ветер казался громче, а небо – бесконечно серым. Добравшись до привычного просвета, который аккемирчане использовали как проход к кладбищу или к ближайшему шоссе, Ёся пересек его. Железнодорожные пути были пусты, и мальчик перешел их без спешки. Задержавшись на пустом перроне станции Аккемир, он огляделся, будто ища хоть что-то знакомое, но станция казалась неживой.

Не зная, зачем, он вошел в здание вокзала. Зал ожидания оказался пустым, как и все вокруг. Только скамейки, потерявшие свой блеск от времени, стояли вдоль стен, глядя на окна. Внутри было тихо, и лишь круглая высокая печь в углу еще немного дышала теплом. Ёся подошел к ней и прижался всем телом, стараясь согреться. Металл был чуть теплым, и это принесло ему слабое утешение, будто кто-то, пусть и незнакомый, обнял его.

В привокзальном круглом саду тоже не было ни души. Фонтан в центре не работал – апрель был слишком ранним месяцем для воды. Мальчик остановился напротив него, глядя на неподвижные каменные чаши. Тут он вспомнил сон прошлой ночи: как мама смеялась, раскачиваясь на качелях, а он бегал вокруг и кричал, чтобы она взяла его с собой.

– Мама… – вырвалось у него тихим, едва слышным голосом.

Он закрыл глаза, пытаясь представить ее снова, как в сне – счастливую, легкую, свободную. Но тишина вокруг лишь подчеркивала ее отсутствие.

Вечер густел, и ветер становился холоднее. Ёся сидел на деревянной лавке у фонтана, не замечая, как закрадывалась темнота. Ему казалось, что он один в этом большом, пустом мире, где больше нет ни мамы, ни тех качелей, ни их дома, который раньше казался таким теплым. Но в глубине души, в самом тихом уголке сердца, тлел маленький огонек: ее улыбка, ее голос, ее песня, которую он уже никогда не забудет.

Землянка смотрящая в степь

Дом их семьи стоял на самой окраине Аккемира – длинный, как вытянутый поезд, почти 35 метров от края до края. Со стороны поселкового центра он был виден во всю свою протяженность, напоминая барак, который словно прирос к земле.

С этой стороны зал (он же спальня) не имел оконных проемов. В середине дома – первое скромное первое окошко освещавшее кухню. Рядом с ним, левее, находилось второе – оно выходило из старой части дома.

Ранее там, в единственной комнате, ютилось десять человек из семьи Циммерманн, а позже к ним подселили еще и Амалию Лейзель с тремя детьми.

Крайнее окно вовсе не имело стекла – только грубые деревянные ставни. Но оно и не было предназначено для света: через него выбрасывали навоз из сарая.

Практически вдоль всей длины их дома тянулись низкие, колючие кусты чилиги. Весной ее ветви покрывались мелкими желтыми цветками, словно крошечные солнечные искры среди серой степной пыли.

Строение было длинным, но невысоким, как и большинство жилых построек того времени в казахской степи – уходило в землю примерно на метр. Именно поэтому такие жилища редко называли правильными «мазанками» или «саманками» – чаще говорили просто «землянка».

Их землянка всеми своими окнами и дверями была обращена в степь. Новая часть дома, переделанный в чулан старый дом, дровник, сарай и сеновал – все в этом хозяйстве смотрело в бескрайние просторы. Два окна новой части, окошко кухни, окна старого дома, сарая и сеновала – все они выходили в степь, открывая взору бесконечное море сухих трав, над которыми играл ветер, где солнце днем раскаляло землю, а к вечеру таяло в багровых закатах.

Этот дом, низкий и вытянутый, сам будто был частью степи – укоренившимся в земле жилищем. Каждый его саманный кирпич был вылеплен вручную, высушен под беспощадным солнцем. Плоская крыша, как и стены, требовала постоянного ухода – каждое лето ее приходилось латать и заново обмазывать глиной. Стены белили известняком, который добывали на склонах прибрежных круч реки Илек.

Таким запомнилась маленькому Ёсе их землянка, когда он в тот траурный день брел с кладбища в отчий дом: теплая зимой и прохладная летом, слитая с землей, словно ее продолжение, смотрящая в степь, хранящая память о тех, кто когда-то жил в ней, кто выходил из ее дверей и шагал прямо в бесконечную даль казахской земли.

***

Возле дома, на еще влажной от весенних дождей земле, Ёсины братья устроили небольшую игру в «ножички». Солнце уже садилось, и мягкий вечерний свет отражался в лужицах, оставшихся после дождя. Вокруг стояла тихая поселковая атмосфера – только слышался лай далекой собаки и щебет птиц, готовившихся ко сну.

Павел, наклонившись к земле, очерчивал палочкой круг.

– Ну все, Петя, твой сектор – вон там, слева, мой – справа. Начинаем! – объявил он, бросая свой нож так, чтобы тот воткнулся прямо в границу между их участками.

Двенадцатилетний брат, держа в руках старенький складной ножик, сосредоточенно смотрел на землю. Правила игры были просты, но требовали ловкости: нужно было бросить ножик так, чтобы он воткнулся в землю. Если бросок был успешным – нож втыкается четко, не падает – игрок мог "захватить" часть территории противника, проводя новую линию. Если ножик падал или отскакивал – ход переходил другому.

– Помни, ножик должен войти острием! – напомнил старший брат, хитро улыбаясь. – А то засчитано не будет!

Петр сделал первый бросок – нож, описав небольшой дугообразный полёт, вонзился прямо в землю. Старший брат присвистнул.

– Ну-ну, малец, я-то думал, ты мажешь чаще!

Теперь была очередь старшего. Он хитро рассчитал угол броска, чтобы захватить чуть больше чужой территории. Но нож, предательски скользнув по влажной земле, упал плашмя.

– Эх, эта грязь! Ну ничего, твой ход, Петруся.

Игра продолжалась, пока круг становился все меньше, а в воздухе витала дружеская конкуренция. И хотя игра была простой, она завораживала своей атмосферой – шорохом ножа в мягкой земле, смехом и добродушными поддразниваниями.

Когда стемнело, братья, вытерев ножи о штаны, встали и отправились в дом, оставив на земле следы своей игры – круги и линии, которые будут напоминать о том вечере еще пару дней.

***

Этим вечером в их доме было непривычно тихо. После многолюдных похорон тишина казалась почти гнетущей. Теперь здесь собрались только они – шестеро детей: четверо братьев, Катя и их младшая шестилетняя сестренка. Даже скрип половиц на нарах в кухне звучал громче обычного, словно сам дом подчеркивал пустоту, оставшуюся после мамы.

В спальне и на кухне горел свет, но тусклые лампочки едва справлялись со своей задачей. Их слабое свечение терялось в углах комнат, поглощенных густой, непроницаемой тьмой. Все вокруг вроде бы оставалось таким, как раньше. Те же предметы на своих местах, те же звуки старого дома. Но что-то невидимое, но ощутимое пропало. Не было привычного шума, детского гомона, который всегда наполнял их дом жизнью. Теперь эта оглушающая тишина казалась неестественной, резала слух, заставляя каждого чувствовать себя потерянным.

Дети готовились ко сну, стараясь не поднимать лишнего шума. Они не переговаривались, не шутили, как обычно. Кто-то торопливо стелил себе постель на двух койках, кто-то раскладывал на полу старые матрасы. Все это происходило в молчании, будто каждый понимал: этот вечер стал началом чего-то нового, непривычного, пугающего.

И только мамина кровать у стены, рядом со встроенным дымоходом, оставалась пустой. Постель была аккуратно заправлена, как будто ждали, что мама вот-вот вернется и снова займет свое место. Еще долгое время никто не посмеет или побоится лечь на нее. Эта кровать была словно священным местом, которое могло принадлежать только маме, даже теперь, когда ее больше не было рядом…

Что он помнил

Ёся, как обычно, проснулся очень рано. В доме еще царила полутьма, а тихое дыхание спящих домочадцев наполняло комнату мягким ритмом. Стараясь никого не разбудить, мальчик медленно оделся, накинул свое старенькое пальтишко и тихо вышел наружу.

Их саманный домик стоял на отшибе, чуть поодаль от поселка. Передние окна дома глядели на элеватор и железную дорогу, по которой иногда с шумом проходили товарные и пассажирские поезда. Задняя часть дома, находящаяся за сеновалом, выходила в совсем другой мир – на восток, туда, где река Илек лениво петляла в степи, а над горизонтом вставало весеннее солнце.

Ребенок замер. Яркое зарево, разлившееся по утреннему небу, заворожило его. Небо было окрашено в розовые и золотистые оттенки, а лучи солнца, еще не жаркие, но уже теплые, мягко касались его лица. Он присел, прислонившись спиной к теплой саманной стене сеновала, и подставил лицо первым весенним лучам. Солнце, постепенно поднимаясь над горизонтом, словно обещало новый день, новую надежду.

Ёся был мальчиком девяти лет, которому грядущее лето готовило юбилей – десятилетие. На первый взгляд, он ничем не отличался от своих сверстников: маленький рост, худое телосложение, острые локти.

Его лицо было круглым, будто вылепленным из глины, а веснушки, раскинувшиеся хаотично, напоминали брызги весеннего дождя. Широкий, высокий лоб смотрелся непропорционально, словно время решило выдать ему место для мыслей, которые пока казались слишком большими для его маленькой головы. Уши немного выдавались в стороны, как у птицы, готовой в любой момент расправить крылья и вырваться из тесного гнезда.

Волосы у Ёси всегда коротко стригли – не от тщательной заботы, а скорее для удобства. Их цвет был неопределенным, переходным, как пыль на дороге после дождя: ни черный, ни коричневый, но с намеком на что-то теплое, прячущегося под солнечным светом. А глаза… Глаза у Ёси были зелеными, но это не был чистый изумруд или весенний лист. Это был цвет, смешанный с серостью и глубиной. Ёся редко говорил много, но в его взгляде читалось больше, чем можно было выразить словами.

Он был частью этого поселка, его степных ветров и простых дней, но в то же время казался кем-то, кто смотрит дальше – туда, где заканчивается горизонт.

Свет становился все ярче и ослепительнее. Ёся жмурился, щурил глаза, но даже так не мог разглядеть реку Илек, скрытую за этой сияющей завесой. Она будто исчезла, растворившись в этом ярком, теплом утреннем свете. В тот момент он чувствовал себя частью чего-то большего – природы, весны, новой жизни, которая начиналась с каждым восходом.

Он родился в год, когда мир переживал великие перемены. В далеком Вьетнаме началась активная военная кампания США. В то же время зонд Mariner 4 передал первые снимки Марса, открывая человечеству новую страницу в освоении космоса. Африка избавлялась от оков колониального прошлого, а в Китае разгоралась культурная революция, изменившая судьбы миллионов.

В советской стране, где появился на свет Ёся, тоже творилась история. 18 марта Алексей Леонов совершил первый в мире выход в открытый космос, навсегда вписав свое имя в летопись человечества. Началась новая волна посмертной реабилитации жертв сталинских репрессий. Власти впервые признали необходимость легализации частных подсобных хозяйств, что должно было стать шагом к положительным переменам в сельской жизни. Однако население Аккемира напрасно надеялось на улучшения – после регистрации домашнего скота их ожидал неожиданный удар. Властями было принято решение сократить частное поголовье крупного рогатого скота, ограничив его количеством: не более одной головы на семью.

Напрасно мать восьмерых детей из семьи Циммерманн стояла перед бюрократами на коленях.

– Сжальтесь! – всхлипывала она, заливаясь слезами. – Мне нечем их кормить, только молоком…

Молодая секретарша сельсовета покачала головой.

– Неположено, тетя Галя.

– Тамарочка… – вдова отчаянно схватилась за последнюю соломинку. – У тебя ведь нет домашнего хозяйства. Оформи на себя одну из наших буренок! Мы сами будем за ней ухаживать, а тебе сметану и масло приносить станем…

Но молодая женщина с высокой прической даже шагнула в сторону, будто боясь заразиться сочувствием.

– Нет! – в голосе ее прозвучала твердая решимость. – Партия приказала – мы выполним!

Дети начинают осознанно запоминать с трех лет, хотя иногда в их памяти остаются и отдельные фрагменты более раннего детства.

Как ни старался, как ни напрягал память, Ёся не мог вспомнить своего дедушку, Якова-Конрада. Даже представить его лицо – не получалось. Ведь фотографий прародителя он никогда не видел. Дедушка умер, когда внуку не было еще и года.

Где-то в глубине сознания всплывал смутный образ: старик плетет рыбацкую сеть, неторопливо затягиваясь трубкой с махоркой. Но, скорее всего, это лишь игра воображения – желаемое, выданное за действительное.

С бабушкой Амалией картина была более ясной. Однажды, занятая хозяйственными делами, она усадила его в небольшой, сколоченный из низких штакетин загон для ягнят – рядом с выходом из сарая. Стоял солнечный день. Ребенок запомнил мягкую каракулевую шерсть ягнят, их огромные влажные глаза и шершавые язычки, осторожно тыкающихся в его лицо и ладони.

Второй момент всплывал в памяти еще явственнее. Она стояла посреди комнаты, окруженная внуками. На ней было темное широкое и длинное, до пят, платье, подпоясанное грубой бечевкой. Развязав этот пояс, она слегка встряхнула платье – и вдоль ее тела на глиняный пол посыпались куски чего-то съестного. Дети с радостными криками бросились подбирать угощение, жадно засовывая его в рот. Ёсе, как самому младшему и слабому, ничего не досталось. Он разревелся.

Много лет спустя ему расскажут, что бабушка Амалия любила ходить в гости. Там ее угощали, и все эти лакомства она незаметно прятала за пазуху.

– Для внуков, – поясняла она, улыбаясь, если кто-то это замечал. – Они ведь ждут меня.

Ну и последнее в череде воспоминаний. Ему уже точно было больше трех лет. Утром в их саманную хату прибежала соседка Роза Мерц – родная дочь бабушки Амалии. О смерти старушки он тогда не услышал и слова. В памяти остался лишь шепот тети Розы о том, что за ночь кот отгрыз ее маме обе пятки и что в ее соломенном мешке нашли два чулка, до краев набитые бумажными купюрами.

– На похороны…

Отца Ёся тоже почти не помнил. Антон пережил свою мать, Амалию, всего на год с небольшим. Он болел туберкулезом – сказывались годы заточения в лагерях трудармии.

Первый отрывок, что сохранился в памяти: отец вернулся домой из санатория. Больше времени он проводил именно там, нежели с семьей.

Поманив сына пальцем, папа предложил вместе поискать жестяные крышки от банок.

– Для веников, – пояснил он. – Меня недавно научили, как ими закреплять связки.

Ёся не знал, как именно крышки используют при вязании веников. Да это было неважно – младший из сыновей был счастлив, что отец позвал с собой именно его.

Глава семьи был человеком противоречивым – добрым и веселым, но в гневе жестоким.

Бывало, он возвращался домой навеселе. Уже с порога вставал на четвереньки и таким образом добирался до кровати. Дети с радостными визгами оседлали его, превращая путь в веселую игру.

Но за непослушание отец наказывал строго. Дети должны были стоять на коленях, под которые он сыпал зерна пшеницы или кукурузы. Эта участь не минула и Ёсю.

Он запомнил длинный шнур, который отец, прикованный к постели, держал в руках. Другим концом были связаны запястья его четырехлетнего сына, стоящего на коленях. Зерна кукурузы больно впивались в кожу, и время растягивалось в вечность.

Когда-то отец уснул. Тогда мама подкралась и развязала руки мальчика.

– Беги, только тихо! – шепнула она. – Дальше я за тебя постою.

В другой раз они были дома втроем: отец, Ёся и младшая сестренка. Отец беспомощно лежал в постели, изнуренный кашлем. Сестренка, крохотная – месяцев пять-шесть от роду, заливалась плачем в деревянной качалке. Худой, ослабевшей рукой отец указал на люльку – мол, покачай. Мальчик послушно взялся за дело, и вскоре плаксуня затихла. Отец поманил сына к себе и вручил ему круглую желтую конфету. Она была кисленькой, но в то же время очень вкусной.

Как все хорошее, сладость быстро растаяла во рту, оставив после себя лишь желание еще. Тогда Ёся исподтишка ущипнул сестренку в люльке. Потом еще раз, уже сильнее. Она проснулась и вновь завопила. Он дождался, пока отец снова велел ему укачать малышку.

– А дашь мне еще конфетку?

Отец усмехнулся и кивнул.

И в последний раз он видел отца, лежащего в гробу. С огромной, темной бородой. Кто-то из взрослых заметил:

– Прямо как Карл Маркс.

В этот момент к усопшему поднесли его младшую дочь. Сестренка, не понимая происходящего, радостно потянулась к своей любимой игрушке – отцовской бороде. Ей было всего одиннадцать месяцев, а Ёсе только 4,5 годика.

***

Справив за домом нужду, младший сын семьи Циммерманн собирался вернуться в дом. В животе громко бурчало – хотелось есть. Вчера он так и не поел: весь день прошел в заботах и суете, связанных с похоронами мамы. О еде тогда он не думал.

Напротив входа в их скромную мазанку располагался огороженный плетнем палисадник. Это было тихое, почти укромное место, где между кустами крыжовника, смородины и вишни стояла одинокая яблонька. В углу высилось дерево с необычными рубчатыми листьями, но его название Ёся не знал. Каждый раз, проходя мимо, он задумывался, что же это за дерево. На этот раз он твердо решил: как только распустятся первые почки, он сорвет пару листьев и отнесет их в школу. "Пусть Зоя Васильевна подскажет, как оно называется," – подумал он.

Между деревьями и кустарниками виднелись пустые грядки. Мама обычно высаживала здесь немного зелени и овощей – лук, чеснок, морковь, помидоры и огурцы. Небольшие запасы – так, чтобы летом всегда было что сорвать для салата или борща. Основной урожай они садили на большом огороде возле речки, но этот палисадник был особенным: он всегда напоминал о маминых руках, о ее заботе, о том, как она возилась здесь, согнувшись над землей.

Вдоль одной стороны ограды уже начали пробиваться густые, ярко-зеленые всходы хмеля. Они казались живыми, словно только что проснулись после долгой зимы. Ёся остановился на мгновение, разглядывая их, и представил, как летом эти тонкие побеги превратятся в длинные вьющиеся стебли. Они будут цепляться за плетень, обвивать его, тянуться вверх в своем вечном стремлении к солнечному свету и теплу.

Мальчик вспомнил, как мама каждый год собирала шишки хмеля. Они были мягкими, будто бархатными на ощупь, с особым терпким запахом, который сложно было с чем-то спутать. Она добавляла эти шишки в огромные алюминиевые фляги – те самые, которыми чаще пользовались доярки на молочных фермах. Ёся однажды спросил, зачем это нужно, и мама с улыбкой объяснила:

– Это для вкуса и аромата. Для браги – лимонада только для взрослых.

Он тогда засмеялся. Ему нравилось это объяснение, хоть он и не совсем понимал, что за "взрослый лимонад" такой. Но в ее словах всегда было что-то особенное – тепло, забота и чуть-чуть тайны, которую, возможно, он поймет, когда вырастет. Теперь, глядя на эти маленькие зеленые побеги, Ёся ощущал в себе странную смесь грусти и радости. Весна обещала новые ростки жизни, но напоминала и о том, что мама больше не будет собирать хмель.

В это апрельское утро грядки выглядели запущенными – покрытыми засохшими стеблями и прошлогодней травой. Ёся задержал взгляд на этом заброшенном уголке и почувствовал, как внутри поднялась тихая тоска. Он прошел к сараю, нашел у двери старые грабли и прихватил штыковую лопату. Решив не терять времени, он направился в палисадник.

Сначала граблями осторожно убрал мусор – сухие стебли, траву и листья. Плетень тихо скрипел под порывами ветра, но больше вокруг не было ни звука. Затем он взялся за лопату и начал вскапывать землю – грядку за грядкой, тщательно переворачивая комья. С каждым движением он все больше погружался в свое занятие, словно стараясь прогнать грусть.

Время шло незаметно. Вспомнились мамины слова, как правильно рыхлить землю, как глубоко закапывать сорняки, чтобы не пустили новые корни. Теперь эти советы, некогда привычные и даже раздражавшие его, звучали в голове с каким-то особым теплом. Ёся не знал, сколько прошло времени, но, когда он оторвался от работы, его лицо и руки были покрыты землей, а в сердце стало чуть легче – будто вместе с мусором он очистил и часть своей боли.

На пороге дома появилась заспанная сестра. Круглолицая и полненькая, она закуталась в старое ватное одеяло. Ее волосы, спутанные и торчащие в разные стороны, выдавали поспешность, с которой она выглянула наружу.

– Нашел тоже время, – осуждающе бросила Катя, щурясь на утренний свет. Ее голос звучал устало и раздраженно. – У нас мама умерла, а он в земле копается.

Ёся остановился и посмотрел на нее с легким недоумением. Он вытер грязные руки о штаны и, покачав головой, искренне спросил:

– А что, нельзя? По правилам?

Катя недоверчиво прищурилась, будто не могла поверить в серьезность его вопроса. Ее лицо стало серьезнее, и она ответила:

– Тебе совсем ее не жалко? – в голосе прозвучала боль, скрытая за обвинением.

Ёся, вздохнув, опустил взгляд на перевернутую землю. Он замер на мгновение, будто собирался с мыслями, а затем тихо произнес:

– Так весна же. Земля требует ухода. Мама бы нас за это похвалила.

Катя стояла молча, глядя на брата. В ее взгляде читался упрек. Наконец, она махнула рукой, как будто сдаваясь:

– А, делай что хочешь.

И, завернувшись в одеяло потуже, скрылась за дверью дома.

Ёся снова взял в руки лопату. Его мысли вернулись к маме – ее голосу, ее рукам, всегда занятым работой. Весеннее солнце поднималось выше, и его лучи ложились на землю, готовую к новой жизни…

День постепенно оживал, пробуждая всех в доме. Один за другим братья выходили за дом по нужде. Их появление означало, что утро набирает ход, и скоро пора собираться в школу. На улице воздух был прохладным и свежим, а солнечные лучи медленно сушили утреннюю росу.

Ёся, не мешкая, поспешил к стоящей у изгороди наполненной дождевой водой бочке. Уставшими руками он плеснул холодной водой на лицо и тщательно смыл с кожи остатки земли и пота, чувствуя, как прохлада освежает и возвращает бодрость. Капли скатывались по щекам, но полотенца рядом не оказалось. Он поспешил в дом, откуда уже доносились голоса братьев и сестер, готовящихся к новому школьному дню.

Переодевшись в школьную форму, он взял в руки портфель и направился к двери. В голове крутились мысли о грядущем дне. По дороге в школу он задумался: станет ли Зоя Васильевна спрашивать его по домашнему заданию? Ёся ведь пропустил занятия в пятницу – в тот самый день, когда умерла мама.

Мальчик шел молча, опустив взгляд на весеннюю, еще мокрую грунтовую дорогу, поверхность которой исчертили глубокие следы – тяжелые колеи от грузовиков и тракторов, среди которых попадались и отпечатки гусеничной техники. В некоторых местах вода собралась в рытвинах, образуя лужи, в которых отражалось серое небо.

Он шел, не поднимая головы, сосредоточенно наблюдая за дорогой, словно пытаясь разгадать историю оставленных на ней следов.

В голове перемешивались воспоминания о маме и предстоящие уроки. Центр поселка с его шумной, всегда суетливой жизнью приближался, а вместе с ним и новая неделя, которая началась с утра, все еще наполненного тишиной утраты.

Аккемир

Никто не знает, что было первым: поселение или железнодорожная станция c названием Аккемир. Нет в живых очевидцев давно прошедших лет. Самое раннее упоминание об этих местах в архивных казначейских журналах датировано 1906 годом. Черными чернилами на пожелтевшей от времени бумаге красивым почерком коллежского регистратора канцелярии управления Ташкентской железной дороги внесен лишь краткий перечень строений из жженого красного кирпича: здание вокзала, дом управляющего, две десятиметровые водонапорные башни, женское и мужское отхожее место.

Сбоку на полях этого же документа совсем другими чернилами сделана приписка: две полуземлянки из сланца и три юрты кочевников.

В этом архивном документе не упоминались ни люди, ни их судьбы, лишь сухие факты строительства и создания инфраструктуры. Однако из этого перечня можно было сделать выводы о том, что место уже тогда становилось важным транспортным узлом. Вокзал и водонапорные башни говорили о том, что это была станция с постоянным потоком людей и грузов. Список был скромным, но достаточно информативным для того времени. Само же название "Аккемир", не было закреплено в документах, что лишь усиливало таинственность истории этого места.

Позднее, в советский период, рядом со станцией, на месте полуземлянки из сланца и трех юрт, начало развиваться полноценное поселение. Но вопрос о том, что было сначала – поселок или станция, так и остался без ответа. Память об этих днях постепенно стиралась, оставляя только то, что можно было найти в архивных бумагах.

Учетчик почему-то не указал в описи расположенное вблизи древнее кладбище мусульман. А карасайское кладбище – зират невозможно было не заметить: многогранные каменные стелы кулпытасов, мемориальные ограды торткулаков и высокие купола надгробий – кумбезов виднелись издалека. Место вечного упокоения точно было здесь раньше и аула, и станции.

Захоронения кочевников продуманно располагаются на возвышенности и обязательно вблизи пусть хоть маленького, но источника воды. Потому заблудившийся в знойной, раскаленной от солнца степи умирающий от жажды путник, завидев еще издали приметные высокие контуры бейит (могил), понимал, что спасение рядом. Там есть вода.

Вблизи того самого кладбища, которое оказалось не упомянуто в казначейских списках, из-под земли били многочисленные родники. В этих краях берет свое начало одна из рек северо-западного Казахстана – Илек. Отсюда живительная влага течет по естественному руслу с отвесными берегами, меняя свою ширину от пары метров в верхнем до ста пятидесяти метров в среднем течении. Ей предстоит преодолеть более шестисот километров сквозь невысокие каменные гряды Мугоджарского массива, оставляя на своем пути пойму, изобилующую многочисленными протоками и озерами, прежде чем Илек как самый крупный приток сольется с великим Уралом.

Обычно к середине лета палящее солнце до последней травинки выжигало в округе степь. А долина реки Илек продолжала зеленеть оазисом жизни: готовая утолить жажду, подарить прохладу и накормить как людей, так и их многочисленные караваны верблюдов, отары овец, стада коров и табуны лошадей.

Зимой в низине реки и под прикрытием высоких обрывов ее берегов кочевники со своим скотом спасались от лютых морозов и снежных буранов.

Такой зимник, по-казахски – кыстау, то и дело становился причиной раздора и даже войн между племенами карасайцев. Эту поистине благодатную территорию местные баи оберегали и передавали по наследству.

Крутые части берегов реки Илек то там, то здесь порой до нескольких сотен метров в длину украшают толстые пласты белого известняка. Редкие дожди, а чаще весенние талые воды периодически смывают его запыленные верхние слои.

– Ақ кемер (белый пояс – в переводе с тюркского), – говорили пригнавшие из степи свой скот на водопой кочевники, глядя из-под ладони на череду круч, до боли в глазах сияющих на солнце своей белизной.

Остается спорным, что появилось раньше: аул Аккемир или железнодорожная станция Аккемир. Живых свидетелей нет. А в том, что их наименования уже не походили на тюркское слово «Ақ кемер», можно смело винить все того же бестолкового царского чиновника , который названия нового населенного пункта великой российской империи записал так, как послышалось, а возможно, он написал так, как принято в его родном языке.

Весной 1975 года село Аккемир представляло из себя поселение из сотни или чуть больше дворов. Три улицы – Центральная и она же Школьная, Советская и Элеваторная. Точных названий не было и никто их нигде не записывал. Называли как кому вздумается. Главное, что сами понимали о чем речь.

Центральная Школьная начиналась сразу же после пустыря, который отделял землянки, так называли свои мазанки жильцы, Циммерманнов, Мерц и Кравцовых от действительной черты поселка.

Там, слева от дороги, находилась почта. За ней шел ряд из четырех новых силикатных домов. В первом традиционно жила семья директора совхоза. Во втором была семья директора школы. Потом дом Гаджиевых – их дочь Лора была одноклассницей Ёси. И следом дом Курманиязова. Кажется пятый ребенок этой семьи, Даша, тоже была ему одноклассницей.

Справа улица начиналась с конторы совхоза “Пролетарский”, во дворе которой стояла кочегарка и водонапорная башня. Последняя постоянно переливалась. Контролировать водонасосы явно не умели. Летом то не страшно. А вот в зимнее время высокая, многометровая башня покрывалась из-за переливающейся воды, льдом и огромными сосульками. Дети села охотно катались тут на санях. Конечно, у кого они имелись. Возвращаясь после занятий в школе, большинство детей умудрялись съезжать с ледяных горок просто на задницах. Другие садились на школьные портфели или кусочки картонок.

В послеобеденное же время ребятня возвращалась на эти горки уже вооруженными. С купленными заводскими или самодельными деревянными санками. Но чаще с тяжелыми кусками льда. На ночь дети заливали воду в тазики, а на следующий день был готов овальный тортик или лепешка под задницу, на котором ребятня мчалась с ледяной горки вниз.

Через три силикатных дома от совхозной конторы находилась саманная школа – место, которое было не просто учебным заведением, а сердцем маленького Аккемира. Баба Маля, хранительница местных историй, любила рассказывать детям о том, как десятилетка поселка появилась на свет, начиная с ее первых шагов.

Поначалу школа располагалась на той же улице, но чуть дальше – метров на сто от нынешнего здания. Это было небольшое, но добротное саманное строение, некогда принадлежавшее корнету, командовавшему взводом кавалерии. Его с подчиненными прислали в эти места во времена столыпинских реформ, чтобы следить за выполнением царского указа о заселении здешних земель безземельными крестьянами из Новороссии и центральных губерний России.

Под жилье для кавалеристов были построены два каменных здания. Они располагались в непосредственной близости к железнодорожным путям, южнее здания вокзала, за водонапорной башней. Эти массивные постройки служили казармами для размещения драгунов.

После революции оба здания долго пустовали, но вскоре их переделали в многоквартирные дома для железнодорожников. Несмотря на это, старое название – «казарма» – навечно закрепилось за ними в народной памяти. Даже спустя десятилетия местные жители продолжали называть их только так.

Корнет, по натуре человек тихий и спокойный, решил поселиться подальше от военной муштры и суеты. Его выбор пал на маленький полуземлянный домик из сырца, который ютился на возвышенности вблизи спуска к реке. Ходили слухи, что прежде в подобных "хоромах" почивала семья местного бая Шукенова. Эти места с красивым видом на реку Илек, обрамленные белоснежными известняковыми берегами, так запали корнету в душу, что он решил остаться здесь навсегда.

С помощью бесплатной силы – своих подопечных солдат, – а также личного труда, он быстро построил себе небольшую усадьбу. Просторный дом, ухоженный двор с плетнем и садом, где раскинулись плодовые деревья, стал его убежищем. Когда дом был готов, корнет вызвал сюда всю свою семью и вскоре вышел в отставку, окончательно порвав с военной жизнью.

Говорили, что корнет жил здесь, наслаждаясь покоем и природой. Белые склоны реки Илек, зеркальная гладь воды и густые заросли вдоль берегов стали для него источником вдохновения и душевного уединения. Но времена изменились.

С приходом советской власти корнета, как и многих других зажиточных жителей, раскулачили. Его семью выслали в Сибирь, а его имя постарались стереть из памяти местных жителей. Дом, некогда полный жизни, опустел, а о его хозяине вспоминали лишь шепотом, словно боясь, что сама тень прошлого может вернуться.

Саманный дом корнета, с его высокими стенами и просторными комнатами, был построен на совесть, как символ богатства и положения своего владельца. Однако судьба распорядилась иначе. После раскулачивания дом передали под школу.

Внутри, в четырех комнатах, одновременно обучались дети всех возрастов. Первоклашки сидели на своих низеньких скамейках рядом с шестиклассниками, а старшие ребята часто помогали младшим справляться с трудными задачами. Теснота и шум царили повсюду, но никто не жаловался – знали, что даже такая школа была даром.

Во дворе бывшего кулацкого дома стоял длинный сарай. Раньше там содержалось многоголовое стадо коров, овец и лошадей. Теперь жители Аккемира, объединившись, превратили его в дополнительные классы. Половину помещения отвели под спортзал. Именно там каждый год ставили елку для новогоднего праздника. В темных, но таких родных стенах дети водили хороводы, а главным событием был момент вручения кульков с подарками. В каждом кульке лежал единственный мандарин – маленький, оранжевый, словно яркое солнышко посреди холодной зимы. Его вкус помнили долго, растягивая удовольствие на несколько дней.

Но со временем стало ясно – школа больше не справлялась с количеством учеников. Нужно было новое здание, большее и современнее. Инициатором строительства стал Алексей Алексеевич Алексеев, которого за глаза прозвали «Три А». Он был человеком волевым и строгим, и его решение звучало однозначно: жители поселка должны построить школу своими силами.

Под строительство отвели участок рядом со старым зданием. Раньше там, на этом месте, у кулака были летние загоны для скота. От ближайшего обрыва реки Илек начали возить глину и воду, а каждая семья должна была выделить по два стога соломы для изготовления самана. Солому перемешивали с глиной и водой, формировали кирпичи, которые сушили под палящим солнцем. Все – от мала до велика – участвовали в этом процессе.

Деньги на строительство собирали тоже сообща, и сумма зависела от количества детей в семье. Чем больше детей, тем больше нужно было внести. Для многодетных матерей-одиночек это стало настоящим испытанием. Многие буквально последние копейки отдавали ради того, чтобы их дети могли учиться.

Когда школа наконец открылась, далеко не всем детям разрешили в нее войти. «Не заплатили – значит, не хотят учиться!» – был краток Алексей Алексеевич. Матери плакали, стоя у закрытых дверей школы, а дети со слезами смотрели на новых счастливых учеников. Лишь вмешательство районного руководства спасло ситуацию – всем детям, независимо от достатка семьи, было разрешено посещать школу.

Старое здание школы не пустовало. Там обустроили школьный интернат для детей из четырех совхозных отделений и чабанов. С понедельника до субботы ребята жили и питались там, возвращаясь домой лишь на выходные. Старые стены, пропитанные историей, продолжали служить детям, хоть и в новой роли.

Алексей Алексеевич, завершив строительство школы, вскоре перебрался в Москву – столицу советской страны. Его волевой характер, организаторские способности и умение добиваться результата не остались незамеченными. В Москву он уехал с гордостью за проделанную работу: школа, построенная его усилиями и инициативой, стала примером того, как общими силами можно достичь больших высот.

Хочется верить, что Аккемир навсегда остался в его памяти как место, где он оставил часть своей души. Пусть изредка, в тишине своего нового кабинета, он мысленно возвращался туда, к шуму стройки, к звуку лопат, к стуку молотков и детскому смеху.

День последней промакашки

Сквозь стекла окон в класс проникал заманчивый и будоражащий луч яркого весеннего солнца. Он, словно прожектор, разрезал пыльный воздух, заполняя помещение теплом и ощущением обновления. На уроке стояла привычная тишина. Зоя Васильевна, их строгая, но справедливая первая учительница, сдержанно улыбалась. В одной руке она держала что-то новое, что сразу привлекло внимание учеников. Затем, слегка постучав указкой по доске, она объявила:

– Дети, с завтрашнего дня мы больше не будем пользоваться перьевыми ручками. Чернильницы и промокашки уходят в прошлое. Она подняла вверх маленький стеклянный резервуар с чернилами, будто прощаясь с ним, и с легкой торжественностью добавила:

– Наше будущее с шариковыми ручками. Это проще, удобнее и чище.

Класс ахнул. Кто-то радостно зашептался, предвкушая, как исчезнут кляксы и мокрые страницы. Больше не придется стыдливо прятать испачканные чернилами руки, а по субботам, во время генеральной уборки, не надо будет пытаться оттирать чернильные пятна с деревянных парт, изводя мыло и щетки.

– Чтобы с завтрашнего дня у всех с собой были автоматические ручки, – строго велела Зоя Васильевна.

Но Ёся не разделял общего восторга. Он лишь задумчиво смотрел на круглое углубление для чернильницы в деревянной поверхности парты. В голове крутились мысли: а что теперь с ним делать? Че будет зря тут пыль собирать. Замазать? Или лучше отшлифовать рубанком?

Одновременно его охватила радостная догадка, что вместе с перьевыми ручками исчезнут и промакашки. А значит, больше не будет этого ненавистного шороха, который так раздражал его. Каждый раз, слыша шелест промакашек, Ёся невольно ежился, и по телу пробегали мурашки. От неприятного звука он инстинктивно начинал облизывать губы и смачивать пальцы слюной.

Ёся не знал, как и где теперь достать эту загадочную новинку – авторучку. В их семье всегда было трудно с любыми школьными принадлежностями. Даже перьевыми ручками приходилось делиться: одна – на двоих, а то и на троих. Часто бывало, что один писал, пока другой ждал своей очереди, стараясь не слишком мазать страницы чернилами от волнения. А теперь вдруг понадобились новые, современные ручки, на которые, казалось, у них не было ни малейшей возможности.

Мальчик невольно сжал плечи, думая о том, как скажет братьям и сестре. Ему вдруг стало горько и пусто. Была бы жива мама, она бы точно что-то придумала. Она всегда умела найти выход, где другим казалось невозможно. У нее хватило бы таланта и уговора, чтобы найти деньги или договориться в магазине, а может, и у завуча выпросить "заветное".

Но теперь Ёся чувствовал себя совершенно потерянным. Он снова взглянул на круглый вырез в своей парте – месте для чернильницы. Мама всегда говорила, что образование – это главное и что никто у него этого не отнимет. Но как теперь учиться, если даже ручки своей у него нет?

Ёся перевел свой взгляд на свою старую перьевую ручку. Она лежала в деревянном пенале, будто обиженная тем, что ее списали со службы.

Зазвенел звонок, объявляя большую перемену.

– Свободны! – громко объявила Зоя Васильевна, а затем добавила: – Все, кроме Ёси. Ты задержись.

Мальчик сконфузился, его щеки слегка порозовели. Одноклассники странно посмотрели на него, некоторые хихикнули. Татарин Марат, сидящий на парте у окна, проходя мимо, молча, но выразительно показал жестами – будто надевал петлю на шею, намекая, что Ёсе предстоит нечто серьезное.

Класс быстро опустел, оставив Ёсю одного. Он сидел за своей партой, пока тишина не стала почти ощутимой.

– Подойди ко мне, – спокойно сказала Зоя Васильевна.

Мальчик молча поднялся и подошел к учительскому столу.

– Директор школы распорядился, – начала она, внимательно глядя на Ёсю, – что ты и твои братья с сестрой можете питаться в столовой интерната. Младшая уже кушает в детском саду, а вот вам придется приходить в школу пораньше, чтобы успеть позавтракать до начала занятий. На большой перемене вас ждет второй завтрак – там компот с пряником или что-то подобное. Ну и обед с ужином, конечно. Понятно?

Лицо Ёси внезапно озарилось улыбкой – ведь сегодня он еще ничего не ел, ни крошки. Мальчик кивнул, стараясь скрыть радость, которая переполнила его сердце.

– Вот и хорошо, – продолжила учительница, чуть смягчив тон. Она посмотрела на свой стол, где лежала шариковая ручка, та самая, которую она презентовала на уроке, объявляя начало новой эры. Взяв ее в руки, Зоя Васильевна протянула мальчику.

– Держи. Это от меня подарок. Но запомни – никому ни слова. Не хватало еще, чтобы кто-то подумал, что у меня среди учеников есть любимчики.

Ёся осторожно взял ручку, словно это была драгоценность. Его глаза светились благодарностью.

– Спасибо, – тихо произнес он.

– Иди, – улыбнулась она, махнув рукой, – теперь ты свободен.

Мальчик, прижимая подарок к груди, вышел из класса, чувствуя, что этот день стал для него началом чего-то нового – не только из-за ручки, но и из-за доброты, которую он так неожиданно получил.

Ёся, выйдя из школы, направился прямиком в столовую интерната. Это было для него в новинку. Он встал в очередь, оглядываясь по сторонам. Его окружали чужие и незнакомые дети – дети чабанов и жителей отдаленных уголков совхоза. Они казались ему дикими и настороженными, смотрели на новичка с подозрением, будто он мог нарушить их устоявшийся порядок. Ёся чувствовал себя не в своей тарелке. С интернатскими детьми у него почти не было контактов – они жили своей обособленной жизнью. На переменах сразу уходили в интернат, а учились в параллельных классах: у местных, аккемирских, были «А» классы, а у интернатских – «Б».

Когда наконец очередь дошла до него, Ёся почувствовал облегчение. Из маленького окошка, окрашенного в синий цвет и обрамленного широким подоконником, ему протянули пахнущий пряник. Он взглянул на повариху – тетю Любу, маленькую, круглоликую женщину с покрасневшим от пара лицом.

– Спасибо, – прошептал мальчик, смущенно опуская глаза…

Мальчик поспешил выйти на улицу – обратно к знакомому и понятному миру.

Он добежал до входа в школу, подошел к ветвистому карагачу, прислонился к шершавому стволу дерева и с удовольствием откусил кусок пряника. Сладкий вкус, как теплая волна, заполнил его изголодавшийся желудок, и он на мгновение забыл обо всех тревогах.

Неподалеку его одноклассники азартно играли в лянгу. В кругу ребят лянга – небольшой кусочек овечьей или козлиной шкуры с пришитой к ней свинцовой пуговицей – взлетала вверх и снова возвращалась вниз, будто ожившая. Один из мальчишек ловко подбрасывал ее носком, затем пинал вверх, стараясь удержать в воздухе. Лянга с легким глухим звуком перелетала от одного игрока к другому, и каждый из них старался как можно дольше удерживать ее в воздухе, ударяя то внутренней, то внешней стороной стопы. Это была игра на ловкость, выносливость и внимание.

Когда кто-то промахивался или ронял лянгу, раздавались смешки, поддразнивания и иногда добродушные шутки. Но все это было частью игры – ее азартного, соревновательного духа.

Ёся наблюдал, как ловко ребята бьют лянгу то внешней, то внутренней стороной стопы, мастерски контролируя ее траекторию. Но сам он никогда не умел играть в эту игру. Ему всегда казалось, что у него не хватает ни времени, ни ловкости, ни желания учиться. Все это детское веселье было для него чем-то чуждым, недоступным. Он был слишком занят другими мыслями, заботами, взрослыми не по годам.

Откусив еще кусочек пряника, он продолжал смотреть, как лянга взмывает в воздух, а вокруг раздаются радостные крики и смех. Может, когда-нибудь он попробует и сам – но не сейчас. Сейчас ему было достаточно просто наблюдать, чувствуя, что жизнь вокруг продолжается, несмотря ни на что.

На пороге школы появился старшеклассник. В руках у него был медный колокольчик. Он взмахнул рукой, и по двору разнесся звонкий, протяжный звук, оповещая, что перемена окончена и пора возвращаться в классы.

Ёся спешно достал из кармана ненавистную ему промокашку – ту самую, которая так раздражала его шелестом, – и аккуратно завернул в нее оставшуюся половину пряника. “Угощу младшую сестренку, когда она вернется из детсада”, – подумал он, чувствуя тепло от своей идеи…

На следующий день, казалось, вся школа говорила лишь об одном – о новых авторучках. На уроках, переменах, в коридорах – повсюду школьники хвастались, разглядывали, сравнивали и обсуждали свои новинки. В совхозном рабкоопе, единственном магазине поселка, выбор был небольшой, так что большинство обзавелись одинаковыми ручками – темно-синими с золотистым наконечником.

Ёся, глядя на все это, с удовольствием отметил, что его авторучка, подаренная Зоей Васильевной, была серого цвета. Она отличалась от других, и это почему-то грело его душу. Но когда он обернулся к Лоре, девочке, сидящей за его спиной, то заметил, что ее ручка была не просто другой – она была необыкновенной. На красном фоне переливались фиолетовые узоры, словно из иной, более яркой и праздничной жизни.

– Конечно, – громко, сквозь зубы, бросила Люда, сидевшая на заднем ряду. – У твоей тетки, Тамары Дерновой, в рабкопе самое лучшее только из под прилавка. Глядите, люди могут на нее куда надо заявить.

Люда поджала губы, ее голос звучал то ли с осуждением, то ли с завистью. Лора ничего не ответила, только гордо держала ручку в руках, словно не замечая выпадов.

На большой перемене Ёся, как и в предыдущий день, сбегал в столовую интерната. Сегодня на второй завтрак подавали теплые, сальные оладушки, посыпанные сахаром. Ёся так торопился, что буквально проглотил свою порцию, даже не заметив вкуса. Но проблема возникла сразу – руки запачкались жиром, а салфеток под рукой не оказалось. Он попытался стереть жир землей, набрав ее горстью, но только сделал еще хуже – грязь размазалась по ладоням.

Пришлось идти к бабе Марфе в подсобку. Она, как всегда ворча, взяла его за запачканные руки, намылила их грубым хозяйственным мылом и с видимой досадой потерла, пока грязь и жир не исчезли.

В этот момент прозвенел звонок. Большой медный колокольчик громко возвещал начало следующего урока. Ёся вздрогнул – времени больше не оставалось. Он поспешил на занятие, торопливо вытирая еще мокрые руки о штаны.

Когда он вошел, в классе уже царила тишина. Все заняли свои места, и только он один остался последним. Ёся старался зайти как можно тише, но скрип двери все равно предательски нарушил покой. Он тут же почувствовал на себе строгий взгляд Зои Васильевны, от которого у него все внутри сжалось. Учительница не произнесла ни слова, но ее осуждающее выражение лица говорило больше, чем любой выговор.

Мальчик потупил глаза, стараясь не встречаться с ее взглядом. Он торопливо прошел к своей первой парте и сел, пытаясь быть незаметным. Но каждый его шаг, каждый скрип ботинок по деревянному полу, казалось, отдавались громким эхом в напряженной тишине класса. Ёся чувствовал, как все взгляды, хоть и ненадолго, были направлены на него, и это заставляло его еще больше стыдиться своей задержки.

– Дети, – привычным тоном обратилась Зоя Васильевна, – а сейчас мы будем писать сочинение на тему: “Кем я стану, когда вырасту?”.

Не успела она договорить, как за спиной у Ёси раздалось глухое рыдание. Весь класс мгновенно обернулся. Лора, уронив голову на парту, плакала, ее плечи сотрясались от рыданий.

– В чем дело? – подошла учительница и мягко положила руку ей на плечо.

– Украли, украли мою ручку! – визгливо выкрикнула Лора.

Класс ахнул.

– Кто? – строго, но сдержанно спросила Зоя Васильевна. – Вы же все пионеры, а пионеры не воруют. Лора, проверь хорошо свой портфель. Может, ты положила ее в карман?

– Нет, – всхлипывая, ответила Лора. – Я все уже обыскала.

– Это точно дело рук цыпленка! – громко заявила Люда, указывая на Ёсю. – Откуда у сироты деньги? Вот он и стырил!

Лора резко оторвала голову от парты и метнула на Ёсю злой взгляд. Ее глаза буквально пылали яростью. Мальчик в ответ отчаянно замахал руками, то и дело пожимая плечами.

– Это не я! – всем своим существом он пытался доказать невиновность.

Но было уже поздно. Портфель Лоры стремительно полетел в его сторону и с глухим ударом угодил по голове. Ошеломленный несправедливым обвинением, Ёся вскочил на ноги. В этот момент в ситуацию вмешалась учительница.

– Тихо, все на места! – строго сказала она. – Ёся, покажи свои карманы и дай сюда свой портфель.

Мальчик молча подчинился. Зоя Васильевна внимательно проверила все, но внутри были только его старая перьевая ручка и новая, серая авторучка.

– Вот, откуда у вшивого такая красивая ручка? – не унималась Люда.

Учительница повернулась к Лоре.

– Лора, давай проверим твой портфель.

Лора послушно передала свой портфель. Зоя Васильевна тщательно обыскала его, но ничего не нашла.

– Люда, подойди ко мне со своим портфелем, – голос учительницы стал строгим, требовательным.

Люда заметно замялась, ее уверенность улетучилась.

– Я сказала, подойди, – повторила Зоя Васильевна.

Нехотя, с явным раздражением, Люда встала и подошла к столу. Учительница открыла ее портфель и почти сразу нашла злополучную ручку Лоры.

Класс замер.

– Люда, чтобы твои родители сегодня же после уроков пришли в кабинет директора. Не забудь их предупредить. Пям на следующей перемене сбегай домой.

Люда молча опустила голову и вернулась на свое место. В классе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом тетрадей. Ёся почувствовал, как его сердце, еще недавно переполненное обидой, теперь сжалось от жалости к Лоре и даже к Люде.

Усевшись за свою парту, Люда неожиданно громко и вызывающе заявила:

– Мои родители точно не придут. Им это не надо. Мы вообще уезжаем жить в другое место.

Учительница посмотрела на нее строго и невозмутимо ответила тем же тоном:

– Ну, мы еще посмотрим, придут они или нет. У нас есть на них управа. И меня, честно говоря, даже не интересует, куда вы собрались переселяться.

– В Хабаровск, – упрямо и настырно добавила Люда, вскинув голову, будто бросая вызов всему классу.

– Так, ребятишки, – хлопнула в ладоши Зоя Васильевна. – Время пошло, пишем сочинение.

Класс притих, лишь слышались шорох бумаги и тихий скрип ручек. Но за первой партой, где сидел Ёся, все было иначе. От обиды и несправедливости у мальчика все еще текли слезы. Он видел, как они капали на чистый лист раскрытой тетрадки, оставляя прозрачные пятна, но ничего не мог с этим поделать. Свою последнюю промокашку он вчера отдал вместе с кусочком пряника младшей сестренке. Носового платка, как у девочек, которые прятали его в рукав, у него никогда не было.

Шмыгая носом и вытирая лицо рукавом, Ёся все же начал писать.

“Кем я хочу стать? Незнаю. Я боюсь. Наверное тоже умру. Ставьте два.”

Закончив, он на секунду замер, а затем, неожиданно для самого себя, резко встал, положил тетрадку на стол перед недоумевающей учительницей и стремительно вышел из класса, громко хлопнув дверью.

В классе повисла тяжелая тишина. Никто не осмелился даже пошевелиться. Зоя Васильевна, хмурясь, подняла тетрадь Ёси и прочитала написанное. Она лишь вздохнула, но ничего не сказала…

На следующий день Ёся пришёл в школу первым. Он сидел за своей партой, низко опустив голову, стараясь быть незаметным, словно тень. Вчерашний протест и внезапная смелость давно улетучились, оставив в душе лишь смущение и страх перед наказанием.

Когда урок начался, Зоя Васильевна раздала проверенные тетрадки. Ёся с замиранием сердца принял свою. В голове промелькнула мысль: “Когда она все успевает? Наверное, всю ночь проверяла. Не спала, бедная…”

Он аккуратно открыл тетрадку и не поверил своим глазам. На первой странице, внизу его короткого сочинения, красовался отпечаток значка – ярко-красная звезда, символ отличной оценки, которую Зоя Васильевна ставила только за лучшие работы. Но рядом была приписка:

“Понимаю тебя. Но за поведение ставлю тебе жирный кол! Пионер не имеет права бояться! Мы сами строители своего счастья и своего будущего! Запомни это навсегда!”

Мальчик замер, внимательно читая слова учительницы. Сердце защемило от стыда, но в то же время внутри появилась какая-то странная, теплая решимость. Он посмотрел на красную звезду, ее контуры выделялись яркими чернилами, и ему вдруг стало легче. Пусть его поступок был неправильным, но Зоя Васильевна не отвернулась от него, она верила, что он способен на большее.

Рядом с ее словами была еще одна маленькая деталь, которая заставила его улыбнуться. Учительница сделала исправление в его тексте, дополнив его запятыми. И сделала это перьевой ручкой. Ёся вдруг понял: даже педагог, который предсказывал им будущее с шариковыми ручками, сам до сих пор пишет чернилами. Возможно, дома, в тишине, ей тоже было важно сохранять привычные, теплые мелочи прошлого.

В этот момент Ёся дал себе обещание. Он станет сильнее, перестанет бояться. Потому что пионер действительно должен сам строить свое счастье.

В начале следующего урока к его парте в первом ряду подошла невысокая, пухленькая казахская девочка Служан. Не сказав ни слова, она обменялась взглядами с Жамилей, маленькой соседкой Ёси, и, как бы по молчаливому уговору, они поменялись местами. Жамиля, тихонько поднявшись, пересела на место Слу, а та уселась рядом с Ёсей, словно это было заранее спланировано.

Мальчик удивленно посмотрел на новоявленную соседку, не понимая, что происходит. Ее самоуверенные движения и безмолвная решительность выглядели настолько странно, что он не мог не почувствовать легкое беспокойство. Слу молча разложила на парте свои тетради, бросив на Ёсю короткий взгляд, который он не смог расшифровать.

Весь этот обмен местами выглядел так, будто девочки что-то знали, о чем он даже не догадывался. Ёся чувствовал себя неловко и не знал, стоит ли что-то спросить. Но урок начался, и тишина снова воцарилась в классе, оставляя его в догадках, что же все-таки это значило.

Служанка. Райком партии в шоке

Этот апрельский день был особенным – первым, когда после долгих зимних месяцев, проведенных взаперти в теплых сараях, поселковые коровы вновь могли пастись на пастбище. Воздух был свежим, в нем пахло просыпающейся землей и сухими травами. Гулкое мычание коров раздавалось повсюду, словно они сами радовались возвращению свободы.

Приплод этого года – бычки и телки – пока оставались дома. Их планировали выводить на пастбище только в мае, когда степь согреется по-настоящему. Пока что для малышей было слишком холодно. Овцы из частных хозяйств паслись в отдельном стаде – для них был свой пастух, который загонял их далеко на холмы.

Дамежан стояла у ворот своего двора, терпеливо ожидая возвращения коровы. Когда-то у них было три буренки – настоящая необходимость для многодетной семьи. Но недавнее постановление советской власти запретило держать больше одной коровы на двор. Это особенно ударило по большим семьям, коих в Аккемире было большинство. Попробуй-ка накормить ораву детей одним ведром молока.

Ей, как всегда, помогала средняя дочь, Служан. Сегодня она встретила рябую корову у железнодорожного переезда, где пастухи возвращали стадо. Гоняя ее вдоль улицы поселка, Служан внимательно следила, чтобы корова не свернула к чужим воротам или не остановилась у придорожной лужи. Слу была уже опытной помощницей, хоть ей едва исполнилось девять.

Служан уважительно обращалась к матери на «вы» и звала ее «апа», что означало – тетя. А вот бабушку называли «мама» – так было принято в казахских семьях. Старшая дочь Света чаще хлопотала на кухне, а младшая, Сауле, еще совсем малышка, только училась ходить. Средняя дочь Служан была самой надежной помощницей матери: ее руки знали и огород, и сарай, и тяжелую работу в поле.

Дамежан славилась своим трудолюбием. Ее день начинался на рассвете: подоить корову, напоить семью чаем, а затем – с ведром, мотыгой или корзиной – в огород, который находился за центральным совхозным складом. До него нужно было идти почти два километра, через речку. На рассвете они с Служан отправлялись туда вместе, нагруженные инструментами и мешками с семенами. Там, под палящим солнцем, они работали весь день: сажали картошку, окучивали грядки, пололи и поливали.

Летом, в сезон жары, они трудились без укрытий и палаток. Слу, еще будучи маленькой, не жаловалась. Она тихо подражала матери, ловко справляясь с работой, привычной для их жизни.

По утрам, в сумерках, когда село еще спало, маленькая Слу бесстрашно выгоняла их молочную кормилицу на другой конец поселка. Через тихие улицы, где только начало брезжить рассвет, она вела корову к железнодорожному переезду. Там, на краю села, пастухи собирали коров в большое стадо.

Дамежан не баловала своих детей. В редкие выходные девочки торопились привести себя в порядок, прихорошиться и сбегать в клуб на показ нового фильма. Но даже в эти моменты Служан помнила, что завтра – снова работа, снова рано вставать, снова в степь или на огород.

Клички, как это принято у русских, казахи своим коровам не дают. У них нет Зоек, Машек или каких-нибудь Буренок. Постороннему, интересующемуся, они объясняют различие своих животных только по внешним признакам. Например: пятнистая корова – Ала сиыр, безрогая – Мүйізсіз сиыр, белоголовая – Ақбасты сиыр.

У Карагуловых была своя "звездная" корова, которую все знали как Сиыр Ысқырғыш, что по-русски звучит как "Корова Свистун". Эта кличка возникла не случайно. Кто-то из старших братьев приучил корову к особому звуку. Бывало, заберется Сагын на крышу летней кухни и свистнет, как настоящий Соловей Разбойник. Услышав его фирменный свист, корова, не раздумывая, неслась к нему сломя голову, ведь она точно знала, что ее ждет порция зерна. Но на чужой свист, даже самый искусный, или в незнакомый двор она не пошла бы ни за что. Корова Свистун была умная и преданная только своей семье.

Вечером коров нужно было встречать у железнодорожного переезда. Иногда ожидание затягивалось: по расписанию между поездами не было окна, и переезд оставался закрытым. Детям приходилось терпеливо ждать, пока шлагбаум поднимется и можно будет пригнать коров обратно в село.

Это время ожидания дети скрашивали играми. Одной из самых популярных в тот год была игра в "колечки". Для нее брали маленькое металлическое колечко или иногда заменяли его пуговицей, а то и пробкой от пивной бутылки. Все дети садились в круг. Водящий, держа колечко в руках, начинал двигать ее по кругу, пропуская сквозь ладони каждого игрока. Колечко при этом спрятано в одной из рук, и никто не знал, где оно находится. Водящий делал вид, будто передает его то одному, то другому. В определенный момент он выкрикивал: "Стоп!" Задача остальных – угадать, у кого в руках спрятано колечко. Те, кто угадывал, радостно подпрыгивали, а тот, кто ошибался, уходил из игры.

Но самой азартной была другая забава – "считать поезда". Все дети выстраивались и каждому по очереди "доставался" один из следующих проходящих составов. Тот, чей поезд состоял из большего количества вагонов, становился победителем. Если кому-то попадался длинный товарный поезд из 50–55 вагонов, радости не было предела – это была настоящая победа! Но короткие пассажирские составы вызывали у детей лишь разочарование.

Между шутками и азартными криками, дети все равно не забывали следить за переездом. Как только открывался шлагбаум, мальчишки и девчонки собирались в одну стайку, перегоняли коров через рельсы, а затем кто быстрее – мчались к своим дворам.

Историй, которые можно было бы назвать веселыми или забавными, в жизни семьи Карагуловых было немного. Строгие сельские родители не баловали детей ни излишками, ни послаблениями. Лишнюю одежду не покупали, игрушки были редкостью, а труд – необходимостью. Детей с ранних лет готовили к взрослой жизни, в которой главными ценностями были работа, ответственность и уважение к старшим.

Когда партком совхоза «Пролетарский» поддержал общереспубликанский призыв по озеленению Казахстана, отец семейства, Мырзаш, одним из первых высадил перед домом десяток карагачей. За деревьями нужно было ухаживать, особенно поливать их в жаркие дни. Это дело легло на плечи его средней дочери Служан. Чтобы натаскать воды из колодца, Слу использовала коромысло. Два ведра висели на его концах, а третье она несла в руке. Руки и плечи к концу дня болели, а на плече осталась ссадина, которая не заживала несколько дней. Эта картина не осталась незамеченной: соседки Мазай и Джебко, наблюдая за Служан, качали головами и сокрушались: «Вот казахи своих детей совсем не жалеют!»

Вечером после трудового дня отец неизменно собирал семью перед телевизором, чтобы смотреть программу «Время». Он выписывал газету «Комсомольская правда» и читал ее вслух, от первой до последней страницы, комментируя и обсуждая каждую новость. Его домочадцы слушали молча, уважая партийный энтузиазм главы семьи.

Карагуловы действительно были пропартийной семьей. Этот дух проявлялся даже в необычных именах. Так, родную сестру Мырзаша назвали Район – в честь административного деления, которое стало символом новой советской эпохи. Это русское слово для казахской глубинки звучало особенным, современным. В ее документах значилось: Район Карагулова. Лишь во взрослом возрасте она стала Рая, но родственники долго называли ее полным именем.

Старший брат Мырзаша достиг значительных успехов, проработав 17 лет директором совхоза «Междуреченский» в Мартукском районе. Совхоз считался одним из лучших в области, давая государству колоссальные урожаи зерна и молока. В его хозяйстве было множество доярок, огромное количество комбайнов и тракторов. Даже сам Динмухамед Ахмедович Кунаев, первый секретарь Компартии Казахстана, не раз навещал совхоз и высоко оценивал его успехи. В те годы "Междуреченский" был эталоном эффективности, а брат Мырзаша – гордостью семьи.

В семье Карагуловых были свои традиции. Дедушка был счетоводом, отец – бухгалтером, и детям с ранних лет прививали уважение к цифрам и порядку. У Мырзажа была особая игра: возле дома он устраивался за столом с конторскими счетами, накладными и ведомостями. Демонстративно вздыхая, он объявлял, что где-то ошибка, и уходил в дом, хлопнув дверью. Дети смотрели на это с любопытством, но лишь Слу, средняя дочь, отваживалась подойти к столу. Она внимательно изучала цифры, передвигала костяшки счетов и находила ошибку. Исправляла все простым карандашом, аккуратно и методично. Отец, попивая чай из кисайки у окна, наблюдал за дочерью с довольной улыбкой, гордясь ее смекалкой.

Старший брат Сагын увлекался спортом. В клубе и школьном спортзале он занимался борьбой, популярной среди местных парней. Но это увлечение не ограничивалось его тренировками. Вечерами перед началом программы «Время» он устраивал "семейные занятия". Сагын заставлял родных подтягиваться на турнике, ложиться животом на журнальный столик и прогибаться назад так, чтобы кончики ступней коснулись головы. «Коробочка» – любимое упражнение брата – стало семейной легендой. Хотя далеко не все могли его выполнить, старались все, потому что Сагын не терпел отказов.

Жизнь семьи Карагуловых была насыщена трудом, дисциплиной и взаимной поддержкой. В этих простых буднях, в ссадинах на плечах и вечерних тренировках, дети учились стойкости, уважению к труду и гордости за свои корни…

Про этот звонок из райкома партии в Аккемире долго рассказывали, пересказывая с добавлением деталей, и вскоре сложился целый анекдот.

Однажды, вернувшись из школы, Слу принялась за уборку – это была ее очередь. Она перемыла посуду, подмела и вымыла полы, а затем взялась за глажку белья. В доме было тихо.

Внезапно зазвонил телефон. Девочка вздрогнула. Она знала, что звонки по такому аппарату – дело важное, ведь отец работал бухгалтером совхоза «Пролетарский».

Слу вытерла руки о передник, подошла и подняла трубку.

– Квартира товарища Карагулова? – раздался строгий женский голос.

– Да, – подтвердила девочка.

– А кто у аппарата?

– Я, Служанка.

На другом конце линии повисла пауза.

– Кто? – недоверчиво переспросила женщина.

– Служанка, – уже чуть ли не по слогам повторила дочь бухгалтера.

После короткой паузы голос в трубке стал еще более настороженным:

– И что вы делаете в доме товарища Карагулова?

– Помыла посуду, поставила вариться мясо и сейчас хотела гладить. Моя же очередь, – спокойно объяснила Слу. – Остальные в саду и сарае управляются.

– Вас там сколько таких? – с ужасом в голосе вырвалось у женщины.

– Вообще-то семь, но сегодня в доме только трое, – невозмутимо ответила девочка.

На другом конце резко положили трубку. Слу пожала плечами и вернулась к глажке, но не успела нагреть утюг, как телефон снова зазвонил. На этот раз говорил мужчина. Он тоже пытался выяснить, кто у аппарата, и снова услышал то же:

– Я, Служанка.

Мужчина только вздохнул, поблагодарил и положил трубку…

Когда Мырзаш вернулся домой поздно вечером, его лицо было бледным, а глаза выдавали усталость и тревогу. Едва он переступил порог, как начал отчитывать дочь:

– Ты меня чуть партбилета не лишила! Тюремный срок мне тоже грозил!

Слу непонимающе смотрела на отца, но он продолжал:

– Меня прямо из конторы совхоза забрали в райком партии. Потребовали объяснений, как это рядовой бухгалтер может позволить себе прислугу, да еще целых семь человек. Я стоял перед ними и не знал, что сказать. Думал, может, кто-то липовый донос на меня написал.

Девочка от изумления выронила учебник из рук, но отец махнул рукой:

– Благо, разобрались. Я им показал свой паспорт, где твое имя записано – Служан. Поверили. Но ты, пожалуйста, больше на русский лад себя не называй. Никакая ты не «Служанка». У тебя хорошее имя. Оно означает «красивая душа». Так и говори – Служан.

Слу молча кивнула, смущенная тем, что невольно поставила отца в неловкое положение. Этот случай она запомнила на всю жизнь, а в их доме история о «семи служанках Карагулова» еще долго пересказывалась с улыбкой…

Соседи Карагуловых, как и большинство жителей Аккемира, тоже были казахами. А у казахов, как известно, не принято есть свинину, да и держать таких животных во дворе считалось большим позором. Но времена были советские, и традиции порой сталкивались с новой действительностью.

Однажды, на очередной юбилей Мырзаша, один из друзей – мужик-украинец, известный своим своеобразным юмором, – привез к ним во двор двух розовых поросят. Веселый, довольный, он выпустил их прямо посреди двора Карагуловых, как самый ценный подарок.

– Забирай назад! – уговаривали его Дамежан и Мырзаш, не зная, куда деть неожиданную живность.

 Но друг был категоричен:

– Дареному коню в зубы не заглядывают!

Просьбы, мольбы, уговоры – ничего не помогло. Мужик только махнул рукой, сел в свою телегу и уехал, оставив розовых поросят посреди двора.

В ту ночь семья работала до глубокой темноты. Они вырыли огромную яму возле сарая, тщательно ее укрепили, чтобы никто не догадался, что там. Поросят посадили в эту яму, дали поесть, напоили водой, а сверху накрыли досками и бросили соломы, чтобы скрыть от посторонних глаз.

Шли дни. Поросята, несмотря на неудобства, росли как на дрожжах. Семья все больше стеснялась и боялась, что о нежеланном подарке узнают казахские соседи. Дети даже во дворе лишний раз старались не играть, чтобы случайно не выдать тайну. Но свиньи, словно чувствуя напряжение, однажды устроили настоящий переполох.

Рано утром они вырвались из своей ямы и выскочили во двор, на улицу. Поросята, ставшие уже огромными свиньями, мчались куда глаза глядят, а за ними – вся семья Карагуловых, да еще с десяток собак и гурьба деревенских ребятишек.

Дамежан, срывая голос, кричала детям:

– Держите их! Загоняйте обратно!

Но свиньи, казалось, наслаждались своей свободой, внося хаос в тихую улицу.

Соседи выбегали из своих домов, кто с удивлением, кто с насмешкой наблюдая за погоней. Смех, лай собак и крики детей разносились по всей улице. Дети Карагуловых плакали от стыда, а Дамежан прикрывала лицо руками, не зная, куда деться от позора.

На следующий день, чтобы навсегда избавиться от этой проблемы, Мырзаш продал свиней первому встречному покупателю. Дом наконец обрел покой. Но на этом история не закончилась.

Всего через день, ни с того ни с сего, внезапно сдохла корова Свистун – их главная кормилица. Она была такой молочной, мясной коровой, что в поселке ее все знали. Семья восприняла это как страшную утрату, а соседи шептались между собой:

– Это кара. За то, что казахи держали у себя во дворе свиней…

В этот апрельский вечер Дамежан стояла у ворот, ожидая возвращения Служан с их новой рябой коровой. Вдалеке послышались шаги, и вот уже девочка появилась на дороге, громко возмущаясь:

– И кто это придумал взять их на работу? У этих Сашки да Пашки своих коров не всегда бывало, а тут за целым стадом следить взялись.

Дамежан молча дождалась, пока дочь загонит корову во двор, затем мягко ухватила ее за руку и остановила.

– Ты ведь знаешь, что они остались без родителей, – спокойно начала она. – Им нужно дать шанс немного подзаработать. Чтобы жить было на что. Они обязательно научатся.

– Вряд ли, – уверенно буркнула девятилетняя Слу. – Они там все ненормальные. В нашем классе Еська тоже какой-то не такой. Держится особо, на всех ябедничает. Мы тут у Людки дома танцы организовали, так он нас завучу заложил!

– А почему он с вами не пошел? – мягко, но с долей интереса спросила апа.

– А зачем он нам нужен? – Слу насупилась. – Еще вшами нас всех заразит!

– Это кто такое сказал? – строго посмотрела на дочь Дамежан, ее голос стал твердым, а взгляд испытующим.

– Людка, – пробормотала девочка, виновато опустив глаза.

– Это было, когда вы с уроков сбежали? – прищурилась мать, и по голосу было ясно, что она знает больше, чем Слу думала.

Девочка растерялась, испугавшись, что ее секрет стал известен. Она едва слышно ответила:

– Да…

Дамежан смягчила взгляд, присела перед дочерью и обняла ее за плечи.

– Моя дорогая, – тихо сказала она, – нельзя обижать человека и надеяться, что он ответит тебе добром. Ты подумай сама: вы же всем классом прогнали Юссика, унизили его.

– Он и сам ни с кем играть не хочет, – надула губы Служан. – Не имеет друзей.

– У него тяжелая ситуация. Ни дома и ни родителей. А ты пробовала с ним поговорить? Узнать, что у него на душе? – спросила мать, глядя дочери в глаза.

– Нет… – пробормотала девочка, отводя взгляд.

– А зря, – сказала Дамежан с теплотой. – Познакомься с ним поближе. Может быть, он совсем не такой, каким кажется. Иногда те, кто молчат, нуждаются в дружбе больше остальных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.